Джек Гельб

Гойда

© Джек Гельб, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть 1

Глава 1

Октябрь. 1564 год.

Поля давно остыли от жаркого лета. Открытые просторы переходили в леса, потерявшие свою пышную листву. Чёрными силуэтами высились стволы деревьев, меркнущие с наступлением по-зимнему морозных сумерек. Далеко за зубастой кромкой леса догорало ярко-янтарное солнце. Вороньё уже щёлкало клювами, предвкушая пиршество.

Мужчина был высокого роста, широк в плечах, и под его тяжёлой поступью оставались глубокие следы в промёрзшей чёрной земле.

– Фёдор! – громкий раскат баса прокатился над полем. Вороны взлетели, метнувшись к другой добыче.

– Фёдор! – раздалось вновь, лишь хлопанье крыльев улеглось.

Голос срывался на надрывный низкий хрип. Взгляд воеводы метался по очертаниям тел, павших в битве, боясь узнать среди них знакомое лицо. Он вглядывался в потемневшие лица, хмуря свои густые, чёрные с проседью брови. Он опустил взгляд на землю, продолжая переходить от трупа к трупу. Тела мешались в полумраке, который сгущался с каждой минутой. Сердце могучего воеводы едва не замирало от страха. Он опустился к бездыханному телу юноши. Чёрные волосы слипались прядями от крови, вытекавшей из обширной раны на затылке. Воевода на мгновение замер. Сглотнул. Взяв волю в кулак, он был готов принять этот удар судьбы и, наконец, решился перевернуть тело мыском сапога на спину. Даже в царившем полумраке мужчине хватило беглого взгляда на погибшего – это точно не его сын.

– Басман! – кто-то окликнул его.

Мужчина сразу же обернулся.

– Алексей! Живой сын твой, гляди, как скачет!

К Басманову уже мчался конь с юным всадником. За пару метров юноша спешился, едва ли не на ходу. На белой коже багрянел румянец от холодного ядрёного воздуха. Сквозь густой ряд чёрных ресниц безумно сверкали голубые миндалевидные глаза. Несмотря на тяжёлое дыхание и шаткую походку, ему всё же удавалось выглядеть непринуждённым.

– Что ж ты, батюшка, уж схоронил меня? – усмехнулся Фёдор, хотя его голос звучал слабо.

Алексей опустил свою тяжёлую руку на плечо сына, оглядывая его с ног до головы, и сердце старого воеводы от облегчения будто забилось вновь.

– Только попробуй, сволочь, чтобы я тебя хоронил, – пробасил воевода, придерживая сына за плечо и оглядывая его.

Облачение юноши было потрёпано долгой битвой и погоней, в которую они пустились с отцом. Справа оголилась чешуя кольчуги, испачканная в крови и грязи.

– Узнаю своего отца – едва увидел меня живым, так сразу я тебе чем-то неугоден, – притворно вздохнул Фёдор.

– Помалкивай. Много крови потерял, – коротко ответил Алексей.

– Татарской пролито ещё больше, – юноша задумчиво оглядел поле боя.

Воеводе приходилось напрягать зрение, чтобы различать силуэты людей в сгущающемся мраке. Вороньё уже слетелось попировать. Гомон их наполнил ночной воздух.

– И пленных взяли, – довольно произнёс мужчина, вглядываясь в поле битвы. – Таких именитых только и ждут от нас.

Отец и сын вернулись победителями. Послание об их доблести было составлено и отправлено в Москву. Поместье Басмановых располагалось на берегу широкой реки Оки. Листья уже отгорели огненными цветами, давно опали, устилая реку, и деревья стояли голые в преддверии особенно холодной зимы. Верною службой Алексей Басманов добился исключительного положения. Будучи воеводой крутого нрава и незаурядного ума, он не раз отличился за долгие годы службы государю. В награду семье Басмановых было пожаловано это поместье до тех пор, пока сей славный род служит царю верой и правдой.

Алексей был горд своей победой, но она не задурманила разум опытного воеводы. Много пороков было на его душе, но не тщеславие. Он следил за новостями с других краёв – судьба Руси находилась под угрозой. Царские войска терпели одно поражение за другим в Ливонской войне, и каждая дурная весть с поля битвы испытывала терпение государя.

За долгие годы службы Алексей твёрдо усвоил лишь одну вещь – наперёд ничего знать никому не дано. Сейчас они вернулись с сыном с гордо поднятой головой, но всё могло круто измениться. Много именитых семей теряли благосклонность государя, а их родословные были древнее, что уж говорить о молодом роде Басмановых.

Сколько ещё продлится их век – один только Бог ведает.

Погружённый в эти тяжёлые думы, он сидел во главе стола, а его сын по правую руку. Фёдор же был менее мрачен – славная победа в нелёгком бою, гордость за отца и довольство собой сопутствовали хорошему расположению духа. Да и самые мрачные мысли не могли испортить вид Басманова-младшего – уж больно тот был хорош собой. Чёрные длинные волосы, бледная кожа, соболиные брови, а из-под них глаза васильковые – все девки вокруг вздыхают по нему. А в бою-то юнец как хорош! Резвый, ловкий, точный – и вместе с тем хитрый и искусный.

Воеводы иной раз говорили Алексею: «А Федька твой с саблей да в седле родился, что ли? Сколько, говоришь, ему от роду? Семнадцать? Ну, Алексей, удалый воин – твой сын, гляди, вскоре и затмит тебя отпрыск-то!»

Едва в коридоре послышались частые торопливые шаги, Алексей поднял свой угрюмый взгляд. В зал вошёл привратник и низко поклонился, едва переступив порог, затем снял шапку и прижал её к своей груди.

– Пётр Иванович Хворостинин прибыл из Рязани с наказами от государя, – доложил привратник, продолжая неловко кланяться.

– Зови его, окаянный, чего уж! – бросил Алексей, сжав кулаки в нетерпении.

Привратник тотчас же метнулся к дверям и скрылся в коридоре. Через несколько мгновений зашёл мужчина. Лицо было будто грубо выточено из цельного камня. До бороды и усов, закрывавших пол-лица, уже успела коснуться седина. Ростом Пётр был чуть ниже Алексея, но так же широк в плечах. Его твёрдая поступь, суровый взгляд, грубая обветренная кожа лица и рук выдавали в нём человека ратного. Гость имел при себе на поясе лишь кинжал полуметра длиной, за который он держался своей грубой рукой. Алексей встал из-за стола и большими шагами вышел навстречу своему ратному другу.

– Рад видеть тебя в доме моём! – радушно произнёс хозяин, обнимая гостя.

Фёдор, едва они встретились с гостем взглядом, плавным жестом пригласил его к столу, тут же посмотрев на холопа, прислуживающего при обеде. Тот тотчас принялся подавать кушанья и питьё. Басманов-младший занял своё место по правую руку от своего отца, гость же сел слева от Алексея.

– Томить не буду, а сразу зачитаю грамоту государеву, – произнёс Пётр, доставая послание, скреплённое царской печатью.

– Послание от великого князя Московского и всея Руси, государя нашего Иоанна Васильевича боярину Алексею Даниловичу Басманову и сыну его Фёдору. Божьей милостью был послан мне верный слуга. Велено было держать осаду, но разбил ты татар и гнал их прочь, за что честь тебе и хвала. О подвигах твоих, о смелости твоей я давно наслышан, Алексей Данилович. Оттого радостнее было слышать мне о сыне твоём Фёдоре. Вижу, в жилах его течёт та же горячая кровь, что и в отце. Благословлён я, пока подле меня род ваш Басмановых. От имени своего и от всего сердца своего дарую тебе, Алексей Данилович, и сыну твоему за доблесть, за службу верную золотых монет. Велю явиться тебе и сыну твоему в Александровскую слободу, ибо нет мне кроме вас утешения в кромешном аду, что учинили мне изменники. Этот змеиный клубок давно надобно изничтожить да вымести с земли нашей святой. Оттого же велю немедля вам с сыном явиться на службу ко мне.

Закончив читать, Пётр глубоко выдохнул и поднял взгляд на Алексея.

– Слышал, Федя? – усмехнулся воевода и, обернувшись к сыну, потрепал его по голове.

– Да как же тут не услышать, – задумчиво протянул юноша.

Князь Пётр Иванович Хворостинин и так был желанным гостем в доме Басмановых, а с такими речами от самого царя уж и подавно. Трапеза продолжалась ещё часа два. Алексей долго расспрашивал гостя о том, кто ныне окружает государя, как его душевный настрой, кто кормит его лошадей – да вообще обо всём.

– Да тебе ли, Басман, не знать, какой настрой у Иоанна Васильевича! – на очередной вопрос рассмеялся Пётр, уже изрядно выпив. – Ты-то сколько служил у царя, не знаешь будто, какой нрав у него? Вот так же всё и осталось.

– Неужто у царя-батюшки настолько скверный нрав? – удивлённо спросил Фёдор, доливая гостю и отцу вина.

Пётр и Алексей дружно рассмеялись, и все трое подняли чаши.

– Избави нас, Господь, от гнева его! – воскликнул Алексей и осушил чашу разом.

– А ты, Федя, предстанешь когда перед государем, не дерзи, – предостерёг Пётр. –  Видел я тебя в бою, и парень ты смелый, но молод и горяч. Таких сейчас царь себе и собирает заместо старых бояр.

Юноша на секунду задержал взгляд на чаше в своей руке, пристально рассматривая содержимое. Вроде бы даже прислушиваясь к словам гостя. Но мгновение спустя вернул себе непринуждённый вид.

– Вот любопытно, что же с этими самыми старыми боярами стало, да, батюшка? – усмехнулся, переводя тему разговора, Фёдор. – Да хоть с Мишей Репниным.

– Даст Бог, не узнаешь никогда, – хмуро осадил сына Алексей, повелевая жестом налить ему ещё.

* * *

Москва укрылась белым снегом. На улице стояла такая студёная погода, что ставни в царских палатах были плотно закрыты. Духота наполняла весь зал. Наперебой звенели бокалы и раскатисто гремел пьяный смех. Скоморохи шныряли меж гостей, со свистом и взвизгиванием догоняя друг друга. Поодаль ото всех стоял Михайло, облачённый в пурпурный кафтан. Его твёрдый, слегка презрительный взгляд будто бы скользил поверх всего царившего вокруг бесчинства. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и потирал уставшие от пёстрых красок и беготни скоморохов глаза.

– Царь велит идти к нему! – громко крикнул из ниоткуда подкравшийся боярин.

Князь сглотнул и, стиснув зубы, последовал за боярином, который повёл его меж пьянствующих придворных и скоморохов, с одним из которых князь столкнулся лицом к лицу. И тут же на миг оторопел от ужаса, ибо возникшая перед ним маска была отнюдь не весёлой – исполосована глубокими морщинами, а глаза точно разъехались от старости или тяжкой скорби. Откуда только на царском пиру такие черти берутся?

Скоморох в этой жуткой маске точно забавлялся с князем и не давал ему дороги, торопливо и неуклюже переступая с ноги на ногу. Боярин же бесцеремонно толкнул шута, дабы князь наконец предстал перед государем.

Царь сидел на троне, заливаясь грудным смехом. Тёмные глаза, поблёскивая янтарными всплесками от пламени свечей и факелов, глядели на князя пронзительно и зло. Взгляд Иоанна Грозного, хоть государь и пил немало на пиру, был чист, ясен и пронизывающ. На вытянутом худом лице застыло страшное выражение безумия и безразличия. В почти чёрной у основания его бороде, переходящей в медную рыжину, блестела седина, но внешне государь вовсе не выглядел старо. Напротив, его резкие жесты, раскатистый смех, пытливый взор – всё говорило о том, что человек пред вами живого и пылкого разума, преисполненный духовной силой. Когда государь веселился на пирах, его улыбка, как и сейчас, скорее походила на оскал. Длинные пальцы, унизанные перстнями, неравномерно стучали по столу.

– Кому ты служишь, Михайло? – спросил он, чуть наклонив голову набок, подпирая лицо рукой.

Голос царя выделялся из сотни голосов, что бесновались сейчас в палате под расписными сводами. Этот глубокий, звучный голос, имевший силу и стройность, звучал ровно и величественно. Князь насилу поднял взгляд и невольно стиснул зубы.

– Я ваш верный слуга, царь-батюшка, – ответил князь с поклоном. – И нет врагов у вас, государь, среди подданных ваших.

Не успел князь договорить, как в него была брошена пёстрая маска, сродни тем, что сейчас заливались пьяным хохотом на пиру, прыгали друг через друга, ползали под столом и под ногами.

– Так развесели меня в этот вечер! – с широкой улыбкой, но сквозь зубы произнёс царь. – Гони эти дурные мысли из моей головы! А мыслей дурных и скверных так много нынче на душу мне легло!

Царь положил руку себе на сердце. Князь схватил на лету брошенную ему маску и метнул на неё взгляд, полный гнева и презрения.

– Да чтобы я, боярин, стал безумствовать и бесчинствовать?! – Михайло швырнул маску на пол и тотчас же развернулся.

Не успел он сделать и шагу, как вновь столкнулся лицом к лицу с безобразной старухой. Даже в грохочущем шуме веселья князь слышал, как за его спиной государь заливается смехом, в котором льётся горячее безумие. Свежий воздух обдал Михайло – на мгновение в глазах потемнело после удушливого жара на пиру. Князь огляделся, стоя на высоком крыльце. Двор был припорошен белым снегом и спокойно мерцал под светом от факелов и фонарей у ворот и во дворе.

* * *

Солнце ещё не взошло. Раннее морозное утро застыло в трепетном ожидании нового суетного дня, когда князь взошёл на крыльцо церкви, но ему не суждено было переступить порог. Михайло осенил себя крестным знамением, сзади послышались шаги, приглушённые снегом. Князь не успел схватиться за кинжал на поясе, как сталь вражеского клинка, припрятанного под плащом, пронзила Михайло под сердцем. Поворот клинка в ране, и удар в шею. С его губ сорвался отчаянный хрип, и ему вторил крик ужаса прихожан, обернувшихся во время службы.

Убийца вытер клинок об одежду князя и спрятал оружие в рукав. Никто не видел его лица под чёрным капюшоном, опущенным до самых глаз, а если бы кто и видел широкое лицо с неподвижными угрюмыми бровями, то ни за что бы не сознался. Чёрная фигура сошла с паперти, оставив тело князя прямо на пороге церкви, и исчезла в проулках московских дворов.

В тот же день под расписными сводами зала, ещё не остывшего от праздного веселья, царь восседал на троне, слушая своего приближённого, подперев рукой лицо.

– Хворостинин передал ваши речи и дары, государь, – доложил с поклоном мужчина в скромном облачении. – Басмановы вскоре прибудут в Слободу.

Мужчина говорил гудящим басом. По его раскрасневшемуся лицу казалось, что он только вернулся с мороза. Густые тёмно-русые волосы нависали над узкими глазами.

– А князь Репнин? – спросил царь, не давая договорить.

– Отделан, – коротко кивнул мужчина. – На пороге церкви.

Государь тяжело вздохнул, прикрыв глаза.

– Отдайте сорок рублей на помин души, – он отмахнулся медленным жестом.

Слуга удалился с поклоном, оставив государя наедине со своими тяжёлыми мыслями, которые не оставляли ни днём ни ночью.

* * *

Когда опускалась тьма, в каждом шорохе слышался заговорщицкий шёпот. Под холодным мерцанием далёких северных звёзд Иоанн лежал в своих покоях, не в силах совладать с теми страхами, что наполняли его сердце. Виски наливались тяжестью, тело ломило от усталости, но глаза, утомлённые в дневных трудах, не смыкались. Царь в немощном исступлении пялился на своды своей опочивальни в тревожном ожидании и трепетной надежде, когда же наконец придёт долгожданный покой.

Как и раньше, за порогом виднелись тени – полоса света, пробивающаяся под массивной дверью на тяжёлых стальных петлях, дрожала и прерывалась, точно прямо сейчас кто-то выжидает за дверью. Слышались голоса людей, которые говорили украдкой, тихо, монотонно бормоча что-то, скрываясь за дверьми. Стражники, денно и нощно сторожившие покои царя, божились, что нет никого у царских покоев. Это лишь сильнее смущало государя. Теперь он понимал, что эти тени охотятся лишь за его душой.

– Прочь! – сквозь зубы скрипел царь, бормоча на грани помешательства, но тени не исчезали, и голоса всё обсуждали, как бы извести матерь наследника престола, а уж с дитём-то совладать сумеют.

Когда-то царь полагался на оружие, выкованное из стали, и даже в собственных покоях всегда был готов вцепиться в рукоять ножа или меча. Однако ночь за ночью он слышал голоса людей, давно отдавших свою душу Богу или дьяволу. Эти голоса шептались о кончине матери Иоанна, о том, как сгубить юного наследника престола русского. Когда маленький царевич, запуганный криками и руганью бояр, прятался по углам собственного дома, своей спальни, эти голоса преследовали его громовым басом тогда и слышатся сейчас в отголосках ночных теней. Теперь же Иоанн знал, что это не люди и тела их не из плоти, и оттого кровь стыла в жилах, когда он, просыпаясь посреди ночи, слышал эти голоса, что призывали его, будили, подбирались к нему так близко, что их холодное дыхание касалось его кожи. Эти бесы шептали о тех грехах, которые государь взял на свою душу, неся свой крест. Лишь под конец ночи выдавались несколько часов поверхностного чуткого сна, когда тело изнурялось тревогой и душевными метаниями настолько, что даровало Иоанну пребывать в небытии, прежде чем встретить новый день.

Солнце уже поднялось, и свежий снег искрился под копытами резвых лошадей, что неслись вперёд. Всадники мчались в Александровскую слободу, протаптывая следы на дороге. То, с какой расторопностью привратники бросились отворять огромные ворота, едва заметив их вдали, говорило о том, насколько желанны эти гости. Лошадь Алексея Басманова стала сбавлять шаг за воротами, и всадник спешился, оглядываясь вокруг, в то время как его сын спрыгнул с лошади едва ли не на полном ходу. К гостям тотчас же подбежали конюхи, принимая поводья и хлысты.

– Как думаешь, управятся? – спросил Фёдор, со снисходительной насмешкой глядя вслед конюхам.

Алексей поднял взгляд на крыльцо, где их ожидала величественная фигура в одеянии цвета густой крови. Плечи и лицо царя скрывались в холодной тени. В руке он держал длинный резной посох с острым набалдашником. Золотые узоры поблёскивали там, где длинная шуба была открыта лучам солнца. Царь медленно вышел полностью на свет. Глубокие морщины на лбу чуть разгладились, когда он устремил тяжёлый взгляд глубоких глаз, которые сейчас казались чёрными. Сперва царь взглянул на Алексея, кратко улыбнувшись своему верному слуге и другу. Ещё не спустившись во двор, государь перевёл взгляд на сына Алексея.

Фёдор стоял без шапки, и его густые волосы растрепались от езды и закрывали лицо. Ясным, твёрдым взором он ответил на пытливый взгляд тёмных глаз. Для того чтобы удивить государя, хватило, чтобы новый слуга был способен вынести царский взгляд.

На мгновение у Иоанна точно пробудилось какое-то снисходительное любопытство – юноша в худшем случае просто глупец, не познавший ещё, как должно смотреть на самодержца. Ростом государь был выше Алексея, и это при том что Басманова-старшего другие воеводы и вовсе считали богатырём. Едва царь спустился, Алексей тотчас же принял его руку, унизанную крупными перстнями, и припал к ней губами, после чего они обнялись, точно не были один на службе другого. Затем Иоанн безмолвно обернулся на Фёдора.

Когда царь протянул юноше свою руку, тот мягко взял её, осторожно поцеловал перстни и, прежде чем отстраниться и выпрямиться, пару мгновений вглядывался в переливы света в драгоценных камнях.

– Значит, вот каков первенец-то твой? – спросил Иоанн, оценивающе рассматривая Фёдора с ног до головы.

Алексей усмехнулся в бороду себе под нос, да ничего и не ответил – лишь пожал плечами.

– Как звать, говоришь?

– Фёдор, – ответил юноша, хотя царь явно обращался к его отцу, и Алексей уже было открыл рот, чтобы ответить государю.

Иоанн на мгновение замер, и лицо его озарилось удивлением. Он вновь перевёл свой взгляд на юношу, после жестом велел и отцу и сыну следовать за ним. Не успели они дойти до половины лестницы, раздалось громкое лошадиное ржание. Фёдор вздохнул и с лёгкой усмешкой развернулся обратно.

– Говорил же, куда им совладать с ними? – пробубнил себе под нос юноша, направляясь к конюшне.

Конюхи тем временем пытались усмирить дикий нрав разгорячённой лошади, но животное бесилось, точно сорвалось с цепи. Её тяжёлые копыта бились в воздухе, чуть не задевая испуганных холопов. Фёдор еле заметным жестом разрешил конюху отойти, затем взял у него из рук длинный хлыст, которым несчастный слуга беспомощно размахивал, безуспешно пытаясь унять дикое создание. Юноша пронзительно громко свистнул и с неожиданной силой ударил хлыстом по земле. Лошадь обернулась на резкий звук, продолжая яростно топтать свежий снег и беспорядочно метаться по двору. Фёдор медленно следовал за ней, постепенно приближаясь к взбешённому животному.

– Сколько лет уже Феде? – спросил Иоанн с задумчивой улыбкой, стоя на крыльце.

– Семнадцать этой весной исполнилось, – вздохнул Алексей.

– И в его-то годы он имеет ратные подвиги? – с некоторой насмешкой спросил царь.

– Вы послали князя Хворостинина с речами царскими, с похвалой, а теперь потешаетесь?

– Теперь я увидал сына твоего воочию. Руки больно нежные для ратного дела. – Иоанн сложил руки замком и опёрся ими о перила, наблюдая за попытками юноши успокоить разбушевавшуюся лошадь.

Резкий свист хлыста снова рассёк холодный воздух и разнёсся по двору, мешаясь с криками конюхов и ржанием лошади, которая беспорядочно металась у конюшни.

– Но смел не по годам, – добавил царь, глядя на то, как Фёдор резкими выкриками и ударами хлыста смиряет лошадь. – Не боишься за сына?

– Да что ж вы, батюшка, в самом деле-то? Неужто считаете, что сын Басманова с одуревшей кобылой не управится? – усмехнулся Алексей.

– Так сам ведь и выбирал! Говорил я тебе, Алёша, говорил, что скверных лошадей берёшь, буйных да упрямых.

– Поглядим-поглядим, батюшка, как мой сын безбородый совладает с ней, – самодовольно усмехнулся Алексей, и лицо его озарил проблеск гордости. – Посмотрим, кто нравом круче будет.

Тем временем Фёдор оттолкнул прочь нерадивого чернявого конюха да сам ухватился за поводья. Оторопел холоп да перечить воле гостя не стал. Лошадь едва не сбивала его с ног, но юноша смог устоять. Ещё несколько ударов хлыстом – и лошадь засеменила в конюшню.

– Тише, тише! Чего буянишь? – ласково произнёс Басманов-младший, наматывая поводья на кулак, а второй рукой успокаивающе похлопывая лошадь по крупу.

Лошадь ещё раз взбрыкнула, но юноша совладал и с этим выпадом. Фёдор ни на секунду не ослаблял своей хватки, уводя животное к конюхам. Откинув снова растрепавшиеся волосы назад, Фёдор, довольный собою, направился к лестнице, где стояли отец и государь. От его глубокого дыхания поднимались облака пара.

– Больно резки лошади ваши. Отчего же не выбрать коней вам покладистых? – спросил царь.

– Спорить глупо, порода резкая, – согласился Фёдор. – Да уж свыклись с природой их. Исмаильтская кровь – нрава непокорного, не всякому под силу оседлать. Да только как овладеешь ими, так на иных лошадей и смотреть не захочешь. Всё не хватать будет резвости и удали их.

Иоанн остановился и выдержал молчание, которое повисло в холодном воздухе, точно хотел было что-то сказать. Ещё утром тонкий покров свежего снега не был тронут, а сейчас белоснежный ковёр взъерошен и смешан с землёй. Но, быстро сбросив мимолётное задумчивое оцепенение, государь последовал дальше.

Все трое поднялись в палаты, где уже были накрыты столы. Басмановых принимали не просто как бравых воинов, а как верных друзей самого государя. Стольники то и дело обходили гостей, подливая им пьянящие греческие вина. А за окном крепли морозы. Эта зима обещала быть особенно суровой для Руси.

Глава 2

Александровский кремль помнился совсем ещё юному Иоанну обителью мягкого тёплого света. Он знал эти белокаменные стены, которые мальчику казались непомерно огромными, точно они вот-вот коснутся небесной тверди, что сияла чистой лазурью тёплым летом. Запах сочного луга навсегда смешался с льющимся с неба жаром солнца. Во дворах и вдоль дорог цветы раскрывались навстречу небесному светилу, тянулись к нему и благоговейно кланялись, едва ветерок качнёт их головы. Зимой же снега выпадало так много, что он мог доходить царевичу едва ли не до подбородка. Порой он летел мягкими хлопьями, и можно было лепить снежки. Временами сыпался коварный сухой снег, который мог таить под своим воздушным покровом скользкий лёд.

Тёплые прикосновения матери, которая кутала своё дитя с любовью и с трепетом, хранились в сердце Иоанна.

И хоть время то давно миновало и много зим разделяли царя от тех дней безмятежной детской весёлости, Александровский кремль оставался излюбленным местом царя.

Но ни эта, ни какая другая крепость не смогли бы защитить мать Иоанна от зол заговорщицких.

В слишком раннем возрасте и слишком ясно это понял государь. А потому и приблизил к себе только тех воевод, кому он мог верить. В царской свите много можно было встретить безродных, но верных, точно псов, вояк и слуг. Родовитые семьи отныне не имели почёта, и власть их упразднялась год за годом, и место старых бояр занимали новые люди. Одним из таких подданных был Алексей Басманов. Ему было за пятьдесят, и большую часть жизни он служил государю, за что был удостоен многих наград, но главное – расположением государя. Голос Алексея имел вес при дворе как в ратном, так и в государственных делах.

Иоанн тепло принял ко двору и сына Алексеева, Фёдора. Об удали юноши государь был наслышан от других воевод – последние вести пришли о сражении под Рязанью.

И вот минуло пару дней с приезда Басмановых в Александровскую слободу, и царь велел явиться им обоим. Когда отец и сын зашли в зал, Иоанн восседал на троне, сильно ссутулившись, подпирая рукой худое лицо. Государь поднял взгляд, глубоко вздохнул, выпрямился и сел несколько ровнее, глядя на прибывших к нему. Облачение государя более всех удивило Фёдора. Алексей-то уже привык за долгие годы службы видеть царя всея Руси в скромном одеянии монаха, с чёрной шапкой на голове. Лишь золотой крест да перстни на руках сверкали тем величием, коим был наделён Иоанн. Отец и сын низко поклонились.

– Кому ты служишь, Басман? – спросил Иоанн, обращаясь взглядом к Алексею.

– Вам, государь. И нет мне указа иного, и не будет мне суда иного, кроме Суда небесного, как не перед вами, – ответил Алексей.

– А ты, Фёдор, Алексеев сын? – спросил царь, переводя свой пронзительный взгляд на юношу.

– Великий государь, великий князь Московский и царь всея Руси, каков же будет мой ответ, как не вам? – произнёс Фёдор, чуть поклонившись. – Тело моё, кровь моя, мысли мои и деяния, воля и душа принадлежат вам, великий государь.

Царь едва заметно приподнял брови, слушая клятвы Басмановых.

– Лишь Господь Бог ведает, идут ли слова от сердца вашего. Да будет мне карой Господней, если обманут буду вами. Некого мне держать подле себя, – вздохнул государь, покачивая головой. – Окружён я злобой людской, подлым ядом в чашах, что подают мне иудины руки. Нужно мне войско, свирепее коего не будет на земле Русской. Вместо бояр со скотской их алчностью да злобою новые люди будут, что вверят мне всех себя. Лишь так не дадим Русь разорвать врагам.

– Мы с вами, государь, – твёрдо произнёс Алексей.

– Вас мало, – царь мотнул головой, медленно перемещаясь тяжёлым взглядом с отца на сына.

– Будет больше, – всё тем же непоколебимо уверенным голосом добавил Алексей. – Мы, безродные, лишь вашей милостью и щедротами государевыми и спасаемся. Не только кровопийцы эти именитые по земле Русской ходят, но честные христиане, что чтят и поминают вас, государь, в утренней и вечерней молитвах. Вы наш государь, наше спасение и оплот наш.

– Вырвать бы язык твой, коли лжёшь, – прорычал царь, но губы его озарила краткая улыбка.

– Ваша щедрость погубит вас, государь, – Алексей точно не слышал угроз царя. – Погубит вас, а нет нам спасения, нет и не будет надежды всей земле Русской без вас, государь. Избалованы бояре, вон что учинили со страной! Плехи чёртовы, сидят в имениях своих, да будто бы на службе, скоты. Доброе сердце ваше, государь, но чем отплатили бояре? Добром ли?

– К чему ты ведёшь, Алёша? – хмуро спросил царь.

Жилы на руках его напряглись, едва Басманов стал поносить бояр.

– Да к тому, что пожалованы были им имения, цветущие луга да поля, да земля плодородная, что палку воткни – и та зацветёт.

– Желаешь земель новых? – усмехнулся, точно оскалился государь, покручивая перстень на указательном пальце.

Лицо Иоанна порой искажалось, и один глаз щурился сильнее, чем другой, отчего взгляд казался страшнее.

– Не за себя прошу, – положа руку на сердце, клятвенно произнёс Басманов, – а за тех, кто придёт к тебе безродным оборванцем на службу. Знаю я людей, в чьих сердцах и душах и Бог есть, и ко служению вам, государь-батюшка, готовы, что хоть завтра на смерть во имя ваше бросятся без оглядки. Пока они верны вам, пущай имения их и будут за ними.

– За что ценю тебя, Лёшка, так за дерзость твою, – государь кивнул пару раз. – Ежели не лжёшь ты, веди ко мне этих людей. Лишь Бог ведает, как сердце моё, израненное изменами, жаждет видеть их. Будут наградой им земли и поля.

– Да уж, велика награда, ничего не скажешь, – произнёс Фёдор, глубоко вздыхая, блуждая праздным взглядом по расписным узорам палаты. – Велика, куда деваться!

И царь, и отец Фёдора с удивлением обернулись на юношу, который всё это время сидел безмолвно. Едва Алексей набрал воздуха, явно чтобы пресечь дерзость сына, государь резким жестом велел воеводе молчать.

– Вижу, Федька твой и в самом деле смел не по годам, – произнёс Иоанн, немного меняя своё положение на троне. – Оттого хочется же послушать, что же на уме у него.

Фёдор вскинул бровь, точно дивился уделённому вниманию от государя. Он обернулся к царю, встретившись с ним взглядом. Ясно-голубые глаза были полны лёгкости, но вместе с тем во взгляде, в изгибе чёрных бровей отчётливо читалась горделивость и дерзость. Иоанн глядел в эти глаза с еле заметной усмешкой, про себя пытаясь понять, ведает ли юноша, с кем сейчас говорит.

– Велика награда, государь, – повторил Фёдор, не опуская глаз, притом слова произнёс чуть медленнее и мелодичнее.

Государь улыбнулся краем губ. Казалось, сам воздух замер, лишь эхо разносилось по залу. Наконец царь плавно взмахнул рукой – перстни на его пальцах блеснули в свете факелов.

– Будь моя воля, – с коротким поклоном продолжил Фёдор, – оставил бы бояр в покое с хлебом их, пусть себе возделывают земли. Неужто не отдадут они хлеб, что вырастили на земле нашей? Так пусть попробуют не отдать, в самом деле, – усмехнулся Фёдор, улыбаясь мимолётной мысли.

Юноша выжидал, чтобы государь мог молвить своё слово, но тот, очевидно, предпочёл сейчас слушать, нежели изъявлять волю свою.

– Мороки больше с ними, – со снисходительным пренебрежением, и уголок губ слегка дрогнул. – Да и к чему нам земли эти? Куда ценнее угодья есть.

– И какие же? – спросил государь, подпирая рукой голову.

Его лицо сохраняло следы весёлого интереса, порождённого насмешкой, но вместе с тем государь в самом деле внимал речи своего юного советника.

– Вдоль рек, – голос Фёдора будто бы изменился, скинув с себя насмешку и тщеславие. Голос стал холодным и решительным. Взгляд продолжал наблюдать за государем, будто бы касался ногой тёмной толщи льда, проверяя прочность. –  Будет много лучше, – продолжил Фёдор, чуть приподняв руки, разведя их в стороны, – ежели послов иноземных да торговцев будут встречать слуги верные, нежели вороватые черти боярские. Зачем боярам с иноземцами якшаться, как не ради измены? Мы сами встретим дорогих гостей и сами проводим их до портов речных.

Иоанн несколько раз провёл своей рукой по бороде, перебирая пальцами жёсткие пряди цвета тёмной меди.

– Что же ты молчишь, Алёша? – спросил Иоанн, переведя свой взгляд на старшего Басманова.

– Так что ж тут скажешь? – произнёс Алексей. Хоть воевода и пребывал в замешательстве, потерянным его нельзя было назвать. Суровый взгляд был прикован к сыну всё время, пока тот произносил свою речь с неподобающей непосредственностью.

– Неужто нечего? – спросил царь, вкрадчиво улыбнувшись.

Алексей метнул холодный взгляд на сына, после обратно на государя.

– Воля ваша, государь. И лишь вам решать судьбу нашего отечества, – ответил наконец Алексей.

Царь едва заметно покачивал головой, рассматривая переливы света, который струился в драгоценных перстнях.

Вечером того же дня Алексей Басманов уже готовился отойти ко сну, когда ему доложили, что сам государь желает его видеть. Ночные советы не были редкостью для воеводы. Тяжёлые шаги его гулко разносились по коридору. Через несколько минут он уже дважды стукнул в тяжёлую дверь царских покоев. Иоанн сидел за столом, заваленным пожелтевшими бумагами. Они закручивались, точно прячась от света одинокой свечи на столе, но рука царя разглаживала их, вчитываясь в чёрно-серые строки чернил.

– Курбский иного мнения, – произнёс царь, не поднимая головы. – Говорит Андрюша, мол, хлеб – всему голова. Держать надо эти земли и как зеницу ока хранить.

– Неужто Андрюша нынче великий князь? Али царь он? – усмехнулся Алексей. – Во всём будет воля ваша.

Иоанн поднял взгляд на Басманова и слегка мотнул головой.

– Была б воля моя… – тяжело вздохнул царь, откладывая перо и потирая переносицу. Кончики пальцев были испачканы чернилами, а тяжёлые веки закрывались, точно налитые свинцом. – Была б моя воля, не был бы я ни царём, ни государем, – почти прошептал Иоанн. – Но раз послан Богом мне этот крест, стало быть, по силам он мне.

Алексей молчал, не решаясь сказать что-либо.

– Наказал Господь меня за гордыню, за гневливость мою, чёрт знает, за какие ещё грехи, – вздохнул Иоанн, поднимаясь из глубокого деревянного кресла. – Наказал, и кто знает, кого ещё хоронить мне придётся. Родителей обоих схоронил, жену и детей хоронил…

Государь загибал свои длинные пальцы, на которых поблёскивали камни и металл. По мере того как он проговаривал эти слова, он водил взглядом по полумраку покоев, точно читал ответы, написанные невидимыми чернилами на сводах и стенах.

– Ты же не терял детей, Алёша? – царь направил мутный взгляд на Алексея.

– Нет, государь, – ответил Алексей. – Простите, Иоанн Васильевич, дерзость Федькину, уж как ни держу его в чёрном теле, язык его порой вырвать на корню хочется!

Видя, как его слуга, при всём своём суровом нраве, оправдывается словно ребёнок, царь не мог, да и не хотел скрывать тихого смеха. Лицо его быстро переменилось, теперь оно вновь было полно жизни и едва ли не беспечности. Он медленно простёр одну руку, второй опираясь о широкий стол. Алексей тотчас же в поклоне припал губами к перстню государя.

– Полно, полно… – произнёс царь. – Не держу зла ни на сына твоего, ни на тебя, Алёша. Припоминаю себя в его летах. Нрав у него под стать породе вашей, басманской, резвый, ничего не сказать. Таких людей желаю видеть подле себя, ныне и впредь. Ступай, – царь махнул на дверь. Алексей повиновался и вышел вон.

К следующему дню все воеводы, созванные государем на службу, явились в Александровскую слободу. На непокрытых дубовых досках стояла обильная, но простая постная снедь. Место государя во главе стола пока оставалось пустым, и к пищи никто не смел притрагиваться без молитвы, которую начнёт сам государь.

Алексей Басманов занимал место по правую руку от царского трона, Фёдор же сидел подле своего отца. За столом уже гудели громкие беседы. Бывалые воины кичились своими ратными подвигами. Алексей со всеми похвалялся Рязанью и другими походами. Басманова уважали за доблесть в бою, но нрав его не полюбился многим. Своими ли руками либо советами государю сгубил немало жизней.

Фёдор, казалось, был слишком молод для этого застолья. Но он давно являлся закадычным другом воинов и князей. Благодаря обескураживающей удали в бою и весёлости на пиру Фёдор здесь был почти своим. Рядом с государевым местом пустовало ещё одно, и когда разошёлся шум праздной болтовни и горделивого хвастовства, в зал зашёл человек, несколько усмиривший общий гул.

Мужчине было немного больше тридцати лет. Широкое княжеское одеяние окутывало его стройную фигуру. Светлые усы и борода перебивались редкой сединой. Серые глаза его имели аккуратную миндалевидную форму, внешние уголки несколько печально опускались вниз. Он сел на своё место, напротив Алексея. Едва ли холодные взгляды и короткие кивки, которыми они обменялись, можно было счесть приветствием.

Фёдор же и вовсе, казалось, был всецело увлечён беседой с князем по левую руку от себя и будто бы и вовсе не заметил появления нового человека за столом, в то время как пришедший бросил короткий скользящий взгляд на юношу, да и отвернулся.

Гул начал стихать, едва в дверях показались рынды, чьим долгом являлось сохранение государя от стрелы и меча. Двое юношей переступили порог, обойдя стол с двух сторон, встали за троном, крепко сжимая в своих руках копья. Следом за ними шёл государь, облачённый в чёрное, поблёскивая золотым крестом на груди и драгоценными перстнями. Он пронёсся темной тенью мимо столов, точно коршун. Трепетание его одеяний разносилось в гробовом молчании, хотя несколько мгновений назад в палате царили шум и гам. Заняв своё место во главе стола, государь перекрестился, дав знак своим придворным. Иоанн низким голосом читал строки молитв, склонив голову вперёд, и осенил крестным знамением трапезу.

Во время обеда царь, по обыкновению своему, хмуро поглядывал на людей за столом, приподнимая правую бровь. Он вглядывался, точно вычитывал в каждом жесте, в каждом выражении лица какие-то знаки, которые окутывали весь стол тонкой паутиной.

– Отныне будет заведён новый порядок, – голос царя нарушил тяжёлую тишину.

Алексей вытер рукой усы и обернулся, откинувшись назад, явно давая понять остальным, что он знает, о чём сейчас пойдёт речь.

– Как царю и великому князю всея Руси, должно мне держать свой обет перед Богом на небе и перед народом на земле. Дабы отечество наше, обескровленное и разграбленное, сохранилось, не досталось врагу татарскому али ливонцу, собрать надо мне войско. Вам я верю, как самому себе. Я ваш царь, отныне и впредь нет у вас иного господина, кроме Бога нашего. И слушайте волю мою – будет дана вам милость моя, и будете вы вершить суд мой, и будете вы карать и миловать именем моим. Измену рвать на корню будем! Проклятых бояр, как псов поганых, давно пора гнать прочь, прочь от рек. А поместья их отдам слугам моим верным.

– Так как же так, государь? – спросил мужчина, который сидел напротив Алексея Басманова. – Мы ж держали совет, как же мы отдадим хлеб наш, поля наши?

Царь перевёл взгляд на своего советника, окинул его взглядом с головы до ног, и лёгкая тень улыбки дрогнула в уголке его губ.

– Не перечь, Андрей. Оставим бояр в покое с хлебом их, – произнёс Иоанн, поднимая свой пустой и вместе с тем заворожённый взгляд поверх голов своих слуг, – пусть себе возделывают. Неужто не отдадут они хлеб, что вырастили на земле нашей? Так пусть попробуют не отдать, в самом деле, – ухмылка царя наполнялась жестокостью, а взгляд плавно передвигался по высоким сводам.

– Мороки больше с ними, – произнёс Иоанн, наконец опуская свой взгляд на Фёдора.

Юноша чуть не поперхнулся. Но вовремя совладав с собой, немного приподнял бровь, слушая доводы, исходящие от государя, будто бы впервые слышал эти слова. По лицу Фёдора можно было прочесть и приятное удивление, и нескрываемое самодовольство, которое едва ли вообще сходило с его лица.

За столом повисло молчание, разносился лишь тихий стук посуды – воеводы стучали ложками по дну тарелок да ставили чаши на голые доски. Алексей Басманов перекинулся парой острых взглядов с мужчиной напротив, и тот отвечал тем же.

Фёдор же жестом подозвал к себе кравчего, велев налить вина. Подбежавший холоп с поклоном исполнил безмолвную просьбу, не поднимая взгляда. После этого Басманов-младший поднялся со своего места с чашей в руках и сразу отшагнул, что пришлось как нельзя кстати. Будь сын менее расторопным, отец тотчас бы осадил его.

Мужчина со светлыми волосами и бородой, сидевший напротив Басмановых, даже улыбнулся, глядя на поведение Фёдора. А юный Басманов, в самом деле, привлёк к себе много взглядов, подойдя прямо к государю. С наибольшим любопытством на Фёдора глядел сам царь. Иоанн бросил короткий взгляд на старшего Басманова, который, казалось, готов был в любой момент ринуться к сыну и за шиворот оттащить его, но всё никак не решался, ведь поднимать суету подле государя не следует, особенно во время трапезы.

А тем временем Фёдор коснулся левого плеча и медленно поклонился, глядя в глаза государя. Иоанн не знал, что такого было в этих ясных глазах, полных лазурного неба. Он не мог понять, как это выражение белого лица, эти соболиные брови вразлёт, как они, будучи преисполнены горделивой надменности, вызывали трепет, точно перед весенними цветами, робко открывающими свои лепестки из бутонов. Когда Фёдор протянул государю чашу, князь, сидевший подле того, не сдержал усмешки и замотал головой.

– Сядь, Федя, – произнёс он. – Не приемлет государь наш из рук чужих пития.

– Отчего же, Андрюша? – спросил государь, касаясь кончиками пальцев серебряной чаши, поданной юношей. – Отчего же в этот день не преисполниться веры, что за страдания мои послал Господь мне всех вас, верных слуг и честных христиан?

Фёдор выпрямился в полный рост, но не спешил отходить от трона. Он мельком взглянул на своего отца, который явно был в смятении от выходки своего сына.

– Отчего же, Андрюша, скажи-ка мне на милость, – спросил Иоанн, оборачиваясь к князю, подаваясь к нему вперёд, – нельзя верить мне, что отныне окружён я людьми добрыми и верными?

Андрей слегка свёл брови, внимая речам царя, и так и не дал ответа.

– Ежели яд здесь, за этим столом, в кушанье, питье, в умах али сердцах, – произнёс государь, откидываясь обратно на спинку трона и оглядывая собравшихся за трапезой, – всё одно – погибель моя.

С этими словами он осушил чашу залпом, глубоко вздохнул и закрыл глаза, будто бы ожидая ту погибель, что разила, точно молния.

– Не погибель мы ваша, но спасение и опора, – тихо произнёс Фёдор.

И хоть голос юноши прозвучал едва слышно, напряжённый слух царя уловил эти слова, хоть и не подал виду, как и Фёдор сделал вид, что вовсе ничего и не говорил. Он обернулся к отцу и занял прежнее место.

Глава 3

Ветра не было. Алексей Басманов гнал своего коня тугим хлыстом, заставляя его быстрее мчаться по дороге. Воевода задержался в Слободе, раздавая поручения по приказам. Прибыли новые люди в царское служение. Как человек ратный, Басманов отдавал короткие приказания, с которыми прибывшим стоило управиться до его возвращения, а там уж можно было и обстоятельнее дела толковать. Хоть Алексей и старался быть кратким, он упустил много времени в изъяснениях и оттого и спешил пуще прежнего в усадьбу, где, по доносам, затаился изменник-казнокрад. Князь был признан, не без голоса и самого Алексея, виновным в тяжких грехах, и прегрешения эти было должно искупить.

«Ох и служба наша тяжкая…» – думалось Басману, пока мчался он сквозь заснеженную тропу.

Конь пробивал своими широкими копытами дорогу, Алексей же читал следы недавних всадников. Видимо, поспеет на подмогу ратным друзьям своим. Вдали слышались крики, и в безветренном морозном воздухе поднимались две ленты сиреневого дыма. Уже издалека Алексей увидел, как на горизонте, заваленном белым снегом, вырисовываются чёрные зубья ворот усадьбы, куда он держал путь. Чем ближе подъезжал воевода, тем лучше его старые, но всё ещё зоркие и ясные глаза высматривали ту разруху, что говорила о разгоревшемся бое.

Ворота выбиты, и почерневшие щепки от них валялись по всему полю битвы. Снег испачкался кровью и гарью. На полном ходу Басман оголил саблю и бросился рубить изменников, что противились воле царской. Откуда-то раздались громкий взрыв и треск, перепугавшие коня под Алексеем. Животное встало на дыбы, открывшись для вражеских копий. Алексей выправил коня и тотчас же спешился, боясь не удержаться в следующий раз.

Едва воевода твёрдо встал на ноги, на него набросились здоровые мужики. Кольчуг у них не имелось, но остолопы были непомерно велики ростом да размахивали молотом с такой силою, что Басман едва успел уклониться. Мигом позже – и не стало бы его на земле. У одного из здоровяков лицо залилось кровью. Полагаясь на какое-то чутьё, он размахивал тяжёлым молотом, не давая и шагу ступить к дверям барского дома.

Выждав, когда мощный удар обрушился в шаге от Алексея, воевода лихо рубанул по плечу мужика. Тот взревел медведем, когда сабля врезалась в его плоть, и тут же схватился крепче за своё оружие, замахиваясь над головой. Алексею хватило сил вырвать саблю из тела своего врага, но воевода усомнился, человек ли перед ним. Отступая назад, Басманов чуть было не споткнулся о тело.

Алексей на мгновение опустил взгляд под ноги, и резкий удар противника пришелся на кисть, выбивая саблю. Басманов зарычал от боли, но его крику вторил и рёв нападавшего. Прежде чем вспышка адского огня в руке утихла немного и помутневший от боли взгляд мог различать фигуры, мужик выронил свой молот на землю, ибо не мог более сжимать его рукоять в своих руках. Когда Алексей понял, что происходит, то не мог уже отвести взгляда. От изумления.

Прямо между ним и здоровым молотоборцем стоял Фёдор. Юноша сутулился, руки крепко сжимали саблю, окрашенную вражеской кровью. Он медленно обходил здоровяка, не сводя с него сурового взгляда, горящего, точно у зверя какого. Верзила тем временем не мог поднять своего оружия, хотя оно лежало на земле рядом с ним. Алексей напряг глаза и понял, что Фёдор не просто ранил врага, а отрубил ему два пальца.

Юноша не сводил взгляда с громилы. Фёдор поводил плечами, лицо скрывалось за чёрными волосами, в которых осела сажа, со слипшихся прядей капала кровь. Едва мужик нашёл в себе силы поднять голову, вмиг Фёдор подлетел к нему и в один удар пронзил насквозь. Доставая свою саблю из тела поверженного, он упёрся ногой в плечо, и Алексей заметил, что сапог на икре сына рассечён, открывая глубокую рану.

Лишь после того, как Фёдор прикончил врага, он обернулся к отцу, резким движением стряхивая кровь с ледяной стали своей сабли. Отец и сын, обменявшись лишь короткими кивками, бросились к остальным воинам, что рвались в барский дом. Усадьбу защищали отчаянно, оттого слуги государя точно почуяли сладостную наживу. Оборона редела с каждым ударом, люди падали замертво на крыльце, и через несколько минут ворота в дом изменника были выбиты.

* * *

Под расписными сводами царила тишина. Государь сидел в глубоком кресле в своём мрачном монашеском одеянии и подпирал голову рукой, чуть заметно постукивая пальцем по щеке. Взгляд, пронзительный и сосредоточенный, чуть заметно перемещался. Наконец Иоанн глубоко вздохнул, и, поджав губы, подался вперёд, протягивая руку к чёрной фигуре коня, и переместил её на доске. Не произнося ни слова, он сложил руки в замок, продолжая глядеть на фигуры, которые выстраивались сложным рисунком на поле. Напротив государя сидел Андрей Курбский, потягивая вино, разбавленное водою. Князь хмыкнул, вытирая усы тыльной стороной ладони. Он чуть нахмурил брови, коснулся белой ладьи, но отвёл руку, оставив фигуру на месте.

– Нет уж! – усмехнулся он, сделав ход пешкой. – Не взять тебе меня. – Иоанн беззлобно тихо рассмеялся.

– И в самом деле… Надеялся, что ты утомился трудами в приказах. Иначе не одолеть мне тебя, – с некоторым сожалением вздохнул Иоанн.

– Труда всё меньше мне достаётся с того времени, как твои воеводы с битв вернулись. Вот на их долю приходится работы немало.

– Ты про Басмановых-то? – спросил царь, вскинув бровь, переставляя ферзя.

Курбский пожал плечами и сделал свой ход:

– И про них тоже.

Иоанн снова усмехнулся, мотая головой.

– Знаю я, что не ладите вы, – произнёс он, продолжая следить за шахматным полем. – Но полно об этом. Нечего вам с ним делить.

– Не в том дело, – вздохнул Курбский. – Ежели я что и ведаю в делах государственных, так это то, что совет держать с Басмановым нельзя. Алёша с сыном славны в бою, этого не отнять. Но держать совет с ними… – Андрей замотал головой.

Иоанн опустил взгляд и тяжело вздохнул.

– Что же думаешь? – тихо спросил царь, взяв фигуру чёрного ферзя и рассматривая его вблизи. – Неужто и они предадут меня?

– Пока кормятся с твоей руки – вряд ли, – ответил Курбский.

От этих слов государь сжал кулак и стиснул зубы, после чего поднял взгляд на своего друга и советника.

– Сколько служит Басман, не было у меня и тени сомнения в нём, – твёрдо произнёс Иоанн.

– Оттого тебя гневят слова мои? – спросил Андрей, сохраняя холодный тон. – Я вижу пользу его на службе твоей. Но не позволяй ему вершить судьбы. Пусть он будет орудием воли твоей, но не более.

Иоанн замотал головой и поднял руку, призывая князя замолчать.

– Делай свой ход.

– Я это и делаю.

– Я не стану закрывать глаза, ежели против Басмановых что и будет, – твёрдо произнёс царь. – Я верю тебе, Андрей, как самому себе. Нет в твоём сердце лукавства и жестокости. Но если Басмановы… –  Нельзя, чтобы Басмановы… – тихо произнёс царь, будто говорил слова эти самому себе.

Курбский коротко кивнул, и остаток партии они провели в молчании.

* * *

Беспощадные морозы ударили своей когтистой лапой по Русской земле. От ледяного воздуха резало нос при каждом вдохе. Солнце разливало свой бело-калёный свет, и бесчисленное множество искр, что сверкали в толще снега, вторили ему. В воздухе поднимался густой пар, и в солнечных лучах он светился янтарём. Короткие порывы ветра колыхали поднимающийся поток, разрывая его на короткие клочья.

Треск дров, и высеченный с тем короткий сноп янтарных искр. Под чугунным котлом трещали брёвна, и жар от них поднимался вверх в морозном воздухе. Вода бурлила внутри, бросая обжигающие брызги.

Мрачная фигура государя величественно восседала на троне, за которым стояли Андрей Курбский и Басмановы. На царских плечах лежал широкий воротник, подбитый чёрным мехом. Голова государя, покрытая шапкой, оставалась неподвижной, и взгляд его, пустой и равнодушный, был обращён на площадь.

Двое бояр на службе государевой в чёрном облачении волокли под руки изменника. Лицо преступника было избито до неузнаваемости. Приближённые государя улюлюкали и кричали, предвкушая жестокую расправу, сам же царь оставался до удивительного невозмутимым и спокойным.

«Ещё одним подонком станет меньше…»

Иоанн поднял свой взгляд. Ему с возвышения были видны ближайшие терема и переулки, убегающие во все стороны от главной площади столицы.

«Сколько их таится ещё там, в закоулках? А в усадьбах?»

Тяжёлый вздох сорвался с его губ.

«Сколько ни ловить их, всё одно…»

Иоанн уже не смотрел на площадь, где приговорённый орал, из последних сил надрывая сорванное горло, клянясь в своей верности отчизне, пока его приговор зачитывал мужчина с рыжей бородой и широким суровым лицом. Его низкий, грубый голос провозглашал все прегрешения, которые осуждённый отрицал.

Пока царская свита и толпа горожан глядели на площадь, улюлюкая и прикрикивая, Иоанн блуждал взглядом по улицам, ведущим к площади. Его глаза бесцельно и со скукою бродили из стороны в сторону, как вдруг сердце его замерло. Резкий холод, намного страшнее зимней стужи, пробил его насквозь, заставив сжать рукоять своего ножа на поясе. В одном из переулков стояла фигура. Лица государь не видел, её дрожащий, неясный образ мерцал, как и образы, что возникали за ней.

«Как они посмели явиться посреди бела дня?..»

Ужас, охвативший разум Иоанна, отступил, едва он услышал голос, обращённый к нему, но царь не расслышал слов. Государь перевёл взгляд налево, на склонившегося в поклоне Фёдора, который, однако, поднял голову в ожидании ответа.

– Повтори, – тихо бросил Иоанн, глядя на площадь.

– Просил я, государь, не угодно ли вам будет высечь того плута, которого мы с батюшкою привели на суд ваш?

Ни Курбский, ни отец Фёдора не могли слышать его слов.

– Плевать, – отмахнулся царь. – Всё одно, в кипятке ему вариться.

– Да как же так, что всё одно? – юноша удивлённо вскинул брови и схватился за сердце. – Злодея мы изловили по воле вашей. Возносим мы в своих молитвах хвалу небесам, что волю вашу царскую исполняем. Мечи наши кровью окропили, но не по злобе своей, не по слабости, но во имя ваше светлое. Одно нам утешение на службе этой нелёгкой – служение вам, государь великий.

Царь медленно шарил взглядом по тому проулку, где виделись ему образы лукавые, ныне растаявшие в зимнем воздухе.

«Не в вашей воле я… не в вашей!»

Лицо Иоанна озарилось слабой улыбкой, и Фёдор продолжил:

– Неужто в вашем сердце нет той радости, что есть в сердцах наших? Неужто не радостно видеть вам, как враг наш предстаёт перед судом, как грехи свои искупать будет животом своим перед землёй нашей, перед вами, государь?

– Смотрю, Басман, сын твой чего зрелищнее хочет, – слабо ухмыльнулся Иоанн, поднимая свою руку вверх.

Алексей бросил встревоженный взгляд на Фёдора, но выражение лица юноши на время сгладило, если и вовсе не уняло тревогу старого воеводы.

Палач на площади тотчас же заметил жест государя и внимал приказу, который готовился отдать государь.

– Богом клянусь, великий государь! – орал приговорённый. – Богом! Не повинен я в кражах тех!

– Божится он… – усмехнулся Иоанн, мотая головой. – Не хорошо это, нехорошо… Хотя…

Царь прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как солнце касается его лица, как оно скользит по векам.

Народ замер.

– Хотя как знать мне всю подноготную? – наконец молвил царь. – Не Бог я, такой же грешник.

Царь осенил себя крестным знамением.

– Ты, Малюта, – продолжил государь, обращаясь к своему палачу, – прежде чем в котёл кидать, сними-ка шкуру лукавую эту. Да не торопись, авось покается грешник! Уж будто язычники мы, без покаяния отпускать душу в жизнь вечную!

Курбский бросил презрительный взгляд на Фёдора. Юноша же с любопытством глядел на площадь, ожидая расправы над изменником.

* * *

Тем же вечером в Слободе созвал на пир государь воевод и друзей своих. Столы ломились от яств, а холопы едва успевали наполнять чаши вином. Излюбленные дураки и скоморохи в пёстрых потешных одеждах подняли шуму, бегали вокруг стола, распевая свои небылицы, подыгрывая себе.

Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нёс,

На стол раскладывал.

Безгласой звал к пиру,

Безногой хаживал.

Мне то воистину

Немой всё сказывал!

Песня лилась, громко да задорно. Скоморохи носились и отплясывали по всему залу, боясь приблизиться к царскому трону. Раскатистый смех самого государя разносился под сводами палаты, что приумножало царившее веселье. Воеводы вместе с царём подпевали скоморохам, осушая чашу за чашей. Алексей Басманов выпивал непомерно, предаваясь разудалому застольному духу. Фёдор ничуть не уступал своему отцу, и не раз его резкий звонкий свист велел холопам нести кувшины с вином. Андрей Курбский тоже был на пиру, но взгляд его тяжёлый говорил о большом душевном утомлении.

– За отчизну нашу, за свободную землю нашу от злобы, воровства и измены! – провозгласил Алексей, поднимая чашу над головой. Его богатырская фигура возвышалась в общей суматохе, пока он оглядывал своих соратников торжествующим, но одурманенным вином взглядом. – И за государя нашего, за здравие тела его, за мир и покой в душе его! – добавил Басманов громким басом.

– Аминь! – с широкой улыбкой ответил царь, поднимая свою чашу.

– За государя! – возглашали бояре и воеводы за столом, ударяя со всего размаху свои чаши друг о друга.

Общий гул и гомон не стихали, а нарастали, точно накатывали волнами. Уж и скоморохам за труд их развесёлый, но тяжкий налили сполна. Игра стала резвее литься.

Ах, мы ли не воры,

Ах, мы да рыболовы, государевы ловцы.

Уж мы рыбушку ловили по сухим берегам,

По амбарам, по клетям,

По клетям да по хлевам,

Да по барским по дворам.

Как у дядьки, у Петра,

Мы поймали осетра,

Вот такого осетра – вороного жеребца.

Охо-хо! Хо-хо! Рыболовнички!

Ах, не воры мы, не воры,

Рыболовнички!

Фёдор удивлённо вскинул брови, слушая разнузданные куплеты. Взгляд юноши тотчас же метнулся на государя, как, впрочем, и взгляды остальных собравшихся за столом государевых ловцов. Царь же пребывал в состоянии неописуемой весёлости. С широкою улыбкой он велел налить смельчакам за работу их. Скоморохи же, точно чувствуя новый прилив сил, продолжали забавлять царя и друзей его, подбегая то к одному, то к другому краю стола, но сторонясь самого государя.

Пёстрые маски выглядывали из-за плеча, порой касались мужчин за столом и тут же отбегали под громкую музыку, что лилась из их инструментов. Один из дураков при дворе в игривом прыжке пристал к Басмановым, резким движением растрепав волосы Фёдора. Юноша усмехнулся и ловко перекинулся через всю скамью, в мгновение сорвал маску со скомороха и легко отскочил назад. Минутное смятение на красном лице холопа сменилось чудаковатой миной. Федя присвистнул и бросился прочь со скоморохами.

– Да куда ж носиться ему, с ногой-то пораненной! – причитал Басманов-старший себе под нос.

Через густые брови видел он, как Фёдор мелькает в круговороте пёстрых тканей, развевающихся лент. Юноша держал маску, отнятую у скомороха, не давая обратно завладеть ею.

– Так это он хромает ещё? – усмехнулся Иоанн, откинувшись назад и скрестив руки, и продолжил наблюдать за этим полубезумным действом.

Алексей громко рассмеялся и махнул рукой в сторону диких игр с шутами и музыкантами.

– Да плевать, пущай бесится! – ответил Алексей, потянувшись к своей чаше.

Царь поднял же свою, продолжая следить мягким притуплённым взглядом за салками. В череде пятен и образов, которые мешались меж собой, Иоанн не мог понять, кто кого догоняет. Казалось, и сами участники этих самобытных игрищ того не ведали. Образ Фёдора стал ясен, едва он выбежал из толпы музыкантов. В руках у него уже была другая маска, и скоморох, которому она принадлежала, пустился бежать следом за Басмановым. На потеху всему пиру они описали круга три в одну сторону и два в другую, с попеременным успехом касаясь и саля друг друга, но маски Фёдор так и не вернул. Как бы ни ловчился скоморох, как бы ни прыгал он, Басманов легко уклонялся, ловко перекидывая маску из руки в руку, то пряча её за спиной, то вскидывая над головой, а порой и вовсе укрывал за ней своё лицо.

Когда за Фёдором погнался очередной музыкант, салки эти описали в зале полукруг. Басманов изредка опирался свободной рукой о стол и стены, и хромоту его нельзя было заметить. Поступь его была лёгкой и проворной, пока он, уклоняясь от ряженых холопов, подпевал вместе со всеми:

Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нёс,

На стол раскладывал!

И во мгновение перестала играть музыка, притихли скоморохи. Тот дудочник, что гнался за Фёдором, замер, ибо Басманов пересёк тот запрет, что был известен каждому, и прятался прямо за троном царя, боле того, опираясь на его спинку своей рукой, второй – прикрывал маской лицо. За столом унялись и смех, и громкие разговоры пьяным громким басом. Те, кто сидел ближе всего к государю, уставились на царя и на юношу рядом с ним, дерзнувшего взбежать к самому трону. Остальные же переглядывались помутнёнными от выпитого глазами, и их одурманенный ум медленно давал какие-то ответы. Сам же Иоанн, расположившись на троне, медленно перевёл взгляд влево, после – повернул и голову, глядя на юношу, что скрывал своё лицо под маской. Повисла тишина, в коей никто не решался и шевельнуться.

Юноша медленно отвёл маску от лица. Его взгляд, хоть и был одурманен вином, хранил ясность. Фёдор глядел на государя в ожидании, его губы расплылись в улыбке, пока он переводил дыхание после учинённой с музыкантами суматохи. Люди за столом молчали, не решаясь заговорить. Иоанн оставался полностью неподвижным, исключая лишь его взгляд, коим он окинул юношу, дерзнувшего приблизиться. Ни Курбский, ни Алексей Басманов не знали, что сейчас таится за этим ожиданием.

Фёдор сделал глубокий вздох, и улыбка не покидала его уста. Юноша перевёл взгляд свой на скомороха – бедняга медленно семенил назад, к стенке, сторонясь трона государева даже взглядом. Тишина становилась невыносимой. Фёдор обвёл взглядом весь стол, прежде чем вновь посмотрел на царя. Юноша плавно положил руку на сердце, отступил на шаг от трона и после медленного и низкого поклона государю обернулся к музыкантам, которые уже были вне себя от страха. Юноша развёл руками и вновь обернулся на Иоанна.

– Отчего же не играют слуги ваши, великий государь? – спросил Фёдор.

Иоанн не выдержал и ударил кулаком по столу, отчего вздрогнули разом все в зале. Не успел Алексей подняться с места и молвить хоть слово, как невыносимую тишину развеял смех государя. Настрой этот тотчас же подхватили и воеводы за столом, вторя веселию своего царя. Фёдор залился звонким смехом, скрыл лицо маской и махнул музыкантам. Балалайки и дудки вновь ожили, заиграв пуще прежнего.

Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нёс,

На стол раскладывал.

Безгласой звал к пиру,

Безногой хаживал.

Мне то воистину

Немой всё сказывал!

Глава 4

Утро выдалось пасмурным. Мелкие крупицы снега плавно опускались в холодном неподвижном воздухе на землю, пока солнце блёкло пробивалось сквозь занавес тусклых облаков. В тот ранний час дворы и коридоры Слободы лишь изредка оживлялись шагами одиноких холопов, занимавшихся уборкой и разносивших поручения своих господ. Один из таких слуг, шустрый мальчишка, семенил по коридору, боясь, что прикрытое тарелками кушанье на подносе остынет. Робкий стук в дверь дворянских покоев нарушил царившую тишину. Парнишка замер, выжидая ответа.

– Заходи!

В самих покоях находились трое. Первой и самой значимой фигурой в комнате был Фёдор Басманов. Юноша полулёжа расположился на краю кровати. Сонные глаза прикрыты. Чёрные волосы его блестели от воды, изредка несколько капель падали на плечи, на которых лежало мягкое полотенце, расшитое красным узором лесных чудовищ. Он, зевая, вытирал вымытые волосы, прядь за прядью.

Подле Фёдора на низком деревянном табурете сидела пожилая женщина. На ней было надето простенькое серое платье поверх льняной рубашки. Края одежды несколько износились, тут и там выступали лохматые нитки. Рукава своей одежды женщина засучила чуть выше локтя. Своими грубыми от тяжёлой работы руками она перевязывала рану юноши. Помогала старухе молодая круглолицая девка с русой косою. Одета девчушка была так же просто – обычное платьице без узоров из грубой, но прочной материи. Фёдор шикнул от очередного резкого движения.

– Никак, сгубить хочешь… – пробубнил себе под нос Фёдор, стиснув зубы.

Старуха лишь усмехнулась.

– Вас, сударь, сгубить – так на волю вашу и оставить. Куда вы с раною такой-то и в бой, и в пляс пускаетесь-то? – ответила она, промывая рану тёплой водой и настойкой из трав.

– Как же не пускаться в пляс, в самом-то деле? Лучше, по-твоему, сидеть на пиру понурым? – спросил Фёдор, пожав плечами. Заметив в дверях холопа с подносом, Фёдор указал ему на сундук с плоской крышкой, который стоял подле кровати.

– Ну, теперь с унынием вы полежите без службы государевой, – ответила старуха. – Того гляди, хуже будет, Фёдор Алексеич, токмо хуже будет!

– Ты, Агаш, дело своё делай, – с улыбкой кивнул Фёдор. – А уж как службу государю нести, как-нибудь уразумею.

– Воля ваша, – усмехнулась Агаша и резко затянула рану, вновь заставив юношу коротко шикнуть от боли.

Фёдор бросил короткий взгляд на старуху, затем на вошедшего мальчонку. Он уже стоял у ложа Басманова, точно выжидая, когда ему дадут молвить слово.

– Чего? – спросил Фёдор, глядя на парнишку.

Холоп отдал низкий поклон.

– На конюшнях велели явиться вам, Фёдор Алексеич, вместе со всеми воеводами, – произнёс мальчик.

Басманов тяжело вздохнул и свёл брови.

– Ступай, – коротко кивнул Фёдор, не поднимая взгляда на парнишку.

Мальчик снова отдал низкий поклон и тотчас удалился. Фёдор обернулся к подносу с кувшином холодного кваса, варёной рыбой, чаркой рассола и парой ломтей хлеба.

– Уж береглись бы вы… на службе-то, – вздохнула Агаша, моя руки в кадке с водой, пока её юная помощница раскладывала заготовленное одеяние для юноши.

– Так ежели государь не бережёт нас, разве в нашей воле отказываться от воли государя нашего светлого? Будто не должно нам со смирением христианским нести службу? – спросил Фёдор, вставая на ноги. Он осторожно наступил на обе ноги, чуть качнулся, но через мгновение оправился.

– Так толку царю-батюшке с калеки-то, Фёдор Алексеич? – вздохнула старуха, отряхивая руки и вытирая их о подол своего платья.

– Я слышал, – произнёс юноша, перекусывая на ходу и одеваясь, – что государь не против калек при дворе. Никак иначе, пятого числа с юродивым на площади видали его, обмолвились парой слов.

– Да какое там! – усмехнулась Агаша. – Обмолвились! Того гляди, едва ли не совет держал с хромым псом этим безродным. С самой зари с ним и болтал, точно и не царь вовсе! Да, охотлив государь наш до общения с немощными да чудаковатыми, да только толку от болтовни этой…

Фёдор тем временем успел полностью одеться, потом сел обратно на кровать, жуя ломоть хлеба. Юноша вскинул бровь и жестом просил продолжить старуху рассказывать, но Агаша точно чего-то умолчать хотела. Фёдор бросил короткий взгляд на юную помощницу. Девушка сейчас прибиралась в комнате и не видела ни взгляда юноши, ни короткого кивка Агаши. Фёдор прикрыл глаза, тихо присвистнул. Девушка тут же подняла своё круглое, уже раскрасневшееся лицо на Басманова. Без лишних слов Фёдор кивнул на дверь. Она всё поняла и удалилась с коротким поклоном, забирая с собой корзину с грязными тряпками от перевязи. Когда они остались наедине, Фёдор кивнул Агаше, откидываясь на подушках.

– Так молва ходит вон какая, – продолжила она, чуть понизив голос. – Что будто бы государь лишь для потехи их и держит, калек-то убогих. И с чудаками на улице забавы ради совет держит.

– Много калек живут тем, что потешают господ своих, – Фёдор пожал плечами.

Агаша поджала губы и помотала головой.

– Жестокие потехи бывают, право, жестокие.

– Да, – коротко отрезал Фёдор, вставая с кровати. – О потехах этих от отца своего я слышал немало.

Он встал в полный рост, потянулся, поправил одеяние из тёмного шёлка, расшитое мелким бисером. Из крупиц речного жемчуга сплетались диковинные цветы, корни и листья в узоры.

– Как Господь Бог забрал к себе царицу Анастасию Романовну, даруй, Господи, мир и покой светлой душе рабыни Твоей, – женщина перекрестилась, – так некому боле сдерживать гнев государя нашего.

– Отчего же сдерживать его, ежели праведен гнев тот? – с лёгкой усмешкой Фёдор развёл руками, направляясь к выходу. – Видимо, трапезу не завершить… Служба, служба… Заберите.

Юноша указал на остатки своего завтрака. Агаша усмехнулась и помотала головой.

– Вы, Фёдор Алексеич, у батюшки своего спросите, сколь праведен гнев государя нашего. В самом-то деле, неужто бабье дело это? Да разузнайте, разузнайте у батюшки своего…

Фёдор ответил лишь короткой ухмылкой и кивком. Выйдя из своих покоев, он благоразумно полагал, что все уже могли поспеть на собрание, и опоздание на службе при дворе Иоанна вовсе не входило в планы Фёдора. К своему неудовольствию, он спустился во двор и заметил множество следов от копыт на тонкой пелене снега. Тихо выругавшись, он пнул землю и отправился в конюшню за своей лошадью. Зайдя в крытый амбар, Фёдор тут же окинул помещение взглядом в поиске слуг. Махнув рукой, он решился сам седлать лошадь, как вдруг заметил, что он здесь не один. На скамейке у стены сидел отец Фёдора. Мужчина глядел на сына, скрестив руки на груди.

– И вы, батюшка, заболталися с кем-то? – спросил юноша, снимая с крюка узду для своего скакуна.

Алексей помотал головой. Взгляд его был холодным и пристальным. Фёдор же, видя настрой своего отца, чуть заметно свёл брови, стараясь не обращать внимания на хлыст, крепко сжатый в ручищах отца. Через мгновение Фёдор поджал губы, затем слабо улыбнулся, опустил взгляд на пол, присыпанный старой соломой. Фёдор повесил обратно узду.

– Это ты послал ко мне того мальчишку? – спросил он довольно громко, даже не подняв взгляда на отца.

– Да, – коротко ответил Алексей.

Фёдор медленно обернулся.

– Что ж, тем лучше, – просто молвил он, разводя руками. – То даст время ноге моей срастись, ежели сегодня не велено мчаться нам куда-то из Слободы.

– Будь ты парой летами младше, Федя, выпорол бы тебя до самой плоти, – твёрдо произнёс Алексей, в голосе том была угроза совершенно особого толка.

Старший Басман звучал твёрдо и спокойно, и Фёдору, кому, как не Фёдору, знать всю серьёзность слов, сказанную именно таким непоколебимым, но мертвенно холодным тоном.

– Отчего же не выпорешь меня сейчас? – спросил юноша, внешне оставаясь невозмутимым.

Алексей усмехнулся, но глаза его хранили прежнюю суровость.

– Хотя бы оттого, – ответил он, – что сам ты при оружии сейчас.

Фёдор непроизвольно опустил взгляд на свою саблю, что висела на поясе. Алексей глубоко вздохнул, покручивая хлыст в руках, и продолжил:

– И управляться им умеешь, – кивнул Басманов-старший, продолжая глядеть в пол. – Да и без толку бить тебя, всё равно по-своему учинишь.

Фёдор прислонился к стене и скрестил руки на груди.

– И умён ты, Федя, и смел, в самом деле… не по годам, – Алексей поднял взгляд на сына. – Не поверил бы, если бы кто за столом хвалился бы, что сын их уже самим государем отмечен. Не поверил бы.

Алексей умолк. Фёдор не менял своего положения, пока отец не продолжил:

– Ты стал мужчиной. И воином. Притом славным, – Алексей несколько раз кивнул. – Какого чёрта это было вчера на пиру?

Едва прозвучал этот вопрос, Фёдор удивлённо вскинул брови и широко распахнул глаза.

– Не вам меня, батюшка, в пьянстве упрекать. Да и что с той выходки дурного сделалось? Да и государь нашёл в том потеху, и ничего боле, – ответил Фёдор, пожав плечами.

– Ну и наградил же Господь милосердный меня отроком этим поганым! – Алексей поднялся со своего места и в несколько шагов приблизился к сыну.

Фёдор тотчас же схватился правою рукой за рукоять сабли, повинуясь ратной привычке, но Алексей вцепился в сына, точно капканом. Мужчина до боли сжал руку, не дав оголить и дюйма стали. Фёдор стиснул зубы, но не проронил ни слова.

– Вымесок проклятый! – бросил Алексей и отошёл прочь, отпустив сына. – Чтоб больше не видел я тебя за плясками этими!

Басманов-старший сплюнул на пол, отходя прочь, к выходу.

– А ежели сам царь-батюшка велит? – усмехнулся Фёдор, пожав плечами.

Алексей обернулся на своего сына и оглядел того с ног до головы.

– Опоздал ты, Федюша, – усмехнулся Алексей. – Есть уже на службе государевой плясуны.

– Как знать, – тихо пробормотал Фёдор себе под нос.

Низкие тучи не разошлись даже днём. Они заволокли всё небо и не пропускали света. Выпавший снег уже не таял.

* * *

Фёдор выждал три дня – всё то время он не ездил верхом и не брал сабли своей, хотя охота была страшная. Пылкий нрав юноши всё же смирялся какое-то время, но спустя три дня он не мог более оставаться в крепости. Государевых поручений дано не было, оттого Фёдор самовольно решил объездить свою лошадь. До восхода оставалось около часа, когда они уже мчались по окрестностям Слободы. Холодный воздух резал нос и горло, но то не беспокоило Фёдора. Настолько утомила его духота палат, что принимал он и ранние заморозки, и ветра зимние как великую благодать.

Лошадь же, под стать хозяину своему, изнылась в тесном стойле. Открытые равнины в этот предрассветный час точно пьянили. Всадник не натягивал поводья, лишь слегка направлял лошадь, да и она сама рвалась взбивать своими крупными копытами покрывало свежего снега. Фёдор не чувствовал боли – он полностью отдавался этому безмолвному морозному воздуху. В нём бодрилась сила, которая скопилась за эти несколько дней.

Лошадь сошла с дороги, но Фёдор не стал выправлять её ход. Они промчались по равнине. В сумерках снег казался нежно-голубым, мелкие искры едва шевелились под ногами. В неистовой радости этой свободы лошадь вставала несколько раз на дыбы, что Фёдор принимал как вызов. Он крепко удерживался в седле. В это раннее утро он не прибегал к помощи кнута, лошадь и без того была резва. Небо занимала заря, когда Фёдор взглянул на горизонт, где вдали виднелась Слобода.

– Пора возвращаться, – нехотя пробормотал Басманов, наклонившись к своей лошади.

Она, точно разделяя настрой всадника, мотнула головой и повела ушами. Фёдор тихо усмехнулся, погладил по шее.

– Пора, пора. Служба.

Лошадь пару раз помотала головой, но признала волю хозяина. Менее резво поехали они обратно в Слободу. Сегодня было воскресенье, и Фёдору, как и любому честному православному христианину, должно было явиться на утреннюю службу. Оттого-то и спешил он обратно, ибо недолго было прослыть и язычником.

– Того и гляди, Данка, припомнят нам кровь чужеземную, – приговаривал Фёдор, – там и недолго язычником прослыть. А то уже пиши пропало…

Поняла ли Данка смысл слов наездника своего, но прибавила шагу, и вскоре добрались они до Слободы. Фёдор спешил к Троицкому собору.

Он оставил свою лошадь, спешился, осенил себя крестным знамением и переступил порог церкви. Ещё у самого входа Фёдора удивил вид спящего человека. Само по себе то не было удивительно, но юноша знал этого мужика. Рослый мужчина с русой бородой, которая лишь ширила его красное лицо, лежал, сложив руки на груди. Фёдор усмехнулся и пожал плечами.

«Видимо, к заутрене сегодня звонить некому…» – подумал он, глядя на крепкий сон звонаря.

Между тем час заутрени всё близился. Люди приходили один за другим. Фёдор стоял в стороне, наблюдая за тем, как тёмные фигуры, укутанные от мороза, стояли беспорядочными рядами. Наконец утреннюю тишину и тихий голос священника пронзил колокольный звон. Фёдор обернулся и едва заметно нахмурил брови. Звонарь всё так же лежал, опустив красное лицо себе на грудь.

Фёдор осторожно прошёл мимо прихожан на улицу. Мрачное небо точно ожило с первыми бледными лучами. Постепенно оно стало светлеть, и очертания собора обозначились особенно чётко. Юноша сошёл со ступеней и обернулся на заливистый звон колоколов. Фёдор пытался разглядеть звонаря, напрягая свои глаза.

«Да быть того не может!»

Фёдор решил, что его глаза изменяют ему, не иначе. Как же по-другому истолковать внешний вид звонаря? Как истолковать то, что сам государь звонит к заутрене? А тем временем в холодном воздухе разливались новые раскаты песни колоколов. Призыв к заутренней молитве летел над Александровской слободой, опережая и солнце, и сам новый день. Фёдор смотрел некоторое время, после чего удивлённо вскинул брови, помотал головой и вернулся в церковь.

* * *

– А чего это ты вопрошаешь меня? Будто я его на колокольню звал, ей-богу, – пожав плечами, ответил Алексей, потянулся за тарелкой с щучьей икрой и зачерпнул большой ложкой.

– Да любопытно стало, вот и вопрошаю, – просто ответил Фёдор. – Ты мне про то не рассказывал, вот я и удивился.

– Да мне что, про каждую странность да причуду государя рассказывать? – усмехнулся Алексей, вытирая усы.

– Неужто сам ты не спрашивал его о том? – спросил Фёдор.

– Так почто спрашивать? – Басман помотал головой и обернулся к сыну: – Пущай звонит, ежели хочется того государю. Не много забав у него, при каковых никто покалечен не будет. Велика странность, куда деваться!

Место во главе стола пустовало, как и напротив Басмановых.

– Верно, государь с Андреем Михалычем совет держит, – предугадывая вопрос сына, произнёс Алексей.

– С Курбским-то? – протянул Фёдор.

– С ним самым, – вздохнул Алексей. – Без него государь разбитый будет ходить, уж поверь. Вот пошлют Курбского сейчас воевать, вот прескверный нрав государя нашего и обнажится, уж поверь старику своему. Ежели ты считаешь меня другом царя-батюшки, то Андрюша будет братом, не меньше.

Фёдор продолжал смотреть на мужиков, собравшихся на застолье, сквозь ресницы. Малюта грубо разделывал своим ножом дичь и вгрызался в мясо, точно оголодал.

– И всё-таки странно это, – вздохнул Фёдор, подзывая жестом холопа с кувшином.

– Да не бери ты в голову каждую придурь, ей-богу. Лишь Господу ведать дано, что творится в душе и разуме царя. Ты, Федь, веди себя, главное, пристойно, да не гневи государя нашего светлого.

Фёдор кивнул, однако взгляд его был рассеян, точно мыслями своими он был далёко от отца своего и от всего этого шумного застолья.

* * *

– Стойте! Стойте! – раздалось откуда-то из-за спины.

Всадник, укутанный в тяжёлые меха для дальней дороги, едва смог развернуть свою лошадь. Он описал небольшую петлю на дороге и вернулся во двор Александровского кремля, натягивая поводья.

– Стойте! – Холоп стоял посреди двора и размахивал руками. – Государь вас, Андрей Михалыч, звал!

Курбский приспустил воротник своего одеяния и взглянул на мужика, что выбежал в тулупе нараспашку.

– Не путаешь чего? – спросил Андрей, присмиряя лошадь. – Простился я уже с государем.

– Никак не путаю, Андрей Михалыч, никак не путаю! Царь-батюшка среди нощи поднялся, глаза не раскрыл ещё, как велел срочно дозваться вас, али следом гнаться, ежели умчались вы со Слободы.

Андрей нахмурил брови и бросил взгляд на ворота. Сейчас из крепости открывался заснеженный пейзаж. Ночные звёзды уже начали гаснуть на небосводе. Скоро займётся ранняя заря.

– Так, батюшка, закрываем ворота? – спросил привратник у князя.

Курбский только сейчас и заметил его.

– Да, – ответил Андрей. – Закрывай.

Привратник поклонился, махнул своим парням. Мужики стали затворять ворота, и заснеженная долина скрылась от глаз Андрея. Сам Курбский спешился, отдал поводья конюшим и пошёл за холопом обратно в кремль.

– Государь наш сам не свой был. Рынды, что подле дверей его службу ночную несли, шепнули, что, мол, криком собственным государь и пробудился, да в гневе и ярости метаться начал! Как повелел царь-батюшка вас сыскать, тотчас же я и бросился за вами, Андрей Михалыч, так и бросился, – бормотал холоп.

– Гонец накануне письма не передавал? – спросил Курбский.

– Не припомню… Да, передавал, да письма те не приводили ко гневливости. То были вести благие. Нет, не припомню я, чтобы гонцы были, не припомню.

– Ступай к себе. Сам я до государевых покоев дойду.

Холоп поклонился и оставил князя в коридоре. Курбский продолжил свой путь, однако на лестнице столкнулся с девкой. Увидев князя, она, простоволосая и босоногая, тотчас же со стыда спрятала своё лицо и спешно просеменила мимо. Мятое платье укрывало её худое тело. Девка прикрывала лицо руками – её тонкие пальцы дрожали. Весь вид был преисполнен страхом. Андрей проводил её лишь взглядом, пока она спешила по лестнице вниз, ступая с такою быстротой, что едва не споткнулась на неровных каменных ступенях.

Андрей помотал головой и хмуро вздохнул, выходя к коридору, что вёл к покоям государя. У входа стояли двое мужиков, облачённых в чёрное одеяние. В руках у каждого было по секире. Завидев князя, оба рынды расступились и поклонились, снимая шапки. Курбский единожды постучал и отворил дверь. Мрачные тени дрожали, растянувшись от опрокинутого стола. Бумаги смялись, письма, карты и чистые листы слиплись в полузастывшей лужице чернил. На краю ложа сидел царь. Его чёрное облачение свисало со сгорбленной фигуры. Одной рукой он закрывал пол-лица, вторая безжизненно покоилась рядом. Едва Курбский зашёл, государь поднял на него свой взгляд.

– Андрей, подойди, – тихо и хрипло произнёс Иоанн, протягивая свою руку.

В глазах царя дрожал блеск свечей. Глубокие карие глаза стали будто бы чёрными и до того пустыми, что князю стало не по себе, видя государя в таком состоянии. Курбский приблизился к нему и взял за протянутую руку. Она была холодной и дрожала. Курбский сел подле царя, не ведая, что же сейчас разрывает душу Иоанна, но уже страшась этих глубин. Царь сильно сжал руку, глядя в глаза Андрея.

– Мне было послано видение, что больше не суждено нам увидеться, – почти прошептал Иоанн, и во взгляде читалось, что государь сам страшился тех слов, сходящих с его запёкшихся губ.

– Не может того быть, – Андрей мотнул головой.

Царь хрипло усмехнулся, но звук был страшен – ему точно не хватало воздуха.

– Как же не может, ежели видение было? – спросил Иоанн, резко раскрыв свои блестящие от влаги глаза.

– То лукавый образ, от Бога ли послан? Как же не видеться нам, государь? – спросил Андрей.

– Неужто бесы так подобрались ко мне?.. – Иоанн провёл рукой по своему лицу, тяжело вздыхая.

После резко переменился, встал с кровати и прошёлся по комнате, ступая прямо по бумагам, которые разлетелись по полу. Замер государь тоже резко. Он поднял взгляд и глубоко вздохнул.

– Кому ты служишь? – спросил царь, не глядя на Андрея.

– Вам, государь.

Иоанн кивнул, переводя взгляд на князя.

– Помню, Андрюш… – царь медленно поднял руку, указывая на своё ложе. – То было страшное испытание Господне, посланное мне. Тело моё снедало адское пламя. Помнишь волю мою, о чём я, беспомощный и страждущий, я просил?

– Помню, – кивнул Андрей. – И перед людьми на земле и Богом на небе, перед святым ликом и крестом животворящим исполнил я волю вашу.

– Я смертен, – с каким-то тихим спокойствием вполголоса произнёс Иоанн. – И страшно мне предстать перед Господом. Знаю я, что Суд небесный будет справедлив. Но сейчас нужна мне опора здесь, на земле. Я сам буду вершить суд над такими же грешниками, коим и являюсь я по слабости своей. Андрей, если в самом деле видение моё послано от лукавого – пущай. Но ежели в самом деле не суждено будет увидеться нам…

Иоанн умолк, опустив взгляд на деревянный стул, который в порыве брошен был о стену. Царь поднял его, взявшись за спинку одной рукой, и опустился на него.

– Не знаю, сколько ещё моё слабое сердце вынесет, ежели не будет подле меня тебя, Андрюш, – хоть губы государя и усмехнулись, но в глаза вернулась та глубокая опустошённость. – Видимо, таков крест мой, и буду я нести его.

Рынды, стоявшие за дверями государевых покоев, не слышали, о чём вёлся разговор. Немногим менее чем через час двери отворились, и князь покинул царя. Заря уже нежно освещала небо, когда князь Курбский гнал свою лошадь по заснеженной дороге с тревожным предчувствием, что будет терзать его душу долгие годы.

Глава 5

В покоях продолжал царить мрак. Своды, казалось, отяжелели и клонились к полу. Лишь свеча, сгоревшая едва не до самого своего основания, дрожала слабым сиянием. Блики мерцали, точно капли жемчужного света, отражаясь на шахматных фигурах и очерчивая их изящные силуэты.

Царь сидел в глубоком кресле. Его руки, точно плети, безвольно свисали с подлокотников. Глаза были открыты, но точно как у людей, что бродят во сне, повинуясь зову полной луны. В пустом взгляде не было жизни. Он замер в тяжёлом ожидании, будто бы фигуры наконец переменят свой рисунок – ведь царь уже давно сделал свой ход. Этой ночью сон никак не шёл, несмотря на измученный разум Иоанна. Он бесцельно глядел на шахматную доску. Тени от фигур пересекались с клетками, чертя ломаный узор.

Далеко в коридоре едва-едва можно было расслышать шаги. Чуткий слух царя уловил то движение и устремил взгляд на дверь, обитую сталью. Шаги приближались. Было слышно, как рынды, оберегавшие покой государя в эту ночь, поднялись со своих мест, заметив кого-то.

Массивные стальные петли скрипнули под тяжестью отворившейся двери. На пороге стоял гонец. Лицо и руки его горели от мороза. Судя по тяжёлому дыханию, сейчас он не мог связать и двух слов. Он низко поклонился, и Иоанн коротко кивнул, принимая это безмолвное приветствие. Гонец выудил из кармана, вшитого в кафтан, запечатанное письмо и тотчас же протянул его царю.

– От Курбского… Андрея Михалыча… – охрипшим от мороза и езды верхом голосом сумел-таки произнести гонец.

Иоанн же поднял свой взгляд на запечатанный кусок бумаги.

– Оставь, – царь кивнул на стол и жестом велел гонцу идти прочь.

Приказания были выполнены. Гонец поклонился и покинул государевы покои, затворив за собой дверь. Его шаги стихали в коридоре, пока Иоанн смотрел на доставленное ему письмо. Тяжёлый вздох сорвался с его губ. Царь потёр переносицу. Печать стояла Курбского, в том не было сомнения – государь лично следил за тем, чтобы тавро для клейма друга его и советника было отлито со всем знанием дела.

Царь взял в руки послание. Желтоватая бумага хранила в себе стужу, что наступала с каждым днём, по мере того как надвигалась зима. Государь провёл пальцем по печати, прежде чем сорвать её и открыть послание от Андрея.

* * *

– Вот ты где! Айда с нами! – раздалось с порога.

Фёдор обернулся, откладывая перо. Он облокотился на подоконник, откинув голову назад, и окинул быстрым взглядом вошедшего. На пороге стоял мужчина превесёлого вида. Через мгновение Фёдор ощутил крепкий хмельный запах от своего нежданного гостя. Нос мужчины был красным, точно явился он с мороза, хотя шапки на нём не было. Вихрастые тёмно-русые волосы клоками торчали во все стороны.

– Отчего же, Вася, зовёшь меня лишь сейчас, когда сам едва ли на ногах стоишь? – спросил Фёдор, с усмешкой глядя на своего гостя.

Мужчина икнул и покачнулся, опираясь рукой о стену.

– Пошли, говорю я тебе! – произнёс он, глядя на Фёдора. – Чего там чиркаешь? Пошли, сейчас упустим всё!

– Да в чём дело-то? – спросил Фёдор, оглядываясь через плечо на письмо, которое он составлял, пока его не потревожили.

– Да в том, что во дворе сейчас на свою потеху да на потеху слуг его верных, то бишь нас с тобою, выпустят зверей на холопов. Вот и поглядим, кто кого! Ежели медведей выпустят, исход ясен! То ли дело с псами затеется борьба, то и не прознаешь, чья возьмёт! Да пошли же, Федь, в самом деле-то! Батюшка твой уже небось с государем ожидают начала забав!

– Надеюсь, выпустят кого покрупнее собак, – вздохнул Фёдор, как бы нехотя поднимаясь со своего места.

Василий рухнул на сундук, опустил голову и рукой растирал лицо, приводя себя в чувство.

Федя первым делом убрал письмо и лишь затем принялся облачаться в тёплое одеяние. Поверх шёлковой рубашки глухого красного цвета он накинул чёрный кафтан с серебряными пуговицами. Подол и рукава были расшиты узорами. За широкий пояс Фёдор заткнул изогнутый кинжал. То была тончайшая работа, будто бы неведомые растения расцвели прямо на рукояти и основании ножен, оплетая оружие своими стеблями и лепестками.

Василий был пьян уже с утра, но Фёдору говорил чистую правду. Со двора белокаменной крепости исчез весь народ, коему не положено было там находиться. Двери и входы в сам царский дворец плотно закрывались на крепкие засовы, обитые сталью. Василий сидел, опустив голову.

– Так что же решил? – спросил Фёдор, потрепав его за плечо.

Едва задремавший боярин тут же подскочил на месте, не успев и глаз продрать. В несколько шагов он выровнялся и поднял голову. Потерянно огляделся он по сторонам, бегая взглядом от стены к стене.

– Решил тут почивать али пойдём-таки смотреть? – усмехнулся Фёдор, забавляясь испуганностью захмелевшего гостя.

Василий тряхнул головой и широко улыбнулся. Они вышли к длинному проходу, вдоль которого прорезались высокие арки, не ограждённые ни ставнями, ни решётками. Сквозь них и собиралась свита государева глядеть во двор. Уже столпились тучные фигуры, закутанные в тяжёлые меха. Мужчины громко болтали меж собою, будто бы и спорили о чём-то, но разобрать что-либо было невозможно.

Фёдор с неохотой вздохнул, видя, как много народу набилось в коридоре. Он заприметил, как ко второму проходу, под углом к коридору с боярами, сквозь высокие арки виднелась высокая фигура государя. Путь к государю преграждали рынды. Их острые секиры схватывались тонким слоем кусачего инея.

Прищурив глаза, Фёдор не мог сдержать улыбки. Подле царя, среди прочих вельмож, имеющих особое положение при дворе, увидел он своего отца, выглядывающего во двор. Алексей потирал руки и о чём-то беседовал с царём, предвкушая зрелище. Фёдор прошёл по коридору к рындам, сторожившим проход. Сперва стража преградила путь. Фёдора это вовсе не раздосадовало, напротив – его лицо осветила улыбка. Он отошёл к одной из арок и облокотился на неё, поглядывая на государя и его окружение. Фёдору пришлось выждать несколько мгновений, прежде чем отец его заметил и помахал шапкой. Он помахал в ответ и указал большим пальцем за своё плечо на стражу, которая не дала Басманову проходу, и пожал плечами. Алексей сперва нахмурил брови, после усмехнулся. Фёдор не слышал, с какими словами Алексей обратился к государю, однако спустя мгновение царь жестом послал к рындам одного из бояр.

То был князь Хворостинин, лицо которого тотчас же озарилось, когда он увидел Фёдора. Басманов-младший стоял, точно уже успел заскучать – скрестил руки на груди, прислонился к стене меж арок и с некоторым недовольством, притом не вполне серьёзным, следил за приближающимся к нему князем.

– А я-то всё гадаю, где же отпрыск Басманов пропадает! – князь крепко обнял Фёдора.

– Чего ж гадать? Будто бы прячусь я, в самом деле? – улыбнулся он, проходя мимо рынд.

Фёдора провели к царю. Государь восседал на троне, вынесенном накануне. Его окружали бояре самого приближённого круга. Было их немного – пять человек, считая самого государя, Басмановых и князя Хворостинина. Иоанн глядел куда-то вперёд отсутствующим взглядом. В правой руке он держал свой резной посох с острым наконечником. Сейчас он более походил на каменное изваяние, нежели на человека из плоти и крови. Фёдор в том лишь сильнее убедился, когда склонился в поклоне, взял руку государя и прижался губами к кисти. Она была холодна, точно жизнь, если когда-то и пылала в ней, уже угасла. Иоанн медленно перевёл взгляд на Фёдора, чуть опустив голову. Фигура его, облачённая в шубу с широким воротником из густого длинного меха, казалась особенно величественной.

Фёдор подошёл к отцу. Они пожали друг другу руки и обнялись, скорее как воины, нежели как отец и сын.

Раздался громкий клич, объявляя скорый миг жестокой потехи. Множество взглядов устремились вниз, во двор, куда выпущены были холопы. По обыкновению, люди эти уличены были в страшных прегрешениях, однако сейчас едва ли среди зрителей находились те, кто задумывался хоть на мгновение об этом.

Пока мужики, едва ли не босые, разбегались по всему двору, следом спущены были цепные псы. Презлейших собак, коих сыскали по всей Слободе, а бывало, что и привозили из иных городов, подолгу держали впроголодь. Оттого звери и бросались в исступлённом безумии на людей. То, что холопам не было дано оружие, решалось тем, что они хватали с земли камни, да и всё, что попадалось под руку.

Поднялся шум, вобрав в себя вопли, крик, вой и лай, а вместе с тем и громкий басистый смех бояр и воевод. Забава эта затрагивала всех зрителей, что собрались, однако когда Фёдор перевёл взгляд на царя, ясно было, что государь и мыслями, и душою своей едва ли следил за грызнёй внизу. Взгляд его оставался потухшим, хоть изредка и следил то за одной озверевшей дворнягой, то за другой. Фёдор вновь посмотрел на очередную партию псов, которую выгнали лишь сейчас.

– Сколько ещё выпустят? – спросил он, обращаясь к Хворостинину.

– Псин-то? – спросил князь.

Фёдор кивнул.

– Так вроде ещё дюжину, – ответил Хворостинин, почесав затылок.

– Не лихие они сегодня, – вздохнул Фёдор, мотая головой. – Верно говорил мне Васька Грязной. Ежели бы медведей выпускали, того исход ясен был бы. А щенки эти вон догрызть не могут того мужика.

Князь Хворостинин помотал головой.

– Не прав ты, Федька! Гляди, как холопы-то утомились! Хоть пасти собакам поразбивали, так суки эти подзаборные и побои сносить приучены. Погоди, Федька, от свежих спустят, загрызут вусмерть последнего.

– Выпустят новых шавок, да те падали испугаются, хвосты подожмут.

Хворостинин расхохотался, а вместе с тем и остальные бояре, что были рядом.

– Неужто готов за то биться об заклад? – спросил князь.

Фёдор улыбнулся.

– Дивной красы нож у тебя. Ещё в Рязани заприметил я его, – произнёс Хворостинин, указывая рукой на оружие, заткнутое за пояс Фёдора.

Младший Басманов достал его вместе с ножнами, осматривая сплетения узоров, после перевёл взгляд на князя.

– Что же против него ставить будешь? – спросил Фёдор, но тотчас же ощутил, что отец схватил его за руку выше локтя.

– Не дури! С раскладом таким лишишься оружия своего! – произнёс Алексей.

– Так не твоё ж оружие, батюшка, ставлю я, – ответил Фёдор. – Так что, Пётр Иваныч? Что ставить против будешь?

Князь несколько опешил. В этот момент пронзительный крик разодрал холодный воздух. Все тут же метнулись к арочным окнам, выглядывая во двор. Огромный пёс со шрамами от кнута вдоль всего тела вцепился в глотку мужика и придавил его большими лапами.

– Ставлю пятьдесят рублей серебром! – воскликнул Хворостинин, хлопнув Фёдора по плечу. – Ежели выживет кто из людей, будет заклад за тобой!

– Идёт, – коротко кивнул Фёдор.

Алексей помотал головой, но больше ничего и не сказал. Вместе с остальными боярами он прильнул к окнам, ибо прибавилось азарту. Несмотря на то что Фёдор заметно проигрывал, внешне он казался спокойным. Даже когда была выпущена свежая свора и расклад стал очевидным, он точно забыл о споре. Пётр Хворостинин уже потирал руки, готовясь заполучить свою награду, в то время как Фёдор не был столь увлечён грызнёй во дворе. Он обернулся, глядя на государя, и со слабой улыбкой заметил перемену в лице Иоанна. Точно он пробудился от холодного сна, не теряя ни величия, ни грозного вида своего.

– Да чёрт бы брал их всех! – выкрикнул Алексей, ударив кулаком.

Очередной холоп испустил дух. Дворняга подняла свою кривую морду, от которой, как и от свежей плоти, ещё шёл пар.

– Не сквернословь, Алёша! Не то язык твой поганый вырвать велю, – усмехнулся Иоанн.

– Сыну моему уж лучше вырвали б, великий государь! – Алексей всплеснул руками. – Того гляди и саблю, и коня, и поместье так проиграет! Ты посмотри на него!

Фёдор развёл руками и лишь усмехнулся.

– Последний остался! – крикнул один из бояр. – Не повезло тебе, Федька!

Не спеша приблизился Фёдор к арке и вновь заглянул вниз. Снег измазан был в крови, людской и звериной поровну. С грустным вздохом он наблюдал за пятью собаками, которые скалились друг на друга за неимением иного врага.

Все расступились, ибо Иоанн поднялся со своего трона. Рост государя превосходил бояр. Он опёрся рукой о белый камень крепости и глянул вниз. Он смотрел на следы крови и плоти, точно был удивлён, точно мгновение назад снег был чистым и белым.

Отворилась одна-единственная стальная дверь. Оттуда вышли загонщики с орудиями, чтобы изловить собак.

– Ну всё, – усмехнулся Хворостинин, потирая руки, верно, и не только от холода.

Фёдор глубоко вздохнул и пожал плечами.

– Спор есть спор, – произнёс юноша, опуская взгляд.

В его голосе звучало сожаление, однако звучало оно так, что поверить, что Фёдор правда расстроился, было сложно. Стоило ему вытащить нож из-за пояса, как раздался гулкий удар посоха о промёрзший пол крепости. Фёдор взглянул на государя сквозь пряди чёрных волос. Иоанн же смерил взглядом сперва Алексея и лишь после его сына.

– Божием судом всё разрешилось, и нечего тут о заклад биться, – произнёс царь.

Тон его был строгим, едва ли не разгневанным. От одного лишь голоса государя бояр взяла оторопь. Не мог никто решить, в самом деле ли зол царь из-за учинённого спора. Так или иначе, Фёдор убрал нож за пояс, и Пётр Иванович не смел возражать против того. Коротким движением Иоанн оправил ворот своей тяжёлой шубы, обернулся и пошёл обратно в крепость.

* * *

Вечером того же дня простые блюда, но в большом обилии подали ко столу. Бояре и воеводы уже заняли свои места в ожидании государя, чьё место оставалось пустым. Не было сильным удивлением появление холопа, который снял шапку и после неловких поклонов донёс волю царя – чтобы слуги его трапезничали без него. Бояре переглянулись меж собой, подивившись, что государь вновь не сел за стол. Под тихие разговоры начался ужин.

– Неужто государю не любы мы? – спросил Фёдор у отца.

– Да мы-то, быть может, и любы, да терзают государя дела иные, – ответил Алексей, разрубая большой сочный кусок варёного мяса.

– Будто всё отъезд Андрея не даёт покоя? – спросил юноша.

– Да чёрт с ним, с Курбским! – отмахнулся Басманов-отец. – Не болтай о том, но слыхал я, что силы наши день ото дня убывают. На Андрюшку нашего государь возложил надежды, да как же исполнить их? Латины всё наступают да наступают. Курбский велик по доблести своей, да не управится он, ей-богу, не управится. Не друзья мы, конечно, с Андрюшкой были, да всё равно не завидую ему. Слава Господу нашему, что не нас послали в ту геенну огненную, из коей Курбский должен победоносцем выйти.

Фёдор перевёл взгляд на пустующий трон государева.

– То бишь войска наши поражения терпят? – спросил юноша.

Алексей поджал губы и кивнул.

– Как бы в том измены не углядел государь наш светлый, – хмуро произнёс воевода.

– И долго царь в состоянии таком пребывать будет? – спросил Фёдор, вызывав лишь улыбку у своего отца.

Алексей помотал головой и пожал плечами, усмехнувшись в свою густую бороду.

– Ты, Федя, зоркий, – довольно произнёс Басман-отец. – Главное, смотри – ежели видишь государя в скверном духе, так будь тише воды, ниже травы, да ещё лучше – заслугу перед царём имей за собой. Того держаться будешь – сбережёшься. На батьку своего посмотри – на службу пришёл, безродный проходимец. А теперь? Думный боярин, да в свойстве с самим государем!

Алексей будто бы от преизбытка гордости ударил себя в грудь.

– И то верно, – кивнул Фёдор. – Не пора ли нам матушке весточку послать?

Басман-отец вытер рот тыльной стороной ладони, закивал:

– Точно, Федька! Всё хотел собраться, да дел невпроворот, и всё никак. Небось места не находит себе голубка наша.

Фёдор откинулся назад, выглядывая из-за стола. У выхода стоял парнишка в шапке набекрень. Заметив, что глядят на него, он тотчас же подбежал к Басмановым, снимая шапку и кланяясь.

– Писать обучен? – спросил Фёдор.

Парень свёл брови и замотал головой.

– Я в минуту сыщу, кто обучен, – пробормотал холоп.

– Сыщи же и пошли его к отцу моему в покои. Да гонца сыщи, пусть тоже явится, – приказал Фёдор и отмахнулся.

Басмановы же продолжили трапезу. Бояре уже зашумели – то были споры, разговоры, раскатистый басистый смех. Не раз поднимались серебряные чаши. Мужчины бились ими, выкрикивая тосты. Серебряные блюда да глиняные кувшины уже опустели, и слуги государевы, пресытившиеся и увеселённые застольной беседой, расходились восвояси. Так и Басмановы отправились в покои Алексея. У входа уже стоял писец. Через узкое плечо его была перекинута сумка из дублёной кожи. Из приоткрытого края виднелись жёлтые бумаги. Он поклонился, придерживая свою ношу. Алексей зашёл первым, едва лишь взглянув на холопа. Молча все втроём зашли в покои. Фёдор расположился на одном из резных стульев, закинув ноги на сундук.

Алексей указал писцу на место за столом, и слуга принялся раскладывать бумагу и небольшую чернильницу. Старший Басманов опустился в широкое кресло ближе к окну, от коего веяло прохладой с улицы. Алексей обернул своё раскрасневшееся от жара и выпитого во время трапезы лицо к свежему воздуху. Фёдор начал диктовать письмо матушке, которая проживала в поместье. Он описывал, как пришёл на службу, как приняли его бояре, как рад он был видеть воевод, с коими имел честь биться бок о бок под Рязанью и в иных битвах. Когда Фёдор стал описывать царя, то делал он это, точно знал, что письмо его вскроют, прочтут и слово в слово зачитают перед государем.

– Да полно тебе! – усмехнулся Алексей. – Не будет писем твоих никто читать. Умерь восторг свой.

– Но ежели в самом деле государь наш ростом своим возвышается надо всякой воеводой? Ежели в самом деле он добр к нам, точно родной отец, мудр как змий на суде своём?

– Не пиши ничего! – прикрикнул Алексей писцу.

– Пиши, пиши, – возразил Фёдор.

Холоп поднял глаза на Басманова-отца, затем на сына, не ведая, как ему поступить.

– Пущай, пущай, – вздохнул Алексей, улыбнувшись нелепому замешательству.

Едва Басманов отдал тот приказ, как в покои явился гонец. Одет он был уже для дальней дороги – поверх кафтана шея была укутана широким шерстяным шарфом. Шапку, подбитую соболиным мехом, слуга держал в руке. Несмотря на общий вид гонца, по коему судить можно было, будто готов он тотчас же отправиться в путь, глаза его были точно припухшие ото сна. Завидев пришедшего, Фёдор радостно улыбнулся, всплеснул руками и даже поднялся со своего места.

– Присаживайся, а то долгий путь держать ещё, – произнёс Фёдор и начал плавно и бесшумно ходить по комнате.

– Благодарю за доброту вашу, Фёдор Алексеич, – ответил гонец, прижимая шапку к сердцу, и занял место Фёдора.

– Неужто почивать уже прилёг? Солнце едва скрылось за горизонтом, – спросил младший Басманов, вскинув бровь.

– По правде сказать, разбужен был по воле вашей, – ответил тот.

– Эвон как? – удивлённо спросил Фёдор, вскинув бровь.

– Несколько дней и ночей не смыкал глаз, мчался с самого Полоцка. Как доставил послание от князя, так и рухнул без сил. Проспал сутки, точно мёртвый.

– От которого князя, говоришь, мчался? – спросил Фёдор, зевая, точно и не слушает гонца.

– Так от Андрея Михалыча из Курбских.

– Ну, нынче путь держать, гляди, не в Полоцк! – сказал Фёдор и дал знак писцу посыпать чернила песком, чтобы схватились.

Холоп достал небольшой холщовый мешочек с сургучом. Пока написанное подсыхало, писец готовил всё к запечатыванию. Фёдор снял перстень и положил его на стол, чтобы было приложено к печати. За несколько минут с тем делом было покончено. Слуги были отпущены, и отец с сыном остались наедине.

– Каковы тебе забавы царские? – спросил Алексей, глядя в окно.

Во дворе всё чернели бесформенные пятна крови, которые смешались со снегом. В ночном мраке, который изредка разбивал огонь факелов, можно было угадать тут и там лохмотья холопов, которые сегодня днём отошли к Господу.

– Каковы? – переспросил Фёдор, подходя к столу. Он взял свой крупный перстень и надел обратно на большой палец, затем прошёлся до кресла и вновь опустился в него.

– Будь я летами моложе, – произнёс он, слабо улыбаясь, опустив взгляд в пол, – быть может, то будоражило бы кровь мою. Сгрызли холопов – пущай, что мне-то с того?

Он пожал плечами и поднял взгляд на отца. Алексей усмехнулся и взглянул на своего сына, подмечая привычку Фёдора плавно водить руками, время от времени поглядывая на перстни на своих руках.

– Ладно, Феденька. Оставь старика своего, устал я совсем, – произнёс Алексей, тяжело вздыхая.

Фёдор молча кивнул, поднявшись со своего места. Басмановы разошлись, но юноша не направился в свои покои, а ступал далее по коридору. И только он преодолел лестницу, как внизу заслышал частые шаги. Обернувшись, меж пролётов каменной лестницы Фёдор увидел мимолётный образ. Мимо скользнули светлые волосы, притом распущенные. Мелькнувшая в проходе фигура, что уже скрылась, точно была женской.

Несмотря на любопытство, он не сменил своего пути. Проходя по коридору, Фёдор предстал перед рындами, что сторожили покой государя. Стража преградила путь, чем вызвала лишь ухмылку Басманова.

– Не велено никого пускать, – хмуро бросил один из стражников.

– Доложите, что боярин Басманов челом бьёт, – произнёс Фёдор, скрестив руки на груди.

– Не примет царь никого, – мужик помотал головой.

– Ты доложи, а там будет воля государя, – спокойно произнёс Фёдор, пожав плечами.

Рынды переглянулись меж собой. Тот, что говорил с Фёдором, постучал в дверь. Из покоев послышался короткий ответ. Басманов едва улавливал голос, но не слова. Стражник приотворил дверь в государевы покои.

– Боярин Басманов бьёт челом, – доложил стражник и мгновение спустя обернулся к Фёдору.

Рынды безмолвно расступились, и юноша вошёл в комнату.

– Чего ж ты, Алёшка… – произнёс Иоанн, поднимая взгляд на вошедшего, и тотчас умолк.

На губах Фёдора сохранялась мягкая улыбка. Он медленно коснулся своего плеча и отдал земной поклон. Когда он поднял взгляд, то заправил пряди свои от лица.

– Вы, государь мой, ожидали отца моего? – спросил Фёдор.

Иоанн глубоко вздохнул, откидывая перо. Перед ним на столе расстилались исписанные листы.

– С чем пожаловал, Федя? – спросил царь.

В тоне его не было резкости и того звучания, которое заставляло стынуть кровь в жилах, разносясь звучным эхом под сводами расписных палат. Голос его был тихим, и в нём звучала усталая хрипотца. Свою голову, точно великую тяжесть, подпирал он рукой. Час уже был поздний, и перстни государевы покоились на шкатулке.

– Пожаловал я, государь великий, с тем, что принадлежит вам, – произнёс Фёдор, приблизившись к Иоанну. – Хотел было за трапезою обратиться к вам, право…

Царь свёл брови, глядя на то, как младший Басманов опускается на одно колено. Иоанн с вниманием следил за тем, как Фёдор, склонив голову, извлекал из-за широкого пояса своего тот самый нож, изукрашенный серебром. Когда юноша поднял взгляд, изогнув слегка свои соболиные брови, он встретился с холодным взглядом Иоанна. Фёдор протянул нож государю, склонив голову.

– Примите его, светлый государь мой, – тихо, но твёрдо произнёс Басманов.

По ветвям и лепестками из серебра скользили огни, отброшенные свечами, горевшими на столе. Царь помотал головой, разглядывая искусные сплетения узоров. Иоанн коснулся плеча Фёдора, точно не было меж ними различий, как меж государем и слугою, но точно были они одного духа.

– На что он мне? – спросил Иоанн, положив руку на нож, и слегка отодвинув принесённое в дар оружие. – На что он мне, старому, немощному? Слабы мои тело и разум. То ли твои лета – лета бравой юности, лета силы! Служи мне, Фёдор. И на службе своей пригодится тебе оружие твоё.

– Клянусь вам, государь великий, напоить ту сталь кровью врагов ваших, – произнёс Фёдор, взяв руку государеву, целуя тыльную сторону ладони.

Иоанн замер, глядя на юношу, чуть наклонив голову свою, преисполненную тяжкими думами.

– Полно тебе, Федя, – ответил царь, отводя руку свою и взгляд.

Сперва Басманов поднял глаза, всматриваясь в уставшее лицо государя. Сейчас, в вечернем полумраке, юноша читал в нём великую печать скорби и ноющей тревоги, которая навеки воцарилась в глубоких карих очах государя.

– Полно, – повторил Иоанн, глядя на Фёдора. – Ступай к себе.

– Не смею перечить, – произнёс юноша, понизив голос. – Но ежели в силах моих служить вам, всё тело моё, душа и разум, всё вам принадлежит, великий государь.

С этими словами, что были произнесены с пылкостью, но вместе с тем и уверенной твёрдостью намерений своих, Фёдор отдал земной поклон, прежде чем окончательно проститься с государем.

Глава 6

«Господи, защити раба Твоего Андрея…»

Фигура склонилась перед алтарём, стоя коленями на холодном каменном полу церкви.

«Защити его, обереги тело его от меча, стрелы, яда, от греха, охрани душу его от огня греховного, от яда дьявольского, от погибели…»

Запёкшиеся губы твердили эти молитвы едва слышно, ибо голоса не было. Точно стальная рука сжимала горло Иоанна. Не первый час стоял государь, склонившись в мольбе к Господу. В глазах его застыли горячие слёзы, которые всё никак не могли просохнуть. Увиденное во сне лишило спокойствия сердце и разум Иоанна.

Видение гласило, будто бы стоит он на берегу буйного потока. Бьётся чёрная вода о камни, и шуму столько, что не слышит Иоанн ничего, кроме плеска. Через берег видит человека, фигуру всю, но не лицо. Кричит Иоанн, и машет ему, и хоть лица разглядеть не может, а всё одно – недвижен тот, что на противоположной стороне. Горло уже болью охвачено, да нет будто бы голоса. И видным становится лицо того, иного.

Едва ли лицо то вовсе рода человеческого – и вроде черты его все на месте, и расположены в должном порядке, а всё пустое оно, лишённое. Отшатнулся Иоанн в ужасе, подкосились ноги государя, да отвести взгляда не может.

– Гляди, Ваня, не оступись, – произнёс тот человек.

Дар речи покинул государя, не в силах пошевелиться.

– Оступишься – утонешь, – продолжал нечеловеческий голос, поднимая руки свои.

И увидел Иоанн, что пальцы отрублены на руках и кровь каплет с них на берег. И глядит государь на человека и видит, что устами шевелит тот, но поток точно прибавил в силе своей, озверел – не слышно голоса.

В холодном поту пробудился государь ото сна, и лик тот, пустой и бездушный, точно стоял перед ним.

– Кто ты? За что ты мучаешь меня? – вопрошал Иоанн, будучи один в покоях своих.

Сон развеивался в разуме государя, но никак кошмар не покидал его сердца. Слова и образы забывались с каждым мгновением, но не утихал лютый ужас, точно что-то чудовищное и необратимое уже вонзило свои когти в душу Иоанна. Холодный пот продолжал выступать крупными каплями на худом лице. Тяжёлое дыхание заставляло вздыматься грудь и плечи, едва ли не с болью отдавало в сердце. В голове стояли страшные образы, но точно виделись они сквозь туман или мутное стекло – лишь размытыми пятнами. Весь слух заняло лишь отчаянное биение беспокойного сердца. Дикий ритм заполнял всё вокруг, и тяжёлое дыхание вторило ему, усиливая тот жуткий шум.

– За какие грехи? – точно задыхаясь от нехватки воздуха, шептал государь, глядя на белокаменные своды.

Взгляд медленно опустился в дальний угол покоев, и сердце вновь сжалось от боли. Слабые глаза, пленённые полумраком, улавливали очертание стола и шахматную доску на нём.

– Андрей… Андрей!.. – вскрикнул Иоанн, ринувшись с ложа своего.

Облачившись в чёрное одеяние, точно был он не царём, но монахом, всю ночь вымаливал Иоанн защиты для друга своего, что на чужбине службу нёс.

«Пытался Ты меня, окаянного, вразумить видением Своим – да не внимал я Тебе по слабости, по гордыне, по греховности своей! Не остави же нас, Отче! Не остави мя, не остави! Не дай душе раба Твоего Андрея отойти на чужой земле, без покаяния, без погребения! Не дай, Отче! Яко прощался, не ведал я, что воистину ведение Твоё истинно! Ежели так, защити, Господи, раба твоего, яко и я на земле, вверенной Тобою, защищать буду всех убогих, блаженных, неимущих и страждущих!»

Чувствовал Иоанн, как молитва его точно вторит сама себе эхом, да нет ответа от небес.

«Неужто Ты покинул мя, Отче?»

Иоанн поднял остекленевшие глаза на святой образ Спасителя.

«Нет, Господи! Нет нынче мне опоры ни в чём, не покидай меня на растерзание злобы да алчности людской! Не остави мя средь Иуд, что оскверняют имя Твоё! Отче, не остави нас, слабых да безвольных! Защити раба Твоего Андрея, даруй спасение телу, разуму и душе его, Отче!»

В соборе не было никого, не считая двух священников, служивших в ту безлунную ночь. Иоанн стоял на коленях, и сердце его постепенно охватывал холод. Когда пламенная молитва стихла, он медленно поднялся в полный рост, осенил себя многократно крестным знамением, приложился к святыням и вышел из храма.

К тому моменту, как взошло солнце, государь уже восседал на троне. Облачение его переменилось со скромного монашеского одеяния на царское, расшитое золотом да драгоценными камнями. Шуба его, подбитая густым длинным мехом, ниспадала на пол. В правой руке он держал длинный посох.

Взгляд его точно застыл, будто бы вся жизнь покинула тело Иоанна, оставив лишь холодное величие царственной фигуры. Не могли знать бояре, которых принимал государь с последними утренними звёздами, что гложет душу государя. Отчего голос его был тих, отчего взгляд его всё обращался к дверям, точно вот-вот должен кто-то явиться. Бояре держали совет с государем, но далеки были мысли Иоанна от этих разговоров. Не ведали они того чувства, которое охватило всё сердце и разум царя, того чувства, коим был преисполнен он, будучи ещё малым дитятей.

Как сейчас, перед государем стояла та картина – морозное утро, предрассветный час. Юный Иоанн пробудился, точно кто-то коснулся его, точно кто-то силился говорить с ним, но мальчик был один в своих покоях. Полумрак. Ранние утренние сумерки, но сердце Иоанна твердит – отныне солнце будет лить свет свой иначе, отныне всё переменится.

Несколько минут он гнал от себя эти мысли, протирая сонные глаза. Тревожные думы сгущались в голове, как тучи, и тяжестью своей обращались будто бы свинцом. Ощущение это возводило Иоанна к роковому мигу, который всё близился. Разум юного князя спал и не был в силах истолковать те предзнаменования, что сжимали его сердце и душу. Прошло несколько минут. Иоанн сидел в своей постели, когда приглушённый каменными стенами, но резкий крик прервал ожидание неизбежной утраты. В тот миг Иоанн навеки лишился покоя.

Тот крик, отдалённый, раздающийся гулким эхом, до сих пор слышался государю под сводами царских палат. То морозное утро, когда Иоанн остался сиротою, стало роковым рубежом. Тогда он простился с детством, с нежностью, которую он помнил по прикосновениям и по голосу своей светлой матушки.

Тот крик оборвал всё.

Хоть дитя и не видело, как бездыханное тело княгини рухнуло замертво на каменный пол, но сердце знало – отныне всё будет иначе.

Ночами терзали его страшные видения, днями те ужасы являлись во плоти. Немало смертей видел Иоанн в детстве и юношестве своём, и ещё более скрывались от глаз его, но не от разума.

Однако ныне иное время.

Обрёл Иоанн Васильевич власть, коей не было до сих пор ни у князя Московского, Новгородского, ни у одного князя во всей Руси. И сейчас великий царь восседал на троне, и близился вновь предрассветный час. Всё будто бы готовилось к тревожной вести, но во взгляде Иоанна уже замерло в смирении.

На пороге просторной залы появился гонец. Лицо своё он опустил и отдал низкий земной поклон. Бояре умолкли, видя, что взор государя сосредоточен лишь на явившемся. Разговоры не были громкими, но и те умолкли.

– Говори уже, – произнёс царь. – От кого явился ты ко мне?

– Государь великий, светлый наш повелитель! – точно взмолился гонец. – По воле вашей доношу вам весть, да не прогневайся по великой милости твоей, по множеству щедрот твоих!

Голос вошедшего дрожал и прерывался, точно не был властен над собою докладывающий.

– От Курбского? – хмуро спросил Иоанн.

От имени того гонец едва ли в клочья не разорвал шапки своей, каковую мял в руках от неуёмной тревоги.

– Великий государь, свет отчизны нашей… Ныне князь Андрей Михайлович… на иной стороне… – произнёс посланник, преклонив колено перед царской фигурой.

Иоанн прикрыл тяжёлые веки.

– Что же… – тихо вздохнул царь. – Да упокоит Господь душу его. Велите доложить о том в монастыри по всей земле Русской. Пусть отмаливают душу его.

Гонец оторопел, затем сглотнул. Склонив голову, он сжал шапку свою в руках.

– Ныне он на другой стороне служит! Переметнулся на сторону врага вашего, латина Жигимона! – выкрикнул посланник.

Слова те точно не возымели влияния никакого на государя. Едва заметно царь приподнял бровь, глядя на гонца, которого пробила дрожь со страху.

– Повтори, – произнёс Иоанн, плавно взмахнув рукой. – Слабый слух мой с трудом улавливает речь твою.

Посланник поднял взгляд на государя. Губы дрожали, и, насилу совладав с собою, слуга собрался с духом.

– Курбский ныне на стороне Жигимона. В княжество Литовское бежал, оставив отечество своё, – повторил уже спокойнее гонец.

Иоанн коротко кивнул и жестом дал понять, что полно разговоров. Медленно поднялся государь со своего трона. Бояре, среди коих были и Басмановы, невольно отступили назад – кто на шаг, кто и более.

Гонец с замиранием сердца следил за каждым шагом царя. Гробовую тишину разбил резкий удар посоха государева об пол каменный. В следующее же мгновение царь со всей силою ударил посланника по голове посохом, повалив его на пол.

Фёдор хотел было остановить гнев государев, но Алексей крепко схватил сына выше локтя. Юноша не противился, видя, как град жестоких ударов обрушился на гонца.

Несчастный силился укрыть лицо руками, но то не было защитой. С каждым мгновением тело слуги обретало всё более и более страшные увечья. Царь бил его и ногами. Крики стихли – то был знак, что гонец лишился чувств. Но даже тогда во гневе своём государь не сдерживался. Новые удары вновь и вновь обрушивались на едва живое тело.

Рынды не могли стоять в стороне – они попытались было оттащить государя. Когда замахнулся царь посохом своим, чтобы нанести очередной удар, один из стражников схватил было за руку, но не успел сдержать Иоанна. Стоило лишь коснуться одеяний царских, как государь бросил на него ещё более гневный взгляд.

– Не видишь, кто пред тобой? – тихим, но полным силы и гнева голосом спросил Иоанн, глядя на рынду.

– Помилуйте, великий государь! – взмолился тот, склонив голову и опустившись тотчас же на колени пред государем своим.

Рында тотчас же бросил секиру на пол, и грохот её разнёсся по всему залу.

– Милую, – с резкою усмешкой бросил царь, обернувшись, жестом подозвал к себе слуг своих: – Басмановы!

Отец и сын метнулись от толпы бояр, пока Иоанн выжигал взглядом своим стражника. Первым делом Алексей пнул в сторону секиру рынды.

– Ежели очи твои лукавые мешают тебе, что истинно, а что ложно, – произнёс царь, постукивая пальцами своими по посоху, – к чему они тебе?

Короткого взгляда, который бросил Иоанн на Алексея, а через миг и на Фёдора, хватило, чтобы Басмановы принялись за исполнение приказа.

Старший Басманов зашёл за спину рынде, крепко скрутив его руку за спиной и поднимая лицо наверх, оттягивая за волосы. Фёдор сглотнул, достал свой нож из ножен и обернулся на государя. Иоанн коротко кивнул. Губы его искажала жестокая усмешка. Юноша крепче схватился за рукоять ножа и приблизился к рынде. На мгновение он заглянул в лицо человеку, которого было велено ослепить. Фёдора охватило чувство, неясное самому юноше, коего не мог он испытать в пылу битвы.

– Давай, Федь, – голос отца окончательно развеял сомнения, коли они и были.

То мгновение пронеслось столь быстро, что Басманов-сын едва уловил его. Фёдор ощутил горячий поток крови, бойко хлынувший, заливая лицо стражника. Слух точно отказал – юноша не слышал надрывного ора, что разнёсся по сводам тронного зала. Второй удар был твёрже – рука новоявленного палача точно окрепла, держа оружие. Алексей отпустил рынду, когда тот возопил в адской агонии. В крике рынды терялся низкий звучный смех Иоанна.

– Нынче всё иначе будет устроено… – вздохнул государь, медленно возвращаясь на свой трон.

Бояре и воеводы, которые несколько мгновений до того держали совет с государем, боялись шевельнуться. Фёдор ощутил, как тяжёлая рука опустилась на его плечо. Обернувшись, он встретился взглядом со своим отцом. Алексей одобрительно кивнул, пару раз хлопнув сына по плечу. Тот жест будто вывел Басманова-сына из оцепенения. Он опустился на колено и вытер лезвие о плечо рынды, которого колотило от жуткой боли. Фёдор бегло оглядел ослеплённого и поднялся на ноги, переведя взгляд на царский трон. Иоанн сидел, устремив полубезумный взгляд куда-то вперёд. Губы его подрагивали, но ни звука он не произносил. В том жутком оцепенении прошло около минуты. Казалось, само время застыло, не решаясь двинуться дальше.

– Иначе всё… – тихо прошептал Иоанн, мотая головой и смежая веки.

* * *

Деревянные балки нависали практически над самыми головами людей, забившихся в углу. Небольшое окошко располагалось прямо под потолком и давало немного бледного света с улицы. На большом сундуке со сломанным замком сидел парень, постанывая от каждого прикосновения знахарки Агаши. Под её ногами стояла кадка с водой, в которую подмешали настойку на спирту с травами. Знахарка протирала лицо парня, заплывшее от отёков и синяков. Губа была рассечена с такой силой, что гонец едва держал рот закрытым.

Рядом с ними сидели двое девок за рукоделием. Они были похожи меж собою не только лицом, но и цветом волос. Одинаковые платья, скроенные в скромной простоте, ещё боле мешали их меж собою. Девушки склонились ко свече, которая стояла на сундуке подле раненого парня. Мягкий свет дрогнул, ибо от открытой двери повеял слабый ветер.

Парень не мог сосредоточить взгляд. Он видел мутное очертание человека в чёрной накидке, наброшенной поверх красного шёлкового кафтана. Агаша же, как и девки, тотчас узнала Фёдора Басманова. Знахарка поднялась со своего места и принялась расправлять юбку, измятую за долгим сидением. Девушки отложили своё рукоделие, быстро встали босыми ногами на пол и кротко опустили свои взоры в пол.

Фёдор взглянул на них и указал головою на дверь. Они не медлили ни секунды. Агаша тоже было последовала за ними, но Басманов остановил её жестом. Знахарка кивнула, оставаясь на ногах, точно не зная, куда и деть себя. Взгляд её бросился на грязное тряпьё, которым отирала она тело избитого. Агаша быстро собрала те лоскуты прочь с глаз Фёдора. Сам же Басманов сел на табурет прямо подле гонца, которому не было сил подняться на ноги.

– Узнаёшь меня? – тихо спросил Фёдор.

Гонец закивал, морщась от боли.

– Так растолкуй мне, отчего Курбский к Жигимону-то переметнулся? – спросил Басманов.

– Так со страху всё… – с трудом ответил гонец.

Его лицо обернулось сплошным синяком. Не было возможно сыскать там живого места – всё побои измесили.

– От гнева царского бежал… – едва ворочая языком, продолжил он. – Потерь… слишком много потерь в войне… царь… не простил бы. Вот Курбский и бежал… и спасся…

Голос его ослаб, и речь прервалась жутким кашлем.

– Отчего променял он государя нашего? За всё предоброе Андрей к латинам перебежал? – спросил Фёдор, когда кашель унялся.

– Что гадать? Неведомо мне то… – через силу ответил гонец.

Фёдор свёл брови и глубоко вздохнул, мотая головой.

– Выходи его, Агаш, – приказал Басманов, вставая с табурета.

– Уж с Божией помощью, с Божией помощью, – ответила знахарка, осенив себя крестным знамением.

– И что за девчушки сейчас подслушивают нас за дверью? – спросил юноша.

– Девки-то? Сиротки безродные. Они и так дурочки убогие, не обижайте их почём зря, Фёдор Алексеич!

– Не буду, – усмехнулся Басманов. – Раз уж ты, Агаша, просишь за них.

С теми словами Фёдор направился к двери и покинул тесную душную комнатушку. Он вышел в мрачный коридор. Мысли его мешались, пока он проходил от одного редкого факела к другому. Не заметил он, как в своих размышлениях оказался в просторном зале с выходом во двор. По правую руку от Басманова возвышалась большая белокаменная лестница. Фёдор поднимался, когда услышал свист. То был его отец.

– Я-то понадеялся, ты сейчас где-то по полям скачешь, – произнёс Алексей вместо приветствия.

Фёдор слабо усмехнулся и помотал головой.

– Нет, батюшка. Негоже службу оставлять, ежели средь ближних наших Иуда, – ответил юноша. – Как государь? Унялся его праведный гнев?

Алексей отмахнулся и помотал головой.

– Не уймётся долго ещё, – ответил мужчина, почёсывая подбородок. – Услужил нам Андрюшка, услужил! Ничего не сказать! Жил бы себе, как у Христа за пазухой! Нет же, неймётся ему, сучий он потрох! Знал бы – прирезал пса!

Фёдор коротко усмехнулся, глядя на негодование отца.

– Полно вам, батюшка, поминать подонка этого. Лучше напутствие дай.

– Ныне делай, что и ранее – служи государю. Злости не вызывай его, да ежели иной вор али изменник прогневает царя – так под ярость его не попадайся. За опальников не вступайся – сам видел, ещё больший гнев обрушишь на голову свою. Надобно оно тебе? А меж тем ты не сплоховал, Федя.

– Да какой же полудурок сплохует, ежели держал ты предо мною его, да безоружного? – спросил юноша, пожав плечами.

Алексей усмехнулся, окинув взглядом своего сына с ног до головы.

– Славный ты парень, Федька, да ловкий. И рука у тебя тверда.

– А как иначе, при породе нашей? – усмехнулся Фёдор.

Слова те вызвали улыбку на лице бывалого воеводы. С радостною гордостью потрепал он сына по голове. Направились Басмановы наверх, к своим покоям.

– Государь велел ехать в Москву, – вспомнил Басманов-отец, пока проходили они по белокаменным ступеням, коврами устланным. – Ныне новый порядок учреждён будет. Да помилует нас Господь!

Алексей тяжело вздохнул, молвив эти слова.

– И наместник его на земле, светлый государь наш, – добавил Фёдор.

* * *

Январские морозы беспощадно обрушились со всею суровостью на Русь. К высоким монастырским стенам подъехало шесть лошадей со всадниками, одетыми в тяжёлые шубы. Шестеро мужчин были при оружии, головы их укрывали шапки, подбитые соболиным мехом. У ворот лошади остановились. В белокаменной стене отворилась дверь, и к приезжим вышел блаженный старец в чёрном одеянии.

Алексей Басманов спешился и сложил руки, прося благословения у монаха. Старец осенил его крестным знамением, и воевода припал устами к руке монаха.

– Господь с вами, братия, – произнёс старец. – А посему – воротитесь обратно в Москву.

– Никак не можем, святой отец, – вздохнул Алексей, мотая головою. – Ни в Слободе, ни в столице нет государя. Осиротел народ. Здесь же царь великий с семьёй своей?

– Говорю же вам, так внемлите – разверните коней своих да мчитесь обратно. Днями и ночами государь Господу молится. И ныне в соборе замаливает грехи свои и отчизны всей перед святыми образами. Накануне примчался к нему вестник ваш, и молвил государь волю свою – не принимает он более. Не внял гонец словам сим, умолял государя вернуться на престол – да отрезал государь уши ему собственною рукой.

Басманов невольно поморщился и почесал затылок, обернувшись на спутников своих, среди коих был и сын его. Те внимали речам старца, и лица их омрачились.

– Не можем возвратиться мы без государя, – вздохнул Алексей. – Отец, вели открыть ворота.

– Воле вашей перечить не стану, да наставление моё в помощь вам – не тревожьте государя, в великой печали он, в великой скорби. Не желает видеть ни семьи, ни друзей своих. Воротитесь восвояси, братия.

– Открой ворота, – требовал Басманов, залезая обратно на свою лошадь.

Старец коротко склонился, пошёл к воротам в крепость. Через несколько мгновений тяжёлые монастырские ворота ожили и раскрылись, стряхивая с себя снег. Всадники въехали во двор.

– Видно, не сговорчив нынче государь, – вздохнул один из воевод.

– Когда это он сговорчивым был? – ответил Алексей Басманов.

– Так нынче если не вымолим на коленях у царя, дабы воротился он на престол, не избежать мятежа! В столице – так точно! А там, гляди, и новгородские весточку передадут! И с кого начнут? Со свиты царской!

– Так кто пойдёт к государю? – спросил Басманов, оглядывая бояр, что ехали с ним. – Афоня, мож, ты?

– Нельзя мне! – возразил князь. – Нынче припомнит мне все потери, что понесли братья наши славные, воюя с латинами на чужбине! Живота своего не жалели, да не отстояли мы города Полоцка! Не сносить мне головы, ежели просить царя буду!

– От пущай Васька идёт! – предложил один из воевод.

– Да как пойду я? С Курбским этим, супостатом лживым, едва ли не лобзался! – сразу выкрикнул Василий Грязной. – Я-то, ей-богу, не изменник и об перебеге его, гляди, последний прознал! Да ты поди, изъясни государю таков расклад!

За теми спорами приблизились к собору.

– Ты сам-то, Басман, чего не пойдёшь? – спросил Афанасий. – Нет никого ближе сердцу государева.

– Так сам я в шаге от опалы! – возмутился Алексей. – Велено было нам с Курбским-то приглядывать друг за другом. Недоглядел я! Прямо государь мне говорил: «Ежели предаст меня Андрей, так ты, Алёшка, первым то прознать должен! Не возжелает сердце моё видеть, ежели предаст меня ближний мой, на то есть у меня ты». Недоглядел! Я крайним и выйду!

– От раскудахтались! – рассмеялся Фёдор, спешившись.

– Ты чего удумал, Федька?! – воскликнул Алексей.

– А пущай Федька идёт, в самом деле! – тут же вступился князь Афанасий.

– И в самом деле! – поддакивал Василий. – Ежели и есть средь нас, кто менее пред государем нашим светлым провинился, то токмо Федя.

– Не дури, Фёдор! – возразил Алексей. – Запамятовал ты, как государь на вести скверные разгневаться может?

– Так где ж эти вести дурные? – спросил Фёдор, отдавая поводья своей лошади отцу.

Поправив ворот шубы, он снял шапку, осенил себя крестным знамением и переступил порог храма Господнего. Князья остались снаружи, глядя Фёдору вслед. Алексей тяжело вздохнул, снял кожаную перчатку и потёр переносицу. Мелкие хлопья снега медленно опускались на землю.

* * *

Под сводами собора тихо разносилась монотонная молитва. Послушники и монахи стояли одинокими редкими фигурами, в унисон читая куплеты и строфы. Голоса эти, звучные и певучие, разносились и множились средь просторных стен собора. Молитвы возносились к высокому куполу, откуда вниз взирал Спаситель, восседая на небесной сфере.

Перед алтарём на коленях стояла фигура, облачённая в чёрное. Одежды ниспадали до самого пола. В руках молящийся держал деревянные чётки. Пальцы его быстро перебирали одну крупную бусину за другой, пока в один момент он не замер, услышав, как отворяется тяжёлая дверь. Иоанн обернулся, вскользь разглядев вошедшего. Не придав ему никакого значения, он вновь погрузился в свою молитву. Прошло много времени, прежде чем Иоанн поднялся с колен и обернулся к пришедшему.

Фёдор стоял поодаль. Атлас его красного кафтана с хитрыми узорами отливал золотом в свете свечей. Взгляд его был устремлён на государя в ожидании, когда царь велит ему молвить слово.

– Я дал ответ свой, – произнёс Иоанн, ведая, с какими вестями беспокоит его Басманов.

– Не принимает ответа вашего ни столица, ни весь народ честной, – ответил Фёдор.

Иоанн усмехнулся, мотая головой. Медленным шагом приблизился он к Фёдору, покачивая на ходу деревянными чётками, продолжая перебирать бусины.

– Сказал я и верен я слову своему – не быть мне царём. Измучили измены меня. Новый государь ваш – сын мой Фёдор. Ему на верность присягайте, у него отныне и впредь просите милости и заступничества.

Государь замер в двух метрах от Басманова.

– Не остави народ свой, точно сироту, – взмолился Фёдор.

«Отчего же, если вы все оставили меня?»

На лице Иоанна появилось выражение сродни презрению. Медленно он поднял руку, указывая на двери.

– Поди вон из обители святой, – сквозь зубы, едва ли не шёпотом произнёс Иоанн. – Остави меня!

– Не уйду, государь великий, – твёрдо ответил Фёдор, глядя царю прямо в глаза.

Пальцы Иоанна, что перебирали звенья чёток, замерли. Неподвижный взгляд точно впился в фигуру, облачённую в бархат и меха.

– Оглох ты, Феденька? – тихо спросил царь, улыбаясь, словно скалясь по-звериному. – Али рассудок покинул тебя, сын ты Басмановский? Последний раз молвлю волю свою – не быть мне отныне государем. Слаб я, тело и душа мои изранены. Полно! Нет во мне силы службу тянуть со всеми бесами в обличье человеческом! Полно!

Гневная речь прервалась заливистым звонким смехом. В оцепенении замер Иоанн. Стихли и молитвы. Монахи и послушники святой обители невольно обратили взоры свои на Иоанна и Фёдора, чей смех становился уже кощунственно бесстыдным. Терпение царя иссякло. В мгновение ока очутился он прямо перед Басмановым и со всей силою своей ударил наотмашь его по лицу, в кровь рассекая тому губы. Крепкой хваткой Иоанн вцепился в воротник Басманова и впечатал его в стену, приподняв над землёю.

– Что же так позабавило тебя, басмановское отродье?! – стиснув зубы от бешеной злобы, вопрошал государь.

Хоть Фёдор и жмурился от боли, с лица его не сходила улыбка. Слизав кровь с губ, он перевёл дыхание.

– Да то, – ответил юноша, распахнув свои пронзительно-голубые очи и глядя прямо во глаза Иоанновы, – что вы, великий наш светлый государь, при всей силе вашей, при всём разуме вашем, молвите в святой обители, точно вы ущербны!

Царь ни на секунду не ослаблял своей хватки, но медленно опустил руку, что занёс для нового удара.

– Кто, ежели не вы, великий царь? – много тише спросил Фёдор. – Кто, ежели не вы, защитит детей своих, отечество своё от Жигимона подлого, от измены Иудовой?

Фёдор ощутил, как ноги его вновь коснулись каменного пола. Глядел Басманов в лицо государево, обрамлённое дрожащим сиянием свечей, и видел, как слепой гнев и ярость стихают в душе Иоанна.

– Ежели бросите нас на погибель, – произнёс Фёдор в абсолютной тишине, – так тому и быть. Нет у нас надежды иной. Но как верный слуга, как раб ваш, великий Иоанн, молю вас – за всё отечество молю – не остави нас.

Служители святой обители боялись проронить хоть слово. Мёртвая хватка, которой держал государь Басманова, в мгновение распустилась. Иоанн перевёл взгляд на святые образа. Фёдор меж тем вновь вытер кровь с рассечённой губы.

– Отче! – воскликнул Иоанн, расправив руки свои. – О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо меня! Не моя воля, но Твоя да будет!

– Аминь, – прошептал Фёдор, склонившись в земном поклоне пред царём, но голос тот донёсся до слуха государева.

* * *

Когда дверь собора отворилась, пятеро бояр, а более их всех Алексей Басманов устремили взгляды на крыльцо церкви. Воевода тотчас же нахмурил брови, видя кровь на лице своего сына, однако весь вид Фёдора говорил о тихом, но величественном торжестве.

– Мы возвращаемся в Москву, – объявил Фёдор.

Бояре в недоумении меж собою переглянулись, но следом за Фёдором на пороге церкви явилась величественная фигура царя всея Руси.

* * *

Ударили морозы, пронзившие ледяными когтями реки да озёра. Народ честной тянул работу, какая оставалась на зиму весь год. Кто шёл на рынок, кто праздно слонялся по дворам да проулкам, точно зевака. Один такой мужик с выражением лица пустым и унылым, слонялся вдоль городского рынка. Да зазевался мужик – чуть под копыта лихого наездника не угодил.

– Государеву волю слушать велено! Государев указ! – провозглашал всадник.

Немало таких наездников в тот морозный день бороздили столицу и другие города Руси, а всё для того, чтобы собрать народ честной на площади да зачитать волю царскую. Не знали люди, что значили слова из указа государева. Да и гонец, как ни старался надрывать горла своего слабого, надышался студёным воздухом. Оттого слова указа едва ли было слышно. Да и народ всё галдел в общем беспорядке. Неясно было ничего, токмо если очень уже напрягать слух или родиться востроухим.

Ясно было лишь то, что ныне государь учреждает земщину да опричнину и будет нынче иной порядок во всём царстве Русском.

Часть 2

Глава 1

Точно пробиваясь сквозь толщу воды, раздался мягкий звук. Различить его становилось всё проще, но давило тяжёлое ощущение, будто бы находишься на дне ледяного озера. Кромешная тьма. Снова отдалённый звук приобретает нечто схожее с человеческим голосом.

Сознание медленно возвращалось к Алексею. Он ощутил своё тело, которое было разбито свинцовою тяжестью, а голова будто отлита из чугуна. Звук собственного сердца тревожно отдавался в горящих висках. Под собой Басманов ощущал мягкие тюфяки, схожие с подушками. Видать, накануне свалили их вповалку, дабы не спать на голом полу. Сил не хватало шевельнуться, а горло иссохло, точно брёл Басманов по пустыне, объятой неистовым жаром. Медленно приходил в себя Алексей, когда вновь услышал голос подле себя.

– Батюшка, служба зовёт! – раздался голос Фёдора.

Алексей насилу продрал глаза и тотчас же тяжело вздохнул, протирая очи.

– Да сними уже маску эту… – тяжело произнёс воевода.

Пестрил перед мутным взором облик сына, разодетого во время пира. Отрывки вечера да ночи возвращались к Алексею. Звуки музыки, крики и песни – всё мешалось и доносилось далёким эхом. То ли сон, а то ли взаправду всё было, но помнил Алексей и сына своего, вновь резвящегося с дураками и скоморохами. Не помнил Басманов, что молвил Иоанн на пиру, да помнил, каков был государь. Весел да ребячлив, точно на волю отпущенный. Смех царя помнил Басманов, громкий, да которому вторили все, кто на пиру том собирался, ибо каждый жаждал не только разделить государеву радость, но и показать царю великому, что одного они мнения.

Алексей с трудом приподнялся на локтях и оглядел зал, в котором и заснул вчера, упившись на пиру до беспамятства. Фёдор стоял подле отца на одном колене. Длинные красные косы, креплённые к маске, ниспадали до самого пола. У его ног стоял серебряный кувшин. Фёдор снял маску, опустил её на пол, подавая своему отцу сосуд. Алексей тотчас же припал губами к питью. То был холодный квас. Бодрящий вкус, прохлада и свежесть возвращали воеводе покой в голове, унимали шум в висках и тяжесть во всём теле. За несколько больших глотков мужчина осушил кувшин.

Пока отец утолял неистовую жажду, Фёдор поднялся на ноги и потянулся. Затем он принялся обходить зал, приближаясь к иным боярам, что валялись прямо на полу, сражённые винами на пиру. Он будил одного за другим – в общей сложности двенадцать человек. Бояре и воеводы лежали прямо в одежде и в обуви. От каждого стоял крепкий запах браги. Мужчины с недовольным ворчанием мало-помалу оживали – лениво ворочались с боку на бок. Многие постанывали с похмелья, а иные, что были моложе и крепче, поднимались на ноги, шатаясь точно медведь со спячки.

Алексей уже был на ногах. Он развёл свои ручищи в стороны и со стоном потянулся, резко выдохнув. После того он поднял кувшин, принесённый сыном, и на всякий случай проверил – не осталось ли на дне чего.

С недовольным фырканьем Алексей опустил кувшин на стол. Оперевшись обеими руками, Басманов обернулся через плечо на своего сына. Фёдор по второму, а то и третьему кругу обходил бояр, тормоша их. Иной раз он опускался на колено, тряся за плечо воевод, иной раз лишь носком сапога пинал в бока бражников.

– Ты сам-то когда пробудился-то? – спросил Басманов-отец, когда юноша завершил очередной обход и опустился на одно из мест за столом.

Фёдор пожал плечами и вскинул голову, стараясь припомнить.

– Верно, около часу назад, – ответил юноша.

– Чёрт бы тебя драл, одинаково же испили мы? Али ты больше? – с деланой, игривой досадой Алексей всплеснул руками.

– Кто-то же должен вас растолкать, – просто произнёс Фёдор, хватая кусок рыбы со стола и отправляя его себе в рот.

Лишь сейчас смог Алексей напрячь свой мутный взор и разглядеть кровь на лице сына.

– С каким же зверюгой уже сцепиться успел? – спросил Басман-отец.

На правой щеке Фёдора, над скулой, прямо возле уха блестела красная полоса, точно от ножа или кинжала. Юноша взял серебряное блюдо, перевернул его чистой стороною и вгляделся в него, точно в зеркало. С недовольным цоканьем Фёдор осторожно коснулся пореза, прищурив глаза.

– Говорил я тебе – носи бороду, как издавна все люди и носят! – произнёс Алексей, почёсывая подбородок, подтверждая свои слова. – Того гляди, лишь изранишься сильнее, покуда бриться выучишься!

– Уж наловчился я шашкою махать, наловчусь и бриться, – ответил Фёдор, опуская блюдо обратно на стол.

Алексей улыбнулся и взглядом окинул кушанья на блюдах. После вчерашних гуляний яства лежали надкусанными ломтями на подносах из серебра и жести. Басманов-отец опустился на стул подле своего сына, не глядя хватая какой-то кусок мяса. На вкус он показался слишком солёный, аж жгло иссушенные губы. Алексей вытер рукой рот и широко зевнул, потирая глаз.

– И, батюшка, – ехидно добавил Фёдор, – в покоях ваших прибирается сейчас Глашка. Я велел ей дождаться прихода вашего, прежде чем покинуть покои. Баба-то смышлёная, по глазам видно, что поняла, с чем велено ей остаться.

– Глашка? – переспросил Алексей, потерев лицо тяжёлой грубой рукой.

Мысли клубились в голове, точно пар над котлом. Среди путаницы образов припомнил он крестьянку, того гляди, и в самом деле Глашкой звать. Лицо её, круглое, с румянцем на щеках, весною да летом веснушками покрывалось. Делалась точно юною прелестницей, да при её годах. Один образ фигуры округлой её заставил воеводу окончательно пробудиться.

– Кухарка-то? – с улыбкой спросил Алексей.

– Она самая, – кивнул Фёдор. – Велено выезжать нам лишь опосля часу, времени предостаточно.

Отец довольно усмехнулся, хлопнув сына по плечу. Тряхнув головой, Басман точно сбивал с себя остатки хмельной пелены, что туманила его разум. Взбодрившись, он встал из-за стола и тяжёлым шагом направился в свои покои. Проходя по коридору, он перебирал образы вчерашнего застолья, стараясь упомнить что-то важное. Он помнил государев смех. Звучал он легко, раскатисто. Пел государь, что было добрым знаком для всех, кто служил при дворе. Остальной шум, музыка, танцы, стальной звон тяжёлых бокалов слились в единый поток. Хоть слабость и ломила ещё не пробудившееся окончательно тело воеводы, на его губах горела довольная улыбка. Поднявшись по лестнице во свою опочивальню, он тихо присвистнул, видя, что дверь уже приотворена. Алексей взялся за кованую ручку и осторожно толкнул её от себя. Тяжёлые петли лишь тихо проскрипели, не делая много шума.

Воевода заглянул в свою опочивальню. Глаша соскребала воск с подоконника. Стояла она ко входу спиной, отчего не видела вошедшего. Алексей шире приоткрыл дверь, и старые петли дали о себе знать. Женщина тотчас же обернулась и коротко поклонилась, глядя в пол.

– Алексей Данилыч, я… – лишь и пролепетала Глаша, как Басманов грубо ухватил её за руку и потянул за собою к кровати.

На лбу у женщины выступила испарина от работы, которую она выполняла минутой ранее. Алексей крепко держал её за запястье. Её пальцы и ладони раскраснелись от холодной воды и долгого труда. Алексей тотчас припал губами к её белой шее, отводя тугую тёмно-русую косу. Он ощутил запах её тела – то было тело зрелой женщины, которая уже не цвела весенним цветком, но была сочна, как налившийся плод. Мужчина завалил её на постель, задирая неровный подол её платья.

Глаша не смела противиться, а лишь, напротив, отвечала на грубость ласкою, на какую была способна. Она не отталкивала его, не пыталась отбиться, а даже отвечала на поцелуи Басманова. Алексей любил не её саму, но быть в тёплых объятьях этой женщины, чувствовать её пылкость, касаться жаркого тела, пробираясь под юбки. Она дозволяла себя касаться, как будто у неё был выбор. Басманов обладал ей, отдавшись страсти. Крестьянка же, зажмурившись, отвернула лицо к стене. Оттого открылась белая шея её, к которой вновь и вновь припадал губами Алексей.

С тяжёлым, хриплым выдохом Басманов выпустил её из своих объятий. Глаша тотчас же опустила подол платья, жадно глотая воздух. Алексей рухнул на кровать, закатив глаза. Могучая грудь его вздымалась. Глаша села на кровати и принялась дрожащими руками своими заплетать растрепавшуюся косу. Мельком оглядывалась она на Басманова, ожидая приказа.

– Хорошая ты баба… – протянул Алексей, приподнимаясь на локтях.

Крестьянка обернулась вполоборота и коротко кивнула.

– Желаете чего, Алексей Данилыч? – спросила она.

– Да нет, Глашенька, – довольно вздохнул Басманов. – И про ублюдков твоих, молокососов, помню. Не тронет их никто.

Крестьянка тотчас же взяла руку Алексея и припала к пальцам дрожащими губами.

– Нет у них опоры иной, нет у них защиты, токмо ваша благодетель, боярин! – точно взмолилась она.

– Да полно, полно тебе! – добродушно произнёс Басманов, однако руки не отнял.

Нравилась ему та мягкость, тот трепет, с которыми крестьянка сжимала руку, как тёплые губы её вновь и вновь целовали его.

– Да полно, в самом деле… – вздохнул Алексей. – Нынче я в опричнину учреждён. А значит, что сам Земский суд не указ мне. Надо мною лишь государь да сам Господь Бог.

– И над сыном вашим? – осторожно спросила Глаша.

– А Федька мой на кой сдался-то тебе? – хмуро ответил вопросом на вопрос Басманов.

Не дав ответа, Глаша потупила взор да замотала головой, не желая гневить единственного своего заступника при всём дворе. Да и не разозлился Алексей.

– Ну, полно, полно!

Не было на то охоты большой, но долг звал, и Басманов поднялся с мягкой кровати и велел Глаше помочь ему одеться.

* * *

Небо заволокли тучи молочного цвета. Когда Алексей вышел на каменную лестницу, припорошённую снегом, в воздухе кружились мелкие хлопья. Морозный воздух щипал нос. Воевода облачился в чёрную накидку поверх своего одеяния. На поясе висела широкая шашка. Басманов голой рукой захватил снега с перил и освежил им лицо, глухо охнув.

Как раз в то время из-за угла вышел человек странного вида. То был взрослый мужчина, но бороды он не носил. Его высокие скулы рассекало несколько шрамов. Прямой и узкий нос, светло-серые глаза. Неизвестный рыскал своим взглядом, прежде чем увидел Басманова и направился к нему.

Алексей со мнительностью оглядел наряд гостя. Тот носил сапоги странного кроя, мантия его имела узоры, но то были точно не русские умельцы. Незнакомец был сухощав, но сложён хорошо. По летам он был младше Басманова – на вид шёл третий десяток, самое большее – четвёртый. Когда тот человек подошёл достаточно близко, Алексей разглядел его оружие. «Латин…» – подумал Басманов, глядя на шпагу, которые носили при себе заморские чужестранцы. Невольно та мысль насторожила Алексея, и сам опричник не заметил, как рука его опустилась на рукоять шашки.

– Доброго дня вам, – произнёс тем временем безбородый мужчина, снимая шапку из меха, – нынче я на службе Иоанна Васильевича буду. Велено мне было разыскать Басманова, не знаете, где он, сударь?

Алексей был удивлён не только тем, что латин этот искал его, но и речью иностранца. Хоть акцент и выдавал немца, языку он был выучен более чем сносно.

– Как звать тебя и на кой тебе этот Басманов? – спросил воевода, продолжая идти к конюшне.

– Андрей Штаден, сударь. В письме своём ваш светлый владыка велел Басманову истолковать порядок и уклад ваш, – ответил немец, доставая из внутреннего кармана своих одеяний конверт.

Приняв послание, Басманов начал вчитываться в те слова: «…как прибудешь в Александровскую слободу, разыщи опричника Басманова. Укажет он тебе порядок и уклад наш…»

Алексей с неудовольствием поджал губы и обернулся на конюшню, которую уже было видно за спиной немца. Лошадь Басманова уже была готова, и двое конюших держали её под уздцы. Она била копытами по снегу и с нетерпением рвалась на волю. Сам Алексей, под стать своей лошади, с нетерпением оглянулся на двор и лестницы. На улицу постепенно спускались опричники, звеня оружием и кольчугами. Одна за другой чёрные фигуры выходили из проёмов царских палат. И вот Басманов довольно улыбнулся, указывая на перила широкой белокаменной лестницы, где стоял сын его с Васькой Грязным.

– Видишь молодца? Вот того, безбородого, в красном кафтане под накидкой чёрной? – спросил Алексей у немца, возвращая Андрею его письмо.

Чужеземец кивнул, убирая письмо от снега.

– Тот, что сейчас глядит в нашу сторону, – добавил Алексей, видя, что сын обратил свой взор на них с немцем.

Андрей кивнул, чуть прищурив глаза.

– Вот он, кто нужен тебе. Басманов и изъяснит, что тут к чему, – объявил Алексей и поспешил к своей лошади.

Андрей направился к лестнице, проходя мимо опричников. Многие из них прятали лица под нависшими капюшонами, так, что не было видно ни лица, ни глаз – лишь ухмылки сквозь густые бороды. Фёдор же заприметил чужеземца ещё до того, как немец к нему обратился.

– Доброго дня вам, – произнёс немец. – Я Андрей Штаден. Ныне несу службу вашему светлому государю, Иоанну Васильевичу. Велели мне разыскать при дворе боярина Басманова, чтобы он изъяснил мне долг мой.

Юноша удивлённо вскинул брови. Васька Грязной хлопнул Фёдора по плечу и оставил их с немцем наедине. Андрей протянул письмо Басманову. Глаза его пробежались по строкам, после чего он цокнул языком с недовольством, но улыбнулся. Лишь бросил взгляд он на ворота, да то и видно было, как отец его умчался прочь.

– Так что же? – спросил немец, не понимая выражения смешной досады на лице Фёдора.

– Да что же изъяснять тут? – ответил встречным вопросом Басманов, оглядев немца с ног до головы.

Беглым взглядом изучил он не только фигуру немца и сложение его, но, видно с большею охотой, разглядывал крой заморского одеяния и эфес шпаги, что слабо поблёскивал от света, пробиравшегося сквозь пасмурно-молочные облака.

– Смотрю, недурно ты на нашем говариваешь, – произнёс Фёдор, спускаясь по лестнице и махнув немцу, дабы тот следовал за ним. – Откуда сам будешь?

– Из Алена, – кивнул мужчина.

– Значит… – Фёдор коснулся пальцами подбородка.

На секунду ясный взгляд Басманова заметался, точно улавливал мысль больно вертлявую, после щёлкнул пальцами и взором вновь устремился прямо на немца.

– От роду немецкому научен? – спросил Фёдор, вскинув бровь.

– Всё так, – вновь кивнул немец, не без удивления во взгляде.

– Как звали тебя в Алене твоём? – продолжал расспрос свой Басманов, всё ещё с охотой и пылким вниманием разглядывая заморские одеяния.

– Генрих Вольтер фон Штаден, – ответил немец.

Фёдор вскинул брови и присвистнул.

– Будем величать тебя… – Басманов вновь бросил взгляд на письмо, которое дал ему немец.

Пробежав вновь по строкам, Фёдор прочёл упомянутое в нём обращение:

– Андрей Владимирович.

Чужестранец вовсе не возражал – короткая усмешка на губах его точно дала на то согласие.

– И мой тебе совет, Андрей, – добавил Басманов, возвращая бумагу немцу. – Ежели хочешь послушать, что толкуют о тебе, да какого мнения бояре али сам царь-батюшка, ты помалкивай. Авось и сочтут, что не смыслишь ты речи нашей.

– Отчего же представать мне неучем, ежели не первый год я на Руси? – спросил Андрей. – Пущай толкуют обо мне, что в голову взбредёт. Мне платят за труд мой, и я несу свой долг честно перед государем, как перед Господом.

– Как знаешь, друже, как знаешь, – Фёдор пожал плечами и развёл руки в стороны. – Всяко я тебе истолковал это – ныне сам решай, как поступить.

– Ты мне, Басманов, истолкуй лучше, отчего к седлу закреплена метла да… – Андрей нахмурился, когда подошли к лошади Фёдора совсем вплотную.

Басманов дал разглядеть Андрею седло лошади и жуткий оскал. Едва приблизившись, немец сперва поморщился от отвращения, а опосля и вовсе назад отшагнул.

– Мы опричники, верные псы государевы, – произнёс Фёдор, касаясь собачьей головы, что болталась подле седла. – Выискиваем да выметаем весь этот сор.

– Диковинный обычай… – ответил Андрей, всё косясь на собачий оскал.

Морда разинула пасть с жёлтыми клыками. Падаль иссохлась, оттого и жуть пробивала немца, покуда глядел он на отрубленную башку. Тем временем Фёдор свистом подозвал к себе конюшего и отдал ему узды. Видать, сегодня Басманов занят будет внутри Александровской крепости. Фёдор коротко простился с лошадью, положив руку на её тёплую морду. Точно кутёнок, тыкалась она в хозяина, прежде чем её увели. Андрей молча наблюдал за той сценой, и мягкая улыбка оживила его лицо. Когда конюший увёл лошадь басмановскую, Фёдор вновь обратился взором к чужестранцу и жестом велел следовать за собою.

– И какие же права вменяют нам на службе сей? – спросил Андрей, когда вышли они с конюшни. – Доныне я нёс службу свою в земщине.

Слегка подтаявший снег хрустел от каждого шага. Погода грозила обернуться гололедицей.

– Ох, друже, тут государь нас не обидел доверием да щедростью своей! – произнёс Басманов. – Нет над нами власти, кроме царя нашего светлого да Господа Бога. Да сам Земский суд стоит не более гроша ломаного, ежели поперёк слова опричника будет.

Андрей дивился, притом не без радости, тому раскладу, который изъяснял Басманов.

– На родине, видать, и не поверят, – усмехнулся немец.

– Чудно, что упомянул ты о том! – Фёдор хлопнул в ладоши, сплетая пальцы свои замком. – Светлый государь наш не хочет, чтобы вести об опричнине перебегали границы, а уж тем паче переплывали моря.

– Не хочу вызывать гнев на себя, но слухи уже бродят, – заметил немец.

– Ну и пусть себе дальше бродят, да ты, главное, сам помалкивай. Того гляди – не сыщешь опалы, со славою и богатством вернёшься в свой Ален, – Фёдор мягко улыбнулся, точно сам радуясь счастливому раскладу.

Дворами шли они к оружейной, чтобы выдать немцу снаряжение. Сейчас Фёдор и Андрей переступали через широкий внутренний двор, усыпанный свежим снегом. Во мгновение Басманов замер, щуря свой взор. Взгляд его ясных глаз поднялся на арочные своды, что высились на втором этаже царских палат.

– Немало премудростей учинил царь московский! – с усмешкою произнёс Андрей, почёсывая затылок.

– Так можешь сам ему то и доложить, – улыбнулся Басманов, указывая плавным жестом на широкую каменную лестницу.

Пред взором опричников предстали две величественные фигуры. Царь со своею царицей спускались по лестнице. Шубы их, исшитые хитро золотом, волочились подолами по ступеням, стряхивая снежный покров. Фёдор и Андрей тотчас же низко поклонились. Царица, приблизившись к опричникам, подала свою руку, унизанную перстнями. Даже того мягкого рассеянного света, что пробирался сквозь снежные облака, хватало, чтобы одеяния супружеской четы переливались бесчисленными отблесками от золота да драгоценных камней. Младший Басманов широко улыбнулся, завидев, что государь с женою своей пребывают в добром расположении духа, и припал губами к перстням царицы.

– Отчего же, – улыбнулась она и устами, и взглядом своим, – не признаю я вас? – с теми словами глянула она на чужестранца.

– Никак иначе, как Андрей, немец мой, на службу с земщины явился к опричнине моей? – хитро прищурился Иоанн.

Фёдор в поклоне припал губами к царскому перстню. С живым любопытством разглядывал Басманов, как рубин играет на свету. Лучи солнца перескакивали с грани на грань, точно студёная вода по каменному источнику. За тем и не заметил Фёдор, как государь коснулся подбородка его да и отвернул в сторону. Юноша подивился, но противиться не стал – лишь взглянул на государя, пытаясь угадать его волю. Лицо же Иоанна не хранило ни мрачности, ни гнева. Взгляд глубоких голубых глаз скользнул по щеке Басмановой.

– От я, близорукая, гадала – кто ж это в мужицком платье да небритый? Басманова-то Федьку я уж признала, подле Федьки что за боярин идёт? – усмехнулась тем временем царица. – То-то говаривал Иван мне, будто бы и впрямь латин при дворе служить будет!

Она радостно всплеснула руками. Браслеты да кольца её вновь запереливались на свету. Глядела царица на немца, точно впервые увидала пред собою чудо какое.

– И в самом деле, мужчины не носят бороды на родине вашей? – добавила она с развесёлою улыбкой.

– Всё так, государыня, – кивнул Андрей. – Сызмальства приучаем отроков своих бриться.

– Так научи Федьку искусству тому, – приказал Иоанн, сохраняя тёплую улыбку на лице и в голосе своём. – Да сам выучись у него езде верхом. Лихой у нас наездник.

– Как велите, царь-батюшка, да лихих наездников и у нас сыскать можно, великий государь, – не без тихой гордости за родные края ответил Андрей.

На то Иоанн рассмеялся громко да беззлобно.

– Не видал ты ещё Федьку нашего в седле, то-то и всего, – ответил государь.

Фёдор приподнял брови да от похвалы разулыбался и ответил на слова государевы коротким поклоном. На том и разошлись государь со своей супругой да Фёдор с Андреем. Продолжили опричники путь свой и вышли к оружейной палате.

* * *

Тем вечером вернулся Фёдор в свои покои ранее, чем обычно заведено у него было. Весь день провёл он с немцем, разъясняя ему, где что расположено, к кому обращаться. То вымотало юношу много больше, нежели бой, а тем паче – езда верхом. Усталость, что охватила его, была иного толка. Зелёной тоской она вязко обрушилась на него, и Басманов желал уже отойти ко сну, чтобы скорее в новом дне приступить к занятиям ратного рода.

Подходя ко двери в свои покои, он увидел мальчишку, сидевшего на голом каменном полу. Прислонился к стене, голову свесил, закемарил. Фёдор опёрся рукой о колено, наклоняясь к холопу, громко щёлкнул пальцами прямо над ухом. Мальчишка подскочил точно ошпаренный. Выпучив заспанные глаза, он пару мгновений метался, не зная, куда и подать себя. Басманов ухватил парня за плечо, и лишь тогда холоп пришёл в себя. Увидев прямо перед собою Фёдора, мальчик сглотнул и тотчас же поклонился.

– Вам, сударь, передать велено! – пролепетал он, рыская руками у себя за пазухой.

Дыхание его было сбито тревогой. Басманов едва разобрал слова, что лишь поднимало в нём больше гнева от усталости.

– Вам, Фёдор Алексеич… – повторил мальчик, доставая вещицу, похожую на блюдце, завёрнутое в синий бархат.

Как рукой сняло всю тоску и досаду. Со вниманием и приятным волнением оглядел Фёдор предмет, принимая нечто в бархате. Не успел он развернуть роскошной материи, как мальчишка, зевая и переминаясь с ноги на ногу, пошёл по коридору прочь. Стоило Фёдору развернуть бархат, как взгляд его преисполнился трепетного восторга. То было зеркало, литое из серебра. Его обвивали диковинные чудовища, будто хотели сами увидеть свои неописуемые отражения в глади зеркальной поверхности.

– От кого? – окликнул Басманов мальчишку, не отводя взгляда от собственного отражения.

Жарко-красные отблески факела плавали по серебру, дрожа неровными каплями, как калёное железо. Фёдор глядел на отражённый свой лик. В зеркале видел себя, окутанного полумраком коридора. Тонкими пальцами коснулся он животных, да с таким трепетом, точно живыми были те твари и спугнуть их боялся.

– Дык от государя нашего, Иоанна Васильевича! – крикнул в ответ мальчик да и скрылся за поворотом.

На губах Фёдора засветилась мягкая улыбка. Хотел было дать ответ свой мальчишке, чтобы тот доложил царю, да холоп уже скрылся за поворотом. Мальчик спешно спустился по лестнице, едва не оступаясь от усталости. Глаза слипались сами собою, клоня мальчугана в сон. Холоп спрыгнул с последних трёх ступеней и чудом не подвернул ногу. Пройдя по каменному полу, далее он держал путь к небольшому холодному чулану. Отворя скрипучую дверь, он проник внутрь, нащупал старый полинявший заячий тулуп. Накинув его, он поспешил к конюшне. Во двор уж выехал всадник, но, лишь завидев мальчишку, туго натянул поводья. На седле болталась собачья голова да метла, облачение мужчины было полностью чёрным, под ним слабо звенела кольчуга.

– Всё сделал, как вы велели! – произнёс мальчик, откланиваясь пред опричником.

– Сказал, от кого дар этот? – спросил мужчина.

Холоп лишь мельком видел часть лица опричника, какую разглядеть можно было в том мраке. Особенною чертою были следы огня, застывшие ожогами по всей щеке. Неровная борода чернела на его лице. Весь облик припугнул мальчонку, и тот опустил свой взгляд в землю.

– Как вы и велели, сказал, будто бы подарок тот от государя, – ответил мальчик, сглотнув со страху.

– Всё верно! – усмехнулся опричник, кинул три монеты в снег пред мальчишкой да резким ударом хлыста погнал свою лошадь прочь.

Глава 2

За окном ещё не поднялось солнце, но Фёдор уже окончательно проснулся, оделся, умылся и теперь рассматривал зеркало, увитое чудищами. Он провёл кончиками пальцев по щекам и подбородку, глядя в отражение. Дрожащего пламени факела на стене да свечей на подоконнике хватало молодому опричнику для сборов. Порез на скуле уже начал затягиваться, превратившись в тонкую розовую полоску шрама. На мгновение Басманов отпрянул, а сердце его замерло от неописуемой тревоги. Фёдор вновь прищурился в полумраке, дабы развеять странное видение. Он потёр переносицу, зажмурив глаза и переведя дыхание.

«Не могли же они взаправду шевельнуться?» – твердил себе Фёдор, проводя рукою по змеиной морде из серебра.

Фигуры зверей оставались, как и полагается, – неподвижными. Лишь дрожащий огонь отбрасывал тени по их чешуйчатым спинам, по извилистым хвостам. Иной раз и в самом деле углядеть немудрено было, будто воистину ожили создания, что оберегали зеркало. Некоторое время Фёдор глядел в своё отражение, тонувшее в предрассветном полумраке. Мотнув головою, Басманов точно стряхнул с себя те образы, что померещились ему.

Фёдор прошёлся по комнате и бросил через плечо взгляд на зеркало. Не приметив ничего жуткого, он глубоко вздохнул и направился к выходу. Через несколько минут поднялся к покоям государя, где встретили его двое стражей. Секиры у рынд всегда были наготове. Хмурые глаза их одновременно уставились на молодого опричника.

– Бьёт челом Фёдор Басманов, – произнёс Фёдор.

Один из стражников опёрся рукою на секиру, точно на посох, да и отправился в покои доложить царю. Дверь отворилась перед Басмановым. Прошло несколько мгновений, прежде чем глаза приспособились ко мраку, в который была погружена опочивальня. Слабый огонёк лампады да пара свечей на столе – то был весь свет. Ныне стол был много боле завален бумагами, книгами и письмами. На жёлтые листы капал желтоватый воск. Крошки красного сургуча оставляли полосы-царапинки на посланиях и указах.

Сам государь медленно шёл к центру комнаты от красного уголка своей опочивальни, где располагались святые образа Богородицы и Спасителя. Иоанн медленно приподнял руку, и Фёдор склонился в поклоне и припал устами к царским перстням. Рука государя была холодна, точно вернулся он с мороза.

– С чем же пожаловал? – спросил Иоанн.

Государь не скрывал лёгкого любопытства в отношении гостя в столь ранний час.

– Никак иначе, как с благодарностью за любовь, за мудрость и щедрость вашу, великий государь, – произнёс Фёдор.

– Отчего же благодарность твоя не ждёт? Ещё заря не занялась, а ты уж явился, – спросил Иоанн.

То было нелегко разглядеть во мраке, но государь нахмурился да прищурил глаза, взглянув на Фёдора.

– Ежели благодетель ваша не знает счёту времени, то и благодарность моя будет являться посреди ночи, – ответил Басманов.

Повисло молчание.

– То отец тебя надоумил явиться ко мне ни свет ни заря? – спросил царь наконец.

Фёдор слабо усмехнулся.

– Что ж вы, государь великий, не считаете меня мужчиною? – спросил Басманов. – Батюшка мой, право, и не ведает, что явился я к вам.

Иоанн усмехнулся и отвернулся к окну, за которым всё никак не светлело небо. Хлопья снега медленно падали, кружась, точно силясь переменить свой путь. Но все пляски их в воздухе оканчивались, стоило коснуться им иных сугробов на земле, крыше, заборах али перилах лестницы. Вновь повисло молчание. Иоанн не хотел мыслить ни о чём, заняв разум свой снегопадом за окном. Фёдор стоял неподвижно, выжидая, когда владыка обратится к нему.

Не знал Басманов, сколько времени прошло, да и ожидание то не было невыносимо изнуряющим. Мрак, окутавший комнату, слабый огонёк лампадки, большие стопки бумаг и книг, которые, кажется, больше никто не тронет, – всё чудилось каким-то навеки замершим. Неподвижная фигура государя, обратившаяся к окну. Профиль его с длинным, но ровным носом, чуть склонился, точно государь вот-вот вновь задремлет. В комнате воцарилось спокойствие, холодное и не тихое. Лишь снег за окном летел да огонь свечей и лампад иногда вздрагивал.

– Ежели пожаловал ты, Федя, – наконец заговорил Иоанн, всё глядя за снегом, – с просьбою какой, от себя али от батюшки своего, так излагай.

Басманову на мгновение показалось, что голос государя сильно переменился – сейчас он звучал тихо, но не было того жёсткого властного тона, который стальной хваткой сжимал сердца бывалых вояк.

– Не жажду ничего, великий государь, ибо щедрость ваша предвосхищает любые чаяния слуги вашего, – с поклоном ответил Фёдор. – И более того, светлый царь.

– О которой щедрости толкуешь? – спросил Иоанн, обратив медленно взгляд свой на молодого опричника.

Фёдор замер на мгновение.

– О последнем подарке вашем. Шестого дня, – ответил Басманов.

Иоанн замер. Пальцы его пару раз мерно постучали по подлокотнику кресла его, да тотчас же и замерли. Царь закивал и велел жестом юношу умолкнуть, поднимая руку свою в воздух.

– Что ж, Федя, надеюсь, дар мой пришёлся тебе по душе, – ответил царь, и голос его вновь переменился.

Ныне полон он был незримого огня, который сейчас лишь отдаёт слабым жаром, но которому суждено разверзнуться огненной геенной. Фёдор с улыбкой отметил ту перемену в голосе, хотя и не ведал мотива, не ведал движений души Иоанна. Он слышал лишь то, что мужчина перед ним в одеянии, как у смиренного убогого, что эта фигура, молящаяся в полумраке ночи, и есть царь всея Руси, и иного нет никого над ним.

– Благодарю вас, великий государь, – произнёс Фёдор и отдал земной поклон.

* * *

Заря робко занимала ночной небосвод. Ранние утренние звёзды ещё не сошли и плавно терялись на всё более и более светлеющих небесах. Точно кому-то не хватало света, и он своей незримой рукой отвёл в тот предрассветный миг все облака прочь, чтобы снег искрился мелкой россыпью под лучами. Точно вся природа разом застыла – реки были схвачены ледяными оковами. Вода на отмелях промёрзла до самого дна, а на поверхности рисовались кручёные узоры. Мороз выписывал тонкую работу, что была похожа на пышные перья диковинных птиц. Рисунки разрослись по камням, которые были слишком высоки, чтобы пелена снега могла укрыть их.

Первые лучи зари робко касались тех узоров. Солнце, ещё мягкое, не проснувшееся, медленно скользило вдоль витиеватых линий. Свет струился, как студёная вода в устье реки, так и сейчас в морозных узорах разливалось нежное злато рассвета. Большой шар, преисполненный роскошного жаркого дыхания, поднимался над чёрной полосой леса. Длинные голубые тени растянулись к западу. С колокольни собора взору открывался неписаный простор. Терема да дворы слободы дремали, укутавшись голубоватым снегом. Маленькие чёрные точки тихонько вылезали из своих домов, корячась под тяжёлыми тюфяками. Редкие всадники нарушали покой в то утро.

«Пора пробудиться…»

Хор церковных колоколов возвестил Слободе о заутренней службе. Заливистый звон разливался в воздухе со светом, что наполнял это морозное безоблачное утро.

«Давно пора очнуться ото сна…» – думал Иоанн, касаясь перстами переносицы.

* * *

Широкие шаги раздавались по коридору. Быстро проходя меж высокими сводами, мужчина уже было сбил дыхание, но не смел останавливаться. В руках он нёс бумагу, прижимая её крепче к сердцу. Послание было запечатано, и клеймо отблёскивало в факелах. Мужчина был среднего роста, сложён славно. С его одежды сыпался снег, который он не успел отряхнуть, спешно мчась по лестнице.

Он снял шапку с головы, медные кудри ниспадали на плечи. Обветренная кожа хранила румянец, что навлёк мороз, но и с тем можно видеть было, как мужчина бледен. Оттого усы и борода его казались темнее. Хмурый и сосредоточенный взгляд мятежно бросался из стороны в сторону, а лоб его рассекала тревожная морщина.

Наконец он предстал пред дверьми, окованными железом. У входа встретил его Малюта, облачённый, по уставу, в чёрное одеяние поверх шёлковой рубахи алого цвета. Опричник был при оружии и за широкий пояс заткнул саблю, что едва не касалась каменного пола. Суровое лицо опричника походило на морду медведя, но не был мужик ни зол, ни гневлив. Напротив, с улыбкой встретил он князя, широко раскрывая свои объятья.

– Здорово, Вань, здорово! – радушно молвил Малюта, обнимая князя, да прихлопнув пару раз по плечу.

Отстранившись, опричник оглядел князя с головы до ног. Пришедшему объятья не были неприятны, но по взгляду его да по манерам видно было, что не ждёт дело его.

– И я рад видеть тебя в здравии, Гриш, – ответил Иван, всё глаза воротя на дверь. – Государь у себя?

– Погоди, принимает ныне бояр думных, – молвил Малюта, мотая головою.

– Но царь сам велел мне явиться в письме, – произнёс князь и полез рукой во внутренний карман своего кафтана, да остановил его Малюта, опустив поверх руки его свою тяжёлую руку. Замотал головою опричник.

– Нынче государь совет держит, – твёрдо произнёс Малюта. – Никак не выйдет.

Голос его утратил всякую простецкость. Не повышая голоса, звучал он жёстко, и речь его возымела мрачное действие на князя. Иван шагнул назад, точно неведомая сила толкнула его к тому.

– Тебе ли, Малюта, опричник государев, не знать, что про меня да семью мою толкуют? – спросил князь.

– Не ведаю, Вань, – Малюта пожал плечами и помотал головой, да с такою простотой, что диву дался князь.

– То бишь брата моего, Василия, не припоминаешь, Гришка? – спросил князь.

Много желчи, но вместе с тем и тяжёлого горя пронеслось в словах тех, брошенных точно глупая шутка.

– Да вроде и припоминаю вас, Кашиных… Меньшой брат твой, Васька этот? – спросил Малюта, почёсывая рыжую бороду да глаза прищуривая.

– Ежели память подводит тебя, – продолжил князь, сдерживая голос, дрожащий со сбитого дыхания, – летом того года сослали на Соловки его. Якобы вор он. Да при том, что суд Земской не признал в нём вора.

Слова эти брошены были с силой, да не проняли Малюту. Лицо опричника хранило суровый холод, настороживший князя, да тот и продолжил речь свою:

– Известия с конца осени приходят одно пресквернее другого – ныне гибнет брат мой оклеветанный, гибнет в изгнании, в лишениях и муках. Но правда со мною, – с теми словами князь приподнял письмо своё.

Малюта выслушал речь князя Кашина, но взгляд опричника оставался безучастным. Он сохранял полное спокойствие в голосе и будто бы даже сочувствующе вздохнул, вновь помотал головой и развёл руками.

– Ежели дорожишь головой своей, поди да обожди, как государь принять тебя сможет, – добавил опричник.

– Сколько ждать же? – спросил князь.

– А то ведает лишь Господь Бог, – Малюта пожал плечами.

Хотел было князь что-то возразить, да вгляделся в лицо опричника и уразумел, что всё без толку будет. Остался князь возле двери да с тяжёлым вздохом облокотился о стену, пялясь на красные сапоги свои, с коих не успел оттаять снег с улицы. Не ведал князь, сколько времени прошло, да каждая минута сжимала сердце его леденящей душу тревогой. Поглядывал он то на Малюту, что стоял могучей фигурой возле дверей, то на письмо, то вновь опускал глаза на пол, то на своды. Обернулся князь и на окно, и вновь на опричника в ожидании, да тот оставался молчаливой суровой стражей.

Украдкой князь поглядывал на дверь, на Малюту, но всё оставалось неизменным. Ожидание выматывало и становилось непосильной ношей, как вдруг вдалеке послышались частые шаги и будто бы лёгкий звон или бренчание. Князь тотчас же обратился взором в дальний конец коридора. То шли трое холопов. Они были ряжены в яркие расписные ткани, на поясах да вороте поблёскивали жестяные бусы да медяки, что постукивали друг о друга при каждом шаге. В руках несли слуги подносы из серебра с кушаньями – то была жареная птица в окружении зелени и отварных овощей. Следом за дичью несли четыре кувшина с питьём. У холопа, что замыкал ряд, за пояс была заткнута деревянная дудка с резьбой.

Едва завидев слуг, Малюта тотчас же открыл дверь. От удивления князь Кашин замер на месте, глядя в царскую палату. Государь сидел, развалившись на троне. Роскошное одеяние расстилалось по подлокотникам. Подле царя сидела его супруга и заливалась громким смехом. Быстрый взгляд бросила царица на угощение и хлопнула в ладоши, как дичь стали подавать ко столу.

Первым обернулся мужик, сидевший спиною к двери, и в нём Кашин тотчас признал Алексея Басманова. Взгляд опричника радостно озарился, как холопы принялись подавать кушанье. Пришлось убрать большую карту со стола – тем занялся юноша, которого ранее князь Кашин не видел при дворе. На том был кафтан из тёмно-зелёного бархата, исшитый золотом. Холоп с низким поклоном отдал дудку юному боярину, и тот с интересом осмотрел её.

Если в палате и вёлся разговор о делах государственных, то звон серебряных чаш да смех давно заглушили его. Перед лицом князя Кашина Малюта закрыл массивную дверь и встал всё с тем же невозмутимым лицом, что и прежде. Иван сложил руки на груди и тяжело вздохнул.

– Говорю же, государь не принимает, – произнёс Малюта, непоколебимо стоя на своём посту.

– Лишь скоморохов принимает да чёрта татарского этого Басмана? – спросил Иван, махнув на дверь.

Опричник преисполнился странной радости, да спрятал улыбку свою в бороде, чуть наклонив голову.

– Ступай, Вань, – со снисходительностью в голосе произнёс Малюта.

– Не отступлюсь, – твёрдо ответил князь. – Жизнь брата моего, оклеветанного, изгнанного, в моих руках. Ежели отступлюсь, как мне предстать потом на суде небесном? И да поможет мне Бог в суде земном, но не отступлюсь я, Гриша. Не отступлюсь.

Малюта глубоко вздохнул.

– От же унижение будет для рода вашего, и без того страждущего, – произнёс Малюта, исподлобья глядя на князя, – ежели тебя, Ванька, по всем палатам силою волочить придётся да на мороз вышвыривать, а?

Иван Кашин поморщился лишь от той мысли.

– Не гневайся, Ваня. Не дури, не губи себя, – продолжил Малюта. – Того гляди – утомился ты дорогою? Так приляг же, княже, приляг в покоях своих. Будь гостем, Ваня. Будь гостем, и да будет тебе.

– Как же почивать велишь, коли ведаю я, что гибнет брат мой, кровь моя? – спросил Иван, и лицо его исказилось в неизъяснимой скорби, да сердце не сдержалось.

– Не ведаю, да и нет с меня на то спросу. Ступай, – коротко отрезал опричник. – Иначе волочить тебя велят.

С презрением окинул взором он дверь за широкой спиной опричника, развернулся да и пошёл прочь.

* * *

Глухая ночь. Снег только-только закончил идти, с неба летели последние мелкие снежинки, и наметало высокие сугробы. Лишь ржание нетерпеливых лошадей, переминание с ноги на ногу да постукивание копыт. Треск. Частое потрескивание факела, но едва его слышно. Перед резными воротами стояли всадники в чёрном. Пламя тонкой гранью очерчивало их фигуры. Резкими бликами дрожала сталь сабель. Люди медленно отступились от ворот, обойдя их полукругом.

– Словом и делом! – раздался окрик.

– Гойда! Гойда! – подхватил оглушительный хор.

Мужские возгласы смешались с рванувшим рыком пороха – то снесли ворота в щепки. Поднялся собачий лай – то псарня проснулась и взбесились собаки с шуму да с резкого запаха. Ото сна пробудился и барский дом – в окнах усадьбы забегали беспокойные тени – да поздно было.

Не было битвы. Не успели домочадцы со стражей своей и оружия в руки взять, как были сражены опричной саблею. Короткие хриплые возгласы – и крестьяне на службе в усадьбе испускали свой последний вздох, даже не поняв спросонья, кто карает их и за какие прегрешения.

Четверо опричников во главе с Басманом-старшим ворвались в барские покои. Басманов провёл рукой по перине – постель ещё хранила тепло хозяев. От злости Алексей пнул кровать, да с такою силой, что та с резким треском сдвинулась с места. Точно псам, Басман присвистнул и указал на массивный шкаф, изукрашенный резьбой, а сам опричник бросил короткий взгляд в окно.

Заметив следы на свежем снегу да фигуру, что тонула во мраке, Алексей уже ступил ногою на подоконник – высота была плёвая для такого вояки. Да остановился Басман, завидев, как некий всадник уже преследует беглеца. На том Алексей и отошёл от окна, и не видел, как его сын настиг бегущего. Фёдор было замахнулся, да рубанул криво – по руке. От боли беглец заорал и рухнул в снег. Под ним расплылось тёмное пятно. Его уста судорожно шептали проклятья, когда Басманов спешился, по обыкновению своему не сбавляя ходу лошади.

Подойдя к раненому, Фёдор схватил его за целую руку и поволок за собой, точно бездушную ношу. Когда Басманов воротился ко двору, дочерей барских, босых и простоволосых, выволокли на мороз с бойким улюлюканьем.

– От визгливые! – присвистнул Алексей Басманов, видя девчушек.

Молочная кожа их в несколько мгновений покраснела от лютого холода. Платья тотчас намокли от снега. Младшей девчонке было чуть больше семи. Алексей обернулся, сперва заметив Данку, лошадь своего сына, а после и самого Федю. Тот бросил раненого себе под ноги и пнул, дабы лежал тот на спине. Грудь беглеца уже была залита горячей кровью.

– Батюшка! – завопила девушка, преисполнившись ужаса.

Один из опричников тотчас же огрел её резким ударом хлыста. Крик сестры заставил других девушек обернуться, да напрасно – милосерднее было бы отвести их взоры, дабы не видели они, как через ворота накинули петлю. Пронзительный девичий вопль вторил гоготу опричников. Несколько мгновений раненый боярин дрыгался и глотал ртом воздух. Хриплый вздох, последний – и всё.

Начало светать.

Девичьи крики сменились прерывистым резким заиканием, точно задыхались девушки. Губы их искривились и дрожали в отчаянном страхе. Во влажных глазах застыл сам ужас, и будто бы жизнь навеки покинула их.

– Хватайте, что приглянулось! – скомандовал Алексей, возвращаясь в своё седло. – Да пускайте красного петуха!

Отдав распоряжение, Басман пустился в Слободу, а вместе с ним помчалась пара опричников, кои водрузили на лошадей барских дочек. Фёдор отводил лошадь из-за ворот, когда ощутил руку на своём плече.

– Что велел он? – спросил Андрей, глядя вслед Басману.

– Ежели приглядел чего в доме – бери, да поживее. А то не разживёшься на службе государевой, – ответил Фёдор и обернулся на усадьбу.

Басманов опёрся на уцелевший столб ворот и со скучающим видом глядел за тем, как опричники мечутся чёрными тенями, погружая на своих лошадей парчу и золото, ухваченное в доме. Один из слуг государевых столь был загромождён ношею драгоценной, что не мог углядеть и дороги перед собой. Оттого и наткнулся на препятствие и повалился в снег, раскидав награбленное. Преградою незримой был сам хозяин дома – на его висящее тело и наткнулся опричник, разразившись ругательствами.

– От же мразь! Будучи мёртвым, и то, гад, насолил! Тьфу! – ворчал опричник, вновь собирая награду свою, отряхивая ткани от снега.

Фёдор с Андреем усмехнулись, глядя, как тот поносит покойника.

– Кажется, впустую брешешь, Вань. Плевать ему, он висит себе, – с улыбкой добавил Фёдор.

Опричник было обернулся на Басманова, да и не ответил ничего – сплюнул на снег да и продолжил добро своё собирать.

– Ну полно тебе, – отмахнулся Андрей. – Что за красный петух?

Фёдор заулыбался пуще прежнего, обернув лицо к другу.

– Не видал ещё? – спросил Басманов, сложив руки перед собою да перебирая пальцами, точно предвидя то ещё зрелище.

Андрей лишь свёл брови и в недоумении глядел на друга. Фёдор меж тем вставил два пальца в рот да присвистнул на весь двор.

– Пошевеливайтесь! А то до зари не управимся! – громко объявил он.

Опричники чётко поняли, что значат слова эти, – забегали да по коням рассаживаться принялись. Меж тем те, кто был в доме, повыбегали разом, роняя на ходу барские погремушки. Басманов же забрал факел, направился к крыльцу и подпалил порог дома.

– Гойда! Гойда! – кричали опричники, вскинув над головой обнажённые свои сабли.

Пламя быстро охватывало резное дерево. Огонь мелкими языками-чертятами разбежался внутри дома. Когда крыша уже начала обрушиваться, опричники сели по коням и помчались к заутренней службе.

«Пора пробудиться…» – думал Иоанн, глядя этим утром вдаль, откуда поднималась сизая лента дыма. Взгляд его, хоть и утомлённый, но пронзительный, устремлён был на тот дым.

* * *

Когда Иван Кашин вышел из церкви, нахмурился. Завидел сразу, что лошадь его обступили опричники.

– Со светлым праздником вас, – произнёс Иван, подойдя к фигурам в чёрном облачении, не признавая среди опричников ни одного знакомого лица.

– И вас, княже, – улыбнулся один из слуг государевых.

То был мужчина росту чуть ниже самого Кашина. Борода его тёмно-русая росла неровно, клочьями, выдранными с обеих щёк. На лбу да на брови виднелись следы будто от когтей. На правом ухе порванная мочка безобразно топырилась огрызком.

– Куда, княже, торопишься? – спросил опричник, преграждая дорогу к лошади.

Иван тяжело вздохнул и скрестил руки на груди. Холодным взглядом оглядел он опричников. Если и мелькала мысль потянуться к оружию, тотчас же пропала.

– Излагайте уж! Чего томите? Как звать-то вас? – спросил князь, прищурив взгляд.

– Звать меня Иван Булатов. Да будто ты торопишься куда? – усмехнулся опричник, кивнув куда-то за плечо князя.

Иван обернулся. Из собора выходил ряд фигур, облачённых в чёрное. То опричники покидали службу. Во главе процессии шёл государь. Лишь по росту его превеликому, что возвышал его даже средь воевод, да по профилю узнал он царя. Ничем боле Иоанн не отличался от опричнины своей. Сопровождали его четверо человек. Со многих шагов видел князь, как государь держит совет всё с теми же лицами, что были на пиру, – Басманов да юноша, а вместе с ними князь Афанасий Вяземский да Дмитрий Хворостинин.

Всё отдалялись фигуры, и разговор их доносился короткими обрывками. Слова, произнесённые и без того низким тоном, уж вовсе не были слышны. И хоть не знал Иван, о чём толкует государь с советниками своими, уяснил вновь – ныне думы государя далеки от дел Кашиных.

– Уж выбрал царь великий слуг, что ближе прочих нынче при дворе. Как видишь, – с каким-то уродливым сочувствием вздохнул Булатов с неровной бородой, – не до тебя великому царю и князю всея Руси. И не до брата твоего.

От этих слов Иван взвился. Взгляд его в тот же миг преисполнился гнева.

– Не смей и говорить о том, чего не ведаешь, – сквозь зубы процедил Кашин.

– Да легче, княже, легче! – опричник взмахнул руками своими, унимая жестом пыл Ивана. – Тут во время службы нам было видение, будто бы оклеветали братца-то твоего. И мы, грешники, должны искупить вину свою, ибо поступились мы совестью своей на службе нашей нелёгкой.

Гнев на лице князя Кашина сменился замешательством.

– О чём же ты? – произнёс Иван.

– Так будто сам не смыслишь? – усмехнулся Булатов, да опричники подхватили смех тот.

– Нет в сердце моём жажды да стремления к тяжбе меж бояр за власть да любовь царскую, – Иван мотнул головой. – Жажду лишь суда праведного над братом моим.

– Что ж, жди суда праведного от Басмановых али Вяземского, – пожал плечами Булатов. – Ныне царь им вверяет боле власти, нежели кому-либо.

– Умолкни, Иван. Ты в шаге от заговорщества, – отрезал Кашин и боязливо оглянулся через плечо.

– А Басмановы, того гляди, и преступили ту черту, – просто ответил опричник, да и кашлянул, заглушив окончание своих слов.

Иван свёл брови пуще прежнего, но эти речи пробудили в нём странное влечение, с коим совладать не мог он ни разумом, ни сердцем. Заметив ту перемену, продолжил опричник:

– Ежели сердце твоё жаждет праведного суда, отчего же не жаждешь ты его для каждого из нас? Отчего же не жаждешь ты праведного суда над самими Басмановыми хотя бы? – спросил опричник.

Уже не преграждал пути он Кашину к лошади, да тот и не шёл к ней. Медленным шагом расхаживал он по скрипучему снегу, не сводя взгляда с князя.

– Али есть за ними что, за что судить их? – спросил Иван и тотчас же обернулся через плечо.

– Так тем и служим государю, что сыскиваем воров да прегнуснейших предателей великого царя и отечества нашего, – с усмешкою ответил мужчина, переглядываясь с иными опричниками.

Те вторили улыбками да переглядывались меж собою.

– Отчего же сами не доложите государю, что подобрались к нему лукавые? – спросил Кашин.

– Так, княже, иной раз благое дело со стороны сочтётся великим злодейством, – чуть ли не с печалью вздохнул Булатов, почёсывая бороду. – Ведь что сочтёт великий государь, коли изложу я ему доводы свои? Не иначе, жажду власти лишь да положения Басмана этого проклятого. Не станет он и слушать да велит за ревностную зависть заковать в железо али вздёрнет, а то и похужее что. То ли дело, благородный князь Кашин обличит злодея! Не имеешь же ты никакой выгоды с того!

– Складно излагаешь, – вздохнул князь, – да уж второй день жду, кабы обратиться к государю о судьбе брата моего, да всё без толку. Видать, пиры с любимцами своими во главе ныне у царя.

– То-то нам и на руку, – усмехнулся опричник. – Нынче пир будет в честь святого праздника. Гойда, ты и объявишь, да при всех, что Басманов сущий вор?

– Так доводов до того нет у меня… – вздохнул Кашин.

– Так есть они у нас, – опричник потёр руки свои да жестом велел наклониться ближе князю. – Что, дескать, окажется, что краденое сыщется в покоях опричника его любимого али сынка его?

Понизил голос он настолько, что Иван едва мог слова различать, да как дослушал, отпрянул он от опричника, едва ли не с ужасом на лице.

– Неужто?.. – спросил Иван.

– Всё так, княже, всё так! – кивнул Булатов.

* * *

Плясуны дурашливо кружились в ритме музыки, что лилась от гуслей, балалаек да дудок, заводные трещотки стрекотали, заглушая скверные мысли. Пестрящий хоровод клубился атласными лентами да мелкими бусинами из крашеного дерева и меди.

Подле государя занимали места князья Хворостинин, Вяземский да Басман-отец. Опричники ближнего круга государева вели меж собою прешумную беседу, в то время как Басман-сын резвился средь ряженых дураков. Фёдор вступал в пляс со скоморохами, и удаль его молодая раскрывалась во всей красе. Лёгким шагом, точно и не касался он вовсе земли. Среди ярких масок с искривлёнными минами лицо его, белое и живое, обрамлённое волнами чёрных как смоль волос, то отворачивалось, уклоняясь от шуточных выпадов, то вновь обращалось ко свету.

Как музыка стихла, дабы смениться новым размерным ладом, Фёдор запрокинул голову, убирая с лица пряди, глубоко вздохнул, переводя горячее дыхание своё. Уж не танцевал да лишь насвистывал мелодию, коей занялись гусляры. Подойдя к столу, Фёдор поднял чашу с вином да сел спиной ко столу, закинув ногу на ногу. Поднеся питие к губам, он припал к чаше и испил из неё большими глотками. Бросил взгляд он через стол, выглядывая своего друга-чужеземца. Улыбка тотчас же озарила его лицо – немец знал толк в винах и хлебал так, что не уступал опричникам.

Фёдор обернулся вполоборота, оглядывая застолье, да и взглянул мельком на государя. Иоанн сидел на троне. Роскошная шуба ниспадала на пол. Густой мех теплел лоснящимися отблесками в свете факелов да свечей. Руки его покоились на подлокотниках. На перстах величественно мерцали в горячих отблесках крупные камни в золоте. Взгляд Иоанна хранил многое молчание, но выражение лица не было ни мрачным, ни удручённым, каким государь становился ближе к вечеру, снедаемый тревогами. В этот вечер государь был покоен и даже весел. Порою тот или иной куплет пропевал он вместе с остальными, но лишь вполголоса, низко и тихо, не предаваясь той забаве сполна.

Много более увлечён был царь созерцанием сего веселия, оттого и преисполнялся благодатной радостью, что несло с собою и сладкое вино. Следил государь и за разговором Басмана, Хворостинина да Вяземского – всё спорили меж собою, даже в пустословие впадали. Речи те улавливал государь вполуха. Занимал Иоанна немало и пляс, охвативший незримым демоном слуг его да опричников. Глядел он на резвость да дух тот, что неуловимо скакал с места на место, повинуясь распевам да игре музыкантов.

В мешанине той различить человека было сложно, да цепкий глаз государя сумел-таки выхватывать в сплетении движений фигуру слуги своего, что был много удалее всякого, кто когда-либо отплясывал перед государем. Не было цели у государя глядеть в тот вечер за Фёдором, да куда б ни отводил он взгляда, едва разум его, расслабленный одурманивающим вином, всё воротил обратно к Басманову, к его играм с иными дураками, к его плясу, что был в шаге от борьбы, ибо любил Фёдор ловким выпадом выкрасть то инструмент, то поясок со скомороха. Игривые разборки их не имели под собою ничего, кроме праздного веселия. Когда Фёдор, утомлённый той забавою, опустился подле отца своего, Иоанн видел, как под шёлковою рубахой его вздымается молодая грудь, как взгляд его, живой и открытый, перекинулся по всей палате и во мгновение обратился на самого государя.

«Ведь и не пляшет он…» – подумалось тогда Иоанну, да не стал воротить взгляда своего.

Фёдор мгновение не знал, что и сделать, да поднял чашу свою, широко улыбнувшись. Иоанн и не желал сдерживать улыбку, озарившую его неприступно-величественное лицо. Царь щёлкнул пальцами, и тотчас же подбежал юноша с кувшином особого вина, которым потчевали лишь государя да царицу, если супруга присутствовала на застолье. После того как наполнил царскую чашу, слуга хотел было отойти, но царь остановил его, велев жестом налить вина и Фёдору. Завидев, что кравчий приблизился, Басманов вскинул брови от радостного удивления и обернулся на государя. Иоанн с улыбкой ждал, пока наполнится чаша Фёдора. Когда кравчий исполнил долг свой и отошёл в полумрак за трон государя, царь поднял свою чашу.

Фёдор вскинул голову, чуть тряхнул ею, дабы смахнуть растрепавшиеся пряди с лица. Преисполненный радостной гордости и вместе с тем простейшего удовольствия, он с улыбкой припал губами к чаше, едва Иоанн сделал первый глоток из своей.

– От даёшь, Федька! – усмехнулся Хворостинин.

Князь давно уже отвлёкся от пустой беседы, видя дар государев младшему Басманову. К слову, Басман-отец тоже наблюдал за сценой и, судя по глубокой морщине на лбу, силился понять в том толк.

– Ну что же, сложишь саблю да в скоморохи перерядишься? – спросил Хворостинин, заливаясь пьяным смехом.

За те слова Басман-отец огрел со всей дури по голове князя, что тот едва лбом об стол не ударился. Пирующие рядом опричники лишь рассмеялись, не слышав даже, о чём толковали.

– Какую государь велит, ту службу и буду служить, – пожав плечами, ответил Фёдор, глядя, как вступили в драку отец со Хворостининым.

Дракою то едва можно было назвать, хотя оба мужика не скупились на мощь ударов, но не били по лицу, не драли волос, да про оружие и думать забыли. Афанасий Вяземский, насмеявшись вдоволь, принялся разнимать их. В тот миг и появился князь Кашин на пороге. Иоанн заприметил его фигуру ещё до того, как князь вышел из полумрака коридора. Государь следил взглядом за ним, покуда пришедший приблизился к трону и низко поклонился. Фигура его терялась в пестроте кружащихся лихих дураков. Верно, не приметил никто его появления, кроме Ивана Булатого. Уж этот-то опричник веселился на пиру да поглядывал на дверь, всё выжидая друга.

– Будь гостем на пиру опричников моих! – радушно произнёс царь, плавно и величественно разводя руками.

Кашин взглядом окинул роскошную трапезу. Приметил лицо Булатова, а с тем точно вдохнулись силы в грудь князя. Твёрже на ногах он держался пред великим царём. Под взором государя оказавшись, под этими тяжёлыми глубокими глазами, которые безмолвно вершили судьбы, склонил голову Иван.

– Со скверными вестями я, великий государь, – сразу приступил князь, приподняв лицо своё.

Тепло и радость сошли с лица Иоанна, сменившись природною жестокой суровостью. Музыка не стихла, но поумерила свой пыл. Царь тяжело вздохнул, откинув голову, прикрывая глаза. Подперев щёку рукою, он барабанил пальцами второй руки по подлокотнику трона. Взгляд Иоанна застыл на князе, и выражение его оставалось внешне бесстрастное, да таящее под холодной маской великий гнев и великую ярость.

– Излагай же, Ваня, – со вздохом велел Иоанн.

– С превеликою болью в сердце не жажду я ни наживы, ни награды, молвить должно мне – воры приблизились лукавством к тебе, великий, светлый и добрый государь наш! – произнёс Кашин, ударив кулаком в грудь свою да склонившись в поклоне.

Разразился стол перекликами да бранью, но прерваны были все разом – то ударил царь кулаком по столу.

– И кто же, – спросил Иоанн, понизив голос, – из собравшихся здесь, коим отдал я сердце своё, коих возлюбил, паче братьев? На кого же укажешь мне, княже?

От этого голоса, низкого, но звучного и глубокого, прошибал холод не только Ивана Кашина. Опричники, мгновение назад пировавшие да дерущиеся потехи ради, замерли. Князь сглотнул, чувствуя, как горло его пересохло. Собравшись с силами, медленно обернулся он на Фёдора Басманова, что сидел, как и прежде, оперевшись спиною о стол, закинув ногу на ногу. Он сам был преисполнен любопытства, с которым оглядывал вошедшего. Фёдор был удивлён – то было видно по выражению лица его, но в удивлении том примешана была и ребяческая весёлость, с какой дети глядят на что-то диковинное.

Князь вновь обратил взор свой на государя, и вновь волна ледяного ужаса пробила его от одного взгляда царя.

– Фёдор Басманов отплатил вам воровством подлым, великий царь! – произнёс князь.

Иоанн перевёл взгляд на Басманова. Молодой опричник лишь поджал губы да пожал плечами.

– Сим днём найдена в покоях этого плута драгоценность из сокровищницы супруги вашей, великой царицы Марии, – продолжил князь, доставая из внутреннего кармана нечто из серебра.

Покуда опричники щурились, силясь разглядеть, что же извлёк на свет князь Кашин, лишь двое на пиру ведали о том, даже не глядя на руки Ивана. Государь сидел на троне, вперившись в князя будто бы безжизненно-стеклянными глазами. Во взгляде не читалось ничего, помимо разве что унылой скуки. Кашин, стойко держась под этим взглядом, с поклоном протянул зеркало Иоанну. Великий царь принял сокровище из рук Кашина да погляделся в него. Покуда действо то длилось, не смел никто шевельнуться. С замиранием сердца уставились опричники на государя, не ведая, как поступит владыка с одним из них.

– Федька, поди сюда, – произнёс с глубоким выдохом Иоанн.

Басманов сглотнул, оправил кафтан, поднимаясь со скамьи, убрал рукою пряди с лица и приблизился к государю. Молча Иоанн протянул зеркало юноше да заглянул в глаза ему. Фёдор принял его из рук царских и ненароком коснулся их. Басманов смотрел в глаза Иоанна, и на мгновение всё вокруг объялось полумраком, точно нет тут иного света, кроме робкого лепестка огня лампадки, стоящего подле святых образов Богородицы и Спасителя. Сколь быстро нахлынули образы, столь же быстро и улетучились они, и вновь молодой опричник предстал перед своим государем.

– Поглядись в него, – повелел царь.

Фёдор приподнял зеркало и посмотрелся в него. Белое лицо его слегка занялось румянцем от пляски, влажные глаза цвета ясного морозного неба сияли. Он чуть повернул зеркало, чтобы разглядеть фигуру царя, что находилась за его спиною. Мрачнело лицо самодержца, а руки его, несколько мгновений назад мирно покоящиеся, ныне вцепились в подлокотник с такою силою, что на кистях выступили жилы от злости.

– Что же скажешь мне, Федя? – спросил Иоанн, мерно постукивая пальцами по трону. Движения его были полны напряжения, и пальцы двигались неравномерно и резко.

– Что ж молвить? – спросил Фёдор с короткою усмешкой, хотя глаза его вовсе не улыбались, а скорее в превеликом внимании улавливали каждое мановение души, каждый жест государя, выискивая в нём безмолвные указы.

Фёдор медленно опустил зеркало да обернулся, дабы глядеть на царя. И тотчас же приметил, как смотрит Иоанн на него. Не смогли бы ни царь, ни опричник его облечь то чувство в слова, да Басманов ощутил, как будто твёрже земля стала под ногами его, как разум будто бы наконец прояснился.

– Что же молвить, ежели приглянулось оно мне? – спросил Фёдор, пожав плечами, да и погляделся вновь мимолётно в отражение.

Ропот пробежал по устам опричников. Более всех дивился Булатов, уставившись на действо то с превеликим интересом.

– Что, право, есть одна безделица супротив того, что служу я тебе, великий и мудрый государь? – спросил Фёдор со странной беззаботностью. Сам он дивился лёгкости речи своей.

– И в самом деле, – отмахнулся Иоанн, откидываясь назад на троне, сложив руки перед собою замком, скрывая улыбку.

– Что боле занятно, какого же дьяволу делал ты, княже, в покоях моих? – спросил Фёдор, медленно обходя Кашина вокруг.

Князь замер на месте. Взгляд его метался от царя, затем через стол к Булатову и обратно на великого правителя.

– Право, Вань? – спросил Иоанн, подпирая рукою лицо своё.

Не знал Кашин ответа, да оттого взгляд в пол устремил. Повисла вновь тишина на несколько мгновений. За то время князь терялся, точно тонул в болоте. Самодовольная улыбка Басманова выбила почву из-под ног. Фёдор тем временем медленно обходил князя, приближаясь к царскому трону.

– Разве зло я тебе учинил какое? – вздохнул Иоанн, мотая головой и прикрывая глаза. С царских уст сорвался тяжёлый вздох.

– За брата своего же приехал просить у меня? Что есть я? Грешник немощный, как и всяк, – продолжил царь. – Какими словами я принял тебя? То вся братия опричников моих слышала – нарёк я тебя гостем. Оставил в прошлом я прегрешения брата твоего плутоватого. Бог с ним! Хотел с тобою, Ваня, разделить я хлеб и вино, хотел с тобою вместе петь да веселиться. Но с чем ты явился ко мне в сей светлый час?

– Добрый государь! – взмолился Кашин, но прерван был.

– Молчать, пёс! – царь в тот же миг обрушил кулак на стол. – Уже довольно смрада изверг рот твой дрянной! Нет иного дела тебе, как рыскать по палатам слуг моих верных?!

– Но с тем же уличил я его! – воскликнул Иван.

На тех словах поднялся Иоанн в полный рост свой. Бросил короткий взгляд он на Фёдора, что подле трона стоял, скрестив руки на груди. Одной рукою схватил царь юношу за плечо, второю – выхватил из-за пояса Басманова нож его. Со всей силою царь ударил по лицу князя рукоятью ножа, разбив до крови лоб. От удара такой силы рухнул Иван на пол, прикрывая рану.

– Где в тебе добро христианское, мразь ты ничтожная?! – Царь пнул в живот князя.

Раздался хриплый крик.

– Пришёл ты не о милости просить! Не о добре молитвы твои! А лишь о том, как бы карать, да карать жестоко! Вор тот! Вор этот! – Иоанн носком сапога перевернул князя на спину.

Фёдор стоял позади государя, с любопытством глядя на гнев, что обрушился на князя. На мгновение он поднял взгляд. Пировавшие за столом опричники все как один уставились на ярость царя. Но долее всех Фёдор задержался взглядом на отце своём, который стоял в абсолютном смятении. Глядел на сына он, не сводя глаз, и точно вопрошал, взаправду ли всё это, ибо не мог Алексей верить ни словам, ни ушам. Юноша же глядел на отца невозмутимо да и обратил взгляд свой обратно на государя.

Иоанн придавил грудь Кашина коленом и вонзил нож ему в плечо. Плащ Кашина тотчас же принял в себя тёмную горячую кровь, хлынувшую потоком бурным. Мех на воротнике в несколько мгновений слипся и отяжелел. Крик заполнил всю палату и тотчас сменился хриплым задыхающимся стоном.

– Не молите вы о милости, не просите вы о прощении! – сквозь зубы процедил царь, вытаскивая лезвие из плеча. – Вымаливаете у меня кары для иных… Нет в сердце твоём света веры и любви.

Иоанн замахнулся и нанёс последний удар в грудь князя.

За столом воцарилось тревожное смятение – опричники переглядывались меж собою, не обмениваясь ни словом, лишь взглядами. Булатов с досады и от омерзения сплюнул на пол и опустошил чашу с питьём. Меж тем Фёдор шагнул ко столу, стянув из-под блюда чистое полотенце, оглянулся и подозвал слуг с кувшином чистой воды, сам же приблизился к Иоанну и опустился подле него на колени.

Лишь сейчас, находясь подле государя, Басманов видел, как всё тело Иоанна наполнилось дрожью. Его длинные пальцы всё ещё крепко сжимали рукоять ножа, и царь не был в силе расцепить их. Когда холоп приблизился, Фёдор повелел коротким кивком оставить кувшин на полу, подле ещё не остывшего тела князя. Иоанн обернулся на гулкий стук, когда серебряное дно коснулось каменного пола. Лишь тогда царь вытащил нож из тела и медленно протянул оружие Басманову. Фёдор молча принял его, но оставил на полу. После того взял полотенце, обмакнув его в воду, и осторожно обхватил царя за запястье. Дрожь ещё не покинула тело царя.

– Позволите? – тихо спросил Фёдор, глядя в глаза Иоанна.

Царь ничего не ответил, но не отдёрнул руки. Тогда Фёдор потянул чуть на себя и принялся смывать горячую кровь. Вода в кувшине всё сильнее окрашивалась в цвет глубокого бархата. Холод от каждого прикосновения благотворно влиял на разум Иоанна – дрожь начала стихать. Фёдор всё то время изредка поднимал взгляд на государя. Видел он, как лицо переменяется с неистовой ярости на усталую отрешённость. Глаза царя насилу держались открытыми.

Когда очередной раз Фёдор коснулся полотенцем руки Иоанна, царь точно очнулся от оцепенения и поднялся с пола. Взглянув на стражу, что стояла у входа в палату, царь коротко кивнул на окровавленное тело. Единый взмах государя – и вновь заиграла музыка, пущай и поначалу нескладно да сбивчиво, но как разыгрались, так и держали ладный строй.

Фёдор опустился на своё место, подле отца. Даже не встретившись с ним взглядом, он лишь отпил из чаши своей да и пустился обратно плясать средь скоморохов.

Глава 3

Мягкий свет золотистого неба украдкой пробирался сквозь узкие окна, что находились практически под самым потолком. Мутные стёкла будто преисполнялись янтарным светом изнутри, одаривая комнату разводами солнечного цвета на стенах и толстых столбах, из которых расходился сводчатый потолок. Особо много света лилось на стол из дерева. Сверху скатертью служило белое полотенце, исшитое красными узорами. Угловатые звери то глядели друг на друга, то отводили взгляды в разные стороны, повинуясь ритму орнамента.

За столом сидели двое – Фёдор Басманов да Андрей Штаден. Пред ними стояло два зеркала, в которые они поглядывали. Одеты оба были в шёлковые рубахи, штаны да высокие красные сапоги. Немец то и дело поглядывал на отражение друга своего да и на само зеркало. Диковинные чудовища будто бы подставляли морды утренним лучам солнца и щурились от яркого сияния.

– Мне стало сложнее уяснять для себя дух ваш, – со вздохом произнёс немец. Андрей вытер щёку полотенцем и помотал головою.

– Отчего же? – спросил Фёдор, вскинув брови. Взгляд Басманова был сосредоточен на собственном отражении. Холодная сталь касалась его подбородка.

– Уж думал, после самобичевания в банях ваших не поразят меня русичи, – произнёс Андрей. – Да вот всё в толк не возьму…

Немец умолк, будто бы подбирал слова, но не мог из-за незнания речи русской – не мог он мысль свою облечь, собрать воедино.

– Мне было дозволено покуситься на царские украшения. Иным – нельзя, – просто ответил Фёдор, проводя своей рукой по щеке. – Такова была воля царя, на том и всё.

– Откуда ведал ты, что дозволено? – спросил Андрей. – Не иначе как того же дня вора мы вешаем на воротах дома его. То в назидание иным слугам государевым учиняется, али не прав я?

Басманов улыбнулся да замер, точно мысль какую-то уловить хотел. Всё то немногое время размышлений своих глядел он в отражение.

– Ведал, – коротко ответил Фёдор. – Иначе бы не позарился.

Гладкая белая кожа блестела от тёплой воды, которой умывался молодой опричник.

– Не иначе, что ныне ты на особом счету у государя? – спросил немец столь добродушно и по-свойски, что Басманов не услышал ни ревности, ни зависти в голосе друга.

Сам Фёдор улыбнулся мысли той, решив не отвечать. Он выпрямился в полный рост и обернулся на чужестранца, который явно стоял в смятении. Не нашёл Андрей, что молвить – всё пустое. Махнул рукой, перекинул полотенце через плечо. Не проронив ни слова, Фёдор вытер лицо. Напоследок он оглядел себя в серебряной глади, после чего обернул зеркало тёмно-синим бархатом и перевязал кожаным шнуром. Припрятав своё сокровище за пазухой, он вместе с другом направился к трапезной палате.

Сводчатые потолки опирались о толстые четырёхугольные столбы. Окна лили сквозь свои мутно-молочные стёкла солнечный свет, который всё смелее и смелее вступал в свои права. На стенах, потолках и массивных столбах оставались размытые узоры-блики, нарисованные светом молодого солнца. Людей уже собралось немало – опричники сидели, неравномерно занимая места за столами. Все движения их, как и поток тихой бескостной речи, указывали на неторопливый дух, что царил в трапезной. Одеты они были не по уставу – видно, мужчины и воины оставили свои кольчуги и мрачные одеяния вне этих стен. Сейчас же они собрались с тем, чтобы звенеть не оружием, но чашами с прохладным питием, которое призвано было унять буйство вчерашнего застолья.

Царский трон пустовал. Лишь свет, мягкий да золотистый, скользил по резным узорам, то прячась в углублениях, то дерзко сияя на рёбрах. Судя по тому, что слуги государевы уже приступили к утренней трапезе, дожидаться владыки не стоило.

Фёдор мельком оглядел утреннее застолье. Он взглядом искал своего отца. Басман-отец уже с утра опохмелялся от вчерашнего пира и болтал с Афанасием Вяземским. Низкий бас их был легко различим в слабом шуме, что наполнял палату. Однако по мере того, как собравшиеся в трапезной стали замечать Фёдора, разговоры делались всё тише. Он повёл головою, оглядывая опричников да думных бояр. Считав некое недовольство и холод на суровых бородатых лицах, Фёдор лишь вскинул да изогнул брови соболиные, дивясь такому приёму.

Басман-отец, заслышав перемену в общем гуле в трапезной, умолк, не досказав мысли своей Афанасию, да и обернулся ко входу в залу. Свёл брови Алексей от чувства прескверного, видя, какого нрава опричнина ныне к Фёдору. Сам же младший Басманов будто бы и не замечал тех взглядов. С тем настроением, что было на грани холодной враждебности, и занял молодой опричник место подле отца своего.

Не успел Фёдор сесть за стол, как подле него опричник принялся охлопывать себя по карманам, по груди да проверил кольца на руках своих. После того опричнику было будто всё ещё тревожно – отсел от юноши, продолжая проверять сохранность вещей своих. Басманов-младший с любопытством глядел на это действо. Все опричники, что сидели за столом, тотчас же принялись будто бы рыскать по карманам. Движения их были широки да размашисты, точно на потеху.

Лицо Алексея всё мрачнело по мере того, как странная игра охватывала весь зал. Булатов Иван, сидя вдали от обоих Басмановых, так же принялся шарить по карманам своим. Опричники хлопали себя, даже не имея карманов. Ещё мгновение, и Алексей встал бы в полный рост, и без мордобоя не обошлось бы. Но по незримому знаку все как один унялись, оставив ту глупую игру. Фёдор, казалось, даже был несколько расстроен – он едва смог получить какое-то веселие. Коротко вздохнув, Басманов приступил к еде.

* * *

Нынче выдался день светлый да морозный. Сказочное покрывало из тысяч снежных искр ослепляло взор. Снег стал мягким и податливым – от простого шага оставался глубокий след сапога али подкованного копытца. Детвора, что служила при дворе, смогла-таки улизнуть от повинностей по хозяйству да и сбежалась во двор. Предавалась она зимним забавам – лепили кривобоких снеговиков да снежных баб, кидались снежками и валялись в сугробах, оставляя после себя чудные следы.

– Разойдись, детвора! Едут опричники государевы! – кричал привратник, надрывая ослабшее горло.

Изо рта его валил густой пар, что на солнце обращался молочным цветом и быстро возносился вверх. Хоть дети и были объяты весельем и раздольем, знали они строго, кто есть опричники. Страшные фигуры в чёрных одеяниях в глазах детворы были воплощением мрачных образов из сказок о потусторонних силах. То были стража Калинова моста, вороны Кощея али кромешники. С тем чувством страха, которое свойственно не только детям, как бы ни хотели то отрицать, ребятишки бросились бежать врассыпную, стоило привратнику возвестить о приближении опричников к воротам крепости.

Холопы, закутанные в заячьи тулупы али ещё какого зверя мелкого, принялись отворять ворота. Во двор, заснеженный и истоптанный, въехало несколько всадников. Попрятавшаяся детвора украдкой глядела на них, затаив дыхание. С громким басистым хвастовством оглядывали опричники награду свою, которую забрали они из лап опальных князей. То были и золото с тканями, и оружие искусное, да и живой товар – будь то скот али девицы – всё привозили в Слободу, в дар ли государю, себе ли в имение – всё одно.

Менее всего награбленного было у юноши, что первым въехал в крепость. Оттого, верно, лошадь его и неслась пуще остальных соратников, ибо не была утруждена ношею драгоценной. Сам же юноша всем видом давал знать, что находится в предобрейшем расположении духа. То имело странное действие, ибо лицо хоть и светилось добродушной улыбкой, но было испачкано в чёрной крови. Мех на шапке и воротнике плаща слипся, как пряди чёрных волос, что ниспадали упругими волнами на его плечи. Он соскочил с лихой лошади своей и любовно коснулся морды зверя. Лошадь всё била копытом, не уняв ещё пыл, что поднялся в дороге.

– Ну всё, красавица, уж время и уняться, – трепал Фёдор по загривку любимицу свою.

Тотчас же конюшие подбежали, помогая опричникам увести лошадей. Когда один из слуг подошёл к Фёдору, холоп с коротким поклоном обратился к опричнику.

– Помилуйте, Фёдор Алексеич! – произнёс конюший, принимая поводья его лошади.

Не говоря ни слова, молодой опричник кивнул, веля молвить далее.

– Вас, Фёдор Алексеич, государь звал, – доложил холоп.

– Передавай мой поклон да скажи, что надобно мне в ином виде предстать перед владыкой, – ответил Фёдор, невольно проводя кончиками пальцев по лицу своему.

– Велел государь явиться тотчас же, как прибудете вы в Слободу. Иначе никак, – помотал головою конюший.

Басманов глубоко вздохнул, взглянув вслед своей Данке, которую уводили под уздцы прочь от него.

«Ну что ж, раз велено…» – подумал Фёдор, на ходу наклонившись к мягкому сугробу.

Юноша зачерпнул белого снегу да принялся растирать его в ладонях, смывая кровь с рук. Прежде чем взойти на каменную лестницу, устланную красным ковром да припорошённую снегом, Фёдор вновь наклонился к сугробу, как вдруг чувства его велели обернуться. За углом под лестницей, куда уж не доходил полуденный золотой свет, прятался мальчишка с девчонкою. Дети сидели в полумраке и с любопытством глядели за опричными лошадьми да за всадниками в чёрных одеяниях.

Мальчишка показался более знакомым, нежели обычные дети, что шныряли туда-сюда, прислуживая при дворе. Острая память Фёдора тотчас же припомнила тот вечер, когда он получил в дар зеркало. Мысли направились в иное русло, притом молодой опричник не мог бы отследить эту нить, но вскоре разум его заняли образы далёкого прошлого.

Припомнилось Фёдору и его детство. Стоял такой же морозный день, и воздух был напоён солнечным златом, слепя глаза. В тот день, когда он глядел как заворожённый, как лошади, просто непомерно великие, вздымали свои сильные ноги да широкие копыта в воздух. Какая сила таилась в тех лошадях. Федя был мальчишкой, но уже тогда не был в силах отвести взгляда, всё глядел да глядел на сильный круп, лоснящуюся на солнце шерсть, широкую мощную шею. Уже тогда выбежал он навстречу конюшим. Слуги с перепугу принялись оттаскивать сына хозяйского из-под копыт лошадей, всё веля мальчику держаться дальше. Да разве слышал, разве внимал юный Фёдор назиданиям слуг?..

В сердце его пробудился огонь желания. Он жаждал причаститься той дикой силы, того неистового буйства, с которой лошади били копытами оземь. Фёдор сохранил то желание, что выросло в великое умение – и теперь молодой опричник хвастливо и самодовольно, но истинно мог похваляться умением ездить верхом. Немудрено, ежели именно благодаря тому умению он ныне имеет свой статус да место при дворе.

Те воспоминания не были столь далёкими. Фёдор не заметил, как принялся подниматься по лестнице. Растерев свежим снегом лицо, он сильно взбодрился – чуткая кожа его отозвалась ядрёною свежестью. Талый снег оставался каплями на щеках, лбу, ресницах. Мороз тут же дал знать о себе, вонзая свои коготки в лицо. Резкий выдох сорвался с губ молодого опричника, когда тот провёл рукой по шее. Холод пробил его до мурашек, тело точно вновь пробудилось.

Фёдор поднялся по лестнице и с каждым шагом мысленно перебирал, с чем же зовёт его государь. Отворив двери в сам царский дворец, он снял шапку и убрал рукою волосы назад.

«Всё одно, не избежать ни наказания его, ни милости…» – думал Фёдор, подняв взгляд на расписные сводчатые потолки. Глазами скользил он по закрученным узорам, идя далее по коридору в тронный зал. По дороге он расстегнул своё зимнее одеяние, скинув плащ, подбитый соболиным мехом, почти на самые плечи. Также пришлось расстегнуть верхние пуговицы кафтана, ибо дворец топился сильнее, чем думалось Фёдору, когда он едва зашёл с уличного мороза.

Зал насквозь был пронизан косыми лучами уже вечерявшего солнца. За тем светом, точно за золотою пеленой, возвышался трон. Подле него на ступени сидел писарь с раскладным деревянным столом. Скрежет пера ритмично разносился гулким эхом, пока писец выводил длинное кружево письменных знаков. Иоанн восседал на троне в облачении, золото которого затмевало зарево раннего вечера, что горело за окном. Тихим, но звучным голосом, мерно диктовал он письмо, когда Фёдор приблизился и отдал земной поклон.

– Пресветлейший владыка, – произнёс Фёдор, поднимая взгляд свой, – вот я, раб ваш верный и покорный слуга, предстаю пред вами.

Трон стоял против света, отчего лицо Иоанна и весь облик его пребывали в мягкой тени, в то время как молодой опричник, напротив, стоял, объятый лучами угасающего солнца. Иоанн сидел, подперев рукою лицо. Сейчас одежда Фёдора столь явственно освещена, что царь мог разглядеть едва отличимые тона крови на чёрном плаще своего опричника. Некоторое мгновение Иоанн просто осматривал Басманова.

Привыкнув к тому, что мрачное молчание прескверно переносится подданными, Иоанн размышлял, отчего же молодой опричник не проявляет того тревожного волнения, будучи вызванным без повода, да притом без перемены дорожной одежды. Фёдор выжидал, когда государь молвит своё слово. Наконец Иоанн сложил руки перед собою, сев прямо и глядя на Басманова.

– Как думаешь ты, Федя, с чем вызвал я тебя? – спросил царь.

Тот в ответ лишь пожал плечами да закатил глаза, точно старался углядеть что-то в потолках залы.

– Не ведаю я, светлый государь, – просто ответил он. – Раз было велено явиться – мой долг предстать пред вами, а не мудрствовать.

Иоанн не скрывал улыбку, которую вызвал ответ. Вновь повисла тишина, однако тревожности не было в ней. Напротив, царило незримое радушие и тепло давнишних друзей.

– Что омрачает думы ваши в сей светлый день? – спросил Фёдор, нарушив тишину, и с теми словами медленно прошёлся к окну.

Иоанн подивился, не без улыбки, но подивился смелости. Невольно потерев руки, царь глубоко вздохнул. Тяжесть, незримая, но едва ли не вдавившая Иоанна в трон, сжала его плечи. Мрачные думы тотчас же отразились на его челе. Фёдор видел ту перемену, сохранив на лице своём живой интерес к словам своего владыки.

– Я был проклят Господом, когда венчался на царствование на Руси, – вздохнул Иоанн, опуская руки на подлокотники. – Иного изъяснения не открывается разуму моему. Ежели хочет Господь видеть меня оружием своим – так тому и быть. Перед ним ответ держать и буду. А перед людьми…

Царь отмахнулся, и улыбка мелькнула на губах его.

– А нет у них власти надо мной, – продолжил царь. – Ежели хотят они, чтобы был я суров, чтобы жесток был, так буду, да не так, как молят они. Жаждут же, что иных карать будем, что у иного отбирать будем! Всё ждут, как падёт кто из них, чтобы вцепиться гнилыми зубами своими в неостывшую плоть. И ведь доносят и доносят! Государь-государь! А Ивашко вор! А Колька изменник! Тьфу. Ну, поди сам и прибей!

Фёдор усмехнулся.

– И в самом-то деле, – вздохнул Иоанн, потирая переносицу, – одно дело – сироты да вдовы убогие! Нет у них силы поразить врагов да злодеев. Иное дело – мужи Руси! Разным богам служим мы, разным. Молю о милости к ближним, и какою мольбой то обращается ко мне? Всё жаждут казней, наказаний… Смуту наводят, будто и без них уж наступил рай на земле Русской… Кто тебе то зеркало послал?

Царь резко поднял взгляд на Фёдора. Басманов было прислонился к стене, скрестив руки на груди, но стоило государю обратиться к нему, молодой опричник тотчас же шагнул вперёд. Басманов пожал плечами, мотая головой.

– Не ведаю я, – ответил Фёдор.

– Так разведай! И имена доложишь мне, – Иоанн взмахнул своей рукой. – Что за позор, в царских палатах да рыщут крысы!

– Что велите делать, как разыщу смутьянов средь братии нашей? – спросил Фёдор.

Вопрос этот явно воодушевил государя.

– Не спугни раньше положенного часа, – произнёс царь. – Доколе известно мне, язык твой остёр, да как нужда в том есть, речь твоя обратится извилистой змеёю.

– Так разве то порок? – усмехнулся Фёдор, пожав плечами да наклонив голову набок.

Иоанн на мгновение замолчал.

– Как умение твоё может быть пороком али благодетелью? – спросил государь. – То есть умение, и всё на том.

Юноша коротко улыбнулся словам Иоанна.

– Покуда оружия твои, помыслы да умения направлены супротив врагов Родины нашей… – продолжал тем временем государь, указывая на ладони юноши.

Из-за нежной белизны на коже Фёдора отчётливо виднелись следы крови, которые молодой опричник не успел смыть, наспех растирая холодный снег. Красные пятна касались рукавов и меха. Сейчас угасающее солнце преисполнилось в силе своего золотого сияния и озаряло юношу с головы до ног, проявляя каждое пятно на его чёрном одеянии и изящных кистях.

– И, – продолжил Иоанн, – покуда ты мне верен, нет на руках твоих греха.

Фёдор опустил взгляд и отдал низкий поклон. На том они и разошлись, не обмолвившись боле ни словом. Оба ощущали нужду буквально в нескольких мгновениях в этом зале, из которого каждую минуту утекало драгоценное закатное солнце. Казалось, нужная мысль вот-вот соберётся из мутных мечущихся образов в голове. Но сейчас тому было не суждено сбыться. На том и разошлись – государь отдал приказ молодому опричнику, и приказ должно исполнить.

* * *

Мчались всадники страшною дорогой. Уж то Москва была – всё кругом, – лишь снега белые раскинулись саваном. Гонят да пригоняют лошадей своих опричники, стегают что есть мочи. Впереди несётся конь, помимо всадника, поперёк седла тело перекинуто – ни живое, ни мёртвое. Перебитые в кровь руки стянуты ремнями. Окоченели пальцы на морозе. На голове мешок, да сквозь ткань грубую холщовую всё проступает кровь. Въехали опричники на двор заснеженный да скинули поклажу свою. Человек уж и не шевелится, пнул главарь в живот связанного, а тот и звуку не подал.

– Подонок этот сучий, – громко объявил опричник громовым басом своим, – руку поднял на слугу государева! Да с тем и измену уготавливал! В цепях держать выблядка поганого!

Мужчина вновь со всею злобой пнул изменника, да тот лежал на холодном снегу, точно чувства давно покинули его.

* * *

Резкие удары кожаного хлыста разрезали горячую плоть. Свист разлетался от каждого взмаха кнута и летел гулким эхом под низкими мрачными сводами подвала.

Стены будто бы дышали, когда на их камнях дрожало пламя от редких факелов. Мальчик стоял в стороне, силясь вжаться в стену. Ребёнок глядел, как фигура молодого опричника вновь и вновь обрушивает град ударов на искривлённое в колодках тело. В полумраке всё обратилось кромешной мешаниной дьявольских видений и отблесков пламени со стены.

Опричник обернулся на мальчика, складывая пополам хлыст в руках. Кровь капала с плети на каменный пол. Фёдор кинул плеть мальчику. Ребёнок, оцепеневший от ужаса, не словил брошенного ему орудия и поднял хлыст уже с пола. Тем временем Басманов встал на одно колено и схватил за волосы узника. Мальчонка, стоявший всё то время в стороне, не слышал, какие слова произносил Фёдор твёрдым шёпотом, точно вбивал их заключённому.

Ребёнок боялся пошевелиться. Он сам не заметил, с какою силой сжимал в своих руках хлыст. Кровь, чёрная и густая, быстро стала липнуть к рукам.

Опричник медленно поднялся с земли и взмахнул головою, стряхивая волосы со своего лица. Он перевёл взгляд на мальчишку и подозвал холопа жестом. Ребятёнку понадобилась пара мгновений, чтобы пробудиться от того морока, который сковал его. Выйдя из оцепенения, он приблизился к опричнику. Фёдор тяжело дышал, но стоило мальчику сделать несколько робких шагов, он мгновенно перевёл дыхание. Опричник присел на корточки, встретившись с мальчиком взглядом.

– Неужто страшит тебя эта кровь? – спросил Фёдор, подняв свои руки.

Холоп сглотнул да часто закивал, пряча взгляд в каменный пол.

– Жаль, что не страшился ты врать мне, мелкий ты сучёныш, – с каким-то тихим сожалением вздохнул Басманов. – И какой же дьявол надоумил тебя выдаваться посланником самого государя?

Мальчик тотчас же поднял глаза – они блестели, точно были гладким стеклом. Взгляд преисполнился страшного смятения и ужаса. Рот мальчонки вздрагивал, точно вот-вот готов был разразиться плачем.

– Ты, верно, смекнул уже, отчего велел я тебе пойти со мною, несмышлёныш? – спросил Фёдор, заглядывая в глаза мальчика.

В голосе опричника звучал лёгкий укор, точно в речи той хранилось некое сожаление, некое утешение.

– Помилуйте, боярин! – шмыгнул носом мальчишка. – То пригрозили мне да мамке моей!

– И то припугнуло тебя боле, чем я? – усмехнулся Фёдор, через плечо поглядев на узника.

Фигура, искривлённая и замученная в колодках, едва сохраняла человеческий облик, особенно утопая в кромешном полумраке кремлёвских подвалов. Мальчишка судорожно замотал головой, глотая холодный сырой воздух подземелья.

– Кто? – тихо спросил Фёдор, глядя прямо ребёнку в глаза.

– Б… Булатов Иван! – дрожащим голосом бросил мальчик.

– Помимо того, кто? – спросил Басманов.

– Не знаю я! Правда, Богом клянусь, не знаю! – затараторил мальчик.

Язык от страха заплетаться начал, и едва внятно вылетали слова его. Молодой опричник встал в полный рост да потрепал парнишку по голове. Молча вышли сквозь мрачные коридоры во светлые горницы государевы.

* * *

Трели трещоток разнеслись над самым ухом Алексея Басманова. Чудом изворотились скоморохи, отскочив от тяжёлой руки опричника, да пустились в пляс. Не было в них никоей боязливости – подшучивали дураки над боярами да воеводами, украдкой подглядывая лишь на величественную фигуру на троне. Покуда мягкая улыбка теплилась на губах великого государя, забава та продолжалась, и то и дело к столам опричной братии подскакивали и тотчас отбегали музыканты да плясуны. Алексей Басманов вытер рукою усы, по которым стекало сладкое вино, да всё поглядывал на распахнутые двери в залу. Духота стояла в палате, перенасытившаяся жаром от поданной дичи да рыбы.

– Чего ж, Алёш, не весело тебе? – спросил государь. Иоанн мягко улыбался, следя взглядом своим тёмным за безумною игрой красок скоморохов.

– Федька опять шляется где-то, – вздохнул Басманов, чуть откинувшись назад.

Государь заулыбался пуще прежнего.

– Пущай шляется, – взмахнул царь рукой, унизанной перстнями, да и продолжил глядеть за дураками ряжеными.

Один из скоморохов, одетый по особому замыслу какому-то, уж было начал приставать и к кравчим, что разносили чаши с вином. Лицо его скрывала маска, к которой крепились длинные косы, что уж пылились и перепачкались, ибо волочились они прямо по полу. На шее навешано было бус столько, что звенели они, стуча друг о друга при каждом шаге, что и говорить о той резвости, коей предавался скоморох!

Длинное одеяние его походило на женский сарафан, красная ткань коего исшита бисером да атласными лентами. Раз уж лицо танцора сокрыто было маской, все движения его были с большим размахом, нежели должно было.

Подскочил он к кравчим да и взял в руки свои чаши. Держа их в руках, низко поклонился, едва не расплескав питие прямо на одеяния опричников. Так и обходил престранный скоморох весь стол – иного за плечо трепал, иному – подавал кушанья вместе с кравчими, иного косами заденет, будто бы ненароком, да как даст дёру от тяжёлой руки опричников.

На забаву резвились дураки да музыканты – то видно было по царскому выражению лица – пресыщенному да спокойному. Вместе с братией пил Иоанн, поднимая чашу над столом, да с душою смеялся над сказами соратников своих.

В том шуме да гаме немудрено было затеряться и пёстрому скомороху да Ивану Булатову, кои в самом деле едва не сцепились в драке. Виной тому была шутка ли, нечаянность и неуклюжесть, да, не совладал танцор с косами, что волочились за ним, да споткнувшись, окропил вином одеяние Булатова. Опричник было выругался и подскочил, дабы проучить ряженого дурака, да осадили собратья его.

– Больно много чести, на холопа-то гневаться! – произнёс соратник Булатова.

Опричник сплюнул на пол, да и сел обратно за стол.

– Чёрт с ним! – отмахнулся Иван, почесав подбородок свой, заклеймённый ожогом.

Перед лицом государя мелькали десятки образов, да помимо того приближённые князья прямо сейчас держали с ним речь, давая волю раскатистым басам своим, но зоркий взгляд Иоанна глядел сквозь весь стол на Булатова. Не мог никто заметить той перемены в лице государя – то лёгкая тень, омрачившая искрящееся веселие, тот короткий вздох сожаления не мог заметить никто. Разве что скоморох, видно, от провинности своей, лишь описал круг подле государя, да с тремя земными поклонами взял и удалился посреди пира.

* * *

Закат ныне разродился алым пламенем. Густой свет этот заливал небеса, окрашивая золочёные купола малиновыми отблесками. Солнце лениво заваливалось где-то далеко, в заснеженный лес, что раскинулся редкими клоками мелколесий вблизи Александровской слободы. Протоптанные да выезженные санями дороги тянулись голубыми нитями, расползаясь во все стороны. Чёрные силуэты повозок плавно плыли по снегам, спеша возвратиться засветло.

Уже вечерело. Косые лучи позднего солнца, что коснулось дальних лесов, освещали Александровскую крепость. Окрасились багрянцем белые стены да башни, внутренний двор затопила густая тень. Окна бросали длинные мутные пятна света, исполосовав коридор, по которому быстрым, но твёрдым и уверенным шагом шёл Фёдор. Полы чёрного одеяния его вздымались от каждого шага. Правая рука покоилась на сабле, в то время как левой он плавно и свободно размахивал при ходьбе.

Проходя по коридору, он рассекал собою косые лучи, оттого лицо его переменялось – то оно загоралось багрянцем уставшего солнца, то окуналось в тенистый мрак. Войдя в тронный зал, он не привлёк к себе особого внимания – лишь заскучавшие рынды обернулись на молодого опричника. Признав в нём Басманова, дали пройти дале, и вновь мины их приняли холодно-скучающее выражение.

Взору Фёдора открылся стол, устланный картами. Вокруг него склонились чёрные силуэты – то были опричники. Тут же были и отец Басманова, и князья Хворостинин да Вяземский, поодаль стоял Васька Грязной, который уж не улавливал, о чём толкует братия. Во главе возвышался царь. Руками он опирался о край стола, склонив свою голову. Он молча внимал Вяземскому. Речь князя мерно лилась, и царь изредка кивал, покуда взгляд его, мрачный и тяжёлый, был опущен вниз.

Иван Булатов был подле друзей своих, и стоял он несколько поодаль от государя. Как и все опричники, был он при оружии – с пояса свисал скрученный хлыст да сабля. Он-то первым и заметил Фёдора, явившегося на собрание, не будучи вызванным волею царской. Опричник скривил лицо, заклеймённое ожогами, в презрении, когда заметил появление Басманова. Иван отвернулся к одному из друзей, дабы сокрыть выражение своё от глаз Фёдора. Басманов же не обращал внимания на постороннее, лишь устремил взгляд на государя. Царь поднял голову, взглядом приветствуя пришлого опричника.

Фёдор отдал земной поклон, и, когда поднял лицо своё на государя, Иоанн коротким жестом взмахнул, даже не глядя в сторону Вяземского. Князю пришлось подчиниться царской воле да умолкнуть, но взгляд его устремился на Фёдора.

– Светлый и мудрый государь мой, – произнёс Басманов, не придавая внимания никому, кроме Иоанна. Фёдор оглянулся на братию опричников в тёмном одеянии, будто бы лишь сейчас заметил их.

– Не исполнив воли моей явиться смел, отрок басманский? – спросил Иоанн, вздыхая с великой тяжестью, едва ли не с гневом в голосе.

– Великий и предобрейший государь! – взмолился было Фёдор, да прервал его царь резким ударом о стол.

– Умолкни. Да сделай, что должно. Булатов! – резко окрикнул Иоанн, и голос его, сильный и звучный, разнёсся гулким эхом под сводами царской палаты.

Опричник, коего обозвал государь, тотчас поднял голову и обратил взор свой на Иоанна. Царь щёлкнул да указал на Фёдора.

– Без тебя не управиться Федьке, – произнёс Иоанн, указывая обоим на дверь.

Басманов, точно всё ещё в оторопи от резкости да грубости речи царской, шагнул назад. Поджав губы, обернулся он на спутника своего Ивана, а с тем и на длинный коридор. Свет уж не лился из окон – недалёк был тот час, когда весь царский дворец погрузится во тьму и светом будет лишь жаркий пламень факелов. Вышли Фёдор с Иваном с царского собрания и путь свой держали сквозь уже потемневший коридор. За окном мрачнели сумерки.

– С каким же велением государя не управились, Фёдор Алексеич? – усмехнулся Булатов.

– Да вот же, Иван Иваныч! – вздохнул Басманов, подыгрывая тону спутника своего. – Одно дело – изловить крыс, иное же – воздать им по заслугам.

– И в чём же уличили ту крысу, с коею расправиться не под силу тебе? – насмешкою бросил Иван.

– Как спустимся мы, всё уразумеешь, – ответил Фёдор, продолжая вести Булатова под землю.

Путь их постепенно мрачнел. С каждой ступенью воздух становился всё тяжелее. Тьма сгущалась. Редкие факелы освещали неровную каменную кладку низких потолков. Каждая неровность блестела огненными гранями, очерчивая края. Булатов заметил открытую решётку в дальней камере. Как и подумалось Ивану, Фёдор повёл его именно в ту сторону. Опричники прошли мимо решёток, за которыми страждущие узники были ни живы, ни мертвы. Бледные нагие фигуры застыли в своих оковах, не в силах прервать своего мучения голодом, холодом и глубокими изувечьями.

Иван встал на пороге. В углу лежала бесформенная куча грязного тряпья, каковую с трудом можно было назвать человеком – столь слаб был свет, что достигал глубин темницы. Булатов переступил порог и оказался внутри мрачного каменного мешка, в котором смерть уже оставила своё холодное дыхание. Естеством своим ощутил вдруг Иван холод, пробивший его по спине. То был призыв чисто звериной природы, но было поздно – не успел Булатов и обернуться, как ощутил жгучую боль у себя под сердцем.

Иван, не помыслив ни мгновения, хотел было выхватить саблю, но не смог – та глухо рухнула на пол, застланный погнившей соломой. Булатов видел рваный край ремня своего, который срезал Фёдор.

– Мразь псоватая! – выругался Иван, стиснув зубы до скрипу.

Не дав Булатову задеть себя, Фёдор ловко изворотился от шаткого удара вслепую да успел клинок свой обернуть в ране. Иван слабо пошатнулся, но устоял на ногах, хоть и взревел от боли. Если бы Булатов бросился на Басманова несколько живее, превозмогая адскую боль от нанесённой раны, быть может, опричники и сцепились бы в борьбу, да Фёдор был проворен, как сам чёрт из преисподней.

Мгновенной тенью он пролетел, оказавшись по ту сторону решётки. Секунда промедления – и Булатов бы огрел хлыстом руки Басманова, да тому не суждено было случиться в ту ночь – Фёдор запер замок, оставив Ивана запертым наедине с горой окровавленной ветоши.

На следующее утро Малюта по личному велению великого царя всея Руси спустится в подземелье царское и совершит обход свой. Опричник поднимется в покои государя – ещё не займётся заря, но государь будет уже готов нести службу Господу. Малюта доложит, что тот подонок отделан. Иоанн коротко кивнёт. То не будет ни знамением одобрения, ни сожаления, лишь безмолвным приказом не молвить и слова о том, отныне и впредь.

* * *

Не всем уж было суждено встретить этот рассвет, и в том есть какое-то горькое упущение. Светлело с каждым днём всё раньше, и хоть морозы не отступали от владений своих – реки по-прежнему были окованы льдом, а снег укутывал своим плотным одеялом дали, – но всё же нынче, обращая глаза к небесам, люди видели светлое полотно, раскинувшееся бесконечно широко, охватывающее своим безграничным куполом целый мир. Странники успевали засветло проделать более долгий путь, прежде чем холод и мрак ночи настигали их в лесной чаще или на равнинах с мелколесьем вдоль дорог.

Раннее солнце заливалось мягким малиновым светом, преисполняясь золотого сияния. Нежная заря застала гонца прямо подле ворот Александровской крепости. Привратник тотчас же впустил всадника, и тот въехал во двор, осаждая свою изнурённую лошадь. Животное тяжело дышало, поднимая в воздух столб пара. Гонец спешился, но один лишь взгляд на каменную лестницу пробивал его до дрожи. Перемолвившись с конюшими, которые приняли уздцы лошади, посланник глубоко вздохнул и направился во дворец. Но едва он заметил чью-то громоздкую фигуру, прогуливающуюся во дворе, тотчас же метнулся с лестницы. Гонец узнал опричника и почти с ходу рухнул в ноги.

– Алексей Данилыч, благослови Господь вас и семью вашу! – взмолился гонец. Его дыхание ещё не восстановилось с долгой дороги, оттого слабый голос его хрипел, точно сорванный.

– Да полно в снегу-то валяться, право! – Алексей подхватил за плечо гонца, поднял с земли да отряхнул ручищею своей. – Какая нужда у тебя?

– Сударь, помилуйте! – вновь взмолился гонец, доставая из внутреннего кармана письмо. – Государю передать надо…

– От кого же сие послание? – спросил Басманов, уж было протянув руку свою.

– От Курбского Андрея… – ответил гонец.

От того имени Алексея точно огнём обожгло. Отдёрнул руку он да помотал головою своей.

– От изменника-то? От Иуды этого проклятого? – спросил Басманов, точно сам у себя.

– Страшусь я гнева государева… – обречённо вздохнул посланник.

– Кто ж не страшится? – произнёс Алексей, заглядывая за плечо гонца, заметив чей-то силуэт, выходящий с конюшен.

Напрягая глаза свои, опустил Басманов густые брови, вглядываясь в того мужчину. По чёрному одеянию Алексей тотчас же распознал опричника, но боле он сказать не мог, покуда фигура не приблизилась несколько к ним, подходя к каменной лестнице. То лицо быстро распознал Басманов, ибо лишь двое при дворе брили бороды – то был его сын али немец. По росту да по походке отец точно признал, что то был чужеземец.

«Латин же не смекнёт, что за Курбский вовсе…» – подумалось Алексею, да мысль та придала улыбку выражению лица опричника.

Гонец заметил пристальный взгляд Басманова и обернулся.

– Того опричника звать Андреем Владимировичем. Немец он, не наш, – указал Алексей. – Ежели и не смекнёт, что за Курбский, того гляди, он и передаст письмо государю, и не сыщешь гнева царского на голову свою.

– Благодарю вас, Алексей Данилыч! – пламенно бросил гонец, кланяясь в пол.

Не тратя ни мгновения, бросился посланник вслед Андрею, спешно поднимаясь по каменным оледенелым ступеням. Алексеем же овладело любопытство, с коим он и наблюдал за тем, как гонец окликнул немца. Завязалась короткая беседа. Басманов не мог слышать слов, но видел, как немец таки принял послание. Пожав плечами, Алексей усмехнулся самому себе.

* * *

Немец поднялся в свои покои и переменил облачение, дабы предстать на совете в должном облике. Сборы его не заняли много времени, и через несколько минут уж отправился в тронный зал. Когда он переступил порог, первым делом заприметил молодого Басманова, с которым более всего находился в дружеских сношениях. Фёдор стоял, опёршись спиной на стол да скрестив руки на груди. Он, точно утомлённый вечною строгостью уставного облачения, лишённого украшательств, ныне предстал пред советом в синем кафтане, что так и мерцал жемчугом да мелким бисером в отблесках свечей. В левом ухе поблёскивала длинная серебряная серьга каплевидной формы. Заметив друга своего, Фёдор ответил улыбкой да коротким кивком.

– Государь ещё не явился? – спросил Андрей, оглядывая собравшихся думных бояр да опричников.

– Всё в трудах наш великий государь. Обождём, – пожал плечами Басманов.

Немец оглядел украшения на одёже юноши, и если и хотел сказать что, то воздержался, махнув рукою. Фёдор вскинул бровь, точно заметив, что друг его не выразил мысли своей, быть может, даже остроумной, но Андрей сохранил молчание, вглядываясь в лица собравшихся.

Стоял тихий гомон голосов. Соратники Булатова который день шептались меж собою, не получал ли кто вестей от Ивана. Опричники же разводили руками, не ведая, что ответить. Боле всех недоумевал Малюта, с особым пристрастием расспрашивал братию, все лишь руками разводили. По взгляду их можно было прочесть негласный приговор – то пропадали люди и боле видные, нежели Булатов, что и молвить тут?

Фёдор слушал те толки с той же улыбкой, которая была присуща ему обычно. Когда Малюта опросил и Фёдора с Андреем-немцем об участи Ивана, то Басманов лишь пожал плечами.

– Ведаю я не боле, чем ты, – ответил Фёдор, глядя Малюте в глаза.

Покуда не явился светлый государь в величественном и лучезарном облачении своём, братия продолжала переговариваться меж собою, но все голоса во мгновение стихли, лишь государь показался в зале. Братия пала ниц на каменный пол. Иоанн же поднял руку свою и осенил опричников крестным знамением.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – произнёс Иоанн, плавно водя рукою своей в воздухе, устремляя взор куда-то ввысь, точно глядел он сквозь стены, сквозь сам камень.

Опричники постепенно поднимались с колен, покуда владыка обходил вокруг стола, отбивая каждый шаг свой ударом посоха. Царь занял место во главе стола, окидывая свою братию взглядом.

– Великий государь, – с поклоном обратился Андрей-немец.

Коротким кивком Иоанн велел продолжить.

– Почтенно передаю вам письмо, владыка, – продолжил чужеземец, доставая из внутреннего кармана послание, принятое от гонца.

Государь было протянул руку, унизанную перстнями.

– От Андрея Курбского, – доложил немец.

Опричники замерли, боясь тронуться с места. Иоанн же слегка наклонил голову да раскрыл шире глаза свои. Все взоры уставились разом на великого государя. Его молчание страшило ныне боле, нежели громкая брань. Иоанн коснулся пальцами желтоватого конверта, да что-то сделалось с ним. Бумага упала ему под ноги. Взгляд свой, медленно наполняющийся горячим безумием, уставил на Андрея. Ноздри вздымались от каждого вздоха.

– Чего ж я стал слаб да немощен… – вздохнул Иоанн, чётко проговаривая слова, стиснув зубы.

На лице Андрея сгущались тревога и волнение. Он бросил короткий взгляд на письмо, потом обратно на государя. Иоанн кивнул и вновь протянул руку свою, дабы немец вновь вложил в неё послание. Стоило Андрею едва наклониться, опустив взгляд, резкий удар рассёк его щёку да повалил на землю.

Немец тотчас же попытался отползти прочь, но величественная высокая фигура поднялась со своего трона, в неистовом гневе сжимая свой посох, который уж окрасился кровью. Иоанн вновь замахнулся, и Андрей прикрыл лицо своё и голову, как вдруг удар пришёлся мимо него. Когда чужестранец открыл глаза, первое, что предстало пред его взором – золотой посох государя, ударивший во всей силе буквально на волосок от головы Андрея.

Затаив дыхание, немец поднял взгляд свой на государя, не предвидя того, что узреть ему пришлось. Меж Андреем и государем стояла фигура Фёдора Басманова. Тот одной рукою едва касался посоха, вторую, изогнув в локте, чуть приподнял несколько выше груди, точно готовясь самому принять удар. Сам царь был в гневе, равно как и в замешательстве. Руки его дрожали от злости, которая сейчас наполняла жгучим огнём все жилы его, всю его плоть.

– Поди прочь, – процедил сквозь зубы Иоанн, со злостью поднимая посох свой.

– Не стоит Андрей гнева вашего, предобрейший наш владыка, – произнёс Фёдор едва ли шёпотом.

– Гнева моего на шкуре своей испытать жаждешь?! – Иоанн схватил Басманова за ворот кафтана да толкнул в сторону с такою силой, что он едва на ногах устоял.

Государь уж было замахнулся, чтобы гонцу весь гнев да учинить, ощутил, будто бы посмел кто его остановить. В гневе обернулся государь – то был Басманов. Схватился двумя руками за посох царский.

– Не ведаешь же, что творишь, вымесок басманский! – с теми словами царь было хотел вырвать оружие своё, да с первого порыву не удалось.

– Отчего не молят о милости вас? – тихо произнёс Басманов. – Ныне взываю к милости вашей, к множеству щедрот ваших.

Иоанн слышал слова Фёдора, через силу внимая им.

– Молю о милосердии, светлый государь. Внимаете вы мольбе моей? – спросил Фёдор и тут же отпустил посох.

Басманов был безоружным – будто бы в знак того он развёл руками. Фёдор глядел прямо в глаза царя, в то время как Иоанн боролся с бушующим пенистым океаном ярости и боли, который пробудился от одного лишь имени Андрея Курбского. Уж рынды подоспели, да остановил их государь, глубоко вздыхая. Он крепко сжал посох, но уже не как оружие, а как опору.

– На что мне быть милостивым, ежели подле меня столько зла? – спросил Иоанн, глядя на молодого опричника.

Фёдор медленно опустился на колени, чуть склонив голову перед государем. Он сложил руки на груди, будто бы готовясь к таинству причастия.

– Ежели нет милости боле в сердцем вашем, готов принять и гнев, и ярость вашу, – произнёс Фёдор, поднимая взгляд на Иоанна. – Ибо клятву давал и служить буду вам, душою, помыслами и делом, во веки веков.

Иоанн усмехнулся и вскинул голову вверх, силясь унять боль, что терзала его. Наконец он провёл рукою по своему лицу. Потерев переносицу, он глубоко вздохнул и обратил взор на Фёдора, стоявшего перед ним на коленях.

– Аминь, – тихо произнёс Иоанн, благословляя опричника своего, коснувшись кончиками пальцев головы юноши.

Глава 4

– Я стоял в горнице, залитой светом, точно златым мёдом. На полу каменном разбросались бусы да цветное стекло – и ступить некуда. Осторожно переминался с ноги на ногу, дабы не задеться да не израниться, как чую – руки мягкие опустились на плечи мои. Нежны были те ладони да мягкие, точно девичьи, но сила в них была, да такая, что направили меня по пути, неведомому мне доныне. Едва вздумалось мне обернуться, по челу моему скользнул шёлк да сокрыл очи мои. А всё вокруг звенит тот смех – потешаются надо мною, да беззлобно – не было в сердце моём ни толики гнева али суровости. Словно сотня рук подхватила меня – всё кружат да пересмеиваются меж собою. То бегаю меж них – чую иной раз – коснулась меня рука али нога, али ситец да атлас скользнул вновь по коже моей. Вслепую и принялся их излавливать – да что в том толку, ежели очи мне сокрыли повязкою?

* * *

Ночь обрушилась лютым морозом на Русь. Оттепель обернулась ледяным панцирем, в который заковался двор Слободы – лестницы да перила покрылись толстым ледяным слоем. Привратник уже второй час стоял да топором околачивал петли от лютых оков суровой зимы под трепетным огнём факела, что дрожал при каждом завывании ветра. В палатах гуляли сквозняки, тихо посвистывали ветра по длинным расписным коридорам да по лестницам, устланным красными коврами.

Раздался короткий стук в дверь. Фёдор готовился ко сну, оставшись лишь в нательной рубахе, да заслышав пришлого, первым делом взгляд бросил на нож свой. Взяв оружие, прислонил он нож к стене таким манером, дабы ночной гость его не заприметил, ежели переговариваться через порог будут. Едва Фёдор открыл дверь, так сразу ж с облегчением да и выдохнул.

– Уж поздно, батюшка, – произнёс он, опуская оружие.

Молодой опричник развернулся к отцу лицом да и рухнул на кровать спиною, подпёршись сзади локтями. Басман-отец не вымолвил ни слова – с мрачным выражением лица опустился на сундук да принялся глядеть на сына. Фёдор чуть заметно сдвинул брови, разглядывая наряд отца. На сапогах не успел оттаять снег – то значит, что Алексей со службы тотчас же и явился к сыну своему.

– Отчего явился ночью, а не утром? Неужто дело твоё не ждёт? Коли так, выкладывай, – произнёс он.

– Доложил мне Васька, как вступился ты за того латина безбородого, – вздохнул Алексей, глядя на сына своего.

Повисло молчание, что нарушалось лишь тихим скулением ветра, что беспомощно бился в окна, покрывавшиеся морозными узорами.

– Ничего зазорного не учинил, – просто ответил Фёдор, пожав плечами. – Не покарал же меня наш светлый государь.

Алексей тихо усмехнулся себе в бороду да помотал головою.

– А ты, отрок сучий, того будто жаждешь! – произнёс Басман-отец, разводя руками. – Всё рвёшься да рвёшься на погибель! И откуда в тебе удали столько?!

Фёдор молча глядел на отца, не говоря ни слова против. Заметив то, Алексей вздохнул да ссутулился и, превозмогая бессилие, поднял взгляд на сына.

– Не ведаешь ты, на что меня обрекаешь, – тихо произнёс Басман-отец, мотая головою. – Не ведаешь же, кому приказ отдадут казнить родную кровь, ежели в измене тебя обвинят языки эти паскудные? – Алексей вновь усмехнулся сам себе, проводя широкой рукой по своему лицу. – За что ж ты подставляешься да меня на муки обрекаешь? Ежели царь велит – нет тут воли моей, подчинюсь! – сквозь зубы проговорил Алексей.

– В самом-то деле? – спросил Фёдор, вскинув бровь. Лицо его омрачилось. Во взгляде поселился тот холод, который бушевал за окном, так и норовя пробиться в опочивальню.

– В самом деле, – повторил Басман, мотая тяжёлой головой. – Исполню я любой приказ. Ибо ведаю, ежели ослушаюсь – то поручат то Малюте али другому мяснику на цепи царской. Уж я-то знаю – один верный удар в сердце. Чёрт тебя бы побрал, Федька, да знаю я, не дрогнет моя рука, ох не дрогнет!

– Отец, я знал, что не тронет государь меня, – твёрдо произнёс Фёдор.

Алексей наклонился, точно и не расслышал слов сына, а как дошёл до него смысл, так тотчас же усмехнулся той глупости.

– Знал он, чёртов полудурок! – Алексей всплеснул руками. – А государь-то сам не знает, карать он будет али миловать, а ты, щенок безбородый, всё-таки наперёд знал!

Фёдор вновь пожал плечами да развёл руками.

– Ежели голова у меня на плечах, ежели я в своих покоях, а не на дыбе у Гришки али в подвале сыром, стало быть, доподлинно знал, – слова те юноша произносил с простотой да лёгкостью, точно речь и вовсе никоего смысла не имела.

Алексей тяжело вздохнул да замотал головою своей, потирая затылок.

– Не смей, Федька, чтобы я тебя схоронил, гадёныш, – предостерёг Басман-отец, да с тем и встал с места своего.

– Доброй ночи, отец, – произнёс Фёдор вслед.

Алексей покинул сына, и долго Фёдор ещё глядел в потолок, и ум его заняли образы того рокового застолья. При всём напускном спокойствии, коего держался молодой опричник, говоря с отцом своим, сердце и сейчас замирало от одной мысли о том миге, когда Фёдору пришлось заступиться за друга своего. На мгновение Басманов перевёл взгляд на руки свои. Они уж были чисты, но помнил он, как ослепили эти самые руки рынду, что посмел воспрепятствовать воле царской.

«Раз цел я, значит, была тому причина в разуме царя нашего…» – думал Фёдор, глубоко вздыхая. С теми мыслями он и заснул.

* * *

В распахнутые ворота въехала роскошная тройка. Ямщик, закрытый от снега тяжёлыми коврами, натягивал поводья, усмиряя лошадей. Из саней вышла боярыня важного вида. Точно всё ещё прячась ото снега, щурила она глаза свои, поглядывая на холопов, подлетевших к саням. Брезгливо она глядела на мужиков, что подавали руки свои, да сходила на снег без опоры.

Боярыня отряхивалась от снега, понося извозчика своего. Лицо её было под стать суровости речей её – губы, казалось, были поджаты во гневливости, глаза оглядывали двор чёрными мелкими бусинами.

Следом за старухой вышел из саней молодой мужчина, высокий да нескладный. Длинная шея казалась слишком нелепой для худого лица его. Даже закутавшись в меха, он не мог скрыть своей худощавости. Даже на морозе лицо его хранило бледно-желтушный оттенок, не краснея румянцем.

Гостей встречали на крыльце – сам государь облачился в тяжёлую шубу, исшитую золотом, шапку, изукрашенную камнями да мехом. Стоял Иоанн и слабо постукивал пальцем по золотому резному посоху своему, что поблёскивал в рассеянном свете, пробивавшемся сквозь облака. Подле государя стояли советники из братии его – Григорий по кличке Малюта да князь Вяземский. Опричники стояли за спиной царя мрачными тенями. Из-под чёрных плащей поблёскивала сталь оружия.

Боярыня со спутником своим ступила на лестницу, волоча по оледенелым ступеням подол шубы да юбки. Царь вышел навстречу, раскрываясь для объятий, да старуха тут же мотнула головой.

– Дай хоть в тепло зайти, Ваня… – буркнула она под нос, кивнув на двери в горницу.

Иоанн усмехнулся и перестал постукивать по посоху своему, а заместо того сжал его в руке, стукнув о лёд.

Мужчина, спутник суровой да резкой боярыни, видать, и не разделял настроя её, оттого с великою радостью и взялся за руку царя да и припал губами к перстням владыки. Лишь после того выпрямился с улыбкой беззлобной.

– Всё погляжу, Владимир, старого нраву наша Ефросинья? – с усмешкою спросил Иоанн, потрепав гостя по плечу.

– Уж скорее реки обратятся вспять, нежели матушка моя переменится, – тихо ответил мужчина, с опаской оглядываясь на величавую женщину, которая уж вошла в царские палаты и потирала руки с морозу.

Иоанн неспешно следовал с опричниками своими да с гостями по коридору, стуча златым посохом об пол каменный. Шествие их завершилось в просторной светлой зале. Топили во палатах царских, не жалея дров, – едва не обуял жар гостей. Столы, накрытые щедротами съестными, ломились под тяжестью своей. В дальнем углу, где сгущалась мрачная тень, сидели за гуслями музыканты, мерно перебирая струны. Лица их укрыты были, и прятали они глаза свои от царского взгляда.

Иоанн занял место во главе стола да с улыбкой обернулся на гостей своих. Музыка мерно лилась, приглушая и без того робкие шаги кравчих да прочих холопов, что прислуживали у стола. Княгиня Ефросинья заняла место подле государя, рядом с ней сел и сын её, который рыскал взглядом из стороны в сторону. Взгляд его, как у хорька, то перебегал с яств на роскошь царскую, то вновь обращался к государю, а с тем и обратно воротил на пиршество, что уготовано гостям было.

Опричники, что следовали за царём да гостями, остановились у входа и замерли безмолвною стражею.

Прочёл царь краткую молитву, склонив голову под незримой, но безмерной ношей своей, да осенил стол крестным знамением. То же совершили и княгиня, и сын её, и лишь с тем приступили к трапезе.

– Ты, Ваня, зря зачинил этих своих! – замотала головой Ефросинья.

Царь с того было усмехнулся, да в какой-то беспомощности замотал головою. Поднял взгляд он на спутника княгини.

– Ты гляди, братец, на бабу! – развёл руками Иоанн. – Ещё и куска в рот не положила, а уж всё брешет, мол, не разумею я в делах государственных!

– Да я ж лишь уберечь хочу державу, да и тебя, упрямец-то ты неисправимый! – точно оскорблённая, воскликнула Ефросинья. – Не друзья тебе свора эта, ой не друзья!

– Попридержи язык, – голос царя сменился, утратив насмешку свою, стал жёстким, – я каждому в братии готов доверить жизнь свою.

– От, слышал? – усмехнулась княгиня, воротясь к сыну своему. – Братия!

– Набрал заместо соли земли Русской злодеев да воров и ещё богохульничает! – Не успела Ефросинья и речи своей закончить, как резкий удар посоха об пол прервал её.

Умолкла, ибо при всей дерзости своей в обращении с государем имела она хитрость змеиную али лисью и грани переступать не смела, да завидев, как в ярости государь сжимает посох свой, не стала молвить боле. Принялась она за трапезу, будто и не было ничего. Царь хранил молчание, и взгляд его, тяжёлый и грозный, плавно опускался на старуху. Думы государя полнились замыслами, да оставались уста его сомкнутыми, хоть и проступала на них тихая да лукавая улыбка.

Как окончилась трапеза та, безмолвная и мрачная, так отдал Иоанн приказ жестом – вскинул руку в перстах царских. От того поднялся из полумрака средь музыкантов один из разодетых ряженых, да не играл, а лишь сидел, закинув ногу на ногу, и хоть лицо его было спрятано за маской расписной, видать, во внимании был слуга сей всё время. Волоча по полу длинные косы, что закреплены были на маске, ряженый слуга раскланялся перед княгиней и сыном её да спровадил их к выходу, ведя в покои, уготованные им по царскому приказу.

– Сучий же ублюдок… – сквозь зубы процедила старуха, ступая по расписным коридорам.

– Отчего же? – вопрошал сын её. – Видать, от всего сердца нынче принял нас.

– Много понимает пустая голова твоя! – Ефросинья всплеснула руками. – Али забыл уж об опале да изгнании?

– Так уж два года как миновало, доколе поминать будешь? – вздохнул Владимир, мотая головою.

– Ты глянь на него! – усмехнулась старуха, разводя руками да уперев их в боки.

Остановились они посреди коридора.

– Недалёк тот час, и снова по наветам псов его брехливых вновь сыщем мы опалу! – наставляла Ефросинья. – Вступаешься ты за братца своего, а он, думаешь, вступится? Как бы не так! Есть у него друзья! Свора эта богомерзкая! Гойда, гойда! От тебе и семейные узы! Попрал он любовь нашу, как в изгнание сослал нас! И вновь сошлёт, уж поверь старушке своей! Добра же лишь прошу для тебя, токмо добра!

– Не кончится добром, ежели грех на душу брать придётся! – воскликнул Владимир, как мать его тотчас же метнулась к нему да закрыла рот ладонью.

В ужасе огляделась по сторонам – никого, кроме скомороха бесполезного, не было подле них. Чуть отлегло от сердца, да Ефросинья всё точно начеку была, но при том отпустила сына да пригрозила пальцем.

– Не грех то будет, ежели воспрепятствуем мы премного согрешить братцу твоему, – тихо добавила княгиня.

– Негоже… ой негоже… – тихо бормотал себе под нос Владимир.

Мать его, видать, не слышала али не хотела слышать причитаний сына. Меж тем уж и дошли до покоев. Слуга раскланялся, и едва дверь за княгиней и сыном её затворилась, снял маску да убрал свои волосы чёрные с лица, запрокинул лицо вверх. Глубокий вздох сорвался с уст его, засиявших насмешливою улыбкой. Неспешным шагом стремился молодой опричник воротиться к государю. Шёл он, насвистывая, как заслышал тяжёлые шаги да звон кольчуги на лестнице, мимо которой проходил.

– Теодор? – раздался насмешливый голос немца, назвавший Басманова на свой латинский манер.

Федя усмехнулся и, завидев премного дивного любопытства в глазах друга своего, обернулся, давая Андрею разглядеть наряд причудливый. Чужеземец не сдержал восторга да присвистнул.

– И отчего же вырядился ты столь пёстро? – спросил Андрей, спускаясь по лестнице.

– Говоришь, будто не к лицу сей наряд мне, – усмехнулся Фёдор, прикрыв лицо маской.

Андрей уж вновь расплылся в улыбке да помотал головою.

– Да полно тебе! – со смехом произнёс немец. – На кой чёрт вырядился?

– По царскому велению, – с игривым смирением произнёс Фёдор. – Не в силах я перечить воле государевой.

– И ныне всей братии в бабском платье разгуливать? – усмехнулся Андрей. – Боюсь, не пойдут мне сарафаны.

– Нет, доколе мне известно, вам пока гулять в бабском платье не велено, – ответил Фёдор. – А я спешу к государю.

Коротким кивком Андрей отпустил Фёдора да и сам продолжил путь по долгу службы. Тем временем Басманов спешно ступал по коридору. От шага его позванивали бусы, накинутые на шею.

Как завидели опричники его, что караулили тронный зал, так и застыли в недоумении да смятении. Ведали они, что к государю ныне Басманов Федька явиться должен, да не ожидали они сего образа. Стоило Фёдору пройти в тронный зал, как глянули опричники вслед ему, да после того, не сговариваясь, уставились друг на друга. Всё храня молчание, вздохнули слуги государевы да и продолжили нести службу свою.

Фёдор же бросил маску на одну из скамеек, что приставлены были к столу. Подойдя к государю, он склонился в поклоне. Мрачное выражение лица государя мало-помалу сменялось какой-то неясной насмешкой, стоило ему завидеть в коридоре сперва Фёдора, а затем и то неловкое смятение на лицах опричников на страже.

– Есть ли благие вести? – спросил Иоанн, и по тяжёлому вздоху быстро Басманов уразумел, что не ждёт государь доброй вести из уст его.

– Благая ли весть, великий государь, что ум ваш и сердце ваше не врёт вам? – спросил Фёдор.

Иоанн горько усмехнулся и мотнул головою.

– Значит, поистине за всё добро готовы они лишь злом отплатить мне? – произнёс царь, будто бы сам усмехаясь словам этим.

– Братец ваш двоюродный, Владимир, беззлобен, но слаб духом, – произнёс Фёдор. – И с матерью со своей не совладает. А вот княгиня в самом деле вознамерилась страшное учинить.

– Прямо говорила, что сгубить меня хочет, как жену мою сгубила? – сглотнув, спросил Иоанн.

– Ежели разговорить кого велите, так проще будет с Владимиром, – ответил Басманов.

Иоанн глубоко вздохнул, заметно было, как плечи его вздымались под златою одеждою.

– И после всякого зла, что стерпело сердце моё, нарекут меня Иродом грозным… – вздохнул Иоанн, мотая головою.

Подпёр он голову свою, не вынося боли, что сдавливала голову тяжёлым обручем. Фёдор, видя мрак, сгущающийся на лике государя, перевёл взгляд на музыкантов да кивнул, призывая к готовности.

Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал… – протяжно начал Басманов.

Голос его звучал чисто и звонко, и пение то разлеталось под расписными сводами. Слова застольной песни тотчас же подхватили мягкие переливы гуслей. От этих звуков государь поднял взгляд свой, преисполненный удивления.

Безрукой чаши нёс,

На стол раскладывал.

Эти строки уж было пропелись под мерное звучание инструментов, и хоть музыканты чисто да складно играли, прервал их государь коротким жестом да взглядом всё следил за Фёдором, за лёгкими движениями белых его рук в воздухе, за танцем его, столь простым, что не в силах был царь взгляда отвести. Ныне музыка лишь отвлекала, хоть и игралась с большим мастерством.

Заметив, как стихли музыканты, Фёдор лишь украдкой бросил короткий взгляд на царя и узрел то, что чуяло всё нутро его – взгляд Иоанна был прикован к нему. Фёдор завёл заново.

Иоанн мерно отстукивал ритм посохом своим, по мере того как Фёдор отпевал ту небылицу, которая так часто звучала под этими сводами, и лишь сейчас вся эта песня преисполнялась новою красотой, доселе неведомой, ибо то не был разношёрстный хор, разбуяненный от крепких вин.

То был один голос, что лился дикою рекой, и каждое слово звенело и распускалось, точно диковинный цветок древних преданий.

Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нёс,

На стол раскладывал.

Безгласой звал к пиру,

Безногой хаживал.

Мне то воистину

Немой всё сказывал!

Песня была коротка, и Фёдор растягивал те слова, что ранее лоснились от пьяной игривости, а теперь звучали иначе. Иоанн, не отрываясь, глядел на Фёдора, вплоть до того момента, как юноша окончил танец свой и плавно наклонился к земле. Длинные бусы его стукнули об пол, и лишь тогда царь, казалось, пробудился. Не говоря ни слова, царь выпустил из рук своих посох, прислонив его к трону. Медленно подняв ладони, Иоанн воздал похвалу слуге своему мерными хлопками. Тот звук взлетел к сводчатым потолкам да пронёсся эхом.

– Нынче, Басманов, служба твоя полнится и сим обязательством, – произнёс Иоанн.

– Ежели угодно то будет вашему светлому имени, – кротко и смиренно ответил Фёдор.

Тон голоса да манера шла супротив и вида внешнего, и цветастых одеяний на молодом опричнике. Оттого Иоанн заулыбался пуще прежнего да махнул рукою своей.

– Ступай, – произнёс царь. – Да приведи мне Гришку Скуратова.

Басманов последний раз поклонился, развернулся да с такою лихостью, что полы сарафана его вздымались над каменным полом. Украдкой полыхнули красные сапоги под одеянием шутовским, да и удалился Фёдор, оставив Иоанна с доселе неведомыми думами, каковые не мог государь ещё облечь в слова – лишь голова его мучилась, но не адским жаром, коим полнилась она от приступов гнева али припадка ужаса. Сердце его точно охватило неясное волнение, которое, при всей колкости своей, имело необъяснимый трепет, таинство, которое пряталось средь тёмной рощи, окутанной ночными сумерками.

* * *

– Вслепую и принялся их излавливать – да что в том толку, ежели очи мне сокрыли повязкою? – тихо усмехнулся Иоанн.

Глаза его, точно у незрячего, уставились куда-то в глубь храма Господня, точно пытались поймать те образы, что обуревали ум.

– И что же учинил ты, сын мой? – спросил батюшка, склонив голову пред исповедующимся.

– Точно сейчас этот шёлк премягкий, пренежный на руках моих… – тихо произнёс Иоанн, опуская взгляд на руки свои, как тотчас же сжал кулаки, преисполняясь злостью.

– И второй сон видел я, отец, – произнёс Иоанн. – Будто бы сижу я на троне. На столе предо мною блюда да чаши роскошные, из злата да в самоцветах, переливаются аки россыпь звёзд на землях южных. И сие благородие металлов да украшательств право дух захватывает, да кушаний нет в блюдах, в кувшинах да чашах – ни капли питья. И восседаю я на троне да затаил дыхание, ибо чует сердце моё ножи булатные, наставленные к голове да горлу моему, и жаждут тени лишь одного – что шевельнусь. И выжидают духи, и сверкают оружия их на свету.

– Страшишься смерти, сын мой? – спросил священник.

Иоанн усмехнулся, опуская тяжёлый взгляд свой.

– Думаешь, отче, дрожу над собственным животом я? – произнёс он. – Ежели Господь заберёт меня, кто останется во главе державы?

– Коли Господу угодно, быть посему. Пошлёт он утешение в любом горе, – смиренно ответил исповедник.

Уж сжал Иоанн чётки в кулаке своём да остыл, преисполнившись духом святой обители. Пальцами принялся быстро перебирать деревянные бусины, находя в том тень успокоения.

– Неужто и впрямь останется Русь сиротою… – вздохнул Иоанн, поглядывая на чётки.

– Каждый смертен, – произнёс священник. – Была б соль ценна, ежели в земле её бесчисленно было? Был бы каждый день Божьим благословением, если не считать их? Едва ли здравый разум возжелает жизни вечной на земле супротив жизни на небе. Здесь бытие наше преисполнено страданиями да искушениями. Не об этой жизни думай – сохрани любовь в душе своей ради жизни вечной, ибо Бог есть любовь, и кто пребудет в любви, тот пребывает в благодетели Господней.

– Будь я добр, как велит Святое Писание, как воздавать по заслугам злодеям, убийцам, содомитам да ворам?

– Оставь то Господу. Строг суд его, но справедлив, хоть и смысл ускользать может от взора человеческого.

– Ежели Бог дал мне власть судить – карать да миловать, значит, так тому и быть, доколе не прогневаю я Господа настолько, что отберёт у меня всё, что имею я, – Иоанн перекрестился и сложил руки пред своею грудью, давая понять духовному отцу, что час исповеди окончен.

Нечего было и предпринять священнику, как осенить царя крестным знамением да благословить его. Служба шла своим чередом. Под пение хоров Иоанн в полтона переговаривал со своими опричниками, что молились подле него.

– Шлите гонцов на Соловки. Любыми правдами и неправдами разыщите отца Филиппа, – наставлял государь.

* * *

В полумраке низких коридоров раздавались тяжёлое рыдание да всхлипывания. Скромная комнатушка робко дышала светом свечи, что лила свой дрожащий свет на белёные стены да убогую мебель, которая поскрипывала под всякой тяжестью и без таковой.

– Да не реви ты, Хосподи! – всплеснула руками Глаша, утирая губу девчушке. – Да не щиплет же, мямля!

– Да не от снадобья твоего больно мне! – надрывно отвечала девушка.

Даже нынче, хоть и раскраснелось лицо её да глаза припухли от отчаянных слёз, всё ж видно было – ох и недурна же была девчушка собою. Сидела она предо Глашею на скромном настиле, что служил ложей для крепостных крестьян. Локоны её цвета спелой пшеницы лились по плечам. На нежно-молочной коже особенно видна была краснота, какой преисполнилась девчушка, предавшись рыданиям.

Босые ножки, малые, точно у дитя, судорожно потирала она друг о друга. Нос да щёки, усыпанные бледными веснушками, наполнились краснотой. От каждого всхлипа вновь и вновь выступали слёзы на распахнутых глазах. Светлые ресницы едва были заметны – до того светлы были. Укрывалась девушка в шерстяное одеяло, и ручка её тряслась, судорожно сжимая края его. Губы дрожали от плача, на них алела и влажно поблёскивала ранка, заливая рот кровью. Глаша убрала волосы свои в косы да хлопотала над девицей, утирая кровь с её лица.

– Так от чего же визгу-то подняла, Дуня? – хмуро спросила женщина.

– Не люба я боле! – взвыла девица, на что Глаша лишь глаза закатила да, сглотнув, продолжила рану протирать.

– Ну, полно тебе! – несколько смягчившись, вздохнула женщина, беря новый лоскут ткани. – Не попала же ты в опалу? То и неча горевать!

– А если уж и впала? Глашенька, родненькая, взгляни на меня! – взывала Дуня. – Где я нехороша?!

– Всем ты хороша! – произнесла женщина, уж не стерпев и ухватив за лицо девчушку. – Слышишь? Полно тебе реветь! Полно!

– Что же нынче со мною будет, ежели не угодна я государю нашему светлому, соколу моему премилому? – всхлипывая, бормотала Дуня, глотая слёзы. – Знаешь, как перепугалась я, когда сей ночью чуть было не придушил он меня?

Девушка невольно схватилась за нежное горло своё, на котором проступили лиловые следы от крепкой хватки.

– И ранее он был и зол, и яростен, но нынче… – Дуня вновь всхлипнула, мотая головой. Волосы лились светло-русым водопадом, вторя каждому движению. – Но нынче в самом деле страшно сделалось мне! – затаив дыхание, бормотала она.

– Такова уж их природа, – со злостью сплюнула Глаша.

Сама носила под платьем немало синяков да ссадин, что учинялись в постели, оттого и понимала Глаша слёзы и стенания девицы пред нею.

– Неужто иную при дворе приблизит светлый государь Иоанн Васильевич?.. – со страхом спросила Дуня. – И что нынче со мною будет? Уж, верно, ведают все, что за службу несла я при дворе… Как нынче на меня смотреть-то будут, как не на суку паршивую?

Глаша поджала губы и будто бы мгновение думала, чем утешить девку. Глубоко вздохнув, женщина положила руку на плечо Дунино, да та как подскочит и вновь визг подымет.

– Да ты ж чего вопишь аки ошпаренная? – едва не начала браниться да замахнулась уж Глаша.

Дуня тотчас же подняла руку свою и дрожащим пальцем указала на выход. Обернулась Глаша и сама встала как вкопанная.

На пороге стоял Фёдор Басманов, облачённый в чёрную мантию с саблей наперевес. Скрестил руки и прислонился боком ко стене. Завидев, как испуганно завизжала Дуня, рассмеялся он, заходя в скромную комнату.

– Тебя, Глашенька, мой батюшка ищет, – произнёс Фёдор, бросив короткий взгляд на женщину.

Та свела брови и со всей силой сжала тряпку в руках, а затем бросила в покосившееся ведро с разошедшимся жестяным ободом. Глаша уж было вышла из комнаты, как обернулась. Опричник же бросил короткий взгляд на заплаканную Дуню да точно оценил взглядом своим. Уголки губ его чуть поднялись, да на том он и покинул скромную комнату крестьянок.

Глава 5

В палате будто бы сам воздух дышал свежестью – ныне отворены были окна, откуда веяла прохлада зимняя. На высоком троне восседал государь. Подле Иоанна сидел писец, разложив доску на коленях, да чиркал пером, выводя букву за буквой, по мере того как лилась низкая и звучная речь царя.

С улицы отдалённо доносился шум, но он утопал в мягкой игре деревянной дудки, на которой играл не кто иной, как молодой опричник Фёдор Басманов. Он сидел у окна, и свет лился ему в спину, очерчивая пряди волос шёлковым блеском. Веки Фёдора были приопущены, и взгляд ясно-голубых глаз таился под рядом чёрных чуть изогнутых ресниц. Тонкие пальцы перебирали по музыкальному инструменту, подчиняя потоки мелодии мерному и чистому звучанию.

На руках его поблёскивали драгоценные перстни тонкой работы. Во многих угадывалась рука чужеземных мастеров. Мало кто вглядывался в них, оттого и не помыслил никто, будто бы те перстни, что ныне украшали белые руки, некогда таили сияние своё в царских сокровищницах.

Едва настало утро. Быть может, то и было причиною настроя государева, ещё не отошедшего ото сна. В последнее время всё хуже и хуже почивал Иоанн, не находя покоя до глубокой ночи. Оттого, быть может, и речь его стала медленнее, да молчал Иоанн меж оконченными мыслями, точно пытаясь изловить какую вертлявую идею в собственном разуме. То и дело обращал он взгляд на окно, а быть может, и на слугу своего, что продолжал складывать мелодию. Писец поднимал взгляд на царя, выжидая, чтобы владыка продолжил, но лишь молчание было ему ответом.

Фёдор же изредка обращал взгляд на государя, да, видно, шибко увлёкся музыкою, ибо вот уже не меньше как четверть часа молодой опричник всё лил мелодию свою, точно птица в поле – лишь для собственного слуху да себе на отраду. Медленно Иоанн поднял руку свою, ибо шум во дворе поднялся, что заглушал игру. Обратил взгляд свой царь на окно, и с тем же поднялся Фёдор с места своего да, неспешно потягиваясь, обратил взор свой во двор.

Туда нынче вновь дети-крепостные набежали. Снегу выпало многим выше головы – вот раздолье-то! Ребятня тотчас же предалась забавам – да как давай снежками перекидываться!

Усмехнулся Фёдор, опираясь руками на подоконник. Детвора по двору так и шныряла. Порой разбегались проказники, ежели конюхи прикрикивали на сорванцов, мол, лошадям неспокойно ото всей возни той. Ребята отбегали, да лишь до поры до времени – и вот они вновь резвятся, верно, даже не ведая, что они под окнами самого государя забавляются. Улыбнулся Басманов, глядя вниз на детвору.

– Пущай беснуются, – с улыбкой ответил царь, уж отчётливо разбирая ребячий звонкий смех. – Уж кому, как не детям, на потеху снег сыплется с небес.

Басманов обернулся да украдкой взглянул на государя и вновь обратился к окну. На выступ, на который ставни опирались, выпало немало снега – столь много, что молодой опричник, едва закатав рукава одеянья своего, зачерпнул горсть, принявшись комкать снежок.

– Ей-богу, как мальчишка! – пригрозил Иоанн, да больше в том голосе было смеху, нежели истинного наказанья.

Опёршись на руку, наблюдал владыка, как слуга его, слыша нареканья государя, замахнулся да и кинул снежок прямо в шапку одного из ребятишек, что веселились во дворе. Тотчас же средь детей началась перепалка, ибо уж объявили, будто бы сменилась игра, и хватит уж снежками бросаться. В ответ на возражение кто-то словил ещё снежок, едва ли не за шиворот – тут и возобновилась возня – дети вновь попрятались, кто где – да айда вновь перекидываться да пересмеиваться.

Фёдор глядел на ту потеху да прикрыл окна, вернув палате её былую тишину, хоть отдалённые окрики доносились со двора сквозь мутные запотевшие стёкла. Руки свои Басманов вытер о шею, ибо быстро на его тёплых ладонях растаял снег. Едва он потянулся к дудочке, как государь остановил его жестом. Не без удивления взглянул Фёдор на царя.

Меж тем улица завалена была снегом, да чуть подтаявший, он быстро и со скрипом проваливался под тяжёлой поступью государевых воинов, забивался под подковы лошадей. Животные мучились в нетерпении, переступая с ноги на ногу, так и порываясь мчаться по первому же зову.

Алексей заметил сына своего задолго до того, как тот подошёл к нему. Меж тем Басман-старший беседовал с Афанасием Вяземским и, отвлёкшись от собеседника, махнул пару раз сыну своему. Князь Вяземский обернулся.

– Федька твой, от же чего даёт! – усмехнулся Афанасий, заметив юношу.

– К чему клонишь? – спросил Алексей.

Не будь они с князем знакомы большую часть прожитых лет, быть может, Афанасий бы и не расслышал той угрозы, что таилась под покровом беспечной добродушности, коей Басманов ох как любил укрываться.

– Да ни к чему, – Вяземский пожал плечами. – Гляжу да радуюсь за отпрыска твоего. И года ещё при дворе не служил, а уж на пиру да на казнях государь видеть его хочет чуть ли не так же часто, как тебя, Алёш.

– И что в том такого? – спросил Басманов, чуть сведя густые брови.

– Да право, в самом деле? – Афанасий вновь пожал плечами да, отряхнув снег с сапог, обошёл Басманова. – Одно просто мне покоя не даёт – помоги мне, дружище – ослаб разум мой, память решетом. Сколько ты царю служишь?

– Третий десяток, – ответил Алексей.

– Так много? – будто бы подивился Вяземский. – Уж то почти вдвое больше, нежели возраст сына-то твоего. Я бы на месте твоём, Алёшка, благодарил Бога, что сын твой того ж расположения добился за минувшую осень да сию зиму.

С этими словами Афанасий положил руку на плечо ратного своего товарища, да Басманов отстранился, окатив князя таким взглядом, что под ним, казалось, трава бы сгнила, обратившись пылью.

– Видать, – ответил Алексей, – не дурно я служил, раз сын мой заочно уж и полюбился государю. Неужто ты, Афонь, уж изъелся желчной завистью, раз Федька боле твоего вхож в царские палаты?

– Ты гляди, как бы он не поплатился за язык развязный да скверный нрав свой. А то гляди, и не вернётся из палат сих, – ответил Афанасий.

Усмехнулся Алексей, углядев, как двое конюших выводят лошадь его. Пошёл Басманов навстречу им, да обернулся с широкою улыбкой.

– От потеха мне с того, что ты уж припугнулся с отпрыска моего безбородого, – ответил Алексей.

На том и разошлись да помчались ко распахнутым воротам. Плащи наполнялись холодным ветром, точно паруса, уходящие в дальние воды, снег будто пеною разлетался под мощными ударами копыт.

– Гойда! Гойда! – возвещала чёрная свора всадников. – Словом и делом! Гойда!

* * *

Во мраке утопали сундуки, приставленные в дальних углах. Со шкафов тянулись лапами, точно у старых елей, кипы бумаги, что расходились и отбрасывали неописуемые узоры теней на стены. Письмена рассекали бумагу, сплетаясь в бесконечные переплетения мыслей. За столом прямо в этот поздний час вытягивалась ещё нить – она имела переплетенья с предыдущими посланиями, но сейчас она была преисполнена гнева и волнения. Первый порыв ярости ослаб, и Иоанн мог сдерживать дрожь, что преисполняла его, когда ему приходилось писать эти строки.

«За что ты предал меня, Андрей?» – билось жуткими горячими импульсами в голове государя.

Эта мысль металась раненым зверем, рвалась, билась обломанными когтями о сам разум, изводила и не давала покоя с того самого мгновения, как Иоанн простился с Андреем. Сердце его знало и чётко твердило, что отныне не встретятся они боле, что эти узы, которые были крепче братских, навеки оборваны. Лишь сейчас в памяти Иоанна всплывало то, чего царь не хотел помнить. Он вспоминал застолья, с которых Курбский вставал и уходил, не откланявшись. Царь помнил, как утомлённый зрелищем казни искал взглядом подле себя Андрея и не находил, ибо тот покидал Иоанна, но царь не желал видеть знаки судьбы, читать между строк.

«Ты был со мной всегда, ты был со мной, когда все уж готовы были зарыть меня, живого, с горячим челом и бьющимся сердцем, но ты был со мной…»

Треск отрезвил разум Иоанна, который заслонял всё мутной пеленой. Чернила растекались по его пальцам, которые сжали перо слишком сильно. Царь замер, глядя, как под его рукой растекается чёрная лужица, прилипая к чёрному длинному рукаву его монашеского одеяния. В момент всё стихло, дрожь прошла, а рука обмякла, точно царь испустил дух свой. Не мог Иоанн сказать, сколько времени это длилось, но, когда разум и тело государя вновь наполнились жизнью, он, точно впервые, оглядел свой кабинет.

Один вид этих книг и писем давил, точно каменная плита. Сейчас, сидя в своих покоях, дух Иоанна подобен был слабому дрожащему огню свечи, который не был в силах прорваться сквозь сгустившийся на него сумрак. Робкие лучи света силились пробиться, но мрак не отступал. И в этот момент беспомощности, что тяжелел камнем у горла, раздался стук в дверь. Сперва Иоанн в самом деле усомнился, слышит ли он этот звук воистину или же вновь демоны охватили его беспокойный ум. Однако бытие обрело вновь чёткие очертания – тени перестали извиваться дьявольскими змеями на стенах, груды бумаг да писем обратились обычными посланиями да прошениями к владыке. Липкость на рукаве царя вновь дала ощутить, что он просто утомился, сочиняя ответы в этот поздний час, только и всего.

– Пущай войдёт, – произнёс царь, глядя на дверь.

Когда слуга предстал перед ним, государь на мгновение замер. Фёдор Басманов, ожидаемый сим вечером с докладом, вид имел развесёлый. Его щёки и нос преисполнились румянцем, а густые волосы, что были черней вороньего крыла, взлохматились да прядями спадали на лицо. Взгляд сейчас сверкал в приглушённом мягком свете свечи, и те отсветы лазури, что таились в них, сейчас отвечали отблесками камней драгоценных. Праздничное одеяние Фёдора нынче пестрело цветом красного вина, да и мерцание золотых нитей, оплетавших весь кафтан, было особенно заметно в царившем вокруг мраке.

– Садись же, – Иоанн опустил взгляд свой на бумагу перед ним, хоть письмо и было залито чернилами.

Юноша поклонился и лёгким своим, хоть и не очень твёрдым шагом приблизился к сундуку, что был устлан медвежьими шкурами, и опустился на него, прислоняясь спиной к стене. Молодой опричник прикрыл глаза, взглянув сквозь ресницы, и глубоко вздохнул, переводя дыхание с пути. Шея его белела, окаймлённая спутанными чёрными локонами. Он сделал ещё один глубокий вздох и обратил свой чуть помутнённый взор на государя.

– Как вы и говорили, светлый государь мой, – произнёс Фёдор, и царь не сразу узнал голос его.

Речь Басманова лилась всё так же мерно, но точно тон обрёл иную глубину, стал ниже да бархатистее.

– В самом деле, брат ваш боится княгини Ефросиньи паче геенны огненной, – произнёс Басманов. – А сам он слаб. И душой, и, как ныне мне ведомо, телом. Стоило ему напиться со мною, как стал всё выбалтывать. Благо княгини подле нас не было, того гляди, сыноубийства не избежать!

Фёдор залился лёгким смехом, блуждая взглядом по завалам на полках и столе государя.

– Неужто старуха всё грезит сгубить меня? – даже с усмешкою спросил Иоанн.

– Всяко подонка своего уж небось рядит в обличье царское. Мол, когда мимо губерний ехали они в Слободу-то, встречали их со Владимиром Старицким-то аки царя русского, – продолжил Фёдор.

– Врёшь ведь, – с обречённой усталостью вздохнул государь, мотая головой да опираясь от тяжести на руку свою.

– Ежели вру, прямо в сей миг отрежьте язык мой, – просто ответил Фёдор, и что уж точно говорило о спокойствии в настрое его, так это зев, что пристал было к нему.

Басманов потянулся, прикрыл рот свой, после встряхнул головой, убирая с лица непослушные кудри, да и не заметил или, быть может, не подал виду, что приметил то, с каким выражением глядели на него тёмные царские очи.

– И ведь смиловался… – вздохнул Иоанн наконец. – И ведь учит Писание наше милостивым быть ко врагам нашим, и ведь не хотел верить я наветам на семью, на родную-то плоть и кровь!

Царь сам, верно, и не хотел улыбаться, но губы его невольно дрогнули. Это не был смех, то было едва ли не резкое удушье, охватившее его горло.

– Родная кровь… С такой роднёй мне и сам чёрт не страшен, – произнёс Иоанн, в насмешке спрятал всю боль, что терзала его сердце.

– Какая долгая ночь, – вздохнул Фёдор, поглядывая в окно за спиной государя.

– Нет, – отрезал царь. – Не трогать ни княгиню, ни брата моего.

Фёдор развёл руками да показал свои ладони, а затем положил руку на сердце:

– И в мыслях не было, царь-батюшка!

Иоанн хмуро смотрел на опричника, но постепенно морщины от тяжких дум, исполосовавшие его лоб, стали смягчаться, покуда он глядел на Фёдора. Молодой опричник, видно, душою всё ещё веселился на застолье, оттого и болтал он ногою да напевал беззвучно очередные застольные куплеты. Молчание меж слугою и владыкой обратилось безмолвной игрой, которая могла зайти много дальше, но Фёдор нарушил тишину. Вздохнув, он вновь убрал волосы со своего лица.

– В вас так много прощения, светлый наш государь, – произнёс он, наклонив голову, и с тем чёрные волны спали боле на плечо, открывая белую шею.

– Прощения? – повторил Иоанн, точно силясь понять, какой толк в том слове. – Ох, не того ждёт от меня отчизна, вверенная мне Богом. На защиту Родины нашей стану я грозным зверем. То любо тебе?

– Мне люба всякая воля ваша, – ответил Фёдор.

– Ежели обратится она против тебя? – усмехнулся Иоанн, вскинув бровь.

– Покуда веселят вас пляски мои, покуда сабля моя востра да ловка, не бывать тому, – беспечно ответил Басманов, будто бы смакуя слова, что произносил он государю.

– Смелый ты, Федька, не по годам, – усмехнулся Иоанн, мотая головой. – Послушать тебя, так ты и вовсе жизнью своей не дорожишь.

– Как же можно дорожить тем, что и не принадлежит мне? – спросил молодой опричник и подался вперёд. – Ведь клятву дал я, отныне и впредь, душа и тело мои, и жизнь моя принадлежат лишь тебе, великий государь.

– Так потому и не смей, Басманов, погибать, покуда не будет на то воли моей! – ответил Иоанн, глядя прямо Фёдору в глаза.

Насмешка таилась в глазах обоих. Голос царя был твёрд. Фёдор сглотнул, видя, как государь изводит его своим тяжёлым взглядом. Быть может, во всём повинно питьё, да только Басманов чувствовал, будто начал понимать тайну этих глубоких глаз, которые казались чёрными во мраке, но мысль ту облечь в слова не было ни сил, ни желания – ответ тот был в лёгкой дрожи в груди, в мимолётном ощущении, что слова будто украли прямо с губ, и уже никакой нету возможности вернуть их.

– Ежели воля ваша не супротивится с волею Господа… – тихо начал Фёдор.

– Даже если указ мой и будет разиться с волею Божьей, не окончишь ты службы, покуда не дам на то добра, – оборвал его на полуслове царь.

В покоях вновь повисло молчание. Свеча дрогнула, хоть ветра и не было, точно невидимый дух посетил эту обитель. Неведомое чувство наполнило сам воздух, затаившийся в царских покоях, и опричник вместе со своим владыкой одновременно же и рассмеялись, беззлобно и легко.

Глава 6

Коридоры вторили гулким эхом шагу князя Василия Грязного. Его походка, лёгкая да чуть шаткая, знакома была всей царской дворне, да оттого и заприметить можно было его издалека. Как-то завелось уж, зачастую Васька был навеселе – то с пиру али застолья, то с похмелья, то просто случай выдался заложить за воротник. Оттого и теперь шёл князь, размахивая руками, точно пустыми рукавами.

Шатался он всюду, но не направленно шёл куда-либо. Взгляд его плавал из стороны в сторону, то и дело оглядывая пролёты каменных лестниц, устланных красными коврами с узорами, глядел он и на высокие расписные своды, которые переплетались ветвями лозы над головою. Наконец сие праздное блуждание и обрело цель – в дальней зале, ежели следовать по коридору, слышна была музыка да звонкий смех. Васька верно смекнул, что именно то он и искал. Открылась ему картина, ослепляющая расслабленный ум его.

Ещё до того, как князь переступил порог, звуки музыки да смеха заполнили весь слух его. Пёстрые пятна не давались взгляду и продолжали метаться причудливыми формами меж собою. Лишь с усилием Василий стал угадывать в этой цветной круговерти пляски сарафанов да развивающихся атласных лент, вплетённых в длинные девичьи косы, человеческие фигуры.

Вглядываясь меж этих пёстрых верениц юных прелестниц, углядел Васька и музыкантов, что не раз играли на застольях для братии опричниной да самого государя. Девицы пересмеивались меж собою, и лёгкий смех их подобен был звону серебряных колокольчиков, столь резв он да переливист. Васька Грязной так и стоял на пороге, не смея войти, да всё глядел и глядел на сей круговорот.

Девицы подхватывали юбки свои, чтобы отпрыгивать друг от друга да бегать, точно дети по зале. И всё никак не мог смекнуть, от кого же разбегаются девицы, покуда не заприметил в самом кругу Фёдора Басманова. Молодой опричник был разодет в шёлковую рубаху, исшитую серебром поверх тёмно-изумрудной ткани. Глаза его скрывала повязка-пояс из бордового бархата. Девицы подбегали, касались его плеча, вьющихся волос и тотчас же отбегали, отдёрнув руку точно от огня.

Фёдор же, видно, давал им приблизиться, да ровно настолько, чтобы игра продолжала звенеть юным веселием. Очередная прелестница была не столь резвой, нежели подруги, да всё же Басманов перехватил руку её. Девушка остановилась, перевела дыхание, убирая пряди, что растрепались в забаве, за уши.

Басманов снял повязку да вложил в руку девицы, а сам запрокинул голову, убирая волосы от лица. Забава притихла, и вся зала переводила дыхание. Фёдор перевёл взгляд на Ваську Грязного, который был всё это время будто бы и вовсе незрим. Фёдор отдал знак скоморохам да девицам, дабы продолжилась игра, а сам отошёл к столу да махнул Ваське, чтобы тот подошёл.

– Боюсь даже думать, чем ты маешься, Федька! – с усмешкой молвил князь, да потирал уж руки, завидя, как Басманов наливает в две чаши вино из изящного серебряного кувшина, ручка какового изгибалась лебединой шеей.

– Что ж тут думать? – с улыбкой ответил Фёдор, протягивая чашу другу своему. – Служба такая. Исполняю волю светлого царя нашего.

Фёдор произнёс эти слова будто бы с сожалением, хотя улыбка на его лице была тому супротивна.

– Али нужна помощь моя, ты только свистни! – Васька залпом опустошил чашу свою в два больших глотка да обернулся на забаву девиц.

Они ловко перебегали с места на место, сторонясь той, что была в центре с завязанными глазами. Она вслепую оборачивалась каждый раз, когда иная подбежит да коснётся платья её, плеча али косы.

– А знаешь, Вась, можешь и помочь мне, – ответил Фёдор, взяв чашу свою да воротив её на стол.

Скрестив руки на груди, молодой опричник опёрся спиною о стол да поглядывал за пляской пёстрых сарафанов.

– Какая девица боле всех тебе по нраву? – спросил Фёдор, взглядом провожая то одну, то другую.

– Ишь чего! – вздохнул Василий, стараясь разглядеть всех девушек, да ловки они были и проворны.

Изредка та или иная прелестница, запыхавшись средь забавы, отходила от игрища, да не боле чем на минуту, а после того пускалась вновь, да пуще прежнего. Разбегались глаза Грязного, как вглядывался он в череду этих нежных рук, что тут же одёргивались, этих кос, что едва ли не волочились по полу. Васька уж и не силился выделить одну красавицу, а просто наслаждался этой забавой не меньше, чем сами девицы, что предавались игре. Обернувшись к другу своему, замотал Грязной головой да принялся наливать себе вновь вина в чашу.

– Уж и не скажу тебе, не скажу… Да каждая бабёнка-то, точно мёдом напоена, да пляшут как! Не скажу, мне любы все. Тяжкая служба у тебя же… – усмехнулся Василий.

– Тяжкая, – кивнул Фёдор, – куда деваться!

– Тебе уж приглянулась какая? – спросил Грязной.

Фёдор мотнул головою да лишь вздохнул, продолжая следить за игрою.

– Так бери любую, – просто ответил князь, пожав плечами.

– Так не для себя ж присматриваю, – ответил Фёдор, да тон его переменился.

Хоть Грязной уж испился вином, да всё же уразумел – боле не скажет ничего Басманов, да и ясно ему стало, о чём речь-то и идёт.

– А… – молвил он в ответ, почёсывая затылок. – Так то не нам, псам дворовым…

– А ты уж было губу раскатал? – усмехнулся Фёдор да повёл бровью своей соболиной.

– Да катись ты к чёрту! – Васька ткнул локтем в бок Басманова. – Да перед тем загляни к отцу своему, искал он тебя.

– Будто бы прячусь я, – якобы удивлённо ответил Фёдор, пожал плечами да хлопнул в ладоши.

Музыка тотчас же стихла, и последний её отзвук прокатился под сводами. Девицы одна за другой поднимали свои светлые головы да глядели на опричника. Жестом отдал приказ свой Басманов, и через несколько минут скоморохи да прелестницы, краснощёкие да с вихрами растрепавшимися, покинули светлую залу.

* * *

– Если это ты, Васька, пошёл вон, кровопийца! – рявкнул было Алексей, да лишь отворил дверь, завидел на пороге сына своего.

Суровое лицо воеводы тотчас же переменилось, он улыбнулся и махнул внутрь покоев своих. На большом сундуке, что служил зачастую столом для Алексея, уж накрыто было кушанье – печёная рыба, деревянная миска с ломтями хлеба, несколько кусков вяленого мяса протянулось полосами на длинной деревянной тарелке. Над тем возвышался высокий медный кувшин, снизу которого цвели диковинные узоры листьев и бутонов.

– И чем же Грязной намучил тебя? – спросил Фёдор, занимая место, укрытое бархатом.

– Да проклятому ни черта поручить нельзя! – буркнул Алексей, садясь с сыном за трапезу. – От сколько он искал тебя?

Юноша пожал плечами, отламывая себе от ломтя хлеба.

– Первым делом тебя искали подле царя, – с некоторым довольством произнёс Алексей, откидываясь чуть назад на своём деревянном кресле.

Фёдор вскинул бровь и, будто бы удивлённо, спросил:

– Отчего же там?

Басман-отец усмехнулся да мотнул головой.

– Сам не знаю я, отчего нынче ты на особом счету. Ну ясно-то дело, отцу родному чего не быть радостным за сына-то своего? – спросил Алексей.

– И в самом деле, – кивнул Фёдор, слегка усмехнувшись.

– Да много подле нас с тобою, кто не рад тому, – продолжил Алексей. – Больно много зависти поднялось, особенно у старика Афоньки. Ох, и не по сердцу же ему нынешний расклад!

– Ежели мог бы я помочь ему, неужто думаешь ты, не сделал бы я того? – спросил Фёдор.

Алексей тихо рассмеялся себе в бороду да замотал головой.

– Да право, полно! – Басман-отец взмахнул рукой. – Не браню я тебя, Федька, никоим образом. Однако знай, кто друг тебе, а кто враг.

– Неужто Вяземский враг нам? – спросил Фёдор.

– Не ведаю я, да отныне – держи с ним ухо востро. Уж пёс этот стар, да куснёт – так бишь с рукой прощайся! – наставлял Алексей, запивая трапезу вином.

Фёдор понимающе кивнул, слушая речь отца, да потягивал из чаши напиток. Алексей уж было тоже принялся пить сладкое вино и залпом осушил чашу свою.

– Да боле того, – продолжил старый воевода. – Горжусь я тобою, Федька. Право, горжусь. Я в твоём возрасте был рындой… али воевал уж в поле? Уж и не припомню. Да и не о том я. Нынче ты свойство с самим царём имеешь, да такое, что воеводы старше старика твоего уж изошлися завистью.

Фёдор слушал отца, поглядывая на тёмную гладь вина, волновавшуюся в его чаше.

– Видно, – всё говорил отец, – знаешь ты толк в службе, да едва ли не лучше моего. Али так – горд я, аки превосходит меня кровь и плоть моя.

Фёдор поднял взгляд на отца и, верно, хотел молвить слово, да не стал, лишь отпил вновь из чаши да поставил её на стол. Алексей умолк, давая время сыну своему дать ответ, который, казалось, вот-вот сорвётся с его губ. Не услышав ни слова, Басман-отец глубоко вздохнул.

– Ты пылок и силён. В жилах твоих наша горячая кровь, Басманская, – молвил Алексей. – Ты добился того, к чему иные не подступятся за всю жизнь свою. А оттого и наставляю – берегись, ибо полны сердца людей злобы. Поверь, самых презлейших собрал Иоанн подле себя, дабы Родину нашу оберечь. И ныне каждый в своре завидеть в тебе врага может.

– Сами развлечь царя не могут, так ежели явился кто по сердцу государю, так враг я? – с усмешкою спросил Фёдор.

– Всё строишь из себя скомороха пустоголового? – усмехнулся Алексей.

– Мне нравятся их наряды, – улыбнулся Фёдор, разглядывая перстни на своей руке.

Хоть Басман-отец уже прожил немало и глаза его утомлённые ослабли с летами, да всё равно заприметил он особый перстень на большом пальце своего сына. Палец охватывал массивный серебряный обод с крестом, да в центре красовался изумруд, обточенный квадратом со скошенными углами. На своём веку Алексей не раз видал тот перстень, да на пальце своего государя.

– Ну, придётся обождать, – Алексей встал да похлопал по плечу сына своего. – Теперь уж облачайся в чёрную мантию свою, да по коням. А уж опосля на пиру сам себе наряд изберёшь.

Фёдор кивнул да отвёл взгляд от украшений своих. Поднявшись на ноги, он с отцом последовал в оружейную палату.

* * *

В зале едва хватало света, который поднимался от свечей, что стояли на каменном полу. Их лоснящийся воск таял, сползал крупными каплями на пол и тотчас же замирал, вновь вбирая свой светло-молочный цвет. Свечи стояли вдоль каменных расписных стен. Свет едва попадал на нижние узоры – растения, птиц и зверей, а своды тонули во мраке. По стенам проскальзывали тени, дрожа и исчезая тотчас же.

Изредка вырывался тихий, приглушённый смех, да ощущались прикосновения к одежде, полам одеяния, к голове да к рукам, что пытались уловить незримых девиц во мраке. Сердце билось от страха и тревожного волнения, наполняясь неясной дрожью. Своею кожей можно было ощутить шевеление воздуха, но стоило ухватить невидимых созданий – они будто растворялись в воздухе либо вновь прятались впотьмах, и покуда глаза закрыты плотной бархатной тканью, не дано познать истинный их облик.

Топот, лёгкий, едва слышный – точно чья-то лёгкая ножка коснулась каменного пола да вновь отскочила, и всё следует за тобой, и всё рядом, но одновременно с тем неуловима, как незримый дух, как дым, как воздух. В погоне за этими едва ощутимыми ветрами Иоанн метался, вновь и вновь улавливая лишь пустоту. То было всё тревожнее, ибо иной голос посмеивался, да столь близко, что Иоанна пробирала дрожь, ибо тотчас же проводил он рукою и понимал, что он один.

Звуки и движение самого воздуха упрямо твердили – не оставляют его эти создания, подле него и рыщут играючи, то и дело подёргивая его иной раз за рукав али пояс. Сердце Иоанна вдруг забилось, точно уж страшный рок подступил к самой душе его. Повинуясь этому порыву, овладевшему им, Иоанн резко обернулся, вслепую выставив руку вперёд. И впервые натолкнулся он на чью-то тёплую руку. То прикосновение дало слабую надежду на покой, ибо отныне окружён он не призраками, но сущностями из плоти и крови. Хотел было Иоанн прихватить за плечо незримого, да промахнулся и коснулся много выше, нежели ожидал.

Рука царя ощутила мягкие волосы, что были лучше дорогих шелков, что приносились в дар великому царю. На мгновение Иоанн усомнился в том, что он вовсе касается существа человеческого, и с мыслью этой тотчас же сорвал с лица своего бархат и бросил на пол. Глаза, высвободившись из кромешного мрака, не были в силах уловить очертания, что утопали в потёмках залы. Едва Иоанн напряг взгляд свой, так и пробудился ото сна с тяжёлым дыханием, что обрывалось хрипло да тяжело, будто бы царь уж был во многих летах.

Виски горели, а сердце колотилось с таким неистовством, которого прежде не ощущал царь. Он схватился за грудь, будто бы его прикосновение должно было унять ту бесноватость, что охватила его. Ощутил Иоанн, будто бы руки его прошли сквозь пламя, и с ужасом принялся он разглядывать кисти свои. Не было на них следов огня – длинные пальцы, напротив, охладели и дрожали.

Переводя дыхание, царь взглянул на супругу свою, что возлежала рядом. Заслышав пробуждение мужа, Мария лишь прислушивалась к тяжёлому дыханию его, и не более. Ежели не зовёт её супруг, то и старалась царица заснуть и премирно дремать себе до самого утра. Одиночество не покидало Иоанна, даже когда он делил ложе с Марией – если в ней и можно было пробудить страсть жизни, то лишь при виде драгоценностей и нарядов, исшитых многими умельцами. Не искал уж Иоанн у неё тепла и той близости, с которою царь простился ещё в детстве, оставшись сиротою.

И теперь государь сел в ложе своём, охватив голову руками. Его глаза наполнялись беззвучными слезами супротив воли самого Иоанна – он не мог совладать с этим жаром, который окольцовывал его. Наконец сам воздух точно бы преисполнился едкого запахи гари. Каждый вдох мог оказаться последним, звук собственного беспокойного сердца затмевал всё вокруг. Не в силах боле вынести этого, Иоанн встал с ложа своего, ступив голыми стопами на каменный пол, и холод тот ощутил во всём теле.

Царь облачился в чёрное рубище, да подпоясав себя, взял чётки и направился в домашнюю церковь, что была пристроена ко царскому терему. В отчаянной молитве он силился вспомнить тот образ, что мучил его во сне, и в душе своей уж признался прежде всего себе и Богу, что узнаёт он этот образ, этот шёлк волос, этот соловьиный перелив смеха.

«Ежели, Господь мой, силу вверил Ты мне, и власть, и державу нашу, стало быть, была в том воля Твоя. И ежели, Отче, сгубит душу мою власть, милостив будь ко мне, Отче! Забери её и престол этот проклятый! Ведь ежели власть в руцы мои вверил Ты, стало быть, воля на то Твоя, и буду я орудием и мечом Твоим!»

Иоанн стоял на коленях пред алтарём. Ему вторил лишь ветер, что выл в коридоре, шевеля ровную ленту дыма, поднимавшуюся с огонька лампадки. В молитве унялся тот жар, что разъедал монарха изнутри. В маленькой церкви не было видно, как последние утренние звёзды догорают на небосводе, готовясь померкнуть от заливистой зари. Не было отсюда слышно и топота копыт – то была святая братия опричников, что вернулись со службы. Лишь когда тяжёлые спешные шаги заслышались в коридоре, Иоанн пробудился от тяжёлой молитвы, в каковую он точно вкладывал часть своей израненной души в обмен на несколько часов успокоения. Глаза царя блестели, но сам он помнил о своей слабости. Всё заслоняло собой жгучее отчаяние, после которого царь впал в тяжёлое опустошение. Его взгляд вновь обрёл ту силу, под которой придворные отводили свои глаза в пол и с тревогою сглатывали ком, подступивший к горлу.

Когда на пороге церкви уже стоял князь Хворостинин, Иоанн уж осенил себя крестным знамением и лишь затем обернулся к вошедшему.

– Светлый государь, – доложил князь, – семья изменника понесла кару заслуженную – думали, мол, укроются от нас в собственной печи. Мы ж с дороги-то замёрзли, то дело и растопили.

Иоанн коротко кивнул да свёл брови, оглядывая опричника своего с ног до головы.

– И верно, есть и дурные вести? – спросил царь.

Его низкий голос, утомлённый бессонной ночью, возвысился к алтарю, а затем и к высоким сводам церкви.

– Не вели казнить, великий государь! – взмолился Хворостинин и пал на колени. – Ранен был Басманов и ныне при смерти лежит в покоях своих!

Резкий стук деревянных бусин об пол прервал речь опричника – то царь разорвал чётки свои, ибо слова эти были пуще удара булатной стали. Не слыша, что дале твердил Хворостинин, Иоанн тотчас же направился вон из церкви. Он летел мрачной тенью по коридорам, ощущая, как вымоленный покой покидает его – руки вновь охватывает дрожь, а пальцы пронизывает холод.

«Отчего, Господи?! Отчего Ты забираешь слугу моего?! Нет мне иного спасения, не знать ли Тебе! Не был я справедлив к слугам твоим? Не был я милостив к ним?! Отчего, Отче!»

Будто бы вновь глаза застила пелена, а нос резало от жуткого запаха гари.

«Ежели Ты заберёшь у меня его, оставляешь Ты рабов своих на мою волю! А воля эта будет подобна Твоей – помяни моё слово! Ежели узрею я, выучусь жестокости у тебя, несдобровать же людям Твоим!»

Иоанн оказался в коридоре, одна из дверей была настежь открыта. Из покоев выбежала крестьянка с деревянным ведром. Заметив высокую фигуру царя, девушка замерла в поклоне.

– Не эту службу тебе сейчас нести! – сквозь зубы процедил Иоанн. – Прочь, зачем бежала!

– Молю о прощении, великий государь! – пролепетала дрожащим со страху голосом и тотчас же убежала прочь.

«Слуга государев при смерти, а она в поклонах распинается…» – думал Иоанн, подходя к покоям, откуда доносилось монотонное бормотание. Сжав кулак с неведомою силой, царь даже не мог ощутить своею рукой, как впиваются его ногти в ладонь, оставляя отметины. Пересилив себя, государь заглянул в покои, и его сердце будто бы вновь ожило, как он увидел Фёдора. Он был невредим – юноша склонился над отцом, которого уложили во множество подушек.

Фёдор стоял спиной к царю и не видел его, обратив взгляд свой на рану под сердцем своего отца. Он зажимал её тканью, промоченной в кипячёной воде. Подле Фёдора стоял Андрей-немец – он-то и поднял взгляд свой на царя да жестом обратил внимание друга своего.

Лишь после того, как Андрей отдал низкий поклон государю, сжимая в руках окровавленные лоскуты тканей, Фёдор обернулся. Впервые Иоанн увидел на этом лице потерянность – ясные глаза блестели в свете свечей, что стояли на комоде. Белоснежные руки испачкались в крови, которая сейчас казалась чёрной. Фёдор поджал свои дрожащие губы и тревожно сглатывал, поглядывая то на отца, то на вошедшего царя.

– Государь… – коротко выдавил из себя юноша, потупив свой взгляд.

Голос Фёдора невозможно было узнать, и Иоанн свёл брови, услышав, как переменился тот нежный звонкий голос да стал тихим, едва живым. Иоанн обратил взгляд на лицо Алексея. Оно побледнело, уподобилось цвету топких болот. Глаза были неплотно закрыты.

Царь видел, в каком состоянии пребывает Фёдор – страх полностью переменил его. Едва Иоанн открыл рот, дабы дать юноше наставление, с которым он сможет противиться своей тревоге, как в коридоре заслышалась возня. Вернулась девчушка с ведром, наполненным водою, и чистыми тканями, перекинутыми через плечо. Крестьянка привела с собою знахарку Агашу.

– Великий государь! – поклонилась Агаша.

Иоанн тотчас же отошёл от постели, давая знахарке делать её работу. Лишь когда крестьянка зажала рану на теле Алексея, Фёдор робким шагом отошёл от ложа отца, но не мог отвести взгляда, полного отчаянного страха и тревоги. Губы его беззвучно шевелились, когда он опёрся на стену, скрестив руки на груди, и, не находя себе места, прикрывал правою рукой лицо. Андрей отошёл к Фёдору и говорил что-то вполголоса. Басманов лишь кивнул, прикусив костяшку указательного пальца, да тяжело вздохнул, мотая головой.

Царь стоял в стороне, и на его плечи точно камнем обрушилось всё его человеческое бессилие. Наконец Иоанн бросил последний взгляд на Фёдора – безутешное лицо юноши заставило Иоанна отвернуться. Не обмолвившись ни с кем и словом, Иоанн оставил покои Алексея Басманова и уже спешил в церковь, боясь не успеть к звону заутренней службы.

Глава 7

Снег всё тяжелел. К концу зимы сделался он иного свойства – то были крупные хлопья, что лепились меж собою уже в воздухе. Изредка на дорогах, что продавили тяжёлые сани, выступали ледяные отмели. Двор уж расчистили к тому моменту, как на улицу спустились двое опричников. Одеты они были для службы, и оружие у обоих было наготове, да только прохаживались, будто бы и вовсе без дела какого были.

Не хотелось, конечно же, верить словам крепостного заики. Служивал при дворе забавный малый, Стёпкою звали. Во всём парень складный, да только ежели молвить что и захочет, так уж изведётся, да не сможет.

– Та-та-там воро-ро-рота-та… – заикаясь, изъяснялся Стёпка.

Фёдор кивнул да махнул рукою, дабы уж и не старался мальчишка. Поделать ничего и нельзя было, только ждать. Всё оборачивался Фёдор через плечо, ожидая, что конюший али иной крестьянин подбежит да молвит, что всё готово для пути-дороги, да понапрасну. С преградою боролись десятки крестьян – вооружившись кто топорами, кто жестяными колышками, да принялись сбивать панцирь изо льда, который охватил ворота с такой суровостью, что не было возможности никакой отворить их.

Оттого и вся опричная братия и осталась в крепости, когда верные слуги государевы уж готовы были обнажить свои сабли да окропить кровью паскудных врагов. Уяснив наверняка, разошлись опричники от конюшен. В недобром настроении пребывали и Андрей-чужестранец с другом своим Фёдором, что бесцельно прохаживались во дворах царской крепости.

Со скуки маясь, Андрей пнул ногою снег с сугроба, тот и повалился липкими комьями прямо на расчищенную дорогу. Чужеземец глядел под ноги себе, продолжая мыском сапога пинать снег, что тяжелел день ото дня из-за прибавляющегося солнца. Длинными ледяными когтями сползали массивные сосульки, что громоздились с торцов, обращённых к солнцу.

Ожидание одинаково докучало и Штадену, и Басманову. Молчаливая прогулка затянулась. Фёдор был немногословен, вопреки своему обыкновению, а Андрей, угадывая тревоги своего друга, решил поддержать это молчание.

Конюших всё не было.

В глаза Андрея ударил отблеск от сабли Фёдора – Басманов точно вслепую водил в воздухе оружием. С короткой улыбкой немец оголил свой клинок да передёрнул плечами, не сводя глаз со своего друга. Фёдор усмехнулся в ответ, хоть глаза его оставались безжизненными, точно стеклянными. Басманов легко ступал к Андрею, поглядывая за каждым движением чужеземца.

– Неужто столь рвёшься в битву, Тео? – спросил немец, обходя Фёдора кругом.

– Уж боишься со мною биться? – спросил Басманов в ответ.

– Да что ж остаётся? – вздохнул Андрей.

– И то верно, – усмехнулся Фёдор, следя за шагами немца.

Оба опричника не спешили ринуться сразить соперника своего – то было следствие не только дружеского характера предстоящего боя, но и осторожности. Уж боле выжидать не было сил, и Штаден сделал первый выпад. Глаза Фёдора озарились вспышкой жаркой жизни – этот неистовый огонь точно пробрал всё его тело. Во мгновение Басманов уклонился от удара, да с тем в атаку сам не спешил.

Едва ли это можно было назвать битвой – рокового исхода никак быть не могло, но то вовсе не означало, будто бы опричники дрались вполсилы али не были ловки или проворны. Каждый из них был готов замереть, прежде чем нанести смертельный удар, но едва ли они подпускали соперника к себе.

Штаден был выше Басманова и много старше. В его движениях сказывались прожитые годы – он твёрдо стоял на ногах, сурово поглядывал на соперника, вцепившись в оружие, будто бы это был истинный бой не на жизнь, а на смерть. Фёдор же имел другой дух каждого своего выпада – он вечно пребывал в движении, но не было в том суеты. Каждый шаг его был лёгок и быстр. Он не сводил глаз со Штадена, плавно обходя его для иного рывка. Губы Басманова в битве невольно искажала улыбка, которая порой переходила в чудовищное подобие оскала.

И вновь схлестнулись сабли, и звон стали вознёсся над двором царским, уносясь ввысь по морозному воздуху. Парируя очередной удар Андрея, Фёдор ступил назад, не ведая, что под тонким покровом сокрыт тёмный лёд. Равновесие было сбито, и резкий удар по всей спине оглушил его.

Андрей было замахнулся, чтобы приставить к горлу друга клинок, верша свою победу, да вдруг на мгновение отвлёкся – из ниоткуда раздался гулкий звук, будто удар о каменный пол. Фёдор же, проворно захватив горсть снега над своею головой, в одно движение слепил ком и бросил в Штадена – да бросил метко! Холодный снег обдал лицо воина. С улыбкой ругнувшись на своём наречии, отошёл немец от Фёдора, вытирая лицо от снега.

* * *

– Нынче никак – токмо через час, никак не меньше, – доложил Малюта, сжимая шапку в огромной руке своей.

Иоанн тяжело вздохнул и кивнул пару раз. Глаза его так и не шевельнулись, точно вглядывался он во что-то, что таилось за стеною. Отдалённо до него доносились слова Малюты – отголосок вестей, что донёс опричник, отражался слабой тенью в его рассудке.

«Ежели Алексей не оправится, точно двоих воинов разом лишусь…»

Мрачные мысли охватывали разум государя, и по мере того, как тревоги сгущались над ним, тем крепче охватывал подлокотники трона своего.

– Что с Басмановым? – спросил Иоанн, касаясь своего виска.

– Так это… – Григорий неловко почесал затылок да обратил взгляд в пол. – Всё это, спит всё… Вот уже второй день, великий государь.

Царь закатил глаза, рука сама собой упала на его колени. Иоанн запрокинул голову и тяжело вздохнул, да так, что видно было сквозь чёрное одеяние, как вздымается его грудь.

– Фёдор как? – спросил царь, и в голосе том слышался поднимающийся гнев.

– Так это, много лучше, государь! – тут же молвил Малюта.

– Передал указ мой? – Иоанн чуть наклонил голову, оставляя взгляд неподвижным, застывшим.

– Передал, слово в слово передал, – кивнул опричник.

– И что же Фёдор? – спросил царь, едва прикрыв глаза веками.

– Посмеялся лишь, – Малюта пожал плечами. – Уж подумал, что потешаюсь я над ним.

– Что именно молвил ты? – спросил Иоанн, подпирая голову рукою.

– То и передал – мол, сам государь дозволяет ныне оставить службу, покуда батюшка его не придёт в себя, – ответил Скуратов.

– И что было тебе ответом? – вопрошал царь.

– Так ничего… ну, токмо усмехнулся, да этому Андрюшке-то что-то на басурманском и бросил.

Царский лик озарила слабая улыбка – то лишь угол губ дрогнул да глаза будто бы засияли ярче.

– И вести с ратного поля пришли, – продолжил Малюта. – Всё эти латины не дают покою нам.

Не успел опричник закончить своей речи, как был прерван царским жестом. Иоанн поднялся с трона и встал в полный рост.

– Нынче жар от печей утомляет меня пуще обычного, – вздохнул царь, потирая переносицу.

Малюта низко поклонился. Вдвоём они направились ко внутреннему двору. В пролётах меж арками белел снег да пестрели тёмно-голубые следы и расчищенные тропки.

Ладно изъяснял опричник государю своему о раскладе сил, о проклятых латинах, что подступали к священной земле Русской. Свежий ядрёный воздух возвратил покой разуму Иоанна – он внимал словам опричника своего, но ровно до тех пор, покуда не заметил во дворе две фигуры. Замерев на месте, Иоанн чуть подался вперёд, в арочный проём, вглядываясь в лица опричников, что разгуливали во дворе. Малюта не сразу заметил, что царь более не внимает речи его, да как разумел – умолк и обратил свой взор во двор. Опричники, что праздно разгуливали по мёрзлому снегу, обнажили клинки.

Иоанн свёл брови. Малюта тотчас же приметил перемену на лице государя, и уж было набрал воздуху, чтобы велеть опричникам сложить оружие, но царь остановил его.

– Нет, – мотнул Иоанн головой. – Пущай.

Скуратов, верно, от неловкости, поджал губы и пожал плечами, будто бы он и не собирался чего учинить. Тем временем Андрей и Фёдор, которых царь легко узнал, даже находясь на расстоянии, перекинувшись парой слов, скрестили сабли. Звон оружия доносился гулким эхом.

«Он же много проворнее немца…» – думал Иоанн, следя за поединком.

«Верно всё я разумел, нельзя его с братией на службу отправлять… То верная погибель ему, верная…»

Пока тревожные мысли сгущались над головою владыки, опасения те всё обретали сущностную форму. Иоанн не раз наблюдал за своими воинами. Редко удавалось углядеть их прямо в пылу истинной битвы, но часто он видывал слуг своих на игрищах али дружеских поединках наподобие того, который развернулся нынче во дворе.

Будучи опытным да насмотренным воином и полководцем, царь ведал о доблести да о силе подданных своих. Зачастую Фёдор обходил своих старших да более опытных братьев по оружию. Юность и пыл его, дарованный от природы, обращал каждое движение выпадом, который запросто мог стать смертельным. Не мог Иоанн пропустить мимо глаз, что Фёдор явно даёт одну осечку за другой. Оттого накануне и хотел царь дать день вольный слуге, покуда душевные его тревоги не уймутся.

Стоило молодому опричнику оступиться, как царь прервал этот поединок, резко ударив посохом о каменный пол. Тот звук явно донёсся до Андрея – опричник тотчас же вскинул голову. Фёдор же незамедлительно ухватил шанс свой – метнул снежок прямо в лицо противника. Немец отряхнулся от снега и выругался под нос на своём наречии, пока Басманов поднимался с земли. Штаден прищурил глаза, вглядываясь в арочные пролёты, где, не без труда заметил две тёмные фигуры – государя и Малюту.

Фёдор прикрыл глаза от света, обращая взгляд вверх. Иоанн неспешно шёл к лестнице, но, не дойдя до неё, заметил, что Андрей и Фёдор сами идут к нему навстречу. Царь замер в ожидании, не отводя взгляда от слуг. Когда же опричники поднялись, оба низко поклонились. Иоанн медленно кивнул, оглядывая их с ног до головы. На спине и плечах Басманова налипло немало снега.

– Ступай, Гриш, – велел царь, медленно двинувшись к лестнице, что вела во двор. – Ступай да проследи за иными из братии нашей. Того гляди, и перережутся со скуки-то. И Штадена бери с собою.

Малюта тяжело вздохнул, почёсывая свою бороду. Андрей отряхнулся от снега да поправил одежду. Ничего не оставалось, как пожать плечами да направиться исполнять волю царскую.

Фёдор и Андрей обменялись короткими кивками, точно безмолвным прощанием. Малюта увёл за собою чужестранца. Басманов прислонился спиною к каменной перегородке меж арочных проёмов.

– Слышал я, – начал Иоанн, – что указ мой потешил тебя?

Фёдор не без удивления вскинул бровь да усмехнулся, мотая головою.

– Как же мне нынче сложить оружие, добрый государь? – спросил Фёдор.

– Когда же, как не нынче? – спросил Иоанн да кивнул во двор. – Уж узрел я воочию, что растратил ты былую прыть. И ведаю отчего.

Опричник едва заметно поджал губы и отвёл взгляд в сторону, пожав плечами.

– Раз так, то, право, уж нет боле у державы нужды во мне никакой? – произнёс Фёдор.

Голос был лишён дрожи али иной слабости, да царь всяко понял – не по сердцу опричнику слова его пришлись.

– Есть нужда в тебе, – ответил Иоанн, – есть, и пуще иных.

– Оттого велите оружие сложить да подле отца горевать? – Басманов переменил положение, выглянув в арку, опёршись руками о камень.

– Всё верно, Федя, – ответил царь с тихим вздохом. – И ежели тревоги смиряют удаль твою, царскою волей своей не дам я тебе выступать супротив супостата. Горе мне и всей державе нашей, ежели и второго Басманова сразит чёрт какой.

Фёдор глядел во двор, слушая царскую речь. Слова заставляли сердце сжиматься от боли. Сломленная гордость растекалась внутри жгучим ядом.

«И раньше ж не подпускал я Штадена к себе… а нынче…»

Басманов глядел на место недавнего поединка да на примятый снег. Царь обратил на то внимание:

– Не будь то Андрей… – произнёс Иоанн, точно говорил сам с собою.

Фёдор усмехнулся да опустил взгляд, мотнув головою.

– Я не могу оставить службу, – ответил Басманов.

– Не забывай о клятве своей, – молвил царь, отчего Фёдор обернулся на государя. – Не смей погибнуть, покуда я не отпущу тебя со службы.

– Мой отец, верно, клятвопреступник… – протянул Басманов со слабой улыбкой и неким сожалением в глазах.

Царь широко улыбнулся, и с его губ сорвался лёгкий смех. То застало Басманова врасплох. Вскоре Иоанн вздохнул и перевёл дыхание. Мотая головой, государь слегка похлопал слугу своего по плечу.

– Ты, верно, плохо старика своего знаешь, – с улыбкой на устах молвил владыка. – Скорее дождь огненный спустится на землю, нежели Басман падёт от меча али кинжала. Уж и не такое переносил батюшка твой. Силы в нём столько, что порой и зависть берёт.

Фёдор не мог не улыбнуться в ответ, хотя в глазах залегла печаль. Басманов коротко кивнул, внимая речи государя. Иоанн же, видя холодный взгляд юноши, несколько переменился в лице. Улыбка ослабла, и государь вновь глубоко вздохнул, умерив дыханье.

– Неведомо мне, когда милостивый Господь призовёт в Свои объятья твоего отца. Но знаю я, что в тебе есть кровь его, и сила, и ум, и доблесть. И ежели Богу угодно будет – так тому быть.

– Мне бы ваше воистину христианское смирение, великий государь, – вздохнул Фёдор, коснувшись виска да проведя рукой по лицу.

– С годами придёт, – ответил Иоанн, опустив свою руку на плечо юноши.

Рука царя вскользь коснулась шёлковых волос юноши. Фёдор опустил мимолётный взгляд сперва на руку государя, затем и на сам царский лик. Едва взгляды их встретились, владыка отнял руку свою. Едва Басманов набрал в грудь воздуха, дабы молвить слово, как вдруг резкий звук прервал их. Невольно обратились царь и опричник во двор, в отдалённую сторону, что выступала торцом на самое солнце.

То обрушились ледяные сосульки и под собственною тяжестью грохнулись и разбились о каменное крыльцо. Божьим промыслом, ни дворян, ни крестьян в тот миг не было подле той части.

Фёдор присвистнул, любуясь осколками, купающимися в переливах света. Взор же царя перешёл на юношу, что не мог упустить Басманов. Меж ними вновь повисло молчание, объятое эхом от разбитого льда.

– Верно, скоро весна, – не найдя, что ещё сказать, произнёс Фёдор, пожав плечами. – Раз уж лёд тронулся.

– И впрямь, – кивнул царь.

* * *

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – произнёс священник, готовый принять исповедь.

Иоанн же терзался многими образами, жгущими разум его. Длинными пальцами перебирал он свои чётки. Тугие узлы меж древесных бусин иной раз жалобно скрипели от натяженья.

– Передано утром было в церковь вашу сорок рублей, – произнёс царь.

– Послушник наш тотчас же помчался исполнять волю вашу, – кивнул служитель Господа.

Иоанн тяжело вздохнул, и голова его опустилась точно от бессилья.

«Ежели Филипп вновь откажет… Нет мне без него спасения…»

– Очисти душу свою, – слова священника вывели царя из его мрачных мыслей.

– Господь искушает меня, – произнёс царь, потирая переносицу.

– То значит – есть в тебе сила противиться искушению, – молвил батюшка в ответ, на что Иоанн лишь усмехнулся.

– А ежели не того Он хочет? – спросил Иоанн. – Ежели дал Он мне власть надо всеми людьми, да не с тем, чтобы противился я искушеньям, но принял волю Его, принял власть Его?

– Ежели так, будь же добрым пастырем, ибо, пребывая в милости, обретёшь покой в душе своей, – ответил тихий голос священника.

Иоанн глубоко вздохнул, сжимая чётки в кулаке.

– Молитесь за здравие раба Божьего Алексия, – молвил царь, скрестив руки пред собой.

Священник благословил Иоанна, разумев, что на том исповедь окончена. Мрачная фигура Иоанна, точно тень, беззвучно проплыла к левому нефу собора. Скрестив руки пред собой, государь вновь и вновь перебирал чётки. Тысячи мыслей метались в его голове, и каждая перекрикивала, перебивала иную. Этот нескончаемый шум путал разум, и царь силился найти покоя в молитве.

«Отче, услышь меня! Внемли мне, ибо молю я Тебя о милости Твоей! Не забирай Алексея. Я уж приму волю Твою, но не оставляй его сиротою! Неужто не в усладу Тебе было пение его? Неужто заставишь Ты, чей лик есть Любовь, пройти его через эту боль?»

В молитве Иоанн точно задыхался – ему не хватало воздуха. Верно, от удушья на его глазах выступили слёзы, которых сам царь не чувствовал. Братия, что стояли подле него, не смели обратиться к государю во время молитвы. Лишь когда Иоанн вышел из церкви, осенив себя трижды крестным знамением, холодный воздух вдохнул в него новые силы. Пройдя несколько шагов, царь обернулся, оглядывая своих опричников, которые сопровождали его во время богослужения.

Мимолётно он оглядел лицо Фёдора. Мгновенного, будто бы случайного взгляда хватило Иоанну, чтобы разглядеть тёмный отпечаток скорби на лице юноши. Невыносимая беспомощность вновь сковала руки Иоанна, его точно тянуло к промозглой земле. Совладав с собой, он собрался с силами и вновь принял вид величественный и грозный.

* * *

Фёдор лежал на своём ложе и глядел в потолок. Глубокая ночь опустилась за окном, укрыв Слободу своим плащом, но сон никак не шёл к нему.

«Сложить оружие? – думалось юноше. – Ежели так, то сыщу позора… а не сыщу ли я его, ежели далее буду биться мухою сонной? Надо ж было… да под царским взором!»

От досады Фёдор сжимал одеяло в кулак. Сев в кровати, он растёр лицо руками и убрал волосы назад. Встал с кровати. Долгие думы привели его к трудному решению, да на нём он прочно стоял. Одевшись наспех, Басманов заткнул за пояс кинжал, ибо выучился обыкновению – денно и нощно быть при оружии.

Коридоры утопали во мраке, но в бессонной ночи глаза Фёдора привыкли ко тьме. Скользящей тенью миновал он коридор, поднялся на пролёт лестницы и очутился пред царскими покоями. Рынды, стоящие в ту ночь на посту, пропустили его. С порога Басманов низко поклонился. Подняв глаза, увидел силуэт государя. Как и ранее, царя окружали стопки бумаг и книг. Во многих лежали ленты, украшенные мелким шитьём. Иной раз на страницах виднелись отметины от чернил – то был лишний взмах пера или неаккуратное прикосновение.

Взгляд Иоанна, тяжёлый, удручённый трудами, на мгновение отвлёкся от дум, как только в дверях возник Басманов.

– Отчего же не спится тебе? – спросил Иоанн, указывая рукой на кресло подле себя.

Фёдор кивком поблагодарил за приглашение и занял указанное место. Подняв взгляд на царя, он глубоко вздохнул.

– Вы были правы, мудрый государь, – кивнул Фёдор. – Будь там, во дворе, не мой приятель Штаден, не сладко бы мне пришлось. Многие из братии, верно, давно хотят устроить мне взбучку.

Когда Фёдор это говорил, его лицо озарилось улыбкой довольства, а в глазах сверкнуло то ядовитое лукавство, которое придавало ему странное очарование. На несколько мгновений упоение чужою злобой даже затмило холод на лице и в голосе Басманова. Царь не смог сдержать улыбки, внимая этим словам.

– Но право… Неужто я боле не нужен вам, раз вы велите сложить оружие? – спросил Фёдор.

Иоанн удивлённо посмотрел на опричника, откладывая перо и лист, наполовину исписанный мелким, но ровным почерком. Буквы сливались в длинные узоры, которые расчертили жёлтую бумагу.

– Будь ты обыкновенным воином, я бы тебе и слова не сказал бы, – просто ответил Иоанн, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки перед собой в замке. – Неужто не разумел ты особого свойства со мною?

Фёдор вскинул бровь и отвёл взгляд, принявшись рассматривать перстни на руке своей.

– Ты не оставишь службу мне, – продолжил Иоанн. – Сам суди, где ты нынче большую службу сослужишь – здесь, в Слободе, подле и отца своего, али в пылу битвы?

Басманов поджал губы и кивнул. Иоанн же взял вновь перо и стал искать окончание строки, как вдруг за дверью раздался частый-частый беспокойный стук.

– Пустить, – коротко бросил царь своим рындам, не поднимая головы.

На пороге стоял заика Стёпка. Увидев Фёдора, заулыбался, да точно зевнуть хотел. Издав неясные звуки, упал он в земном поклоне.

– Чего ж тебе, горемыка несчастный? – со снисходительностью вздохнул Фёдор, вставая с кресла, ибо собирался уходить.

– Ба-ба-ба… Ба-ба… – бормотал крестьянин, судорожно распахивая челюсть.

– Басманов? – резко обернулся Фёдор.

Иоанн тотчас же поднял взгляд.

Стёпка закивал и пытался что-то молвить, да только терпения уж не было – Фёдор тотчас же метнулся к выходу. Он преодолел пролёты, не помня себя от тревоги и волнения. Сердце наполнилось чувством настолько мощным, что оно оказалось сильнее его. Басманов спустился по лестнице, едва не навернувшись на старых покатых каменных ступенях. Уж вдали коридора слышались возня да крики.

Фёдор влетел в покои отца и застал человек десять, склонившихся над ложем. Среди них тотчас же признал Глашу да помощницу её. Иные были князья али опричники, водившие дружбу с Басманом. Сам Алексей же пробудился от цепких когтей сна – он исхудал за то время, что лежал ни живой, ни мёртвый. Да только удали своей никак не растерял. Будто впервые видел он всех людей, что столпились подле него. Старый воевода рычал зверем, ибо ослаб и не всё тело слушалось его воли. Каждое движение его пылало разнузданной яростью и страхом зверя, едва пробудившегося от спячки.

Фёдор растолкал людей, что преграждали ему путь, припал к ложу и крепко схватил отца за руку. Сперва Алексей не признавал никого и, верно, хотел ударить собственного сына, да только порыв тот во мгновение унялся. Басман-отец всё так же не мог говорить вразумительно, ибо разум его ещё дремал, но сердце подсказало знакомый образ. Волнение, гнев и ярость, охватившие Алексея в первые минуты его пробуждения, унялись, и он крепко сжимал руку сына.

Фёдор поднял взгляд на Глашу. Подле женщины стоял кувшин с питьевой водой. Он щёлкнул пальцами и указал на него крестьянке. Глаша с поклоном подала питьё. Алексей вцепился в кувшин, как только сын поднёс его достаточно близко. Очнувшись от долгого сна, Басманов принялся жадно пить воду большими глотками.

Фёдор глубоко вздохнул и вскинул взгляд вверх, зажав рот рукой и скрывая счастливую улыбку.

Глава 8

В мягкий снег упали старые обглоданные куриные кости да пара круглых камешков. Меж них ходили вороны да галки – всё присматривались, не блеснёт ли в раннем солнышке медяк али грошик.

На треснутом крыльце, раскорячась, сидел убогий мужичонка. Глаза его, точно рыбьи, в удивленьи глядели вокруг, точно стараясь уловить больше всякого. Вихрастые рыжие волосы торчали во все стороны неровными клоками. Большой нос раскраснелся, как и щёки мужичка. Одет он был в холстину, да таким премудрым образом, что ежели и размотать сие, едва воедино вновь соберётся этот наряд. Дырявые сапоги надеты были прямо на босые ноги.

Мужичок с нетерпением поглядывал себе под ноги, на камешки да косточки в снегу. Живейшее любопытство на лице его казалось и вовсе полоумным, точно человек душою пребывает в незрелом отрочестве. Глаза его в радости забегали, и мужик радостно захлопал в ладоши, смеясь во всё горло да запрокинув голову. То веселие было столь громким, что обратило на себя внимание двух деревенских мальчишек, праздно слоняющихся по деревне.

Ребятишки не решались подходить слишком близко к этой рухляди, которую едва можно было назвать домом. Разная молва ходила об этом полоумном, и дети сторонились его, да только сейчас ух как и взыгрался интерес к тому, что же молвили кости да камни старому чудаку.

– Шо там потешно-то? – спросил тот, что был несколько постарше.

Сидящий на крыльце чудак, видно, приметил, что уж не один. Оттого и закрыл рот себе руками, вымазанными в саже али бог весть в чём. Сдерживая себя, всё же изливался мужичонка ехидным подсмеиванием сквозь ладони.

* * *

Вся Слобода нынче гуляла. За царскими санями тянулся длинный хвост всадников и ряженых гуляк. Из больших мисок, резных да расписных, летели народу частному сласти да медяки.

Эта весна была особенно желанной – лютые морозы наконец отступали. Гулянья выпали на удивительно лучезарную погоду. Ласковое солнце, дышащее весной, щедро одаривало всю Слободу мягким теплом, несмотря на большие зимние сугробы, что таились на тенистых утёсах и рощах.

Слобода пела да резвилась, на площади пред кремлём накрыли столы дубовые. От горячего кушанья валил густой пар. Поданная дичь да рыбина лоснились на серебряных подносах. К площади стянулся весь народ, ибо изголодался он за жестокую зиму по звонким гуляньям. Царскою щедростью была одарена Слобода – помимо двух столов для государя и слуг его верных, на площади мостились и угощенья для простого люда. Меж этих столов метались неизменные спутники любого торжества – шуты да скоморохи. Перезвон бубенцов на одёжах броских доносился во все концы, всё зазывая и зазывая народ к гуляньям.

Особою отрадой для великого государя было возвращение из цепких лап смерти верного подданного своего, Алексея Басманова. Старый воевода, верно, полностью от раны и не оправился, да уже с превеликой радостью занимал место своё на пиру подле Иоанна. Изредка Басман жмурился от боли, ежели какое движение выдавалось более расторопным, нежели стоило, да только то никак не шло супротив той благой радости, что охватывала ныне всю площадь.

Царские шуты да проказники развлекали толпу зевак. Пёстрые наряды то и дело метались из стороны в сторону, минуя друг друга да скача через лавки. Средь ряженых фигур мелькало и чёрное одеяние с длинными полами. Иной раз скоморохи мчались прочь от опричника, иной же раз сами гонялись за ним сломя голову.

Всё действо вершилось заливистою игрою гуслей, дудок али иных инструментов, кустарных. Сливаясь в один лад, текла мелодия горным ручьём – то звоном поднималась, то затевалась духовыми. Иной раз и вовсе гласные скоморохи перекрывали голосом своим игру чудесную, да с тем и отступали.

С усладою глядел царь на торжество сие и более всех, по обыкновению своему, следил за скоморохами. Опричник же, Фёдор Басманов, по заведённому негласному порядку, был на пиру главною отрадой для глаз. Нынче не был он ряжен, да всё одно – не сводил царь с него глаз. Притом поглядывал Иоанн за Фёдором, за танцами да игрою его, украдкою. Государь слышал каждое обращение к нему за столом, отвечал мерно, всем видом показывая, что разумом своим да сердцем за столом восседает подле слуг своих. Вместе с ними распивал он вино, и лицо его, мрачное и грозное в обыкновении своём, нынче было озарено тёплой радостью да мягкою улыбкой.

Намного явнее глядел на Фёдора отец его. Когда Басманов-сын уж было запрыгнул на стол, дабы избежать очередного ряженого преследователя, не смог сдерживаться уж старый Басман.

– Да Господь наш милостивый! – сокрушался Алексей, всплеснув руками. – Не иначе как обратно сложить меня в постелю хочет али вовсе в гроб!

Покуда сетовал да ворчал отец, иные же опричники, прилично предавшиеся вину да медовухе сладкой, подбадривающе свистели молодому Басманову, смеясь во всё горло новым выходкам его.

Иоанн внял речи воеводы своего с улыбкой да всё глядел, как Фёдор ловко ступает меж блюд. Собравшиеся гости прибрали чаши свои, чтобы не остаться без питья, да и Фёдор тотчас уж и соскочил на мягкую с талого снега землю, и пустился дальше.

Покуда пробегал мимо стола, ловко изворотившись от каждого, кто пытался осалить его, не было на тех гуляньях ни души, кто мог бы изловить его. То была не юношеская удаль да горячая кровь – прислуживали ныне немало молодцев, что были и младше летами. Да будто бы кто нашёптывал Фёдору, куда иной раз метнётся преследователь его, влево али вправо. На том чутье да и отвязался было от скоморохов ряженых Басманов, пробегая мимо трона царского таки, и дал схватить себя, едва ли не поскользнувшись на талом снегу.

То хватка была самого государя. С улыбкой Фёдор поднял глаза на царя, переводя частое горячее дыхание. Басманов, верно, не ожидал быть схваченным, да и не противился тому. В праздничной суматохе никто не приметил того, как царь со своим слугой встретились взглядами. Лишь Басман-отец, утирая усы от пьяного пития, обернулся да, сведя брови, и отворотил взгляд свой, продолжая пир с братьями-опричниками.

Иоанн крепче взялся за рукав слуги своего, да так, что Басманову пришлось не иначе как опереться на трон царский рукою, унизанной драгоценными перстами. Иные скоморохи, что резвились подле государя не столь уж и часто, было затаили дыхание. Ближний царский круг давно уж выучил, кого Иоанн подпускает столь близко к себе, и потому ничего уж в том особого и не заприметили.

Иоанн было открыл рот, дабы молвить слово, да резко пробил его холод по спине всей. Едва ли он мог поручиться, что цел, что рёбра его не сражены вражеской рукой. Не будь Фёдор нынче подле царя, так всё равно бы завидел перемену во взгляде, в тревожной молнии, что сверкнула в тёмных очах государя. Он невольно свёл брови, готовясь внимать своему владыке.

– Нынче узнаю тебя, – тихо произнёс царь, с тем и отпустил опричника.

Фёдор же не спешил уходить прочь, вновь резвиться средь ряженых крестьян. Низко кланяясь, он протянул руку к чаше да испил из неё, всё оставаясь подле государя.

– Немудрено, – себе под нос бросил Вяземский.

Сложно уразуметь было, обращается ли князь сам к себе али к соседям его, да продолжил он мысль свою, отрывая мясистые кусочки с гусиных крыльев на тарелке.

– Ежели он-то даже в мужицком платье, то всяк уж признает, – произнёс Афанасий да и отправил мясо себе в рот.

– Не возьму никак в толк, – обернулся Фёдор, вновь опёршись о трон государев, да притом явно без нужды на то, – отчего же вам, княже, неймётся, ежели государю люб я хоть в бабском сарафане.

Поднялся басистый да раскатистый смех за столом. В том гомоне голосов звучал и низкий смех государя, поглядывавшего, как Афанасий от тех слов и поперхнулся, и бил в себя грудь, дабы не удавиться. Не только князю кусок не в то горло пошёл – когда Фёдор с довольною улыбкой оглядывал стол, завидел он и отца своего. Алексей, видать, так же переводил дух с выходки Федькиной.

* * *

Солнце ещё не взошло, когда мощные копыта топтали землю, обмякшую от талой воды. Лошадь редкой красоты да буйного нрава подавалась головой вперёд при каждом шаге. Порыв за порывом – и она вместе со своим лихим наездником всё мчалась и мчалась меж полесков да редких рощ, которые хранили следы тяжёлой зимы. Чем ближе были могучие деревья, дарившие тень сугробам, тем медленнее сходило снежное полотно, оседая в лесах да на утёсах.

Первые лучи солнца уже карабкались по верхушкам деревьев и силились показать себя из-за дальнего горизонта. Жаркое дыхание разгорячённой лошади окрашивалось золотисто-малиновым светом, и тот пар вздымался вверх. Будучи вольной в резвости своей, лошадь носилась по полю, описывая круги, иной раз резко заворачивала да и перепрыгивала через сучья али, высокие выступающие корни деревьев, али поваленные стволы. Невзирая на это животное буйство, наездник оставался в седле. Наконец норовистая кобыла устала сама от собственного безумия да рвения. Замедлялся её шаг, плавно и едва заметно.

– Вот так, ладная моя… – тихо шептал Фёдор, слегка похлопывая лошадь по сильной шее. – Истомилась ты, вижу, истомилась!

Понимала ли лошадь слова всадника своего али бездумно ответила фырканьем да тряхнула головой, Басманову было неведомо. Да всяко рассмешила его повадка животинки, и не скрывал он улыбки на своём лице.

– И я так думаю, – с усмешкой добавил Фёдор. – Тоже скучала по батюшке-то? Он тот ещё лежебока.

Лошадь уж перешла на шаг, а затем и вовсе засеменила на месте. Басманов обратил свой взгляд на Слободу. Они не отъезжали далеко, ибо к полудню Фёдор обязан был нести службу. Когда лошадь уж смирила шаг, Басманов спешился. Разминаясь, он оглядывал лошадь своего отца.

– Нынче старик оправится, будешь с ним резвиться. Уж потерпи меня в своём седле, – с улыбкой произнёс Фёдор, гладя лошадь по морде.

Та вторила громким фырчанием и подалась головою вперёд, бодая руку Басманова.

– Да? – Басманов вскинул бровь, точно лошадь к нему человеческой речью обратилась.

Лошадь лишь рыла тяжёлыми копытами мягкую землю.

– И то правда, – вздохнул он, отпуская кобылу. Басманов неспешно переступал с ноги на ногу, взмахивая в воздухе кнутом.

– Но право, неужто всё то кажется мне? – спросил Фёдор, вскинул голову ко светлеющим небесам, а затем перевёл взгляд на лошадь. Та мчалась лёгкой рысью да всё кружила подле Басманова.

– Не мог я думать о том, покуда батюшка лежал ни жив ни мёртв, – продолжал он. – Но нынче всё иначе…

Лошадь тряхнула гривою, точно сбрасывая с себя всякую усталость. Ежели Басманов что-то и сохранил из нежного возраста, так это трепет и восхищение пред лошадьми, пред силою их да красотой. И теперь он глядел на лошадь своего отца, на её движения. Видел Федя и то, как истосковалась животина по воле да с каким упоением мчалась без толку и без цели.

– Али всё кажется мне? – спросил Басманов, одним резким движением заскочив обратно в седло, да и помчался обратно в Слободу.

* * *

Ворота отворялись быстрее, нежели то было лютою морозною зимой. Лёд более не хватал своими когтями. Фёдор въехал во двор на отцовской лошади и не думал о том, что прямо сейчас пал под взоры Алексея и царя всея Руси. Иоанн и Басман прогуливались по второму этажу, глядя через арочные проёмы вниз.

– А вот и он сам, ты глянь! – усмехнулся Алексей, подавшись вперёд.

– Лёгок на помине, – с улыбкой добавил царь, обратив свой взор во двор.

Царь и опричник провожали взглядом юношу, покуда он не скрылся за белокаменным торцом, где располагались царские конюшни.

– Всё говорю – не мог узнать его, покуда ты при смерти лежал, – продолжил Иоанн. – Скорбь не к лицу ему.

– Да так и знал вас, чертей проклятых! Значится, прилёг я силы перевести, а вы уж схоронили меня? – с улыбкой да с шутливым возмущеньем выпалил Басманов.

– Ты жесток к нему, – ответил Иоанн, тяжело вздыхая. – Себя припомни, как ты отца своего хоронил.

Алексей в тот же миг нахмурился да отмахнулся рукой.

– А уж моё сердце сколько потерь в себе несёт? Нет уж, Алёша, жесток ты к нам, – помотал головой царь.

– Да оставь! – отмахнулся Алексей. – Всяко не мне хоронить Федьку. Пусть он хоронит меня.

Иоанн молча глядел во двор. Редкие фигуры то появлялись чёрными точками, то спешно удалялись по зову службы своей. Когда царь обратил свой лик к Алексею, опричник заметил, как помрачнел взгляд государя.

– Что ж гложет вас? – спросил Басман.

Иоанн вновь обратил взгляд на талый снег, который лежал на чёрной земле неровными проплешинами.

– Тебе бывало боязно смыкать глаза, ибо будто тебе кто явственно нашептал, что завтра не пробудишься ты ото сна? – спросил царь.

Тихий голос его более походил на то, что государь с собою вёл беседу. Алексей горько усмехнулся и коротко кивнул. На устах царя проблеснула грустная улыбка. В тот момент из-за поворота выехал Фёдор. Он сидел уже на собственной лошади, которая нетерпеливо била копытом да встряхивала головою. Держа одной рукою поводья, юный Басманов несколько подался назад, смиряя кобылу до поры до времени.

«Но его весна только наступила…» – подумалось Иоанну.

С уст же его сорвался тяжёлый вздох сожаления. Алексей Басманов и не приметил, как на руках государя выступили жилы, будто бы владыка впадает в гнев, да только лицо его было преисполнено не ярости, но удручающего сожаления. Он не сводил глаз с молодого опричника, покуда тот не выехал за ворота ради праздной скачки по полям да бурьянам близ Слободы.

* * *

Едва погнал Фёдор лошадь свою славную, как пришлось сбавить ход. Молодой опричник прищурил взор да устремил куда-то к склону близ кремля. На эдаком пустыре, где вразнобой торчал скверный лесной бурьян. На этом-то пустыре, укромно сокрытом от прочих глаз, и приметил Фёдор кого-то. Некий всадник спешился и что-то делал там, преклоняясь к земле, – большего видеть Басманов не мог. Подле незнакомца стояла лошадь его, привязанная к неказистенькому кривенькому дереву. Чёрт дёрнул всё разведать, оттого и погнал Басманов поглядеть, какой же работой утруждён.

Долго гадать не пришлось – то был Григорий Скуратов, а подле ног его на мягкой земле лежал грязный холщовый мешок. Малюта поднял руку да приветственно махнул Фёдору. Басманов направился к нему.

– От же славно-славно! – радостно молвил Скуратов, едва Фёдор спешился.

Юный Басманов кивнул, положа руку на сердце, да взглядом шустро окинул поклажу Гришину. Чёрные пятна просачивались сквозь грубую мешковину. Один шов разошёлся, и догадка Фёдора подтвердилась. Скуратов в сем укромном местечке не просто так прогуляться решил, а припрятывал кого-то отделанного. Фёдор уже повидал немало и всё же был застигнут врасплох и отвёл взгляд от изуродованной конечности. Сквозь разошедшийся шов корчилась рука, и не было никакой возможности с толком разобраться, где ладонь, где тыльная сторона, где какой палец али где какого недостаёт.

– Припрятать добро надобно? – спросил Басманов, оглянувшись по сторонам.

– А, это-то? Да плюнь! – молвил Григорий. – Право, плевать. Не оставлять же тварей Божьих без пищи? Пущай и растащут. Кто и приметит – то, право, и что ж? Опричники мы, ежели уже запамятовал, никто нам не указ. Сам-то ты чего тут шляешься?

– Сам же молвишь – никто нам не указ, – ответил Фёдор, разведя руками.

– От же хорош басманский сын, хорош, – Скуратов одобрительно похлопал по плечу Фёдора. – Как нынче помню, ох и рад же был батюшка твой, как сынишкою впервой похвастаться смог! Вот ей-богу, Федюш, вот те крест!

Басманов был молод, но не наивен, и нравы при дворе были ему известны. Добра была речь Малюты, право, добра, да оттого Фёдор лишь больше и насторожился. Не давая скверным думам отразиться на лице, молодой опричник добро улыбнулся и отдал поклон, положа руку на сердце.

– Не припомню я Лёшку нашего счастливей, нежели за ту попойку, – продолжал Малюта, – ни до, ни после. Оно-то и видно. Нет, право, не видел я, чтобы Лёшка так радовался другим…

На сим Малюта как бы сам себя прервал. Фёдор едва повёл бровью, прося продолжить.

– Эх, впрочем, полно! – отмахнулся Григорий, идя к своей лошади. – И без того занял тебя брехнёй своей…

На том Малюта отвязал лошадь да запрыгнул верхом. Ежели Фёдор что и хотел молвить, так речь ту б не заслышал Скуратов – резкий свист плети раздался в воздухе. На сим опричники и расстались.

* * *

– Тео, ну хоть нынче-то сыскал я тебя! – послышалось за спиной у юноши.

Басманов обернулся через плечо, снаряжая свою лошадь.

– Что стряслось? – спросил Фёдор.

– Видно, не полюбился я братии, – вздохнул немец. – Оттого всё говорят, что на дело едем правое, долг исполнять, службу нести, и как вы ещё там говорите? Да вот по сути испрашиваю, так все одно и твердят: на дело и едем.

– Черти, – коротко бросил Басманов, оглядывая через плечо Штадена опричников, что слонялись в приготовлениях к отъезду по двору.

– Ты-то хоть ведаешь, какого толка дело? – спросил немец.

– Ведаю, – кивнул юноша. – Видал я, крест ты носишь?

Штаден кивнул. Фёдор улыбнулся.

Глава 9

– Неужто? – спросил Андрей Штаден, не веря ушам.

Фёдор выразительно кивнул.

– Ещё батюшка мой про него сказывал, – продолжил Басманов. – Я ещё совсем мальчонкой бегал, как отец уж службу нёс. Схватили, значит, мужика да в лесу на морозе в одной рубахе-то и оставили. Портянки его убогие с ног и то стянули. И что ж ты думаешь?

– Так, может, то иной какой мужик? – предположил немец, поглядывая на дорогу.

Сгущающиеся сумерки окрашивали долину во мрак. Братья-опричники, что вооружились факелами, ехали впереди да замыкали отряд сей. Неравномерное дрожание пламени давало видеть не более чем на пару шагов, да только каждый из опричного войска ныне ведал, куда путь держать.

– Может, и так, – кивнул Фёдор. – Да не нашли они тела того мужика. Ни крови не было на месте том, но премного следов звериных. Какая тварь там только не ступала.

– Веришь, что и впрямь то был колдун? – спросил Андрей.

Фёдор пожал плечами.

– Быть может так, – ответил Басманов. – Только слышал я и о том, как мужик босоногий прямо по снегу шёл, да при том в сугроб и не проваливался. Просто ступал себе домой, точно ничего примечательного и не содеялось. То видал лесоруб, однако решил, что уж с устали ему мерещится.

– А ежели то был вправду колдун и затаил он обиду на отца твоего? – заговорщически прищурился немец.

Фёдор усмехнулся:

– Быть может, и так.

На том разговор их и окончился, ибо дорога стала трудной. Талая вода размыла канавы да тропы. Тьма опускалась по-зимнему быстро, оттого хоть глаз выколи – ни черта видно не было.

Много медленнее отряд тронулся, ибо выискивать надо было вслепую забытую деревушку, где скрывался колдун, уже единожды ускользнувший от холодной смерти и пастей кровожадных медведей и волков. Редкие домики с покосившимися ветхими крышами были тому свидетели. Решено было послать по несколько человек во все стороны, дабы найти среди этого запустения и бурьяна ту проклятую деревушку да изловить колдуна.

Через несколько минут воротились все опричники, осмотрев окрестности, но будто бы все в одну сторону и мчались. Куда ни глянь, всюду глушь да темень, кривые домики с разбитыми окнами, деревни не видать. Братия силилась не впадать в уныние.

– Верно, путает нас… – прошептал было кто-то за спиною князя Вяземского.

Как только ослабил Афанасий поводья лошади своей, так и стал глазами бегать по лицам братии, силясь углядеть, кто же сие молвил.

– Не внимайте знакам, что будет насылать вам этот чёрт! – приказал Афанасий Вяземский. – Ежели вы честные добрые христиане, не будет у вас страха пред дьявольскими знамениями!

Точно бы назло, взгляды братии мгновенно обратились куда-то за спину князя. Глаза мужчин, настоящих суровых воевод вдруг преисполнились волнения, с которым нельзя было совладать. Нахмурив густые поседевшие брови, Афанасий вновь развернул лошадь свою, да животное точно не хотело того – упрямо упиралось ногами, опускало голову всё ниже и ниже, иной раз встряхивая гривой. Терпение Афанасия скоро уж и закончилось – огрел опричник лошадь хлыстом. Она пронзительно заржала да как встала на дыбы, едва не скидывая наездника своего.

Все опричники тотчас же отошли назад, боясь, как бы сильные копыта, что бились в воздухе, не пришлись на их голову. Наконец князь совладал со своей лошадью да обернулся.

Долина утопала во мраке. Мягкий туман стелился в неглубоких оврагах да низинах. И будто бы во всём мире не было ни души, да пред одиноким домиком, который виднелся мелкой точкою, дышал костёр. Вглядываться стал Афанасий да углядел вороньё, кружившее над костром, едва ли не касаясь крылами пламени, и обратился весь в слух. Издалека доносился гулкий крик. Птицы бесновались в неясном неистовстве, и крик их доходил до братии. На самом пороге дома сидел человек. Точнее нельзя было сказать, не подходя ближе.

– Гойда! – крикнул было князь Вяземский, но только сам видел, что не дал тот клич оживления никакого ни на лицах, ни в сердцах опричников.

– На кой же чёрт он сам нас кличет? – спросил Фёдор, прищуриваясь глядя на костёр вдалеке. – Не сыскали б мы его, ежели бы сам не постарался.

– Да мне почём знать? Сам я не веду никаких колдовских дел и природу знать не знаю! Я одно вам скажу – нет у дурака этого никакой силы, чтобы волю нашу сломить! – бросил Вяземский.

Фёдор пожал плечами, встряхнул головою, убирая волосы с лица.

– Быть по-твоему, Афонь, – просто ответил Басманов, да не спешил гнать свою лошадь, покуда сам князь не подастся.

Сам же Афанасий видел сомнения на лицах опричников.

– Трусы, аж смотреть противно! – Князь сплюнул, стеганув лошадь свою.

Тотчас же Фёдор помчался следом, а с ним и Штаден. Затем уж и вся братия постегала коней своих да двинулась на огненное знамя. По мере того как приближалось войско государево, всё плотнее в воздухе становился вороний крик. Эти пронзительные вопли всё усиливались с каждым шагом.

– Встал он! – крикнул опричник с факелом, что мчался впереди.

И впрямь – все тотчас же обратили взор свой на побитое крыльцо, на мужика. Тот и впрямь поднялся с места своего и, стоя в мерзких лохмотьях, будто бы готовился принимать гостей.

Иных пробила холодная дрожь от одного вида этого оборванца. Когда опричники окружили его кольцом, мужик принялся громко читать считалочку:

И мчатся копыта,

Бьют землю черну,

Туманом сокрыто,

Не узреть никому,

Как в топи болот,

Во мраке, во тьме,

Хочешь – не хочешь,

Выпадает…

Мужик резко присел на корточки и будто бы завёлся волчком. От смятения ли али по иной причине Вяземский взялся за хлыст и со всей силою ударил мужика по спине, да тот и не пошатнулся. Примеру тому последовали и иные из братии – втроём принялись стегать его, но проку с того никакого и не вышло. Колдун резко распрямился да пальцем указал куда-то не глядя, ибо очи свои сам прикрыл рукою.

– …тебе! – едва ли не торжественно объявил чудак, справляясь с одышкой.

Его дрожащий палец указывал чётко на Фёдора Басманова. Штаден невольно обернулся на друга, как и иные из братии.

– Гойда! Словом и делом! – меж тем скомандовал Вяземский. – Не внимайте речам супостата!

Мужик боле ничего не говорил, лишь залился смехом, покуда его вязали да перекидывали через лошадь. Лицо колдуна сокрыли холщовым мешком, и тотчас же вороньё предалось своему естеству да разлетелось по чёрному небу.

* * *

В покои Алексея Басманова послышался стук. Воевода протёр глаза и сел в кровати.

– …кто? – буркнул он, ища вслепую кувшин али чашу с питьём.

– Сын твой, – произнёс Фёдор, отворяя дверь.

Басман-отец лежал на кровати. Уж по голосу Фёдор быстро понял, что батюшка его буквально мгновение назад проснулся. Юный Басманов дал жест крестьянке в простеньком платьице и в белом платке, дабы она занесла поднос с питьём и едой для воеводы. Девушка всё исполнила и удалилась с кротким поклоном.

Меж тем Басман-отец был в постели не один. Фёдор заметил то да оглядел Глашу с мягкою улыбкой, цокнул пару раз себе под нос, помотал головой, усаживаясь в кресло подле кровати. Закинув ногу на ногу, Фёдор с улыбкой глядел, как Басман-отец, сам толком-то и не пробудившись, толкнул локтем крестьянку. Она же, не открывая глаз, натянула одеяло на голову да принялась второю рукой рыскать по полу в поисках своего сарафана. Наконец она ухватила подол, подтянула к себе, выскользнула из кровати, протирая глаза, наспех оделась, поклонилась и спешно выбежала, как была – босая да простоволосая.

Фёдор хотел было что сказать, да отец опередил его, лишь заметив лукавую улыбку.

– Полно тебе, – хмуро бросил Алексей. – Уж-то новость!

– Так и молчу ж я. – С усмешкой Фёдор взял чашу с подноса, наполнил её холодным кислым квасом и подал отцу.

Басман принял её и осушил одним залпом, после чего с резким вздохом вытер усы да провёл рукою по лицу, протирая сонные глаза.

– Ты не серчай, что уж заглядываюсь на Глашку-то, – произнёс Фёдор, потягиваясь, да и сам зевнул. – Не с тем, о чём думаешь, гляжу.

– А с чем же? – спросил Алексей, нахмурившись.

– Уж не понесла ли? – спросил Фёдор, пожав плечами.

Юный Басманов раскинулся будто бы и взаправду беспечно, но взор его был собран и сосредоточен, да видать, не понапрасну – кулаки Алексея сжались не по-доброму.

– А если и понесла, то ты-то обделённый, что ль? – спросил Алексей, чуть привставая в кровати.

Впервые Фёдор порадовался временной немощи родителя своего. Отнюдь не желая нисколько гневить отца, он отмахнулся, точно отрекаясь от своих слов.

– Да уж, и право! – согласился Фёдор, потирая затылок.

– От Федя, от не о том ты думаешь! – произнёс Алексей. – От право, не о том. Неча считать ублюдков по двору. Ежели Глаша и понесёт, да и чёрт с ней и с отпрысками этими ублюдочными.

* * *

– Бегал козлик по лугу, да искал он кости, бегал, бегал, не нашёл, почернел от злости… – бормотал узник, сидя во мрачной сырой камере.

Шея да руки были схвачены грубой колодкой, а колени онемели от стояния на холодном камне. При всём том не было на этом чудаковатом лице ни тени отчаяния или страха. Напротив, узник бойко повторял снова и снова стишок про козла и кости. Живости речи, право, можно было и позавидовать – ибо пел он сквозь сломанные зубы да челюсть, которая стала вдвое больше, опухши от побоев.

Не было иного света, кроме факела. Его неровный свет едва касался камней подземелья. Низкие потолки подвала нависали, будто бы угрожая раздавить под собою любого, кто преступит черту.

– Бегал козлик по лугу… – вновь затеял свою песню-считалочку чудаковатый мужик, коего кликали никак иначе, как колдун.

Фёдор Басманов подошёл к темнице и безмолвно сменил караул. Он сел на покосившийся пень, служивший в подвалах сиденьем для тюремщиков и палачей. Басманов погрузился в свои думы и даже не обращал внимания ни на свист, ни на тихое рычание, точно псиное, которому предавался колдун, не имея иной потехи.

– Эй… – наконец узник обратился к опричнику человеческою речью.

Фёдор вскинул бровь, поглядывая на чудака. Сейчас этот мужик боле походил на несчастного пьяницу, чем на страшного колдуна из древних преданий. В разуме юноши ожил образ пред костром в окружении бесовских воронов. Точно хлопанье их крыльев доносилось прям над ухом, да лишь один взгляд на жалкого мужика в колодках – и всё. Всё видение таяло дымом на ветру, рассеивалось и улетало, оставив лишь тень чего-то необъяснимо жуткого.

– Эй… – повторил он.

– Чего тебе? – спросил Фёдор.

– Так я сам тебя и выбрал. Тогда, как брать вы, точно псы, меня пришли всей стаей, – произнёс мужик да скрючил пальцы на правой руке.

Видно, онемевшее тело едва слушалось его, да только как указал колдун вновь на него, так Фёдора вновь пробил холод по спине.

– Хочешь – не хочешь, выпадает тебе! – едва ли не со злорадством проговорил заключённый, через силу ворочая языком.

– Что это значит? – спросил Фёдор, прищурив глаза.

– А ты добрый молодец, – ответил колдун. – Как глаза твои увидел, сразу понял, не ровня ты своре той. Добрые глаза у тебя, ясные. Не без лукавства, да всяко человеческие.

Усмехнулся Фёдор да откинулся назад, прислонившись спиной к неровной стене.

– Давай же, добрый человек, – продолжил колдун, – мы друг другу и услужим? Отпусти меня, даруй мне милость! А я тебе всё поведаю, чего знать желаешь!

На мгновение Фёдор задумался да обернулся к узнику.

– Всё поведаю тебе, – видно, хотел было колдун кивнуть, да колодка не дала – лишь дёрнулся головою. – Всё поведаю. На челе твоём светлом всё написано, то читать я могу.

Басманов не отвечал, лишь с любопытством глядел на мужика.

– Что вижу я? – спросил узник, довольно улыбаясь. Рот его был залит кровью.

– Ох, что вижу… – вновь колдуна разобрал смех, как и накануне, когда привлёк он внимание двух ребятишек.

Этот едва ли человеческий звук разлетелся по узким коридорам подземелий. Будто бы споря сам с собою, смех наполнил всю тюрьму. Фёдор свёл брови и сам не отдавал себе отчёта в том, что не мог отвести глаз от чудака, который принялся дрожать.

– Что же? – спросил молодой опричник, когда раскат полоумного смеха начал стихать.

Мужик медленно переводил дыхание, а в его глазах встали слёзы.

– Так я ж сказал всё тебе! – точно удивляясь нерадивости собеседника, выпалил колдун.

Фёдор чуть повёл головой, точно переспросил колдуна.

– Так то-то и говорю, – произнёс мужик, и голос его в мгновение утратил всякое озорство. – Глаза у тебя ясные, светлые. Отчего ты не веришь им?

– О чём ты? – Басманов подался вперёд и схватился рукой за решётку.

– Так будто бы сам не ведаешь? – спросил колдун, указав взглядом на перстни, дарённые самим царём Фёдору.

Едва Басманов заметил взгляд тот, тотчас же отдёрнул руку, будто бы решётка раскалилась во мгновение ока.

– Всё ты знаешь, – повторил колдун. – Всё то правда, что гонишь ты от себя. И не нужен тебе ни колдун, ни Бог, ни дьявол, чтобы увидеть да уразуметь то.

Фёдор нервно усмехнулся, схватился за саблю да вдарил по решётке со всей дури, подняв шуму.

– Заткнись, – бросил Басманов. – Ибо прав ты – не нужны мне советы колдуна.

Мужик издал смешанный звук. То боле всего походило на короткий смешок.

– И я-то, может, и рад был бы выпустить тебя, – продолжил Фёдор, разглядывая саблю. – Да только клятву я давал и преступить волю царскую – так не сносить мне головы.

– Так кто же против тебя супротив воли-то царской идти просит? – лукаво произнёс колдун, глядя на оружие в руках опричника.

Фёдор свёл брови, оборачиваясь на узника.

– Его воля – казнить тебя на заре, – произнёс Басманов.

– Ежели не убьют меня раньше, – добавил колдун.

Фёдор удивлённо усмехнулся.

– Ну и чудак же… – бросил он себе под нос, поднимаясь с места своего. – Так вот о какой свободе просишь?..

* * *

Оставались последние минуты до зари.

– Эй, эй! Федька, чёрт бы тебя побрал! – услышал Басманов, чувствуя, как чья-то грубая хватка треплет его за плечо.

Пред Басмановым возникла неряшливая фигура Васьки Грязного.

– Так как же так-то! – Грязной всплеснул руками, а затем указал на камеру.

Фёдор потянулся и поднялся на ноги.

– Так ведь как же нынче мы мертвеца казнить-то будем?! – причитал Грязной.

– И правда… – ответил Басманов, даже не силясь придать голосу своему али лицу и тени удивления.

Глава 10

Тихое пение, вернее, бормотание стелилось, будто тяжёлый туман, по мрачной зале. Грузные тела воевод мирно покоились, кто на скамьях, а кто и рухнул на каменный пол. Изредка доносились отголоски какой-то песни, да были столь пьяны мужи, что не в силах были и слова внятного молвить. Боле всех хранил рассудок Иоанн. С тоскою глядел он на соратников своих, на наречённую им братию.

– Не оставьте меня, – едва слышно произнёс владыка, его губы едва шевелились.

За окном давно стемнело. Ночь, укрывшая Слободу, прибирала свой покров, чтобы незаметно скрыться в преддверии ранних сумерек. Усталый взгляд царя вновь прошёлся по зале. Вся братия была сражена крепким вином и особым кушаньем.

– Не оставьте меня, – тихо повторил Иоанн, поднимаясь со своего трона.

Выпрямившись во весь рост свой, государь будто бы на плечах ощутил тяжесть своего бремени. Всё его тело в мгновение обратилось непосильной ношей. Царь упёрся руками о стол, дабы не повалиться с ног. Тяжёлое дыхание сопутствовало бешеному биению сердца. Иоанн схватился за грудь, не в силах унять огонь, грызущий его изнутри. Отчаянный крик сорвался с его губ, и царь в бешенстве ударил себя в грудь несколько раз, прежде чем изнуряющая боль стала отступать.

Звон. Жуткий звон наполнял голову, сжимая виски, будто тугим венцом. Коридоры, двери и лестницы плыли перед глазами Иоанна, когда он спешно вырвался во двор. Свежий воздух даровал ему вольное дыхание. Все невзгоды медленно отступали, не лишая себя бесовского удовольствия помучить изнурённое тело владыки напоследок. Наконец холодный ветер, уже лишённый лютой зимней стужи, отрезвляюще пробил всего Иоанна. К мыслям возвращалась былая ясность. Стоило рассудку остыть, принять долгожданный покой и умиротворение, Иоанн отчётливо услышал, как его кто-то окликнул.

– Отче?.. – не веря собственному слуху, обернулся царь, но прежде чем он успел разглядеть хоть что-то, помимо мрачной тени, он пробудился ото сна.

Тяжёлое дыхание вырывалось из его груди, холодный пот заливал разгорячённый лоб. Иоанн сел в кровати, проводя по лицу рукой. Он бросил короткий взгляд на постель, проверяя, не покоится ли подле него супруга. Кровать была смята, но царицы Марии не было в спальне. Она имела обыкновение покидать супруга, если его судороги и ночные тревоги нарушали её собственный покой. Иоанн провёл рукой по простыням. Они уже остыли, и царь вздохнул с тяжёлым сожалением. Подле него не было ни души, кто бы заверил, что Иоанн пробудился ото сна.

«Пусть так… – с тяжёлым вздохом царь вновь лёг на спину, раскинув обессилевшие руки. – Ежели я всё ещё сплю, пущай так…» – думал Иоанн, смыкая тяжёлые веки.

* * *

Стало много теплее. День ото дня прибавлялся. Солнце всходило и долго любовалось землёю, даруя свой мягкий, нежный свет. И всё же снега не спешили сходить – кучковались тут и там, медленно тая и питая мелкие холодные ручейки под собою.

Неспешно во двор спустились двое опричников, знаменитые отец и сын Басмановы. Старший кутался всё в зимнее одеяние. Басман-отец всё ещё отходил от болезни, мало-помалу возвращая былую силу да стойкость. Оба опричника освобождены были от службы, оттого-то праздно и прогуливались по двору. Алексей опустился на скамью. Глянув наверх, старый воевода убедился, что нет над ним нависших ледяных когтей, и с облегчением выдохнул, откинувшись назад. Фёдор занял место подле отца.

– Не скоро эти колдуны треклятые переведутся, – хмуро вздохнул Алексей, выслушав сына своего. – А помимо того, что нового?

Фёдор посмотрел себе под ноги да пожал плечами.

– Да так и ничего, – ответил Фёдор просто и беспечно.

* * *

Малюта тяжёлыми шагами ступал по коридору, сея за собою гулкое эхо. Непримиримый настрой его чуялся издалека, оттого-то и рынды отворили перед ним двери заранее. Опричник вошёл в светлую залу, в центре которой накрыт был стол. Малюта застал царскую чету за утренней трапезой.

Иоанн, едва завидев Григория, тяжело вздохнул, выпил чашу с вином до дна и лишь после того дал знак опричнику приблизиться к нему. Малюта отдал низкий поклон и направился к государю. Хоть царица Мария и не старалась уловить ни слова, опричник, уж по обыкновению своему, понизил голос до тайного шёпота.

– Всё то подтвердилось, об чём толковали, – произнёс Малюта.

Иоанн тяжело вздохнул, потерев переносицу и опустив взгляд. Кулаки владыки невольно сжались.

– И кто же супротив приказа моего решил шашкою своей размахивать? – спросил царь.

– Не смею клеветать, не ведаю, светлый, мудрый государь, – кротко ответил Григорий.

– Так разведай! – сорвался царь, грубо толкнув слугу прочь.

Усилия одной руки хватило, чтобы оттолкнуть здоровую фигуру опричника.

Царица резко поднялась со своего места, с опаской оглянувшись на супруга и Малюту. Обычный взгляд Марии, исполненный жестокой насмешки, менялся настороженностью, когда царь начинал терять над собою волю. Иоанн взглянул на жену и, не молвив ни слова, продолжил трапезу.

Мария медленно опустилась на своё место, пока опричник спешил к выходу. Лишь когда тяжёлая дверь за ним затворилась, Малюта плюнул себе под ноги.

Царская чета осталась за столом, но, видно, мысли Иоанна были далеки. Супруги редко имели разговоры, в которых изливали тревоги своих сердец, и это утро не было исключением. Царица продолжила разделывать утку, поданную на золотом блюде. Иоанн же не мог боле проглотить ни куска, но осушил по меньшей мере ещё три чаши с вином и, верно, выпил бы ещё, да серебряный кувшин опустел.

Едва крестьянин, прислуживающий за столом, метнулся за новой порцией пития, царь остановил его жестом. Оставшиеся минуты трапезы Иоанн глядел в стену, сложив руки перед собою замком, подпирая ими голову. Наконец, будто бы получив какой-то незримый знак, царь поднялся из-за стола и безмолвно направился прочь из залы.

Проходя по коридорам, он не обращал никакого внимания на множество поклонов и приветствий. То были как крестьяне, так и верные воеводы. Ни князья, ни даже опричная братия в то утро не были удостоены и взгляда.

– Великий государь! Мудрейший владыка! – приветствовали его отдалённые голоса, ибо разумом Иоанн был далёк ото всех, кого бы ни встретил.

Проносясь мёртвой тенью, Иоанн едва замедлил шаг, а затем и вовсе замер, точно бы он наверняка знал, кто именно появится за следующим поворотом извилистых коридоров. Фёдор, видно, был много больше удивлён, завидев государя. Он тотчас же низко поклонился и поднял ясный взгляд на царя.

– Светлый государь, – кротко произнёс юноша.

Его голос звучал чуть ниже, чем обычно. Быть может, не будь государь столь внимателен, и не заметил бы той перемены. Волосы и густые чёрные ресницы блестели от капель воды, что мелкими бисерными каплями спадали на шёлковую рубаху. Видно было, что Фёдор только что побрился – на его щеках слабо пылал нежный румянец. Иоанну хватило бы и меньше времени, чтобы приметить все особенности на лице молодого опричника.

– Не режешься больше? – спросил царь.

Фёдор слегка удивился, вскинув соболиные брови, опустил взгляд и невольно провёл рукою по обритой щеке:

– Насколько я могу судить, нет, светлый государь.

– Как Басман? – спросил Иоанн.

– Много лучше, благодарю, – кивнул Фёдор.

– Слава Господу нашему, – произнёс царь, окрестив себя крестным знамением, а за ним и Фёдор. – Ступай.

Басманов вновь поклонился и поспешил вниз, во двор, ибо условились они со Штаденом.

* * *

Близ Слободы раскинулся пустырь. Совсем скоро сойдёт снег, и лавочники разложат свой товар, будут кричать да зазывать честной народ. Нынче же здесь собрались грозные опричники. Уже прослыли они кромешниками, учинив немалую расправу за суровую зиму, оттого и сторонились их на улицах. Стоило лишь заслышать вдалеке чёртов клич «Гойда! Гойда!», как горожане пускались наутёк, бросив всякое дело. Об одном и были молитвы, чтобы чёрные всадники промчались мимо, чтобы эта страшная кара миновала родной дом.

В то утро все те мрачные слухи были лишь на руку самим опричникам. Они громко смеялись на пустыре, заваленном подтаявшим снегом. Боле всех занимал Андрей Штаден, а вернее, роскошный конь его, купленный у приходящих купцов. Иные же из братии ездили на скакунах из царского конюшего приказа. То были сильные и здоровые жеребцы, но, право, всяко было любопытно поглядеть и на скакуна немца.

Боле всех, как многие и прикидывали в своём уме, вниманием преисполнился юный Басманов. Так и кружился опричник вокруг жеребца, разглядывая его да гладя крутую шею.

– Вот, право, зависть меня берёт, Генрих, – произнёс Фёдор, обращаясь к другу на его, нерусском, наречии. – Небось доволен, как свинья.

– Не делай вид, что нет у меня повода для того, – ответил немец, гладя коня по шее.

– Как бы не заставили тебя расстаться с ним. Государь наш смыслит в породе. Того глядишь, и придётся всё в дар отдать, – Фёдор обернулся на своего друга.

– Чему бывать, того не миновать, – ответил Штаден, любуясь жеребцом.

Это было животное поразительной красоты. Окрас глубокого каштанового цвета местами перебивался белыми пятнами. Густая чёлка и грива были острижены. Нрав у коня был спокойный. Он подпустил Фёдора к себе, хоть и внимательно следил большими влажными глазами за каждым движением. Штаден же прервал любование Фёдора конём и увёл животное под уздцы.

– Помнится, государь хвалился, мол, нет Феде равного в седле, – усмехнулся немец, изъясняясь уже по-русски.

Андрей запрыгнул на коня и с усладой взглянул на светлую зависть в глазах своего друга. Опричники было оживились, ибо ведали – ежели кто и мог сравниться в езде верхом с Фёдором, так это чёртов немец. Генрих имел славу лихого наездника. Он запросто управлялся с дикими лошадьми, приручая их и подчиняя своей воле.

Штаден был молод, но всё равно старше Фёдора, да то не мешало их тёплой дружбе. Нередко эти двое отрывались от основной вереницы всадников, мчались вперёд, соревнуясь в искусстве да мастерстве своём.

Сейчас опричники потирали руки да перешёптывались меж собою. Уж все пари были заключены, когда немец погнал своего жеребца вокруг пустыря. Широкие прочные копыта впивались в мягкую от талой воды землю, но ход был ровным да верным. Штаден и не думал сейчас снимать со своего пояса плеть и подгонять коня – животное, казалось, впервые вырвалось на волю и предалось бешеной скачке.

Наездник немец был в самом деле славный, ничего не сказать. То замечали и те, кто лично к Штадену относился с холодом, если не с открытой враждой. Андрей удерживался в седле, когда конь скакал лютым галопом, перепрыгивал через поваленные бог весть чем деревья, вставал на дыбы, будто бы красуясь перед братией.

Наконец Андрей начал смирять своего жеребца. Тот неохотно перешёл на рысь, всё спокойней становился его шаг. Конь непокорно встряхивал головою, верно, слишком разгорячившись. Немец знал, что не имеет особых друзей средь опричников, да, впрочем, и не искал он их дружбы. И тем не менее слышалось из-за спины одобрительное бормотание меж братии. По негласному правилу, Андрей передал уздцы жеребца Фёдору, который всё то время наблюдал за дикою скачкой с лукавой самодовольной улыбкой.

– Удачи, Тео, – усмехнулся немец, хлопнув своего друга по плечу.

Басманов же не удостоил Андрея какого-либо ответа. Заместо того он одним лихим рывком запрыгнул на коня да провёл по крутой сильной шее, бормоча что-то полушёпотом. Жеребец не сразу признал всадника, пытался высвободиться. То лишь пробудило горячий азарт в сердце и глазах Фёдора – и он крепче схватился за узду. Немалых сил стоило ему совладать с буйным нравом коня – видно, скачка вдоль пустыря разыграла в нём резвость, сокрытую прежде.

– Не по зубам ему коняшка-то! – молвил кто-то из опричников и едва ли не оказался прав.

Конь то резко вздымался на дыбы, то подавался вперёд, взбрыкивая задними ногами с такою неистовой силой, что весь круп поднимался выше уровня шеи, и всадник рисковал быть сброшенным. Смешанным криком разразилась братия, и немец с усмешкою обернулся, дабы поглядеть на лица опричников. За толпою лиц, охваченных всецело действом, Штаден заметил, как поодаль стоит одинокий всадник.

Зрение немца не подвело, и лицо его переменилось. Он высоко вскинул брови, а затем свёл их от недоумения. Глаза не могли подвести его – он явственно видел, что высокий тёмный силуэт на вороной лошади не может принадлежать никому иному, как государю Иоанну Васильевичу. Царь в самом деле находился на некотором отдалении от своей братии, и едва Штаден потянул руку наверх, чтобы снять шапку, государь мотнул головой и жестом велел не придавать его появлению никоего почёта. Немец был сметлив, понял всё без единого слова и обратил свой взор обратно на пустырь.

Тем временем Фёдор и не догадывался, кто явился поглядеть на его мастерство. Конь не смирял своей прыти, да к тому и испытывал волю наездника, непременно пытаясь сбросить Басманова. Разбушевался конь на славу! Будь на том месте да тот же Штаден – и немец готов был то признать, – не удержался бы в седле да полетел бы кубарем.

Как и немец, Фёдор был в разном свойстве с братией, да все охотно признавали в нём всадника столь умелого, что нынче у всякого захватывало дух. Верно, уж и конь примирился с ловкостью наездника и бросил кидаться то на задние копыта, то на передние. Заместо того жеребец пущай и поддался Басманову, да описал круг на пустыре с яростью, подобной дикому пламени. Уж тогда Штаден развёл руками да с улыбкой выругался на своём наречии, ибо признал свой провал, не без светлого восхищения удалью Фёдора, да не знал ещё никто из братии, ни царь, который безмолвно наблюдал в стороне, что задумал сам Басманов.

Едва ход дикого жеребца начал было ровняться, Фёдор теснее прижался к седлу, тихо пробормотал себе под нос что-то да с тяжёлым выдохом уцепился за гриву. Колени, что ранее были крепко прижаты к бокам коня, медленно передвинулись выше, почти на спину жеребцу. Резкий рывок – и Басманов едва не рухнул на землю – конь резко взмыл в воздух, перескакивая через поваленное дерево. Стоило жеребцу вновь ступить на землю да окончательно выровнять свой шаг, Фёдор ухватился выше за гриву и медленно встал на ноги, подбирая место на седле, куда ступить.

Штаден одобрительно присвистнул, Грязной вторил ему, да и иные опричники, кто не замер от безрассудства да ловкости Фёдора.

Басманов объехал всего немного, стоя ногами на седле, – не боле двух кругов, да того хватило, чтобы окончательно сделаться лучшим наездником во всей братии – уж и споров быть не могло. Наконец Басманов вернулся в седло и велел коню сбавлять шаг, похлопывая его по крутой шее.

– Славно, славно… – одобрительно бормотал Фёдор, сам пребывая в неистовом восторге от своего дерзкого свершения, да на глазах братии.

Оттого зашептался Малюта с Хворостининым:

– А я-то думал, уж кажется мне, – пробормотал Скуратов, чуть наклонившись к князю.

Хворостинин же вскинул бровь, подавшись к Малюте, дабы расслышать речь его.

– А он и впрямь с лошадьми толкует. От любопытно послушать, об чём же, – продолжил Скуратов.

Князь прищурился, и впрямь заприметив за Фёдором то странное обыкновение.

– Да и что с того? – спросил Хворостинин, пожав плечами.

– Да просто любопытно, – отмахнулся Малюта, скрестив руки на груди.

Фёдор меж тем отдал должное благодарности буйному скакуну, и стоило молодому Басманову поднять взгляд, так и замер он на месте, не в силах перевести дыхание. Он тотчас же заметил одинокого всадника в чёрном облачении, который неспешно двигался к опричникам. Иоанн был достаточно близко, чтобы юноша сразу понял, кто перед ним. В груди резко вспыхнуло что-то необъятно светлое, нечто много больше и ценнее, нежели жажда выслужиться перед своим владыкой. В том ощущении, пробившем всё тело, было что-то доселе неведомое самому Фёдору и, может, самую малость таило в самом тёмном уголке некую жестокость, какую разглядеть нынче не было никакой возможности.

Фёдор глядел на приближающуюся фигуру государя, затаив дыхание, покуда опричники один за другим оборачивались да дивились. Не было никакой тайны ни в том, где опричники собрались, ни в праздной их потехе. Государю об том было доложено, да не единожды, но до последнего Иоанн хранил равнодушное и холодное молчание. Оттого никто не ожидал увидеть великого царя. Один за другим опричники скидывали шапки прочь, кланялись. Иоанн ежели и отвечал, то лишь коротким кивком да холодным взглядом.

Юный Басманов всё не перевёл духу, когда с ним поравнялся царь. Они не обмолвились ни словом. Фёдор лишь склонил голову, не слезая с лошади, а Иоанн ответил медленным кивком и тихой улыбкой. Затем государь окинул взором свою мрачную братию. Они напоминали единое чёрное многоликое облако.

– И чей же сей лихой жеребец? – спросил Иоанн, обратившись к опричникам.

Братия расступилась, дав немцу предстать перед государем.

– Мой, светлый государь, – с поклоном ответил Штаден. – Десятого дня купил.

Иоанн одобрительно кивнул, разглядывая и скакуна, и наездника.

– И во сколько же он обошёлся? – спросил царь, медленно переведя взгляд на немца.

Штаден усмехнулся и развёл руками.

– Сколько бы ни стоил, всяко принадлежит вам, великий царь, – кивнул Андрей, чем вызвал улыбку на величественном лице Иоанна.

Царь одобрительно кивнул, оценив жест немца, и принялся взглядом искать в толпе опричников рыжебородое лицо Малюты Скуратова. Григорий тотчас же предстал перед государем, склонив голову.

– Пожалуй Андрею серебром за жеребца, – повелел владыка. – Коня определить в конюший приказ.

Штаден положил руку на сердце и поклонился. Фёдор спешился и отдал поводья Андрею.

– Ежели поведёшь его в конюшню, вели сей ночью снарядить, – произнёс Басманов. – Видать, по тому, как он гривою всё встряхивает, всё рвётся вскачь.

С теми словами Фёдор сел верхом на свою лошадь Данку. Во главе с великим царём направились опричники обратно в Слободу. Путь не занял много времени. Во дворе, едва спешившись, Иоанн подозвал Фёдора к себе жестом. Тот повиновался и, кротко склонив голову, проследовал за государем.

– Ты, Федя, гляжу, нарезвиться рвёшься? – спросил царь, ступая на мягкий снег.

Юноша лишь вскинул бровь, будто бы и не смекая, куда клонит государь.

– Ведь зимою сам нарвался, – с деланым сожалением вздохнул Иоанн.

Фёдор усмехнулся да мотнул головою.

– Ох, светлый государь, помилуйте! Уж и забыл я про спор тот треклятый, – якобы сокрушаясь, выпалил Басманов.

– Что за спор? Так точно же! – радостно произнёс Иоанн, будто бы припомнил какую мысль, что вечно убегала от него. – Верно, верно, – закивал государь. – Неча уж серчать, ежели сам и напомнил.

Фёдор развёл руками.

– Не ведал я, ветреною головою своей, что задача та непосильною будет мне, – с сожалением вздохнул юноша. – И право, искал я ту красу, что взволнует вашу душу…

– Не мой приказ, не моя и ничья воля не склоняли тебя к тому, – Иоанн пожал плечами, ступая на массивные каменные ступени. – Лишь своей волею на то и вызвался.

Басманов сперва замедлил шаг, а после того и вовсе остановился, оперевшись о каменные перила широкой лестницы. Царь было ступил вперёд, да обернулся на молодого опричника.

– И будто бы вы не ведаете отчего, – Фёдор произнёс те слова с улыбкой, бесцеремонно глядя прямо в глаза владыки, точно испытывал его, выводил на безмолвную тайну меж ними.

Иоанн спокойно выдержал тот взгляд, всяко не подал виду, что его обуревают какие-либо душевные волнения. Он оглядел юношу с ног до головы, притом взгляд сменился на мягкую насмешку, но никак то не была насмешка над самим юношей. Вернее, Иоанн улыбался боле самому себе.

– Потехи ради и нарвался на спор, – пожав плечами, ответил царь. – Как и всё, что творишь ты, басманов отпрыск.

С теми словами государь продолжил своё восхождение. Фёдора позабавили слова государя, и он направился следом.

– Вы судите меня не так, как иных, – тяжело вздохнул Басманов. – Верно, видите меня мальчишкою. Неужто не выслужился я пред вашей волей аки мужчина и воин?

Иоанн вновь прервал свой ход и обернулся на своего слугу.

– Верно, – царь усмехнулся, вновь окинув беглым взглядом Басманова. – Мой суд над тобой разнится с прочими.

Фёдор было улыбнулся, но быстро посерьёзнел. Безмолвно пылали его уста, всё не решаясь молвить то, что уразумели они оба. Видя смятение на лице юноши, Иоанн избрал иную личину. Он глядел с такой нескрываемой прямотой и простотой, что едва кто мог сказать, что пред ним предстал великий царь. Ныне, в своём мрачном рубище, он больше походил на блаженного монаха, затворника одиноких и тихих монастырей. Как, верно, Иоанн и вознамеривался, это простоватое, будто бы пустое выражение лица точно выбило почву из-под ног юноши.

– Что? – спросил царь.

На то Фёдор лишь с усмешкою отвёл взгляд да пожал плечами.

– Просто верилось мне, что победа будет за мной, – ответил Басманов.

– У тебя ещё есть на то время, – произнёс государь.

– И сколько же, великий государь? – голос юноши заметно оживился.

– Этого я уж не ведаю, – просто ответил царь, пожав плечами.

– Нынче вы не настроены спорить с волей Господа? – спросил Фёдор, вскинув бровь.

– Ты в шаге от ереси, Федя, – буднично ответил царь. – Недалеко и нести за то расправу.

– Но ваш суд надо мной разнится с прочими.

– А ты и рад испытывать моё радушие к тебе.

Фёдор широко улыбнулся, а потом тихо рассмеялся. Этот смех был преисполнен счастливой беспечности, свежей и чистой, как небо в преддверии весеннего рассвета, когда роса ещё блестит на стеблях и тугих бутонах. Оттого уж не мог и Иоанн сдержать улыбки и также предался той манящей беспечности, притом не мог отвести глаз от слуги своего.

* * *

Алексей Басманов ощущал, как былая сила возвращается к нему, и он с нетерпением жаждал вернуться на службу, да вместе с братией мчаться по полям, да выламывать стойкие ворота. Оставались последние дни, покуда было велено не тревожить Басмана.

Никак нельзя сказать, что Алексей скучал всё то время, покуда шло исцеление тела его. Чего стоит только Глаша, навещавшая его каждый день, а то, бывало, и по нескольку раз. Она была истинною отрадою для Алексея. Глаша приносила ему всякое кушанье и всегда угадывала, чего сейчас бы отведал Басман, притом не спрашивала его об том напрямую.

Зачастую опричник сам настаивал на том, чтобы женщина с ним разделяла его трапезу, и нынче выдался как раз один из тех вечеров, когда Глаша оставалась ночевать с Басмановым. К воеводе уже вернулся боевой пыл, и страстный огонь вновь обуял его сердце. Нельзя было сказать, что та близость была супротив воли женщины, ибо не раз она приходила и без приказа Алексея.

Нынче же они лежали, точно супруги, в постели, переводя дух от пылкой страсти. Глаша, по обыкновению своему, отводила взгляд на стену, Басманов же пялился в потолок, покуда глаза его закатывались сами собой.

– От оно что… – тихо пробурчал Алексей, припомнив дело.

Глаша приподнялась на локте и обернулась к опричнику.

– Ублюдки твои, поди, научены, что к чему? – спросил Басман.

– Неужто кто из них дерзнул? – торопливо забормотала Глаша.

– Приглядывай за ними, да с пущим рвением. Не для того я при дворе твоих выблядков держу, чтобы сына законного смущать.

Сердце Глаши часто билось, полнясь ужасом всё боле и боле с каждым словом опричника. Да как увидел Басман испуг женский, смягчился.

– Полно тебе, полно, – пробормотал Алексей. – Одно у нас дело, сберечь их ото всякой своры. От думаешь, не вижу я, как Юрка твой от даже на меня исподлобья смотрит? Гадёныш он упрямый. От пущай и смотрит, да токмо чтобы дров не наломал.

– Чтит он вас, Алексей Данилыч, покровитель, благодетель наш! – залепетала Глаша, стоило о сыне молвить.

Отмахнулся Алексей:

– Следи за ними. Нету мне права на людях впрягаться за ублюдков. Не должно родителям чад своих хоронить.

* * *

Стук в дверь прервал мысли Иоанна. Он на мгновение замер и обратил взор, с которого только что спала пелена, на написанное. Бегло перечитывая письмо, царь велел войти. На пороге покоев государя предстал Малюта. Он отдал низкий поклон и подошёл к государю.

– Отчего же не спится тебе в столь поздний час… – чуть не со злостью произнёс Иоанн, потирая переносицу.

Григорий принял это приветствие дурной вестью, и должно было опричнику собраться с мыслью. Тем временем Иоанн наполнил чашу свою крепкой медовухой, ибо то ароматное питьё заглушало полуночных бесов, что имели особую усладу терзать царский разум в кромешной тьме.

– Нынче же видали, с какой удалью Фёдор красовался предо всей опричниной? – спросил Малюта.

Лишь заслышав это имя из уст Григория, царь обрушил кулак с чашею на стол. Оглушительный удар заслышался во всём коридоре, отчего даже рынды вздрогнули.

– Не могли не видеть вы, будто Федька с лошадьми толкует. Да толкует давно, – сглотнув, доложил Малюта.

Иоанн откинулся назад в своём кресле, потирая переносицу.

– Пущай толкует, – отмахнулся царь, и голос его был преисполнен страданием.

– Так с лошадьми-то пущай, – согласно кивнул Григорий. – Да только о чём же тогда толковал Федька с колдуном?

Царь поднял яростный взгляд на опричника. Тот кивнул.

– Федька службу нёс, когда тот бес дух испустил. Ежели колдун и впрямь убиенный, то лишь один мог то совершить, – доложил Малюта.

Вся ярость на лице Иоанна стихла за одно мгновение. Он пожал плечами и вновь наполнил чашу свою.

– Не переменяй своего отношения к Басманову, – велел Иоанн.

Григорий поклонился и поспешил удалиться. Едва Малюта вышел прочь из царских покоев, по коридору пронёсся оглушительный звон, точно кто-то в порыве неистовства бросил медную али иную стальную посуду о каменную стену.

Глава 11

Хлёсткие удары вновь и вновь рассекали сырой и холодный воздух подвала. Крики давно сменились невольным скрежетом зубов и стоном, боле подобным животному скулежу. Однако и то уж стихло. Безмолвное тело вздрагивало под тяжёлыми ударами плети. На каменный пол стекала кровь. Руки, бледные, окоченевшие, окрасились на запястьях в красно-пунцовый цвет, будучи зажаты в стальные тиски. Тяжёлая рука опричника вновь вздымалась вверх и обрушивалась на искалеченную спину. Полы чёрного одеяния князя Афанасия Вяземского отяжелели от пролитой крови.

– Жив ли этот сучий потрох? – послышалось за спиной у Афанасия Вяземского.

Опричник тотчас же обернулся. Во мраке подвалов возникла высокая фигура царя. Он грозно и величественно глядел на Афанасия, и казалось, эти тяжёлые каменные потолки слишком низки для его великого роста. Иоанн предстал пред Вяземским в чёрном одеянии. Князь отдал низкий поклон, убирая за спину окровавленный хлыст, с которого стекали густые чёрно-красные капли.

– Да пёс его знает, царь-батюшка, – вздохнул Афанасий, переводя дух.

– Доложили мне, будто бы ты колдуна допрашивал? – спросил царь, обходя изуродованное тело мученика в колодках.

– Верно вам доложили, великий государь, – кивнул Вяземский, встряхнув плетью в воздухе с резкостью лихой, чтобы кровь с неё согнать.

– И ещё доложили мне, будто бы у колдуна того друзья в нашей братии завелись, – продолжил царь.

Афанасий не скрывал удивления на своём лице. В изумлении он уставился на владыку, почесав затылок.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил опричник.

Иоанн едва заметно улыбнулся краем губ. То и не было примечено Афанасием, ибо царивший вокруг кромешный мрак скрывал всё.

– Уж мне-то он, – добавил князь, потряхивая в воздухе плетью, – всё выложил, да о иных супостатах не сказал, да притом при братии нашей. Если и впрямь имел он кого во свойстве средь слуг ваших верных, так выдал бы, дабы забрать с собою. Нет ему смысла скрывать союзника, всё знал – смерть ему. Об ком донесли вам?

– Сам же твердишь – коли было бы то правдой, знал бы ты, Афоня, – просто ответил Иоанн, пожав плечами.

– Да боле того, великий государь, боле того! – точно оправдывался Вяземский, даже не имея на себе никакого обвинения. – У сердца, на рёбрах али на спине носят они знаки. Клеймят сами себя точно скотину.

– И на теле колдуна было то знамение лукавого? – спросил Иоанн.

– Всё так, – кивнул князь. – Ежели был у него истинный друг, по крови да по духу, так на теле его будет знак огненный оставлен.

Царь коротко кивнул, опустив взгляд на бездыханное тело. Мрачной тенью, не проронив ни слова, Иоанн развернулся и скрылся во мраке коридора. Афанасий же меж тем ощутил, какой тяжестью наполнились руки за нелёгкую службу его. Он опустился на грубый пень да принялся переводить дыхание, опустив взгляд на каменный пол, присыпанный редким слоем гнилой и грязной соломы.

Нечто спешное заставило князя поднять свой взор и уставиться на коридор, в котором не далее как пять минут назад сокрылся государь. Нынче же Афанасия посетил мальчишка, что из крестьянских. Юнец воротил взгляд от тела и крови, но с резким запахом никак не смог совладать – мальчику сделалось дурно, и он закрыл рот и нос чумазыми руками. С усмешкою на то глядел Афанасий да терпеливо ждал, пока малец уж скажет что.

– Афанасий Иваныч… – переборов себя, наконец произнёс мальчик, отдавая низкий поклон.

Опричник коротко кивнул, веля юнцу молвить дальше.

– Григорий Лукьяныч велел доложить вам, что нынче к вам великий светлый государь зайдёт, – молвил мальчишка.

– Неужели вновь? Уж заходил, – пожав плечами, прервал его Вяземский.

Верно, мальчишка заучил слова, да оттого и продолжил речь свою, точно и вовсе не слышал, что сказал князь:

– Велел вам передать, чтоб вы ненароком о знаке не обмолвились… про колдуна. Вот, – закончил посланник, заставив Вяземского поднять взгляд.

– Вели Малюте спуститься, – хмуро бросил Афанасий.

Крестьянский мальчик кивнул и поспешил прочь. Верно, всё то время не терпелось ему покинуть эту зловонную камеру. Вяземский же заметно омрачился, крепче схватился за рукоять плети и вновь принялся за работу.

* * *

Накануне конюшие царского приказа получили под опеку нового жеребца, того самого лихого скакуна, которого прикупил немец. Как отдавал Штаден под уздцы этого роскошного коня, так и повелел к ночи снарядить его для Фёдора Басманова.

Дни становились всё длиннее, но и они сменялись закатами, а те тянули за собой мрачную мантию ночи.

Уж стоял конюший, готовый исполнить повеление. Нового коня нарекли Громом, ибо столь же неистовой силою наделён был, столь же резки были его порывы, когда рвался он прочь от конюших. Наконец под ночь смогли усмирить крутой нрав жеребца. То ли устал он, то ли просто переменилось настроение его, неведомо было. Да то конюшим и не было столь и любопытно – главное дело исполнилось – коня снарядили, и он был готов отправиться вскачь.

Поглядывали мужики, не идёт ли опричник. Были и те, кто праздно слонялся по двору, дабы заметить, ежели Фёдор Басманов, коего уж давно ожидал весь приказ, спустится по каменной лестнице. А время меж тем уходило. Прождали час конюшие, изредка переглядываясь меж собою. Всех клонило в сон. Так и стояли они, кто прислонившись к столбам али перегородкам меж лошадиных стойл, иные кемарили прямо на полу, положив тяжёлую голову на плечо али упирая стену. Был среди прочих конюших и Юрка, Глашкин сын. Чернявый да с татарскими глазами, поди, паче прочих всё выглядывал. Привезён холоп ещё с Рязани, с поместья Басмановых. Славно управу находил на больно резвых лошадок, да сам нраву был не то чтобы кроткого.

Уж стала заря, да Басманова всё не было.

* * *

Робко дрожал огонёк лампадки, проливая свет на широкое грубое лицо Малюты. Здоровая и крепкая, точно медвежья фигура Скуратова стояла в церкви пред святыми образами, да всё оглядывался опричник через плечо, всё поглядывая на вход. Кроме послушников, что готовили церковь к скорому ночному служению, никого Малюта и не видел, да оттого и мял свои толстые пальцы, огрубевшие за долгие годы ратного пламени.

«Уж не сделалось ли чего?» – тревожная мысль пронеслась ледяным холодком по затылку опричника, да тот быстро прогнал прочь скверные мысли.

«Да не может быть того, никак не может…»

Наконец тревожное ожидание вознаградилось – на пороге церкви очутился Вяземский и спешно подошёл к одиноко стоящей лампадке. Афанасий был преисполнен дурного волнения – брови сведены в суровости, губы стиснуты. Завидел Малюта и мрачностью той будто сам заразился.

– Мальчишка прибежал уже опосля, как мы со владыкою обговорили, – начал Вяземский.

– И, верно, про колдуна-то всё испрашивал? – спросил Малюта.

Вяземский кивнул.

– И что с того, что знает государь о клейме колдовском? – спросил Афанасий.

Скуратов тяжело вздохнул, мотнул головой и провёл ручищею по лицу своему.

– Да всяко бы мог кто подглядеть! – продолжил Вяземский, точно настаивая на правде своей. – Да хоть тюремщик али иной крестьянин, что тело волок. Всяко бы мог разведать об том Иоанн свет наш Васильич.

– Да на кой чёрт им в этой падали рыться? – угрюмо спросил Малюта. – Да к тому же…

На сей раз Григорий снова обернулся, окинув едва ли не преступным взором мрачную церковь. Вяземский подался вперёд, ибо Малюта понизил голос свой.

– Да к тому же, – продолжил Григорий, – нынче царь сам судить будет, кто был враг колдуну, а кто друг.

Вяземский думал, либо слух его слабый уж не приметит, что к чему, али ум утомился до пределу. Взгляд его вновь вопрошал. Григорий коротко усмехнулся, потешаясь смятению Афанасия, да принялся всё истолковывать тихим шёпотом. Слабого звука метлы, которая вновь и вновь касалась каменного пола в церкви, хватало, чтобы заглушить речь Скуратова. Как Малюта окончил речь свою, Афанасий глядел поражённый на опричника.

– На кой чёрт ты сейчас мне это говоришь? – всплеснул руками Вяземский.

– Теперь уж слаженнее будем, – кивнул Малюта, не скрывая досады на своём лице.

– Теперь уж да… – вздохнул Афанасий. – Да чёрт бы побрал этого Федьку! При том, что погано, что отца-то его я уважаю паче иных, а у выблядка этого столько спеси!

– Басман-отец славный малый, да Федьку приструнить надо было, прежде чем к царю вести, – кивнул Малюта. – А то к тому и приведёт…

– Ты ведь сам мне сказал, что… – хотел было возразить Вяземский, да князя перебили.

– Всяко ему достанется, – с тихим удовлетворением и покоем в голосе заключил Малюта.

* * *

Вход в царские покои охраняли двое рынд. Оба клонили головы к полу от сна, который медленно приступался к ним. Завидев Фёдора Басманова, они обменялись с опричником короткими кивками и отворили дверь в покои. Едва юноша ступил на порог, его точно обдало лютым холодом. Одного взгляда на царя за столом хватило, чтобы уяснить – в дурном духе великий государь.

Иоанн сидел, ссутулив плечи. Чёрное монашеское одеяние тянулось точно тенью и таяло во мраке. На кончиках его пальцев пятнили чёрные капли от чернил – верно, государь только закончил письмо своё. Подле правой руки стояла тяжёлая чаша, в которой блестела тёмно-янтарная медовуха да высокий серебряный кувшин. Свет от мягкой белой свечи мерно стелился по комнате, поблёскивая в стали да самоцветах посуды.

Тёмный глубокий взгляд медленно поднялся на Басманова и выжидающе замер на нём, точно пытаясь для себя выведать всю подноготную души юноши, стоящего пред ним.

Фёдор уяснил себе мрачный настрой царя, но едва ли подал виду. Прошло несколько мгновений, прежде чем Иоанн нарушил тишину, глубоко вздохнув. Басманов точно очнулся ото сна. Он приблизился к государю, опустился на одно колено и хотел было припасть губами к царскому перстню, как Иоанн отнял руку да прихватил Фёдора за волосы на затылке, поднимая юное лицо к себе. Неистовый огонь ярости горел в глазах царя. Фёдор невольно сглотнул от волнения, охватившего его от сего порыва гнева.

– Что отняло покой твой, светлый государь? – спросил Басманов, понизив голос едва ли не до шёпота.

В ответ же Иоанн сомкнул кулак свой стальною хваткою, заставив юношу шикнуть сквозь зубы от боли, да резко отпустил его. Фёдор тотчас же опустил взгляд да взялся рукою за свой затылок, оставаясь стоять на колене пред государем.

– Смотри, Басманов, не лги мне нынче, – тихо протянул Иоанн, потянувшись к чаше, обитой медью да самоцветами.

Фёдор медленно поднял голову, едва заметно кивнув в ответ. Иоанн неспешно отпил из чаши, прикрыв глаза. Когда он перевёл взгляд на юношу, с царских губ сорвался тяжкий вздох сожаления, а вместе с тем и гневный порыв, таившийся в глубине его сердца.

– Твоей ли рукою убиен колдун? – спросил государь, глядя на молодого опричника.

Светлые очи Басманова мгновенно вспыхнули тревогой, а губы едва приоткрылись, но не был в силах он молвить и слова.

– Твоей же? – с некоторой покорностью, да вместе тем и страшной досадой произнёс Иоанн, ставя чашу на стол.

Тот звук тотчас же прозвучал в тревожных метаниях, что наполнили разум Фёдора. Басманов опустил взгляд, сглотнув от волнения. Иоанн же постукивал длинными пальцами по столу. Перстни переливались в слабых отсветах свечи.

– Всяко ему смерть была уготована твоей же волею, царь-батюшка, – произнёс Басманов.

Оглушительно обрушился царский кулак об стол. Фёдор умолк, невольно вздрагивая от того звука. Он поднял взгляд на царя, лицо которого озарилось бесовской улыбкой. Иоанн мотал головой, медленно прикрывая глаза, всё поглядывая на молодого опричника. Иоанн поднялся со своего места и жестом велел юноше подняться с колен. Фёдор подчинился. Царь плавно обошёл юношу, оглядывая его с ног до головы, точно впервые видел его перед собой.

Во взгляде Фёдора не отражалось смятения и страха, что сейчас взрастали в его душе под тяжёлым взглядом бездонно глубоких глаз самого государя. Басманов слышал собственное сердце – оно отчаянно билось, и опричник силился не выдавать того. На вид он лишь слегка поджал губы, и взгляд, по обыкновению лёгкий и беспечный, да с игривой насмешливостью, был чёток и едва ли не суров.

Иоанн коснулся плеча Басманова. Фёдор не вздрогнул, лишь метнул взгляд на владыку.

– Снимай этот шёлк, – тихим, низким голосом приказал Иоанн, отстраняя свою руку.

Царь отошёл от Фёдора к окну, да не сводил глаз с него. Басманов вскинул брови, наблюдая за каждым движением Иоанна. Сердце юноши не покидали ни страх, ни тревога. Этот рой жуткого преддверия лишь усиливался с каждой секундой, которую не прерывал ни единый звук. Всё же Фёдор нашёл в себе силы на некую усмешку. Он не спрятал от Иоанна прерывистого дыхания, однако улыбка эта многих могла бы и спутать.

Верхние пуговицы на рубахе и без того были расстёгнуты, ибо одевался он в спешке. Без лишней суеты, но в то же время без неловкого промедления, он расслабил пояс на своей рубахе. Юноша не стал подбирать его, когда атласная лента с мелким бисером скользнула на пол. Наконец Басманов поддел одеяние своё, задрав край рубахи, и оголился по пояс под мрачным взглядом Иоанна. Юноша сбросил рубаху на резное кресло, что было приставлено подле царского.

Одним лёгким движением юноша прибрал спутанные пряди, что сокрыли его лицо. Когда Фёдор поднял взгляд, Иоанн принялся обходить его вокруг. Глаза государя были сосредоточенны и метались, точно у ястреба пред тем, как броситься к земле. Мрак, царивший в комнате, не был помехой не по годам ясному зрению Иоанна.

Юноша хотел обернуться следом за владыкой, но малейшей перемены в лице царя хватило ему, чтобы понять, что должен оставаться недвижим. Иоанн же меж тем блуждал взглядом по спине, плечам, крепким рукам, которые закалились во многих боях, но не потеряли дивного изящества. На спине и вдоль рёбер розовели шрамы, нанесённые в боях. То были отметины от неглубоких ранений, полученных в бою. Не будь их, тело юного опричника представало бы в совершенном триумфе молодой силы и природной красоты. Фёдор следил взглядом за царём. Видел он, с каким тщанием Иоанн всматривался в него, притом не проронил ни слова.

Наконец царь медленно приблизился к юноше, попутно прихватив со стула шёлковую рубаху. Небрежно Иоанн бросился одёжей в своего слугу да с тяжёлым вздохом отвёл взгляд в каменный пол. Фёдор расправил рубаху, с ещё большим удивлением косясь на государя. Не глядя на опричника, Иоанн поднял руку, указывая куда-то за плечо юноши.

Басманов накинул рубаху, не подпоясавшись, да обернулся. За ним притаился во мраке сундук, обитый медью. Что-то стояло прямо на крышке, прикрытое бархатной накидкой, да поблёскивало во мраке. Откинув ткань, юноша увидел серебряную чашу с крупными квадратами самоцветов. Фёдор обернулся к Иоанну, держа в руке чашу. Иоанн коротко кивнул на кресло пред собою, сам опускаясь на своё место. Взгляд его оставался нелюдимым и угрюмым, но злость, ярость, то адское пламя точно утихло, сменившись тяжёлым молчанием.

Фёдор занял указанное место, и хватило одного лишь взгляда на кувшин, как Басманов с поклоном наполнил сперва чашу государя, а лишь затем и свою. Иоанн тяжело вздохнул, поднимая свою чашу да поглядывая, как плещется в нём пьянящий мёд.

«Нет метки колдовской…» – с облегчением думалось царю.

Тугой обруч, точно из раскалённого железа, будто бы всё ширился, опутывая голову владыки.

– Исход нынче твой решается, Басманов. Объяснись-ка предо мною, как пред судьёй, Федя, – наконец произнёс царь, – отчего ж ты супротив воли моей выступаешь?

– Из милости, светлый государь, – коротко ответил Басманов.

Эти слова вызвали улыбку на лице Иоанна, когда голубые глаза того, горящие при блеске свечи, наполнились великой печалью.

– Не в том служба твоя, чтобы к ереси милость проявлять, – гневно отсёк Иоанн, глядя на Фёдора. Взгляд царя вновь сделался суровее, точно новый порыв неистовой ярости подбирался к сердцу.

– Должен был я ему, – ответил Басманов столь дерзко, что усомниться можно было в разумности опричника.

Усмешка вспыхнула на лице Иоанна будто бы оскалом.

– Вот оно как? – едва слышно произнёс царь, глядя на Фёдора.

Юноша сглотнул, будто бы своей кожей ощутил мертвенный холод от того низкого глубокого тона.

– Я не просил того, – ответил Басманов, силясь из последних сил не терять самообладания.

На лице Иоанна вновь появилась бесовская ухмылка, он кивнул на чашу Фёдора.

– Ты будто не ведаешь, что это может стать последним питьём твоим и речь эта – последними словами твоими? – спросил царь, с удивительно жуткой забавой глядя на слугу.

– Ежели так, – улыбнулся юноша столь беспечно, будто бы не было в словах Иоанна ни угрозы, ни страшной жестокости, что поднималась внутри, – стало быть, обманул меня супостат.

С этими словами Басманов испил из своей чаши. Слова эти, как того и хотел опричник, заставили исчезнуть насмешку с лица Иоанна. Царь прищурил глаза, подозревая лукавство в речи Фёдора. Басманов же меж тем опустил чашу на стол да посмотрел на государя, размышляя, как же ему поступить дальше.

– Об чём же эдаком поведал тебе полоумный? – спросил Иоанн.

Фёдор невольно усмехнулся, мотнул головой да запрокинул голову кверху на мрачный потолок. Басманов молча перевёл взгляд на Иоанна. Улыбка медленно сходила с лица владыки, переменяясь чем-то иным, чем-то столь отличным от гневной ярости, которой несколько мгновений назад пылала его душа. Лицо государя точно впервые лишилось того грозного покрова, за которым оно таилось столь много лет. Иоанн не смел нарушить того молчания, что повисло в этой мрачной комнате средь книг и бумаг, карт и писем королей.

Молча владыка припал устами к своей чаше. Фёдор выдохнул с облегчением, поднял свою и с осторожностью да любопытством поглядывал на Иоанна, и лишь после того сделал несколько глотков. Сказать было нечего. Царь и опричник сидели друг против друга, бросая короткие взгляды, будто бы украдкой. Тишина всё сгущалась, как сгущается ночь пред тем, как первая заря воссияет над тонкой кромкой леса.

– И для того знанья тебе колдун нужен был? – усмехнулся Иоанн, глядя на Фёдора.

Басманов видел, как желчь и гневливое пламя улеглись в душе царя, оттого и беззаботно рассмеялся, широко улыбнувшись. Не мог удержаться Иоанн от улыбки да короткого смешка.

– А как иначе? – спросил Фёдор. – Будто бы вы сами откроете никчёмному псу своему терзанья души вашей?

– На тебя зуб точит братия, – произнёс Иоанн, точно и не беря на слух слова Басманова.

Фёдор привык к такому свойству государя, оттого лишь чуть пожал плечами.

– Ты больше воли имеешь над жизнью своей, – вздохнул царь.

Его голос точно ослаб. Медная величественность, та несгибаемая резкость сменились тихим звучанием.

– Не своею волей стал я царём, но волей Господа, – продолжил Иоанн. – И не буду я противиться воле Спасителя нашего. Ты же, верно, думаешь, раз на особом счету у меня, то всякое дерзновение сойдёт тебе с рук?

– Доныне сходила, – мягко улыбнулся Фёдор.

Иоанн тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.

– Бедный Алёшка… уж за какие грехи награждён отпрыском таким? – сокрушался государь, не в силах сокрыть улыбку на своём лице.

Когда Иоанн обратил взор на Фёдора, тот вновь припал к своей чаше, испивая из нее сладкую медовуху.

– Ежели что супротив тебя сыщет братия али кто иной – не жди, что покровительство моё слепо и всепрощающе, – предостерёг царь.

– Как же они сыщут, великий государь, ежели в клятве отдал вам свою душу и тело? – спросил Фёдор, опуская чашу на стол.

Беззаботность покинула голос юноши. Иоанн едва признал в том звучании Басманова.

– Отпустить тебя, что ли? – задумчиво протянул государь. – Аки Господу больно видеть рабов своих в неволе, так же больно и мне держать тебя, точно на цепи. Да и братия моя с облегчением задышит.

– Да где же? – спросил Басманов, пылко схватившись за горло. – Где же цепи эти?

На том Фёдор подался вперёд, глядя прямо в глаза владыке.

– Скажи ж мне, добрый государь, – произнёс молодой опричник, – где же эти цепи, что держат меня супротив воли моей?

Во мгновение Иоанн схватил юношу за волосы на затылке и сам подался вперёд, наклоняясь над самым ухом опричника. Фёдор кожей своей ощущал горячее дыхание владыки.

– Оковы, что сковывают сердце, разум и тело твоё, незримы оку людскому, – прошептал Иоанн, отбивая каждое слово, точно клином в камне. – Из страха вы падаете ниц предо мною, лишь из страха пред грозным ликом моим.

– Скажи ж мне, Иоанн, есть ли в очах моих страх, как и в душе, и сердце моём? – спросил юноша, заглядывая в глаза царя.

Ответа не было. Государь точно и впрямь искал его в голубых глазах юноши, в том чарующем разрезе глаз, густых ресницах, в том кротком блеске, который, несомненно, таил в себе демоническое пламя, не оставляющее после себя ничего.

Неведомо, нашёл ли на то Иоанн ответ али нет, да после тех слов и долгой тишины царь медленно поднял руку свою, указывая на дверь.

Фёдор обхватил руку с царскими перстнями, с удивительным трепетом припал к руке устами и, не молвив ни слова боле, удалился с поклоном, так и позабыв на полу атласную ленту.

Глава 12

Две могучие фигуры уверенно ступали по коридору да вели беседу меж собою. То были видные опричники Малюта и Вяземский. На лицах суровых будто осталась печать от тяжких дум. Низкий бас их голосов прерывался, стоило лишь кому-либо мелькнуть на лестнице, меж проходов али в открытых дверях.

– То всяко воздастся ему по дерзости да нраву его, – произнёс Малюта, оглядываясь по сторонам, будто бы глядел сквозь засаду.

– С чего бы тому взяться? – спросил Вяземский, столь же хмуро оглядываясь по сторонам, выискивая лишние уши.

– Как доложил я, мол, под Федькиным надзором-то колдун и был убиен, так царь в неистовую ярость пал. Уж сколько я Ивана-то Васильевича знаю, так в одном хоть сей же миг на кресте клясться готов – во гневе своём слеп да свиреп, и нет ныне силы, коя бы смирила то в нём.

Вяземский улыбнулся, хотя взгляд опричника хранил в себе премного холода да суровости.

– Да всё же, – тяжело вздохнул Малюта да продолжил, как миновали белокаменную лестницу, – ежели б язык твой приструнить могли бы! Али вовсе придумать, как сосватать-то Федьку в супостата-чернокнижника… То было бы раздолье. Пущай немного зла учинил ублюдок Басмановский, да глядишь ты у меня! То ли ещё будет. Дурной он, от дурной, алчный да вороватый.

– Какую ж суку драл Алёшка, раз сына такого породил? – едва не сквозь зубы процедил Вяземский.

– Всяко ищет он козни на голову свою али вором заделался, да притом из чьего, из чьего же кармана! От правда дурень, кусает руку, что кормит его. Ну всяко, всяко нарвётся, всяко воздастся ему, – приговаривал Малюта.

– То славно, ежели Федька опалу сыщет, – ответил Вяземский.

С теми словами предстали опричники пред дверьми в просторную залу. Пир, устроенный государем, был в самом буйном великолепии. Музыка да вино лились рекою, всё шныряли-улюлюкали звонкие скоморохи, да не до них было ни Малюте, ни князю Афанасию. Первым же, что заприметили они, точно едины были очи их, так это трон царский, а вернее, фигуру подле него.

Как завидели то Малюта с Вяземским, так и остолбенели на месте, ибо непристойнейший из всей братии касался ныне трона царского да нашёптывал речи свои великому владыке. Да боле того, видно, и сам государь с превеликим чаяньем внимал речи той, ибо даже не подал виду, покуда Малюта вместе с князем не очутились на пороге.

Не было возможности прочесть слова Фёдора по губам, ибо этот Басманов, ряженый препёстро, прикрывал себя и государя маской. Прошло немало мгновений, оглушительно шумных да дребезжащих, прежде чем государь поднял взгляд на опричников на пороге залы, да и то лишь оттого, что Басманов умолк. Едва заметив Малюту да князя, Фёдор подался вперёд к столу. Взял чаши золотые, вином напоённые, самоцветами разукрашенные, да подал в поклоне царю Иоанну. Жестом великодушный государь велел присоединиться опричникам ко всеобщему веселию.

Не видел Вяземский, да чуял кожею, точно студёный мороз дыхнул в спину, как поглядел на него Малюта, прежде чем переступить порог светлой залы. Но всякое волнение утонуло в потоке сладкого вина. Уже вскоре заслышался раскатистый смех, опричники меж собою веселы были да смелы.

Под стать братии своей Иоанн же нынче в самом деле забыл всякую смурную скорбь, всякую злобу да гнев. Сменил владыка обыкновение своё на праздное веселие и вместе с подданными пел и смеялся, да и вопреки иным застольям не отказывался вовсе от кушаний, но только при том, чтобы те подавались ко столу именно молодым Басмановым.

Алексей, ежели и был накануне встревожен чем, нынче забыл свои заботы и печали и пуще иных потешался на пиру. И разгар той страсти уж не унять было, да на пороге возник как из воздуха гонец. Очи его распахнуты были, точно увидал чудище из преисподней, да всё не мог развидеть то. Какую бы тревожную страшную весть ни нёс он в своём письме, настрой его тотчас же уловил Иоанн, ещё мгновение назад беззаботно распевающий разнузданные куплеты со своею братией. Царь было поднялся с трона, когда гонец пал ниц.

– Не вели казнить, великий светлый государь, вели слово молвить! – взмолился посланник, и голос его жалко дрожал.

– Уж молви, – произнёс Иоанн, беря свой посох, что был приставлен к трону.

Робкий взгляд гонца мелькал из-под кудрявых волос его цвета спелой пшеницы. Дрожащие губы уж не могли слова молвить, да с тем лишь и протянул грамоту царю.

Не бросил и беглого взгляда на послание великий царь, да тотчас же передал Басманову, что стоял по правую руку от государя. Фёдор принял грамоту, швырнув маску на скамью подле себя. Едва юноша пробежался взглядом по строкам, так вскинул брови и обернулся к своему владыке. Меж тем Иоанн глядел на гонца, постукивая пальцами по посоху резному.

– Князь Юрий Горенский сбежал, – коротко произнёс Фёдор. – Ныне в Литве.

Не успел договорить Басманов, как тяжёлый удар сокрушил гонца. Посох пришёлся прямо в висок, раздался страшный хруст, да тому вторило падение бездыханного тела. Тишина обрушилась на залу, что несколько мгновений назад предавалась ярому веселию. Стихли гусли, смолкли дудки да трещотки, звон посуды боле не был слышен. Лишь тяжёлое молчание, что было прервано грозным голосом Иоанна.

– А братец его, Пётр? – спросил царь, глядя на тело.

– В Москве, великий царь, – ответил молодой опричник. – Ожидает казни.

Иоанн кивнул, вернувшись на трон свой. Зубы крепко стиснул, ибо боль неистово охватила главу его, точно обруч стальной, силясь бороться с новым раскатом жуткого безумства, что подступало к разуму. Обуянный гневом, приказал он голосом нечеловеческим:

– Все вон! – прокатилось по зале.

Без единого промедления опричники поднялись с мест своих да поспешили к выходу. Малюта же в суете не забылся да уволок с глаз долой тело гонца.

Иоанн вновь заслышал биение своего сердца, и то было скверным знамением. Точно не хватало воздуху, царь будто бы лишь сейчас ощутил, сколько жару собралось в зале. Не успел Иоанн потянуться к чаше с вином, как подле него возник Фёдор да подал ему питьё.

– Али слух у тебя отняло, Басманов? – сквозь зубы процедил царь. Голос его был тих, едва не сорван.

Иоанн поднял взгляд, полный кипящего гнева. На руках его выступили жилы, длинные пальцы, унизанные перстнями, дрожали от той силы, что бушевала в душе владыки. Фёдор выдержал тот взгляд, чувствуя будто бы кожей то пламя, что исходит от Иоанна. Не теряя ни мягкости, ни изящности в движении своём, юноша подал чашу царю.

С губ Иоанна сорвался резкий смех, сродни выдоху с хриплым рыком. Он принял чашу, касаясь своими холодными пальцами тёплой руки опричника. То мимолётное прикосновение не длилось более нескольких мгновений. Иоанн припал к чаше и испил из неё. Затем громко обрушил её на стол, точно веса чаша была неподъёмного. Фёдор же сидел, облокотившись, да с особым вниманием подмечал, как морщины на лбу государя разглаживаются, как унимается дрожь в его руках, как грудь его перестаёт отдавать хриплым свистом.

Перевёл царь дыхание да взглянул на Фёдора. Наряд его уж был облегчён. Умаявшись от жары, что поднялась с весёлого раздолья, Басманов уж открыл ворот, распустив верхние пуговицы, обнажая белую шею, будто точённую из заморского мрамора. Будто бы видел Иоанн каждый вздох юноши, читал его в малейшем шевелении. Волосы растрепались, да не теряли волны своей, что обрамляла белое лицо. Ясные глаза глядели с серьёзностью и вниманием, что шло супротив лёгкой насмешки на губах, которая редко сходила с лица юноши.

Иоанн глубоко вздохнул, прикрывая веки, да откинулся на спинку трона. Сжав подлокотники руками, он силился отогнать всю скверну из своего разума. Когда же Иоанн вновь открыл свои глаза, полные трагической глубины и мрака, бесы отступили от его разума и он вновь овладел своим телом. Боль стихла, дрожь боле не мучила его. Прежде чем нарушить тишину, Иоанн всё глядел на молодого опричника.

– Порою думается мне, – произнёс царь, притом слова шли плавно, медленнее обыкновенного, – будто бы ты сам жаждешь расправы над собою.

Фёдор удивлённо вскинул бровь, сохраняя улыбку на своём лице.

– Будто бы сам жаждешь, – продолжил Иоанн, да в словах его и на лице стала просвечиваться улыбка, – дабы выпороли б тебя, пуще иных, аки иного злодея преступного.

– От, право, подивлюсь, ежели тому суждено будет сбыться, – юноша тихо рассмеялся, чуть запрокинув голову.

Иоанн отвёл взгляд, да мотнув головой, потёр переносицу. Заметив тот настрой, который овладел владыкой, юноша умолк и поднялся со своего места. Открыв глаза, царь увидел, как юноша опускается подле трона на колено. Иоанн не противился, когда мягкие тёплые руки Фёдора обхватили его кисть, похолодевшую в приступе гнева. Басманов же утратил беспечность свою да поглядывал на мрачное лицо владыки, ища малейшие знамения гневливой ярости. Взгляд Иоанна оставался холодным да безучастным, и оттого юноша медленно припал губами к кисти царя.

– Всё образуется, великий, добрый государь, – тихо произнёс Фёдор.

И хоть голос его опустился едва ли не до шёпота, всё хранил в себе звонкость и ту глубину, которая была присуща его речи да особенно любо раскрывалась в раскатом пении. Юноша не отпускал руки Иоанна.

– Ваш народ любит вас, – всё тем же мягким полушёпотом добавил Басманов.

– На что же мне с того? – с царских губ вновь сорвался тяжкий вздох. – Иного жажду.

Он медленно вынул руку свою из тёплых ладоней. Едва ли не боязливо, с трепетом Иоанн коснулся костяшками пальцев щеки Фёдора. Стоило Басманову опустить свой взгляд на руку государя, так царь тотчас же убрал руку и возвратил её на золочёный резной подлокотник.

– Чего же жаждете, царь-батюшка? – спросил Фёдор, медленно поднимая взгляд с руки Иоанна на его чело, заслонённое туманом тяжких дум.

Голос опричника точно вернул разум Иоанна из небытия. Губы расплылись в улыбке, но сокрыл то Иоанн, вновь припав к чаше с вином. Осушив чашу свою, безмолвно протянул своему слуге. Вняв молчаливому приказу, Фёдор наполнил чашу государя, а после и свою.

* * *

В суровые морозы и не верилось, что всё переменится, да ныне природа вновь задышала мягкой зелёной дымкой. Снег не сошёл полностью, да меж талых сугробов, на островках голой чёрной земли иной раз и восходила первая зелень. Солнце уж боле и боле сияло на небосводе, лоснясь раскалённым золотом на куполах храмов Господних. Суровое дыхание зимы покинуло русскую землю, и предстояло много работы, ведь земля не носит тех, кто не служит ей.

На поля возвратились крестьяне, убирая гнилые деревья али иной сор, что мешал возделывать поля. Из дряхлых сараев, что покоились под толщами льда и снега, доставали свои пожитки всякий вольный али крепостной. Нет в том отметины, как переменяется зима весною, да та грань уж преступлена была. На склонах, что повёрнуты были к солнцу, уж зеленела мелкая трава да робкие подснежники явили себя, но не смели поднять своих белоснежных головок. Полевая поросль вступала в свои владения, едва сходил рыхлый грязный снег.

В трудах проходили и дни в стенах Александровской слободы. Во двор лился уж весенний свет дневного светила. Знали крестьяне, что служили при самом царе да при ближних его, мол, у западной стены, где белокаменная башня домашней церкви величественно возвышается над иными строениями, так уж и греет солнце боле, чем в ином угодье. В том месте, у стены, Дуня суетилась в деле своём. Развесила девица кручёные бечёвки да перекидывала через них настиранные простыни, разглаживая заломы да замятины, блуждая меж белоснежных тканей.

Ещё с зарёю Дуня вернулась с базару, что был в двух верстах от Слободы. По дороге восвояси девица прошлась длинною дорогой. То место уж пригрелось ласковым солнцем. Первые полевые цветы столь маняще кивали ей своими нежными лепестками, что не удержалась крестьянка да украсила свои золотистые кудри венком из первой весенней поросли. Дуня напевала себе под нос старую песенку о лебёдушках, да коршунах, да о синих волнах. Любила она так скрашивать нелёгкий труд свой, видать, оттого и не заметила, что за иной белоснежной простынёю возникла фигура молодого опричника Басманова.

Девица было с перепугу выронила корзину, что в руках несла, да дыханье спёрло, переменившись резким криком, быстро унялась она. Фёдор было усмехнулся да сам наклонился к корзине.

– Что вы, что вы, Фёдор Алексеич! – залепетала Дуня, суетясь пуще прежнего.

Проворно подняв корзину, она тотчас же посмотрела на Басманова да поджала губы, стыдясь своей неловкости.

– Слыхала, что государь в Москву едет нынче? Казнь Петра Горенского воочию узреть желает, – произнёс Фёдор, несколько отступая от Дуни, дабы дать места крестьянке её службу выполнять.

Девица закивала, закинув очередную простыню на верёвку.

– То слыхала, Фёдор Алексеич, – кивнула она.

– Хочу тебя с собою повезти.

Дуня обернулась и коротко поклонилась.

– Ежели вам угодно, сударь, – кивнула она да тотчас же прищурила глаза, заглядывая куда-то за спину Басманова.

За спиною его виднелись две фигуры. Девица заметила их в проёме меж белоснежных тканей, что мерно покачивались на тугих верёвках. Не вглядываясь в лица, Дуня признала в них опричников – кто же иной облачается в чёрное, пущай и поверх шёлковых рубах?

– Там это, Фёдор Алексеич… Ходют и углядят, – тихо прошептала девушка и кивнула на мимо проходящих мужчин, хоть они и вдалеке были.

– Пущай глядят, – пожал плечами Басманов. – Ежели батюшка мой не скрывает связи своей с крестьянкой да отпрысков ихних, мне-то чего стыдиться?

Дуня потупила взгляд в землю и кивнула.

– Так ведь… – робела девушка.

Фёдор вздохнул да замотал головою.

– Ежели и будут донимать тебя, пущай из любопытства пустого, так и молви – во связи мы, – понизив голос, произнёс Басманов.

Дуня свела брови, подняв взгляд на опричника.

– Но ведь, Фёдор Алексеич… – смятение наполнило её юное лицо.

– Неужто не по душе тебе, что никто иной не тронет даже края твоего сарафана, ежели будут слухи плести о нашей близости? А впрочем…

Опричник тотчас же будто исполнился смущения, поражённый своими словами. Прикрыв рот, замотал головою, силясь воротить слова назад.

– Хотя… Нет-нет, брось, пустое оно… – молвил Фёдор.

Обернувшись на крестьянку, Басманов вздохнул да повёл рукою по мягким волосам.

– Неча мне тебя пуще прежнего позорить, – тихо приговаривал он.

– Что же вы, Фёдор Алексеич, потешаетесь над бедной дурочкой? – пролепетала Дуня. – Нету у меня ни отца, ни мужа, ни брата, неужто оттого сладостнее обиду причинять мне? Что ж, Фёдор Алексеич, не знать тебе участь мою?

– Знаю, – кивнул Фёдор, ничуть не тронутый. – А посему сдаётся мне, не прочь ты обзавестись другом добрым. Тем паче что ты в немилость царскую впала, голубушка моя.

Дуня потупила взор, внимая каждому слову опричника.

– Ты с Глашкой знаешься? – спросил Басманов.

Она кивнула, не смея поднять глаз.

– От это очень славно, – с улыбкой в голосе молвил Фёдор. – Стало быть, и за выводок её знаешь чего?

Дуня сглотнула, и ручка её нежная дёрнулась сама собой да повелась по затылку.

– Старшой детина, Юрка, на конюшне служит, дочки в прислугах шитьём заняты, – говорила Дуня.

В речи ей неча было стыдиться, и всяко неведомый жар снедал её, и чудилось ей, что греховно каждое слово, слетавшее с её уст.

– Вот как… – протянул опричник.

Фёдор усмехнулся и коснулся волос девицы. Она не смела противиться, но не сводила настороженного взгляда с юноши. Басманов мягко коснулся губами её лба. До него донёсся мягкий аромат луговых цветов, что пестрели в венке на голове Дуни.

– Изволь… – произнёс Фёдор, осторожно снимая венок с неё.

Крестьянка будто окончательно и вовсе потерялась, не ведая, чего хочет учинить Басманов, да всяко знала – не противиться никому из братии. Она лишь распутала пару прядей, что уцепились за стебельки, да с тем и отдала венок.

– И коли утомишься боле всякой меры, – произнёс Басманов, разглядывая разноцветные пятнышки отдельных бутонов, – можешь вечерами заглядывать в мои покои по моему велению.

– Б… Благодарю, Фёдор Алексеич… – произнесла Дуня, всё ещё не беря в толк слова опричника.

Юноша коротко кивнул, последний раз окинул крестьянку своим взором да оставил её меж белоснежных тканей, что сплошными полотнами колыхались от слабого ветра.

* * *

– Раскаялся в содеянном, – произнёс Малюта, идя по правую руку от государя. – Да выложил всё, окаянный, как с сукиным сыном этим, братом своим, да метнулися к Жигимону проклятому.

Иоанн шёл по коридору, минуя один за другим арочные пролёты. Ласковое солнце то и дело освещало его суровое лицо. Взгляд его был несколько опущен, как уж привык государь глядеть чуть в землю, ибо великий рост его к тому приводил. Стук посоха о каменный пол вторил каждому шагу. Вёл свой рассказ Малюта, покуда сошли они с царём на белокаменную широкую лестницу. Тут-то и поднял Иоанн взгляд, ибо завидел, кто вышел им навстречу.

Малюта же тотчас умолк, также завидев Фёдора Басманова, и всё в облике его было б обыкновенным – то же чёрное облачение поверх красной шёлковой рубахи, те же сапоги, что часто красовались на ногах у братии, да только голову юноши украшал букет полевых цветов. Басманов отдал поклон, ступил на лестницу. Иоанн ответил коротким кивком и вновь обратился взором к Малюте, готовый внимать советнику своему. Фёдор же продолжил своё восхождение по лестнице.

И будто бы ведал о том Басманов, да как разминулся с государем, оступился, ибо ощутил ногою учинённую преграду. Ловко ухватился Фёдор за перила, оттого и не рухнул на пол, да тотчас же бросил взгляд на Иоанна. Царь медленно обернулся через плечо. Была всё же в той улыбке, с которою он глядел на Басманова, ребяческая, едва ли не детская жестокость. Фёдор же лишь усмехнулся, твёрдо вставая на ноги. Белою рукой поправил он волны вороных волос своих, а с тем и венок, съехавший набекрень.

– Чьи имена названы были? – спросил Иоанн Малюту, да не сводил взгляда с Фёдора.

Скуратов стоял в замешательстве и потирал рыжую бороду, не ведая, истинно ли внимает его словам государь, да продолжил речь свою лишь после того, как этот юнец уж вновь поклонился и скрылся с глаз долой.

* * *

Не столь длительны были сборы, сколь длительны были приготовления в Кремле. Суета навелась точно в осином рое – думные бояре уж было разделили меж собою весь Кремль, да каждый принялся блюсти чистоту и порядок на вверенном ему месте. Немало крестьянских спин изодрали в кровь господские плети, ибо приготовления все происходили в полной неразберихе, оттого те не могли исполнить службы своей, ибо получали помногу поручений, и каждое было супротив прошлого. Притом порученья те исходить могли как от разных господ, так и из одних уст.

Мели да окна намывали не только лишь в царских палатах. Вместе с тем подняли на уши и всё духовенство. Велено было под страхом смерти всякую часовенку прибрать да до блеска натереть, дабы не омрачать приезд великого царя безверием своим да мерзостью запустения. Все служители, от мала до велика, до последнего отрока-послушника только и делали, что выметали весь сор, счищали гарь да подкрашивали стены, где фрески уж иссохлись да спали.

Купцы тотчас же стали отдавать своё добро, едва ли торгуясь, ибо знали, ежели какую вещь и заприметит опричник или, не приведи Господь, сам Иоанн Васильевич – так всё, пиши пропало! Придётся расставаться либо с товаром, либо с головою, а ежели вздумаешь торговаться – так лишишься обоих.

Немало сил затрачено было, да любо было нынче глядеть на Москву – вся красовалась пред царём всея Руси. В тот же день на площади уж ставили висельницу. Она уродливо торчала посреди мягкой сырой земли, вскинув прямую лапищу-перекладину, с которой свисала верёвка. Напротив же возвышался помост с троном да местами для ближайшего окружения государя. Были и те средь братии, кто с превеликим удивлением говорили Федька Басманов ещё и полугода как не служил при дворе, а ныне уже вхож во свойство с самим царём.

Толки разные об том ходили, да не смели открыто клеветать. И не столь страшились Фёдора – в нём-то никоей угрозы и не углядели, да дело в том, что Басман-отец уж оправился полностью. Да кроме того, Алексей будто бы за время болезни истосковался по пылу ратному – сила его да дух лишь окрепли, подобно стали, что прошла сквозь пламень.

Площадь полнилась честным народом. То не были лишь праздные зеваки, хоть и оных собралось премного. Ныне на казнь глядели с замираньем сердца, ибо приговорённый князь Пётр Горенский вместе с братом-беглецом Юрием знались в народе честными людьми да с превеликим сердцем. Известны были они по ратным подвигам, по удали да славе, что доносилась с запада, от сражений с проклятыми латинами. Да ныне заговорщиками оказались, притом будучи в ближнем окружении великого царя.

Никто не слышал последних молитв Петра, ибо у старого тюремщика отняло слух. А меж тем во мрачных подвалах Пётр взывал к Господу, дабы тот даровал брату его, ускользнувшему от чёрных всадников опричников, мир и покой, и многое потомство, и долгие лета, и забвение о пути назад на эту проклятую русскую землю, где Имя Господне осквернено кровью. Не иначе как милостивый Бог даровал Петру забвение. Как вывели его под свет факелов, так боле походил он на мертвеца, нежели на человека с бьющимся сердцем да чистым разумом. Глаза, точно рыбьи, пустые и таращащиеся прямо перед собой, не улавливали ни одного из тех жутких образов, что возникали пред ним.

Иоанн молча глядел на то, как князя тащат к виселице. Петля змеёю обвила шею приговорённого. Пётр не молвил ни слова. Рот его безжизненно приоткрытым так и оставался, покуда мутные глаза силились узреть что-то пред собою.

Малюта было приоткрыл грамоту с царскою печатью, на коей был написан приговор, да государь остановил его жестом. Григорий тотчас же подался вперёд к Иоанну, готовясь внимать указанию.

– Зачтёт приговор Басманов, – повелел государь.

Малюта насупил могучие брови да с удивлением поглядел сперва на Иоанна, затем на Басман-отца и лишь опосля того на Фёдора. Царь кивнул, когда взор Скуратова упал на юношу. Мгновенное оцепенение – и Григорий отдал грамоту. Фёдор с поклоном принял приговор.

– Благодарю вас, светлый государь, – произнёс юноша, выходя из-за трона.

Иоанн же едва приподнял руку с царским перстнем, и Басманов понял тот безмолвный приказ. Фёдор поднялся в полный рост и, раскрыв приговор, принялся зачитывать его на всю площадь.

Глава 13

– И ныне, и присно, и во веки веков! – протянул настоятель храма Василия Блаженного, облачённый в рясу для воскресного служения.

Ныне на воскресной службе премного прихожан явилось. Хор земных голосов молил Царя Небесного о прощении и заступничестве, о наставлении на путь истинный, о здравии и упокоении рабов Божьих.

Обступил народ скопленье мрачных фигур – то были царские опричники во главе со своим государем. Грозные фигуры их были словно сотканы из тени, и даже свет лампад и свечей, даже свет дневной, что лился сквозь узкие высокие окна, никак не пробивал их одеяния.

Иоанн перебирал свои деревянные чётки, помня имя каждого убиенного по его гласному али безмолвному повелению. Нынешним утром отдал царь пятьдесят серебряных рублей за помин души князя Горенского, кого казнили накануне. Холод пробил Иоанна. Он стоял посреди церкви, силясь сквозь поднимающийся звон в ушах расслышать хоть единый человеческий голос. Шум лишь нарастал. Царь схватился за висок, точно силой удерживая рассудок внутри главы раскалённой.

Точно молнии средь ясного неба озарили видение Иоанна – будто бы стоит он один в церкви, да подле него нет братии, а прихожане все будто вмиг в воздухе растаяли. Царь обернулся к выходу из церкви, да тотчас же очи его залились светом, и не мог ничего разглядеть, кроме фигуры старца на пороге святой обители.

– Филипп? – с тихим трепетом сорвалось с губ Иоанна, в то же мгновение обрушился весь образ.

Вновь же государь стоял в соборе Василия Блаженного. Со стен на него глядели святые образа, да вилась роспись по сводам над головами премногой приходской толпы. Вслепую искал царь опоры, да стены точно ожили и будто бы сторонились его, точно прикосновенье этой руки могло навеки опорочить этот храм. Иоанн пошатнулся на ногах, теряя под собою опору. Выбившись из равновесия, царь непременно бы рухнул наземь, да ощутил крепкую хватку под своим локтем.

– Помогай! – раздалось вблизи, совсем рядом, но знакомый юношеский голос звучал точно сквозь толщу воды.

Без промедления Иоанн положил свою руку поверх кисти своего слуги. В том не было нужды, ибо опоры то не несло никакой. Царские глаза ещё были застелены пеленой, но прикосновение к этому атласу кожи было чувством иного порядка. Рассудок возвращался к Иоанну, когда двое его воевод – Басман-отец да Вяземский – взяли его под руки, не дав упасть прямо во время церковной службы. Тогда Фёдор отстранился, но лишь с тем, чтобы дать старшим из братии своей позаботиться об государе.

Всё то время, что Иоанн переводил дух, молодой опричник с замиранием сердца смотрел за тем, как царь сперва согнулся под тяжестью видений, что обрушились на него, затем на то, как силы возвращались к государю. Его величественная фигура вновь возвысилась над воеводами и братией, лицо наполнилось грозной решимостью. Взгляд прояснился – чёрные очи вновь взирали пронзительно и сурово. Лишь на мгновенье взгляд переменился, да быть может, то и показалось, но всяко было нечто в той слабой перемене, какой предались очи Иоанна, лишь царь оглядывал братию, заметив мимолётно Фёдора.

* * *

Неровные да лёгкие шаги разносились по Кремлю. Васька как мог ловчился не наскочить на иного крестьянина, что тащил господские вещи в покои. Премного работы навалилось на местных да на привезённых со Слободы слуг. Всё в трудах они копошились, покуда Васька, что ж греха таить, навеселе, сторонился холопов да с задорным свистом топал по делам своим.

Заприметил Грязной для себя девку в мягком красном сарафане и стал приглядываться к ней со спины. Крестьянка была невелика ростом, с длинною светлой косой. Васька уж было присвистнул громче, да тотчас же и пошёл прочь, ибо обернулась девица. Хоть и был Васька пьян, да всяко не затуманен его разум настолько, чтобы не брать в толк, что та прелестница Дунька и имела она свойство с самим Басмановым. Так Васька и не помнил, с отцом ли, с сыном, да всяко не хотел разборок ни с одним из них.

Грязной шёл своей дорогой, преисполненный мыслями светлыми. От радости присвистывал он мелодию свою неладную, покуда миновал коридор за коридором. Наконец явился он в залу, залитую светом ранней весны да златом безмерным. Так московское боярство встречало государя да царскую братию опричников. Даров сих было море безбрежное – горы переливались самоцветами, закованными в серебряные али золотые оправы, волны богатств лоснились атласом, шёлком да глубоким махровым бархатом. Мелкая россыпь жемчугов, точно гребневая пена, поблёскивала тут и там, преумножая роскошное великолепие.

Когда ступил Грязной на порог, в зале уж собрался ближний круг государя. Басман-отец накинул на себя облачение, обитое парчой и золотом. Огромная фигура его объялась точно новым, величественным духом.

Сын же Алексея со своим приятелем-немцем стояли поодаль и, верно, были больше увлечены своей молвой, нежели раскинувшимися перед ними богатствами. Фёдор и Андрей-чужеземец зачастую болтали меж собою, понизив голос, а ежели чей острый слух и улавливал слова их речи, так истолковать их не мог. Верно, юный Басманов стремился изучить грамоту и молву латинов. Не будь Фёдор на особом счету у царя, то навлекло бы беду на голову Басманова.

Малюта Скуратов не терял своей медвежьей угрюмости во взгляде даже при виде сих даров. Широкими лапищами он рылся в золоте и драгоценностях, а взгляд его едва шевелился. Никто не ведал, чего именно жаждет найти Малюта средь этих гор, да всяко спрашивать не представлялось разумным.

Афанасий Вяземский поднял над головою своей роскошную чашу и подставил самоцветы навстречу солнечному свету. Отблески зайчиками пронеслись по его суровому лицу, заросшему грубой бородой, изрядно поддетой сединой. Князь Вяземский, как и многие иные опричники, не больно-то и обратил внимание на Грязного, переступившего порог.

Сам Васька, верно, был в растерянности от такого ослепительного великолепия, объятого мягким свечением ласкового весеннего солнца. Когда Ваське вернулись силы, отошёл к ближним нагромождениям роскоши и принялся выуживать единые предметы.

Фёдор да немец было окончили свой тихий разговор, который и без того тонул в звоне металла, что множился эхом под сводами Кремля. Верно, с наводки Фёдора, Андрей потянулся к роскошной рукояти изогнутого меча, кованного на восточный манер. Широкие ножны оплетались изящным узором, коим не куют на всей земле Русской.

– То, верно, в дар был принесён с ханства. Уж не Казанского ли? – задумчиво произнёс Басманов да протянул руку к оружию, как немец отступил назад.

– Быть может, и так, – кивнул Андрей, любуясь оружием, украдкой поглядывая на друга своего.

– И ведь второго не сыскать… – с сожалением вздохнул Басманов.

– Да уступи ты Андрюшке-то, – отозвался Вяземский.

То-то уж вся братия обратилась в слух, отвлёкшись от драгоценностей. Фёдор не скрывал своего удивления, и не ведая, что Афанасий и вовсе слышит, о чём Басманов с немцем толковали. Молодой опричник вскинул бровь и обернулся к Вяземскому, и от резкого движения качнулась серьга в левом ухе юноши. Каплевидная форма, отлитая из чистого серебра, украшалась рубинами, которые в тени волнистых локонов юноши смотрелись и вовсе чёрными.

Алексей Басманов бросил было горсть браслетов. Те со звоном рухнули в скопленье драгоценных даров. Алексей же тотчас направился тяжёлым своим решительным шагом встрять между сыном своим да Афанасием. Покуда отец был ещё далеко, Фёдор скрестил руки на груди и едва вскинул голову. Удивительно было, как юноша умел глядеть будто бы свысока на воеводу, не будучи выше его ростом.

– Отчего же мне поступиться? – спросил юный Басманов, невзирая на то что друг его упредительно толкнул в бок.

– Ибо Спаситель наш повелел: рука дающего не оскудеет, – произнёс Афанасий проповедническим тоном.

То никак не шло его грубому голосу. Фёдор лишь усмехнулся собственной мысли да слабо помотал головой.

– Да я вообще дивлюсь, видя тебя нынче пред собой! – продолжил Вяземский. – Уж на кой чёрт явился? Чай, боле иных обделён щедростью светлого царя нашего!

Фёдор было усмехнулся пуще прежнего и якобы небрежно почесал свой затылок, да всяко нарочито коснулся серьги своей. Выйдя из тени вороных прядей, рубин вобрал в себя нежный свет раннего солнца и воспылал изнутри. Вяземский насупил брови, хоть и улыбался.

– Право, ежели что и приглянется тебе, Федька, можешь и впредь стянуть себе, аки и доселе делал! – продолжил Афанасий. – И ведь с чего ж тебе опасаться, ежели схватят за руку? На особом же ты счету! Вот, право, любо, за какую же выслугу?

– Довольно! Негоже нам спорить меж собою! – Немец встрял меж ними, заслонив собою Фёдора.

Афанасий презрительно хмыкнул да сплюнул наземь. Тут уж и Басман-отец хмуро и сосредоточенно глядел за ходом сей склоки да заметил, как громадные кулаки Афанасия уж сжимаются со злобы, да, видно, немец вовремя подоспел и пыл опричника пошёл на убыль. Уж было князь оставил гнев свой. Буркнув что-то под нос, едва отошёл он от юного Басманова, да тот в долгу не остался.

– Ибо Спаситель наш повелел, – ответил Фёдор, – и не возжелай дома ближнего твоего; жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего.

В тот же миг обернулся Вяземский. Резкая усмешка, и тотчас же занёс кулак свой над головой и непременно бы обрушился всею силою да яростью на Фёдора, да Басман-отец подле Афанасия был. Поймал руку Вяземского Алексей. В ярости Афанасий тряхнул рукой, силясь её высвободить, чем лишь поднял гнев в душе Алексея. Никто не успел опомниться, как Басман-отец сцепился с Вяземским в драке. Иные опричники стояли в оцепенении, из которого их вырвал голос Фёдора.

– Генрих, оттащи Афоньку! Васька, помогай! – скомандовал молодой опричник и тотчас же принялся оттаскивать собственного отца.

В том ему тотчас же помог князь Хворостинин, который был рядом. Немец, Грязной и два иных думных боярина из опричнины усмирили силою Вяземского. Тот же, точно придя в себя, лишь тряхнул плечами да поднял руки, безмолвно заявляя, мол, не держу больше зла. Токмо после того опричники пустили его. Вяземский бросил короткий взгляд на Басмана-отца, да затем на Фёдора, что был за спиною Алексея. Афанасий усмехнулся в некоем подобии жестокого презрения да сплюнул на пол, утирая нос. После того захватил широкою лапищей своей сокровищ, не глядя – первое, что под руку попалось – на серебряных цепочках свисали литые кресты с самоцветами, браслеты вполруки, массивные кулоны. С той добычею и вышел прочь.

Немец было вздохнул и отряхнулся, поднял взгляд на Фёдора, который сохранял на лице своём привычную беспечность. Прошёл Андрей мимо друга своего, молвил что-то на своём наречии вполголоса. Кивнул Фёдор, ничего не ответив.

Алексей же оглядел братию, что уж собралась на драке да поглядывали вслед Вяземскому.

– Чего вылупились, колоброды мухоблудные? – рявкнул Басман-отец.

Тотчас же опричники отвели взгляд свой на драгоценные горы, к окнам али выходу, да хоть на голый пол. Оттого и не видели, как Басмановы перекинулись меж собою короткими взглядами да и не обмолвившись, продолжили разглядывать дары щедрой столицы великой земли Русской.

* * *

Долгие часы царь лежал без сна, не находя покоя в собственной опочивальне. Его пробивал знобящий мороз, хотя лоб его пылал от жара. Тяжёлое дыхание делалось больнее от каждого вздоха. Обессилев, Иоанн жаждал лишь покоя, и, наконец, когда уж перевалило за полночь, сон милосердно подарил ему короткое забвение. Длился этот покой не дольше нескольких часов. Ночные видения вновь вонзали свои раскалённые шипы в разум Иоанна, отчего он вновь пробудился задолго до зари.

Изнемогая от тех шагов за дверью, что топали, заговорщически шептались и шикали друг на друга и не давали вновь вернуться ко сну, Иоанн сидел в кровати, схватившись за переносицу и переводя дыхание. По мере того как сердце его унималось, стихала и возня за дверью.

Наконец тишина. Царь наслаждался ей. Вскоре он приоткрыл тяжёлые веки. Глаза были полны слёз от боли и бессонницы. В Москве Иоанн едва ли мог забыться в глубоком сне. Стоило царю лишь опустить свой взгляд, сердце его вновь замерло, точно незримая ледяная когтистая хватка сдавливала его.

Короткие мгновения покоя скоро сменились адскими видениями, и Иоанну не оставалось ничего, кроме как молить отчаянно и яро о том, чтобы небеса вновь послали ему одиночество, избавили его от призраков ночи, что садились подле него на кровати.

– Уходи… – прошептал Иоанн, но голос его точно отнялся. Едва ли был слышен хоть единый звук.

Фигура оставалась всё там же. Иоанн поднёс дрожащую руку. Он ощутил тепло, исходящее от этого юного тела, слышал мерное, спокойное дыхание. Тотчас же Иоанн отдёрнул руку, будто бы коснулся раскалённого добела железа. Образ, лежавший в трепетной близости, не вызывал ни малейшего сомнения. Резко сжав кулак, царь прижал его к своим губам и старался вновь выровнять дыхание. Когда государь вновь открыл глаза, он был один в своих покоях. Государев взор обратился к окну, от которого веяло прохладой. Иоанн встал с постели, точно стараясь отделаться от жуткого в своей правдоподобности видения.

Горячим лбом припал государь к холодному стеклу, на котором тотчас же осела испарина. Взгляд Иоанна опустился вниз, на резную шкатулку. Хоть там и имелся замок, царь не запирал её. Он провёл кончиками пальцев по крышке, касаясь каждого причудливого витка узоров. Поддев крышку, Иоанн открыл своему взору драгоценности, что были особенно любы сердцу его. Открылся мягкий тёмно-красный бархат, которым была обита маленькая сокровищница изнутри. Тут покоился серебряный крест на тонкой цепочке. Иоанн положил его на ладонь и усмехнулся, вовсе не замечая выступивших слёз.

В памяти оживали образы юного и светлого отрочества, когда Иоанн не был ни царём, ни самодержцем. Его память милосердно сохранила много тепла от прикосновения рук матери. Иоанн помнил, как на его крохотной ладошке крестик матери занимал намного больше места, нежели теперь, в эту мрачную безлунную ночь.

Тут же лежало несколько перстней слишком скромных, чтобы быть роскошным подарком, и они явно не подходили по величине своей царю. Эти невзрачные кольца некогда красовались на руках его покойной супруги. Её светлая память до сих пор омрачалась скоропостижной кончиной. На душе Иоанна осталась страшная рана, ибо и по сей день не ведал он наверняка, кем именно была убиенна её душа.

С каждым днём заря занималась всё ранее. Сегодня она застала Иоанна врасплох. Долго ещё оставалось до яркого зарева, но небо заметно светлело. Бисер точно оживал на тёмном атласе. В окне же появилось нечто сродни тёмной фигуре, и царь тотчас же обратил на то свой взор.

* * *

Не один государь мучился бессонницей. В своих покоях молодой Басманов освоился не сразу. Нынче же ночь навлекала иные мрачные думы на рассудок юноши. На диво самому себе, Фёдор ничуть не был утомлён сим днём. Сна не было ни в одном глазу. Оттого он решил и вовсе уж не отходить ко сну, ибо уж сим утром мчаться им по приказу выметать сор из избы. Фёдор сидел напротив зеркала, которое не доверил везти никому иному из прислуги, а спрятал у себя, у самого сердца, боясь за то сокровище паче, нежели за серебро али злато.

Басманов заранее послал за чистою водой да свечами. Ему хватало того мерцания огня, чтобы начисто выбрить лицо. Нынче делал он то с большею сноровкой, нежели до знакомства с Генрихом. С особым чаяньем глядел он на движенья друга своего да внимал советам его. Оттого-то в ту ночь управился Фёдор вдвое проворнее, нежели сам на то рассчитывал. Ополоснув лицо своё, Басманов откинулся назад в кресле, уставив глаза в потолок. Мысли путались, мешались в единый и нераздельный шум.

Лишь отдельные нити стали проясняться, Фёдор вновь обратил взор на собственное отраженье. Из зазеркалья в полумраке на него глядел юноша с лицом, будто бы лишённым любых житейский страстей. В изгибе бровей, в рисунке рта, в холодных глазах, смотревших со снисходительной насмешкой, читалось премного того изящного холода, который окутывает скульптуры далёких южных островов. В тех местах, где лазурь морей бьётся об острые голые скалы. О тех морях безмолвно да красноречиво могла поведать удивительно глубокая синева глаз. В зрачках отмечалось лёгкое колыхание свечи.

Фёдор постепенно перестал воспринимать тот портрет из зазеркалья инородным и медленно возвращался к мысли, что это лишь его собственное отражение, он закинул ногу на ногу, погрузившись в блуждание по душе своей.

– И правда… – думал вслух опричник, разглядывая кольца на своих изящных пальцах.

Юноша нынче не снимал их, ибо точно слышал разум свой и сердце своё. Что-то из глубины тревожило его, накатывая бурными волнами, отчего он точно знал – не заснуть ему. То незримое будоражило и вместе с тем предвосхищало неизбежное. Состояние становилось всё более странным и пугающим. Его мысли бились внутри его разума, точно вновь и вновь сшибаясь с холодными пиками, кованными из ледяной тревоги.

Басманов барабанил пальцами по столу, наблюдая за переливом самоцветов. Блёклый огонёк со свечи проворным зверьком скакал с одного камня на другой. Наблюдение за кусочком света несколько отвлекало юношу от мыслей, но такая забава не могла заглушить его рассудка. Глядя на драгоценности на перстах своих, тотчас же припомнил Фёдор стычку с Вяземским. В тот же миг пальцы Басманова застыли. Вновь Фёдор обратился взором к зеркалу. Взгляд его утратил насмешливость и всякое игривое притворство.

– Обделён я чем?

На диву, отражение не дало никаких ответов. Лишь безмолвно глядело с той стороны на юношу, послушно повторяя малейшее шевеление взгляда. Поняв, сколь бессмыслен собеседник из зазеркалья, Басманов с усмешкой встал с кресла да потянулся, думая, чем занять себя пред рассветом.

Много праздного времени оставалось. Чуть подумав, он решил, что всяко будет милее скуку развеять с Данкою своей быстроногой. Фёдор уж был в опричном облачении. Под шёлковой рубахой стелилась мелкая кольчуга. Раньше он не раз пренебрегал сей осторожностью, да с тех пор, как отец его ранился едва ли не насмерть на глазах Фёдора, Басманов-младший переменил своё мнение.

Боле того, в речах своих сам государь не раз молвил: «Жизнь твоя не в твоей власти, но в моей. Негоже, стало быть, тебе голову сложить, покуда не будет на то дозволения моего».

Всё чаще в мыслях Фёдора всплывал голос Иоанна. Порой он молвил такие речи, коих никак не мог молвить государь. Фёдор, бывало, и сетовал на собственный рассудок, который путал его, обманывая речами, коих не было и никак не могло свершиться взаправду.

Ещё не загорелась заря, небо по-ночному оковано было мрачным сукном. Холодный воздух дышал лютыми зимними морозами. Если бы не длинные следы чёрных проталин, Фёдор запросто бы усомнился в том, что нынче весна на дворе. Он не спешил, блуждая по двору. Ежели они прибыли в столицу, стало быть, поздно ли, рано ли, придётся всё разведать, как же обстоит всё. Басманов не спешил. До назначенного часа ещё оставалось много времени, оттого-то он праздно прогуливался, оглядывая внешнее убранство палат да двор.

Когда он вышел на широкий чистый участок, прищурился, сразу и не заметив, в чём состоит перемена, с которой весь двор преобразился. Лишь спустя несколько мгновений Фёдор заметил, что всё вокруг нынче очертилось мягкой сиреневатой тенью. Он поднял взгляд на небо. И впрямь, ночной покров таял, точно мартовский снег. Сам не ведал Фёдор, отчего же, да на губах его появилась слабая, но искренняя улыбка.

Переведя свой праздный взор на стены, он точно прирос к месту. В высоком окне даже сквозь ночной сумрак не мог Фёдор не признать грозную фигуру своего государя. Боле того, не мог он и не углядеть того, что сам царь заметил юношу.

Басманов низко поклонился. Иоанн стоял какое-то время неподвижно. Затем взгляд его опустился вниз и точно не решался подниматься. Когда же царский взор вновь остановился на Фёдоре, юноша напряг глаза, чтобы всмотреться сквозь мрак и оконное мутноватое стекло.

Так и смотрели они, два призрака, не находящие себе покоя в этот час. Ночная безмятежность таяла на глазах. Небо скоро начнёт светлеть. Оставалось совсем немного той сокровенной тишины, прежде чем поднимется людская суматоха и громкие переговаривания польются во двор.

Фёдор лишь опосля заметит, что продрог, обманутый ранним весенним теплом, покуда стоял холодный воздух, коварный и промозглый.

Глава 14

Резкий крик лошади вторил хлёсткому удару кнута. Животное встало на дыбы и лягнуло воздух пред собою, прежде чем пуститься вскачь. Всадник же, князь Вяземский, гнал её, предавшись ликованию. К седлу была намотана верёвка. За несколько мгновений небрежный моток натянулся до предела, и вслед за Вяземским по земле поволочилось тело человека, на несчастную голову коего сыскался донос. Лицо преступника сокрыли грубой мешковиной, руки скрутили за спиной.

Покуда провинившегося волокли по собственному двору, из дверей вновь и вновь появлялись фигуры опричников. С драконьей алчностью они несли едва ли подъёмную ношу, вынося из дома драгоценности. Первым смели, что немудрено, драгоценности супруги. Грузили злато да шелка на коней своих, украдкою оглядываясь – не заграбастал ли кто иной боле твоей добычи?

Богатства московских усадеб поражали царских слуг – не было числа тем тканям, камням да самоцветам, не было числа забитым сундукам. Быстро послетали замки, а иные грузили и вовсе с ними – всяко во Кремле сподручнее разбираться будет. Выгребли подчистую усадьбу, покуда утренняя звезда ещё не взошла на чёрном небосводе. Иной раз, как опричники выискивали домашних, что притаились в печи ли, за сундуками али в погребах, поднимался страшный крик, точно вовсе и не человек вопил. С мужами государевы слуги, бывало, расправлялись прямо на месте – единым ударом лихой шашки могли снести голову али разрубить тело надвое. Девиц же волокли с собой али глумливо потешались да предавались страсти прямо в доме.

Вопль мешался с криком воронов, которые уж чуяли падаль – тела распластались на мягкой от талого снега земле. Рты да очи были развернуты до прежуткого толка. Едва голодное вороньё слетало за добычей с высоких деревьев, тотчас же мимо проносился опричник, взывая к братии с кличем своим:

– Гойда!

– Гойда!

– Гойда! Словом и делом!

С тем и вышли из терема опричники, ведая, что последует за тем возгласом. Волоча свою добычу, едва ли видели грозные воеводы, куда ступали. Иной раз оступались али спотыкались о разрубленные тела, пачкая сапоги да подолы одеяний в крови, которую никак не брала в себя сырая земля.

Раздавалось ликование, и крику тому вторило пламя факелов. Опричники уж обнесли промасленным хворостом терем. Вздымая факел над главой, Малюта Скуратов, в присущей лишь ему одному лютой свирепости, обрушил пламя в связки древесных прутьев да сухих листьев. Великое и бесноватое оживленье охватило братию, точно с тем домом воспламенились их собственные души. Огонь подступался к терему, пробираясь в самое его сердце, карабкаясь по резным узорам ставен.

Уже миновали лютые морозы, но даже в суровую стужу ни льды, ни толщи снега не были помехою для пламени опричного. В ту ночь терем всполохнул красным петухом да знатно возгорелся. Тот жар занял собою весь небосвод, точно уж делалась заря.

– Живее, пеньтюхаи! – прикрикивал Алексей Басманов. – До ночи тут валандаться надумали, черти? Васька, лошье божедурье, накидался уже?! Димка! Подь сюды, грузи его, аки свинью, едва держится на ногах!

Всё исполнилось, как наказал Басман-отец. Принялись опричники с большею небрежностью, нежели ране, закидывать вещи да живой товар на лошадей своих али на повозки. Учинилась суматоха, в коей не разобрать было ни украшательств ценных, ни людей, ни скот – все в кучу да вповалку, да по коням, по коням.

Фёдор стоял по правую руку от отца, хоть не подавал он гласа, да следил за выполнением приказов батюшки своего.

Резкое да пронзительное лошадиное ржание раздалось в отдалении гулким эхом. То Афанасий проволакивал виновного по дороге.

Басмановы не обернулись. Вместо того глядели на боле любое зрелище. Было нечто в том необъятном пламени жуткое, да от чего взгляда не отвести. Комнаты одна за другой отдавались на съедение огню, но то лишь усиливало голод красного петуха. Со страшным треском обрушилась стена где-то внутри терема. Изнутри сломленный, дом покосился, точно пожирая сам себя. Столп красных искр высекся с того удара и взмыл в чёрное небо.

– От молва-то, – задумчиво произнёс Алексей, – в кои-то веки и правду скажет: Москва красна. Любо глядеть!

Фёдор усмехнулся речи отца, да не знал, что молвить в ответ. Так и стоял он заворожённый пламенем, что изничтожает всё.

– А на кой чёрт, ты, Феденька, с Афонькою-то цапаться принялся? – спросил Алексей, выглядывая за плечо своё на покосившиеся ворота, через которые уж перекинули петли для хозяев усадьбы.

За воротами князь Вяземский было усмирил кобылу свою да пошёл проведать, жив ли виновный. Фёдор даже не посмотрел на ворота, пожимая плечами.

– Не ищу я ссоры ни с кем из братии, – просто ответил юноша. – Ежели Афонька и пуще прежнего будет злобой исходить, аки змий ядом, того гляди – и захлебнётся ненароком. То-то горе будет!

– Федька! – пригрозил отец.

Молодой опричник пожал плечами да присвистнул, подзывая резвую Данку свою. Проворная да быстроногая, не боялась она ни огня, ни гульного ликования, что раздалось во дворе усадьбы, едва повесили семью – двух братьев, сына старшего да престарелого родителя. Младших же детей сгрузили со скотом да перетянули грубою бечёвкой, дабы и не было им воли ускользнуть прочь.

* * *

Болотистые леса едва шумели, как шумит всякое место, где течёт жизнь. Изредка мелкие озёра, напоённые талой водой, подёргивались от прикосновения тонких лапок водомерок, али лягушка сокрылась от зоркого взора серого аиста. Мирные леса ещё покоились в ночном сумраке, в то время как в нескольких верстах по каменной брусчатке раздавался лёгкий стук копыт. Улицы Утены, старинного славного града Литовского княжества, нерасторопно оживали, готовясь встретить новый день.

Премногим оживлением преисполнился дом на конце торговой улицы. Нижний этаж точно осел в землю, окна выходили прямо на камни бульвара, поросшего от сырости мхом. Жилище было снаружи облицовано грубым камнем. Тут и там плиты исходили трещинами и полнились всё тем же мхом да лишаём. Изнутри дом уже озарился светом печей – хозяин велел не жалеть ни дров, ни угля. С раннего утра жилище облагораживалось. На второй этаж третий раз поднялась служанка и, с трудом переводя дыхание, доложила господину, что волноваться не о чем.

Верно, та речь не имела никакого смысла, ибо хозяин дома не находил себе места. Он вновь и вновь проверял, готов ли дом его к приходу дорогого гостя, а иной раз, как слышал всадника, бросался к окну, да каждый раз отходил, выругавшись на родном наречии, которое в княжестве редко кто знал. Хозяин дома был неместным, об том быстро разузнали соседи. Знали, что муж сей в бегах, в изгнании на родине своей. Ходили разные толки о чужеземце, да всяко знал он речь латинскую сносно, дабы изъясниться, а паче сего – всё время проводил в трудах учёных, постоянно преумножая знанья свои.

Так же слухи плелись, будто бы сей чужеземец пребывает в отличном свойстве с Андреем Курбским, который уже успел немало прославиться живым и пытливым умом своим. Быстро оба чужеземца прослыли латинами, да притом учёными мужами. Заслугу их высоко ценили при дворе короля Жигимона, который с превеликим удовольствием внимал речам бывших придворных самого Иоанна Васильевича.

Вымотанный собственным волнением, Юрий Горенский рухнул в кресло, устланное подушками. На утомлённом суматохой лице выступил пот. Князь вытер лицо белым платком, стараясь унять волнение, охватившее его душу. С осторожным трепетом извлёк он грамоту, хранившуюся у сердца. Осторожно расправил он послание от брата своего. Серые глаза вновь пробежались по строкам.

«Юрий, брат мой, Господь помиловал меня! Успел я домчаться до границы, резвый конь не изменил. Уж мчусь к тебе в Утену. Надо было мне с тобою отправляться. В тот день не ведал я, сколь мало времени отведено мне. Нынче чую смерть за своей спиной. Эти черти во главе с Иоанном не достигнут меня нынче.

Страшным проклятием опричнина опустилась на нашу родную землю. О страшном, об истинно страшном и богомерзком поведаю тебе, брат, да всё при встрече. Молюсь, чтобы видения этих проклятых кромешников отпустили меня.

Милосердием Господа, чай, не далёк тот час, как будем вновь вместе.

Пётр»

Юрий не спешил убирать послание. Он вновь и вновь пробегал взглядом по этим строкам и лишь после того осторожно сложил бумагу, боясь оставить хоть след на письме. Не ведал, никак не ведал князь Горенский, с каким посланием примчится гонец к дому его. Несколько мгновений Юрий стоял на пороге. Он слышал речь гонца, и речь та была родною, русской, да не мог он взять в толк слова те.

– Брат мой перебрался чрез границу. Отчего ты льёшь этот яд ртом своим поганым? – спросил князь.

Гонец сглотнул да осмотрительно отступил назад, ибо могуч был Горенский в силе да росте своём.

– Казнён, – кротко повторил гонец.

Юрий захлопнул дверь, да с такою неистовой силою, что та едва ли удержалась на кованых петлях. Ночью того же дня раздался стук в дверь. Открыл мальчик-прислужник да поднял взгляд на гостя.

– Хозяин дома? – спросил Курбский, чья фигура и стояла на пороге.

Мальчик тотчас же закивал, прикусил палец свой, сжатый в кулак. Андрей без приглашения переступил порог дома. Прислужник, несмотря на малый рост свой, непременно бы вступился за своего хозяина, не будь Курбский частым и званым гостем здесь.

– Юра! – громовым басом вопрошал Андрей, обходя комнату за комнатой.

Наконец он поднялся по дубовой скрипучей лестнице на второй этаж, где завидел во мраке коридора приоткрытую дверь, откуда лился слабый свет. Туда-то князь и устремился. Едва приоткрыл дверь, так тотчас же застыл на пороге. Хозяин дома полулежал в кресле. Взгляд его безжизненно уставился на едва дышащий жаром огонь. Под ногами у Горенского лежали пустые бутылки. Некоторые из них были поддеты трещинами, иные и вовсе раскололись. Верно, были выпущены из обессилевших рук прямо на пол.

Андрей подошёл к князю, перебарывая то оцепенение, какое охватывает нас при виде покойников, ибо князь Горенский более походил на труп. Его лицо покрывала ужасающая бледность с примесью тухло-болотных цветов. Глаза казались абсолютно полностью созданными из стекла, притом не сильно славным умельцем. Будто свет навеки покинул эти очи, и слабое отражение тлеющих углей в очаге – то и есть весь свет. Курбский тяжело вздохнул, положив руку на плечо друга своего.

– Соболезную горю твоему. Господь примет его душу в Царствие Небесное, – произнёс Андрей, надеясь, что князь ещё не утратил полностью разум свой.

Горенский едва-едва шевельнулся, затем медленно поднял голову свою, обращая пустые глаза к Курбскому.

– Отчего же? Брат мой Пётр пересёк границу… Вот, Андрюш, вот! – пробормотал Юрий, поднимая в кулаке своём скомканный клочок бумаги.

Курбский замер, не ведая, как поступить. В конце концов он поджал губы, кивнул да обернулся к коридору, откуда виднелась голова юного прислужника.

– Прибери стекло, – приказал Андрей, поднимая уцелевшие сосуды.

Боле Юрий не произнёс ни слова вразумительного, да всё твердил, мол, брат его Пётр нынче с минуты на минуту примчится, ведь в письме своём чётко писал, что опасность миновала.

Немного выдержал Курбский, точно ведал – нельзя ему покидать нынче сей дом. Он вызнал у домашних, где есть бумага да чернила. Домашние проводили Андрея в комнату своего господина, где Горенский предавался учениям. Труды в телячьей али коровьей коже продавливали под своей великой тяжестью дубовые полки. Премногие труды написаны были рукою самого Горенского, оттого и у Андрея вспыхнули печальные думы.

«Сможет ли Юра написать хоть пару слов?»

Курбский опустился в кресло, укрытое шкурой. Взяв листок чистой бумаги, он обмакнул гусиное перо в серебряную чернильницу и принялся писать прошение своему повелителю. В письме своём Андрей поведал о горе своём. С низким поклоном и смиренным сердцем просил дать больший отпуск со службы государевой, ибо не мог он нынче воротиться ко двору Жигимона. Письмо князь той же ночью и отправил с гонцом, а сам погрузился в тяжёлые измышленья. На столе лежал чистый лист, и предстояло написать много более тяжкое послание. Глубокий вздох сорвался с его губ, покуда глядел он пред собою. Силы будто покидали Андрея всякий раз, как он обращался к царю всея Руси.

«С нашествия басурман бесчестных не ведала земля русская большей напасти, чем тиранство твоё слепое да ненасытное. Своим же злодеянием отрекаешься ты от любящих слуг своих, от добрых честных христиан, что клятву давали тебе, что служили верой и правдой, что головы готовы были сложить во имя твоё. И чем отплачиваешь им, царе?

Взываю к рассудку твоему, коий не мог покинуть тебя. Очнись, пробудись ото сна этого, что охватил душу твою, сбрось сие долой. Оно пожрёт тело и разум твой, аки дьявольский пламень.

Неужто не зришь ты, как земля твоя гибнет, залитая кровью сыновей своих? Отрекись от разбойных злодеев своих, упраздни опричнину. Прикрывшись волей твоей, несут погибель они земле Русской и тебе, Иоанн. Нет им веры, гони их от себя, как ныне беззаконием своим гонишь ты добрых христиан прочь.

Будь моя воля, я бы принял и яд, и меч, и стрелу, и коварный кинжал принял бы, дабы защитить тебя. И ныне чту тебя, паче родного брата по крови. Оттого молю тебя – спаси себя, защити и сохрани землю, вверенную тебе Господом нашим.

Отчего же сделался ты грозным?

Молю и уповаю на тебя.

А.К.»

* * *

Кравчие да иные холопы не успевали переменять блюда на столе. Жажда неистовая пробудилась у всей братии али угощенье удалось на славу, да сметали всё до последнего куска.

В обновках явились опричники да всё поглядывали, у кого меха гуще на воротниках да бархат у кого богаче обшит золотом. Изрядились, кто во что горазд, да боле всех отличился Федя Басманов. Волочился за ним длинный подол платья, скроенного на девицу, да рукава тянулись следом. Расшит сарафан был дивными цветеньями, что привидеться могли лишь в блаженном сне. Лицо укрывал он маской, по обыкновению своему.

Премного чувств вызывал юноша при дворе – от негодования – как же так, опричник по-бабски рядится? Пущай то пир, пущай то на забаву, да всяко, неужто мера неведома супостату? Были и те, что подобно немцу Андрею с улыбкой принимали то на потеху, да лишь пребывали в веселии от разнузданного да манящего очарования сего обличья. Алексей же Басманов был хмур. Иной же раз лик его озарялся улыбкой.

– Тьфу ты, Господи… – бормотал Алексей, обращаясь к себе самому али к самому царю русскому, – аки бабёха вертихвостится!

– Да не на всякую бабёху любо-дорого глядеть, – усмехнулся Иоанн.

Алексей, уж изрядно испив вин, обернулся на друга и владыку своего. Иоанн же прятал истинное выраженье своё за чашей. Стоило лишь царю отстраниться да разразиться смехом, то же учинил и Басман-отец. Сплюнул Алексей под ноги себе да принял боле пития, глуша в себе всё, помимо весёлого разгуляя. Едва Басман уж распелся с опричниками, как вновь взору его попался сын, да столь непотребно резвился Фёдька с иными дураками, что, право, Алексей не грозил сыну своему лишь из того, что при многом да важном люде не смел бранить плоть и кровь свою.

Заместо превеликой грубости лишь тяжко вздохнул Алексей, хлопнул рукою тяжёлой по столу. Меж тем Фёдор снял маску свою. По пунцовому румянцу его видно было – жар охватил главу, и не было юноше воздуху. Убирая назад волны свои, растрепавшиеся в пылу да резвости, громко заладил пенье со скоморохами, а там уж и братия подхватила нестройным басом:

Гой грянет звон застольный,

Да льётся рекой сладкий мёд!

Гой песня летит птицей вольной,

Да пляшет честный народ!

Всё не было предела довольству на лице великого царя, покуда глядел он на младого опричника. Фёдор будто бы нарочно не замечал того взгляда – пел бойко да игриво. Звонкий голос его разнился с нестройным ором опричнины. Слух Иоанна без труда выуживал то нежное звучание средь грубого баса. На царских губах блеснула улыбка, не свойственная грозному и суровому лицу его, да тотчас же переменилась тяжким вздыханием.

– От Господь наградил тебя славным отпрыском, – произнёс царь, поднимая свою чашу.

Верно, Алексей то принял за насмешку да лишь мотнул головою, обратив взор на сына.

– Славным, куда деваться! – выпалил в негодовании Басманов. – Нет, светлый царь мой, вы-то глядите на разбойника?

– Да за сей вечер едва взгляд отвожу, – усмехнулся Иоанн.

Басманов рассмеялся во всё горло, негодуя с очередной выходки сына своего. Не было сил у отца дознаваться, какой именно игре нынче предался Фёдор средь ряженых дураков. Дабы отвлечься от ребяческих забав сына своего, обратился он к государю. Чаши их соприкоснулись со звоном, и оба мужа залпом опустошили их.

– И всяко же, – произнёс Алексей, утирая усы свои, – сорванец Федька, от сорванец! То бишь, чай, нынче поубавился он в спеси, а того-то гляди, и впрямь не ведал, что чинить на нём, какую расправу, покуда мелким мальчонкою был. От крест даю, этакого охальника ещё ж сыскать надобно!

Внимал Иоанн словам опричника своего да улыбался, следя за Федькиной игрой. То, верно, юный Басманов али иной раз новую затеивал, али природная ловкость его да умелость сама наскучивала ему.

– Ты вот, Алёша, – произнёс Иоанн, поглядывая в свою чашу, – почём зря бранишь отпрыска своего, да меж тем преисполнен гордости за Федьку-то.

Иоанн переменился во взгляде, да перемена та была коротка и мимолётна, Басман-отец уж изрядно притупил остроту разума своего, дабы примечать тот короткий взгляд, полный пророческой пронзительности. Меж сим и сам Фёдор приблизился к царскому трону да отцу своему. Шаг его был лёгок, будто бы юношу вело из стороны в сторону, и якобы с тем, чтобы не утратить равновесия, опёрся о трон своею рукой. Сей жест остался будто бы и незамеченным. Ведали нынче при дворе, что Басмановым дозволено боле, чем дозволено иным.

– Об чём же, батюшка, толкуете с добрым государем нашим? – спросил Фёдор, чуть подаваясь вперёд да убирая растрепавшиеся волосы со лба.

На белом лице особенно заметно выступал пунцовый румянец. Уж любил юноша предаваться со всею пылкостью застольным забавам, которые сам учинял, и не себе одному на потеху. Глянуть можно было на иных опричников, а прежде всего на лик государя, и сразу уяснялось – по душе приходятся забавы великому владыке.

В ответ на слова сына своего Алексей лишь разразился басистым хохотом да поднял вновь чашу.

– И право, царе… – едва отдышался Басман. – Неча тут воротиться, право, гордость берёт меня отцовская.

Фёдор не без удивления взглянул на батюшку своего, совсем уж одобревшего во славном застолии. Юноша вскинул бровь, а лицо озарилось ещё боле лучезарной радостной улыбкой. Оба Басмановы да сам великий царь всея Руси столкнулись своими чашами, да не успел звон эхом растаять в воздухе, как мужчины уж испили до дна.

* * *

Весна всё ступала по земле Русской. Нынче она всё чаще заглядывала на северные склоны холмов и утёсов, в тенистые рощицы. День ото дня снег сходил, питая чёрную землю. Дороги утопали в холодной грязи вперемешку со снегом и обломками льда. Каждая деревня силилась спастись деревянными помостами, чтобы оградить хотя бы торговые дороги.

Долгий и тяжёлый путь предстояло пройти всякому гонцу. Один из них свято исполнял свой долг, возвращаясь в отчизну с посланием с западных земель. Уж преодолел он немалый путь, да всяко сердце посланника замирало при мысли, что недалёк тот час, как ему придётся предстать перед великим владыкой. Весь путь его преследовали ночные туманы да дикие звери, ведомые одним лишь холодом, ибо пробудились с долгой зимы. Но всякая коварная топь, всякий клык али коготь меркли в опасности своей, ибо нынче уж предстал гонец пред покоями царя. Дверь ещё не отворилась, да великие рынды уж хмуро глядели на безвольного посланника.

– Пущай явится, – раздалось из-за двери.

Голос мрачный, тяжёлый. Ежели бы гонец не ведал ни единого слова русской речи, не усомнился бы – царь в скверном настроении. Посланник едва переступил порог, пал ниц.

– Не вели казнить, великий царь! – взмолился он, не смея и взору поднять.

Государь сидел за столом в лучезарном облачении, расшитом золотом. На столе по левую руку Иоанна покоилась шапка Мономаха. Лик государя был будто бы опечален, удручён тем величием, что божественной волей было водружено на его плечи. Иоанн глядел на гонца холодно, будто бы устало и вовсе без охоты. Коротким жестом взмахнул царь рукой в воздухе, раздвинув в стороны пальцы, унизанные перстами.

– Молви, молви, с чем пришёл, – тихо произнёс царь, отчеканивая каждое слово с такою силой, что гонец было подумал, что государь коим-то образом да заведомо разузнал, от кого уготовлено за пазухой послание.

Дрогнули руки гонца, покуда доставал он письмо из внутреннего кармана. По царскому взгляду едва ли ведал несчастный судьбу свою. Лишь на мгновенье взор посланника обратился на золочёный посох, что таился в дальнем полумраке царских покоев.

* * *

Стояла свежая ночь. Фёдор и Генрих облачились в чёрные одеянья, заткнули по оружию за свои пояса. Немец неизменно носил при себе оружие, кованное на восточный манер – со гнутым лезвием, да бывало снимал с мечей своих лишние украшательства. Фёдор сим глубоким вечером обошёлся драгоценным кинжалом. Опричники спустились в сей час к конюшне, проведать верных скакунов своих.

Славный Гром не признавал иных хозяев, помимо Генриха да Фёдора.

Из всех конюхов подступиться к гордому коню мог разве что чернявый Юрка. Басманов, прослышав о славном холопе, который толк в лошадях какой-то смыслит, как стал приглядываться к нему. Что-то было в тех глазах татарских, в том угрюмом взоре, что не давало ему покоя. Пущай и любопытство поднималось в сердце младом, об чём же ином речь может идти, коли тут намечается тако раздолье, как объездить славного любимца Грома? Гордый нрав его противился всякой узде и седлу. Иные всадники были вмиг сброшены на потеху всей братии.

Одним из тех, кто подвергся сему униженью, был Афанасий. Его своенравная упрямость не пришлась по сердцу Грому, отчего конь не дал себя оседлать. Уж братия на славу посмеялась тогда. Князь в порыве неистовой ярости было схватился за кнут. Верно, и запорол бы животное до смерти, ежели царь не повелел в сей же миг нанести самому Вяземскому ударов вдвое больше.

– Не дам я тебя в обиду, – приговаривал Фёдор, выводя Грома прогуляться вовсе безо всяких пут.

Верная Данка шла рядом, переставляя стройные свои ноги. Именно она первая заприметила холопа, суетливо спускавшегося по лестнице, да подняла голову. С тем и опричники обернулись к Стёпке-заике, который со всех ног спешил к ним.

– Фё-фё-фё… ва-ва… – начал холоп, да прерван жестом был.

– Верно, есть мне служба нынче… – с некоторой грустью вздохнул Фёдор.

Стёпка закивал да силился дале высказаться, покуда вёл опричника к лестнице.

– Ца-ца-цар во-во-во гне-не-не-не… – с трудом выуживал из себя парнишка.

Фёдор переглянулся со своим другом. Лица их несколько омрачились, утратив всякий мир и покой, коим были они полны. Генрих глубоко вздохнул да замотал головой, не молвив ни слова. Фёдор провёл рукой по лицу и жестом отпустил Стёпку.

– Я лишь что молвить-то тебе хотел, – произнёс Генрих. – Чай, не первый год я на Руси службу несу. И по летам я много старше тебя буду. Да вроде грамоте вашей сносно обучился. От всяко понять не могу, как научиться твоей речи. Нет, право, полно тебе ухмыляться, да ехидно так! И ведь же всяко гнев царский тебя стороною обходит!

Фёдор развёл руками, улыбаясь речи друга своего. Премного лести в том услышал молодой опричник. На том и разошлись. Покуда поднимался он по каменной лестнице, каждый шаг тонул в устеленном ковре.

«Ведал бы он, как знобит меня нынче…» – думал с усмешкою Фёдор, да вдруг всякая весёлость сменилась настороженностью.

Слышал Басманов до жуткого чётко – волочили кого-то по мрачным коридорам. Едва ли тот протяжный жуткий стон мог издать человек. Право, боле походило на зверя, обезумевшего от боли. Тяжёлые шаги вторили предсмертным слабым, но до дрожи пронзительным стонам. Повиновался Фёдор всему нутру своему, что велело укрыться в ближайшем пролёте. Так и поступил он. Отчего-то он сторонился того неведомого зрелища пуще пламени. Наконец пик этого безобразного звучания пошёл на убыль, отдаляясь в холодных коридорах. Лишь сейчас Басманов заметил, что все те страшные мгновенья он стоял, затаив дыхание.

Фёдор провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул:

«Кто, ежели не…»

Басманов сглотнул и осторожно вышел в коридор. По полу тянулась прерывающаяся полоса. В слабом огне настенных факелов она казалась чёрной.

– Чему быть суждено… – промолвил он вслух, проводя рукой по лбу.

Фёдор поднялся к царским покоям. По встревоженным лицам суровых рынд Басманов тотчас же понял – скверно дело, ох скверно. Юноша переступил порог царской опочивальни и отдал низкий поклон. Царь сидел в кресле, устланном медвежьей шкурой. Кисти тонули во мраке.

Иоанн жестом указал на такое же резное кресло пред собой, поднеся на свет самоцветы на кольцах, на которых отчётливо виднелась кровь. Фёдор силился никак не перемениться в лице и молча занял место напротив владыки. Иоанн испытующе да едко глядел на своего слугу. Казалось, на его устах застыло премного желчи и гнева, которые вот-вот исторгнутся в оглушительной ярости.

Фёдор держался под этим взглядом, полным лютой ненависти. Боле того, опричник даже не подавал виду, что видит, как на посохе позади кресла царя блестит незастывшая кровь. Молчание нарушил Иоанн хриплым тяжким вздохом.

– Ты, верно, тоже считаешь меня кровавым злодеем? Тираном? – спросил царь, плавно водя руками пред собой.

Руки его не унялись от дрожи, что не ускользнуло от взора Фёдора.

«Тоже?..»

Басманов едва заметно свёл брови и мотнул головой.

– Нет, царь-батюшка, – ответил юноша.

Иоанн хрипло усмехнулся, услышав тот ответ, да едва заметно помотал головой, поднялся с кресла.

Юноша взволнованно свёл брови, заметив, что теперь Иоанну до своего кровавого посоха сподручней дотянуться будет. Та тревога на лице опричника вспыхнула боле, нежели того желал сам Фёдор. В то же мгновенье резкий удар наотмашь ожёг точно огнём щёку Басманова. Фёдор стиснул зубы, едва ли не прикусив язык до крови. Он не дерзнул поднять взгляда. Во мраке под столом тонули опрокинутые со стола кувшин да чаши.

Едва юноша вглядывался в клочок изорванного письма, до боли напрягая глаза, окутанные тьмой, Иоанн вцепился с неистовой силой в волосы его да поднял его светлый лик на себя.

– В глаза смотри государю своему! – грозно процедил Иоанн сквозь зубы, выпуская волосы Фёдора со странной дрожью, будто бы два желанья в один миг охватили тело его.

Иоанн тяжело вздохнул, медленно проходя по комнате, обернувшись спиной к Фёдору. Молодому опричнику оттого не делалось покойнее – буквально всем нутром чуял он на себе пристальный взор разгневанного царя. Да притом, в той ярости, в той бесовской злости слышалась боль, с которою у нас обрывается сама душа. Фёдор молча сидел, пребывая в тревожном замешательстве. Невольно припомнил он слова немца накануне, и, словно по жестокой шутке, ничего не приходило на ум, что молвить.

Иоанн медленно обернулся к Фёдору и приблизился. Грубо взял за подбородок да поднял лицо его выше, точно желал оглядеть, будто бы впервые. Страхи наполняли сердце и тело, да не смел Басманов противиться. Вновь резкий смех, преисполненный отчаяния и удивительного смирения, присущих лишь разрушенным душам, сорвался с губ Иоанна.

– Аж противно, – презрительно бросил царь, резко отстраняя свою руку от лица юноши.

На белоснежной коже остались следы крови. Безмолвно Иоанн обошёл юношу со спины и обрушил свои руки ему на плечи. Фёдор бросил короткий взгляд на выход, но, верно, именно с того, что точно ведал – без воли на то царской не покинет он сих покоев.

– И как же поступить с тобою? – спросил меж тем Иоанн себя ли, незримого гостя, чьё присутствие буквально стояло в воздухе – неведомо.

Да ясно было одно – не к Фёдору обращался царь. Басманов почуял, как Иоанн опускается рукой своей с плеча его. Лютый холод пробил юношу – он было порывался встать, да и одной руки владыки достаточно было, чтобы мёртвою хваткой удержать Басманова на месте. С тем же мгновенным порывом царь выхватил нож из-за пояса юноши. Холодная сталь лизнула белоснежную шею, касаясь её ровно настолько, чтобы не пронзить этот драгоценный шёлк кожи. Фёдор замер, затаив дыхание.

– Своею волей, – тихо произнёс Иоанн, подавшись едва ли не к самому уху юноши, – я учинил порядок на земле своей… И ныне вот такая… – лезвие дрогнуло, скользнув по шее, – нынче это большая милость. Ты не страшись, Феденька… Молви же мне, оказать тебе эту милость?

Юноша едва шевелился. Ведал он, каков ныне вес будет у каждого слова, сказанного им в эту ночь. Сталь вновь дрогнула, и тем всё переменилось. Фёдор прикрыл глаза, откинув голову назад.

– Ежели вам то угодно, – произнёс Басманов, и, верно, Иоанн лишь по губам то мог прочитать, ибо едва ли слышен был голос.

– Ежели мне угодно?.. – усмехнулся царь.

Кинжал отстранился от шеи юноши. Фёдор вновь глубоко вздохнул, в тревоге переводя дыхание своё.

– У тебя, видать, как у пса – воли-то собственной и нет, – с презрением бросил царь.

– Хотите знать волю мою? – спросил юноша.

– Изволь-ка, Федь… – произнёс Иоанн, вновь описывая плавный жест в воздухе, да оставил кинжал в руке своей.

Басманов смело поднялся с места и резвым взглядом окинул стол государев. Мешкать было нельзя. Живой взгляд спешно перебегал, пока наконец не застыл на открытом письме. Сомнений не было – послание распечатано столь недавно, что даже крошки от сургучной печати не успели смахнуть на пол.

Не мешкая, Фёдор схватил письмо со стола и, не отводя взгляда от очей государевых, спиной приблизился к огню и бросил послание. Жадное пламя во мгновение поглотило тонкий листок. Покуда пламень пожрал чёртово послание, жребий уж был брошен. Фёдор стоял в оцепенении, ожидая, как государь скажет слово своё. Но Иоанн молчал. Не оттого, что молвить было нечего, а оттого, что слишком многое звучало одновременно в разуме владыки.

– Прочь! – грозно прорычал царь, указывая на дверь.

Фёдор жаждал молить о раскаянии, да прерван был грохотом – то Иоанн обрушил удар на стол. На сей шум ворвались рынды и уж было взяли под руки Басманова, да иного толка делаются люди, преисполненные отчаянного волненья. Изловчился Фёдор и дерзнулся ухватить Иоанна за рукав. Лишь и успел – шепнуть не боле двух слов владыке своему, как рынды вновь схватили юношу, да на сей раз много крепче. Уж исполнили бы долг свой верные слуги государевы, да царь во мгновенье переменился.

– Полно! – гласно приказал Иоанн.

Рынды отступились, хоть и были в удивлении. Дабы не вызывать на себя гнев великого владыки, тотчас же и вышли за двери.

Фёдор, верно, был не в меньшем замешательстве. Его глаза пылали радостной дерзостью, да с тем же уживалась до боли трогательная нежность. Иоанн хмуро смотрел на юношу, будто бы всё решал, как вершить нынче судьбы слуги своего. По мере того как царь глядел пред собою боле сердцем, нежели глазами, тем боле сердце его смягчалось доселе неясным чувством.

Наконец Иоанн поддался усталости, которая настигла его тяжёлым покрывалом, покуда угасали всполохи пламенного гнева. Царь опустился в своё кресло и велел юноше исполнить волю свою. Фёдор тихо вздохнул. Собравшись с мыслями, он тихо начал безмолвно напевать мелодию, поднимая с пола чаши. Иоанн указал, не глядя, на полные кувшины с вином, дабы юноша не прерывал своего пения.

Вышел из дому, ночь ныне черна,

Раздумья тяжкие не дают сна.

Не ведать покоя сердцу моему,

Покуда не наполню чашу свою.

Опустела моя чаша давно,

Нет в ней ни мёда, ни вина.

Покуда пуста моя чаша,

Не ведать, не ведать мне сна.

Сердце моё пылает огнём,

Как раньше пылать не могло.

Тот жар не утихнет ни ночью, ни днём,

И в чашу мою вновь нальётся вино.

Покуда пуста моя чаша,

Не ведать, не ведать мне сна.

Томленья мои изничтожат меня,

Ведь чаша моя

Без дна.

Покуда лился за куплетом куплет, тревоги и лихорадочная ярость тонули где-то в глубине души Иоанна. Отныне понял государь, что есть подле него спасенье от страшных мук, что терзают разум и тело его.

Юноша наполнил их чаши да сел подле государя. Иоанн первый поднял свою чашу, не молвив ни слова. Фёдор вторил тому жесту и хотел было уж отпить, да не смог – царь отстранил чашу от самых уст опричника.

– Не пей эту отраву, – приказал царь.

Опричник ужаснулся сим словам и отпрянул назад.

– Отрава, царь-батюшка? – переспросил Фёдор.

– Нету во мне веры, будто бы в наших чашах нет подлого змеиного яду, – пробормотал царь, проводя рукой по лицу и закрывая тяжёлые веки. Не было боле у владыки сил, и плечи его сокрушённо дрогнули от тяжкого дыхания.

– Нету во мне веры, – продолжил владыка. – Знавал я князька, что вечно твердил «слову – вера». Среди первых дал дёру, мразь. Будто бы подле меня взаправду мой народ, а не призраки, не тени. Слаб я по духу своему, слаб и немощен. Оттого на пирах не вкушаю и не пью подле братии, ибо средь избранных возлюбленных братьев моих уже сидит за столом нашим лукавый в облике людском, и в кармане его покоятся проклятые серебреники.

Иоанн хотел было молвить ещё, как заслышал глухой звук. Очи царские отверзлись в изумлении, как увидели чаши с вином, сброшенные на пол рукой опричника.

– Нету и во мне такой веры, государь, – ответил Фёдор. – Вера моя лишь тебе, мой царь, и Господу Богу. Прочим – нет веры.

Иоанн тихо ухмыльнулся, потирая переносицу.

– Вот что, Федя, – молвил владыка, опуская тяжёлую руку на стол. – Кому ведомо, что зван ты нынче, среди чёрной ночи в покои царские?

– Никому, – ответил Фёдор да замотал головой.

Глубокий вздох сошёл с уст царских, рука сжалась, да с такой силою, что жилы выступили.

– Генрих, – тотчас же молвил Басманов. – То бишь Андрей, немец. С ним шли мы, как холоп застиг нас.

– Пущай, – кивнул Иоанн да махнул рукой. – Как выйдешь за порог покоев, так нем будь как рыба. Ибо много зависти к себе уже сыскал ты, в своих-то летах войдя во свойство со мною. Полно на сим. Ступай к себе, Федя, устал я.

Басманов поцеловал руку государеву на прощание.

– Словом и делом, мой царь, – поклялся Фёдор да вышел прочь.

Часть 3

Глава 1

Москва ещё не запела звоном колоколов, а уж близился час заутренней молитвы. Звёзды меркли друг за другом, покуда небеса всё делались светлее. Карканье пронзительно разрезало свежий утренний воздух. Воронью вторил плеск реки Неглинки. Тянулась она серебряной нитью сквозь столицу, чиня раздел меж опричниной и земщиной. Ныне воды её были полны да темны от спокойствия, покуда рябь её вновь не потревожил мертвенный груз.

То были слуги государевы, облачённые во мрачные одеяния. Нынешней зарёю Алексей да сын его вместе с Афанасием Вяземским и Хворостининым и иными приближёнными скидывали тела в воду. Фёдор Басманов спешился с Грома – уж больно полюбился ему тот конь и нравом, и силою своей. Юноша отвязал от седла своего мужицкое грузное тело, что истёрлось, сделавшись безбожно безобразным.

Генрих Штаден помог опричнику с его ношей. Тяжёлый вздох сорвался, как сбросили последнее тело в воду.

– Али со всеми управились? – спросил Алексей, вытирая пот на лбу своём.

– Верно, так оно и есть, – кивнул Фёдор. – До последнего холопа скинули.

Младший из Басмановых следил за мерным ходом реки. Она преисполнилась от талых вод, оттого не в тягость было ей нести своё бремя. Тёмная вода покачивалась мелкими волнами, иной раз принося с собою редкие куски снега, что спешно сходил. Алексей Басманов потянулся с устали – чай, всю ночь на ногах! Похлопал сына по плечу, потянулся, прегромко зевая.

Генрих присел пред рекой, омывая руки свои. Неохотно сходила кровь, въевшаяся глубоко в кожу. Ругнувшись сквозь зубы, немец набрал воды в ладони да омыл лицо своё. Студёная вода трезво вдарила – точно грудь наполнилась лихою бодростью.

– Федь, айда нарежемся? – спросил Генрих, оборачиваясь к другу своему.

– Так отчего ж лишь Федьке предлагаешь-то, латин проклятый? – воскликнул Алексей, да как навалился рукою на плечо немца, едва не отнялось оно.

* * *

День делался тёплым, ладным. Ясное небо точно воздавало хвалу Господу за нынешний день. Воздух был напоён бодростью да пеньем первых пташек, что резвились во дворах да крыльцах, чураясь босоногих ребятишек. Усадьбы столичные снимали тяжкие облаченья зимы да давали люду поглядеть на резные ворота и окна. Тотчас же холопы и батраки принялись заделывать всё, что морозы погрызли. Приколачивали, мастерили все сколы да расщелья меж досок, красили да латали избы московские. По усадьбе своей разгуливала сударыня Ефросинья с отпрыском, да всё места найти не могла. Говорила-приговаривала всё, будто бы сама с собою, и князь юный уж не стерпел.

– Да полно же тебе, матушка! – воскликнул Владимир.

– Полно мне?! – бранчливо разразилась женщина. – Ваньке полно, вот что скажу я тебе! Сидел бы со злодеями-разбойниками своими в Слободе, не знали б мы беды! А нынче, будто не видишь сам, что чинится по воле, по закону его! Приволок паршивцев своих, кровопийц! Один Малюта чего стоит, рыло его медвежье!

– Мама, да что ж с вами сотворилось-то? – беспокойно залепетал высоким голоском своим Владимир. – Богом послан нам Иван, видать, нет иного ни на земле Русской, ни во всём мире царя нам!

– Коли посадить тебя на трон – и то напастей меньше! – буркнула княгиня да потёрла висок свой.

От тех слов Владимир и встал на месте да нахмурил брови.

– Да не бывать тому, маменька! – воскликнул князь. – Не искал я никогда власти и ныне не ищу!

– То и делает тебя великим князем и царём, супротив супостата этого! Того гляди, любого же прирежет за трон свой!

– Грешно об том и помышлять мне, мама! – суетно перекрестился Владимир. – Грешно, грешно!

– А не грешно народ свой расхищать, изничтожать в муках на потеху?! – с усмешкою вопрошала княгиня, да будто бы ей воздуху не хватало. – То-то он, подобно царю христианскому, терзает рабов своих!

Не нашёл Старицкий, что и возразить. Тяжко давался ему всякий разговор с матерью, до того тяжко, что зарёкся он вступаться в споры с нею. Заместо того лишь отвёл взгляд в землю.

– Пущай, пущай не веришь ты старой да дурной матери! – всплеснула княгиня руками.

– Да матушка! – с мольбою воскликнул Владимир.

Ефросинья обернулась через плечо. Рыскала она взглядом, выискивая праздных холопов али иных ушей да глаз. После того же голос сделался её тише.

– Да, верно, и не ведаешь ты, сынок, – произнесла она, – что первые князья земские готовы тебя величать царём. И со мною согласны они, светлые мужи земли Русской.

Князь Старицкий воспринял слова её, точно огрела его стена огня. Отшагнул от матери своей, да мысли поднялись в нём, о которых долго будет каяться юный князь.

* * *

На конце Тверской улицы ютился кабак, сколоченный по царскому приказу. Нынче Москва притихла, боясь словом али мыслью сыскать опалу на свою голову. Ежели кто и перешёптывался в кабаке, так то было тихо, украдкой. Зашёл в кабак мужик больно унылого вида. Руки его, точно верёвки, бессильно болтались, будто не имел он в себе воли держать себя. Подковылял он к длинному столу из цельного куска ясеня. Дрожащие руки мужика испачканы были в саже али копоти. С тем и протянул пару медных грошей на стол. Хозяин заведения сгрёб скромную уплату да кивнул, вопрошая, чего изволит чумазый гость.

– Мне бы того… – пробормотал мужик. – Водки…

Хозяина точно дрожь пробрала.

– Нет водки! – громыхнул он средь сонного кабака.

И верно, не было в том никакой нужды, столь и голоса повышать, да всяко во всеуслышание. Ноги мужика подкосились, да оттого и обрушился на стол, едва упираясь изнемождёнными руками.

– Ты указ-то царский слыхивал? – вполголоса спросил хозяин.

Мужик закивал, сдерживая дрожь во всём теле своём. С тем хозяин налил ему медовухи да поставил пред ним.

– Лишь им велено водку подавать, – добавил он да хлопнул гостя по плечу.

Мужик уж готов был излиться горем своим, да на порог вбежал босоногий сорванец.

– Идут! – объявил мальчишка.

Повскакивал редкий люд с мест своих, да кто как мог – так и бежал прочь, кто через чёрный ход, а кто в дверях столкнулся с мужчинами, что облачались в чёрные мантии да к колчанам и сёдлам крепили метлу али собачью башку.

Мальчишка, оповестивший кабак, тотчас же метнулся к хозяину, который, в свой же черёд, не медлил. Шустро достал из закромов бутылки с чистою водкой.

Со смехом Басман провожал беглецов – от тех лишь пятки сверкали. Первым к хозяину подсел Генрих да осмотрел стол, покуда ему да остальной братии уж налили стопки. Фёдор присвистнул, усаживаясь подле немца.

– Не дурно твой кабак промышляет, недурно, – одобрительно произнёс юный Басманов, поднимая чарку.

Генрих презрительно шикнул, потерев пальцем продольный скол на столе, да поднял очи свои серые на хозяина. У дельца аж пот холодный выступил. Немец выдохнул, издав звук сродни рыку, стукнулся чаркой с Фёдором и залпом испил её.

Не прошло и часу, как опричники урезались водкой да пошли в разгул. Велено было проверить удаль каждого – Вяземский уж успел сцепиться в мордобое, дважды побороть и дважды быть поборенным. Водка не давала ему различить, кто были его соперниками. Генрих боле всех налёг, да как его шатать начало, так и стал бы на потеху, однако всяко пресёк он шутки пьяной братии.

Неведомо, как бы на ногах держался немец, но, достав нож, велел он смелейшему в сим заведении руку дать свою. Грязной было и не приметил оружия в руках чужеземца, да сдуру и подал руку, растопырив пальцы. Короткий вздох – и Генрих принялся тыкать ножом меж пальцев Васьки, да столь ловко и проворно, что у всякого дух захватывало. Покуда довершил град ударов, тотчас же налили ему водки.

– За великого князя и царя всея Руси! – рявкнул немец с таким жаром, что поднялись опричники испить за владыку своего и повелителя.

Новою волной окатило чужеземца. Зажмурился, опёрся о стол да вдарил по груди своей.

– Клади руку вторую! – бросил немец, завидя, как Васька уж не решался боле.

– Да ты, Андрюх, уж в зюзю! – хлопнул по спине Хворостинин.

– А пущай и так! Клади, Вась! – настаивал немец.

Молодой Басманов присвистнул что было сил да положил свою руку заместо Грязного.

– Валяй! – бросил Фёдор.

Сплюнул Генрих, передёрнул плечами да вернулся на своё место, покачиваясь, упоённый уж до предела, да хватка его не теряла силы. Град ударов – едва ли слабый рассудок упившейся братии мог уловить каждое движенье немца, и всяко бил чужеземец без промаха, да как окончит – вбил нож в стол. Тому вторило ликование опричников.

– От чертила заморский! – громовым басом обрушился Басман-отец, трепля немца по голове.

Вновь братия подняла свои чаши да сомкнула их в единстве. Нынче все раздоры да ссоры междоусобные оставались за порогом царского кабака. Васька Грязной уж почуял нужду да вышел справить её. Выйдя во двор, глубоко вздохнул опричник, ощущая свежие ветра, обдающие его тело целительной прохладою. Отошёл Васька шатким шагом своим, так и норовя поскользнуться на мягкой земле, но всё-таки уж встал к стене. Как окончил, так огляделся Грязной, слыша, будто кто ступает к чёрному ходу. Не сплоховал Васька да ринулся с саблей наголо, а тем паче и шуму поднял.

– Гойда! Мужики, засада! – рявкнул опричник, рубанув мужика со спины, что с иными, верно, крестьянами, уж у чёрного хода схоронились.

Васькин клич услышан был. Тотчас же братия была при оружии. Сцепились все в битве, что боле походила на резню – не было у крестьян оружия, кроме топоров да вил. Пущай и упились опричники, да всякий раз на службе под шёлковыми рубахами кольчугу имели, супротив крестьян в льняных рубахах да тулупах тёртых. Недолго бой длился, чай, недолго. Хозяина кабака выволокли на улицу, дабы народ то увидать мог. Отстегнули с сёдел кнуты да плети и принялись стегать его до крови.

Уж лежал мужик на последнем издыхании. Опричники принялись выволакивать тела крестьян да скидывали их на дорогу. Когда сей труд окончен был, братия села по коням, да не единожды промчалась по улице, топча копытами тела врагов своих. Стегали при том соседские дома да ворота.

– Гойда! Словом и делом! Гойда!

* * *

Перо скрипело, выводя длинное послание. Царские покои заливал мягкий свет – окна были отворены настежь, впуская прохладу с улицы. Государь был погружён в свои труды. Он дописывал длинное письмо, выводя роспись свою в окончании послания. Царь глубоко вздохнул и бросил короткий взгляд перед собой. Подле него сидел Фёдор Басманов, привольно растянувшись в кресле, устланном мягким бархатным покрывалом. Юноша прикрыл веки и тихо напевал мелодию без слов. Он тянул сей простой да ладный мотив и умолк, лишь подняв взгляд свой.

Иоанн вернулся к своим заботам и принялся запечатывать письмо, поднеся кусок кирпично-красного сургуча к пламени свечи. Расплавленные капли полились на бумагу и вобрали в себя оттиск царского перстня. Великий князь отдал послание гонцу, что выжидал подле царя. После того Иоанн перевёл дыхание, взял новый лист да принялся складывать новое письмо.

Фёдор глубоко вздохнул, закатив глаза. Отведя лицо своё, он лукаво улыбнулся, мимолётно обратившись взглядом к государю. После того Басманов сделался будто бы любопытным и отошёл к окну.

Иоанн не придал тому вовсе внимания. Лишь на мгновение перо его остановилось, но лишь на миг, не боле.

Фёдор облокотился о стену, стоя за царскою спиною, да сложил руки на груди. Он продолжил ту простую мелодию, что тянул до этого, легко насвистывал её, поглядывая в окно. В следующий миг в комнате раздался звонкий перелив, точно соловьиная трель.

Иоанн остановился в письме своём, хмуро вздохнул да обернулся через плечо на Басманова. Юноша же сделался столь удивлённым.

– Вы тоже слышали то, царь-батюшка? – Юноша огляделся, будто выискивал кого-то по покоям. – Не иначе как с улицы залетела пташка какая.

Басманов медленно прошёлся по комнате, продолжая искать невидимую гостью. Иоанн потёр переносицу, и, хоть и помотал головою в якобы неодобрительном жесте, на губах его появилась мягкая улыбка. Приметил то Басманов – не мог не приметить.

– Всё дурачишься ты, Федька, почём зря, – произнёс Иоанн, возвращаясь к письму, пытаясь вновь собраться с мыслями.

– Отчего же зря-то? – спросил юноша, возвращаясь в кресло своё. – То чиню на потеху тебе, добрый государь, всё лишь с тем, чтобы порадовать тебя.

Иоанн вновь поднял взгляд.

– Когда наловчился уподобиться птицам? – спросил царь.

– От, царе, уж сколько себя помню. И не учился тому вовсе, попросту слышал, как щебечут, так и наловчился, – ответил молодой опричник, пожав плечами.

– Господь милосердный, – вздохнул Иоанн, опуская взгляд обратно на письмо. – От уж решил поглумиться надо мной, вкладывая в уста человеческие пение птиц…

– А ежели Господу угодно, чтобы вы внимали пению птиц, хоть бы уж устами слуги своего? – вопрошал Фёдор.

Иоанн не отстранил взгляда от написанного, но глаза его застыли.

– Всяко всё уповаю, что Господу наскучит глумление надо мной.

* * *

Ближе к вечеру в покоях царицы Марии разросся суматохою такой бардак, что едва можно было ступить, минуя украшения али ткани драгоценные. Со спинки стула уж попадали цветастые платки. На ложе покоилось полное облачение – от нижней нательной рубахи до красного сарафана, исшитого золотом.

Сама же Мария любовалась на одеянье своё, которое отражалось в большом зеркале, привезённом в дар с запада. Царица облачилась в мужской кафтан. Ткань пылала красным пламенем, низ и рукава обшиты золотом, воротник отделан густым мехом соболя, а золотые пуговицы натёрты с такою тщательностью, что в них глядеться можно было, ежели нету зеркала. Царица с улыбкой держала в руках широкий меч, захваченный в Казанском ханстве, ныне – княжестве Русском. Со смехом разрубала Мария незримых врагов своих, то вступая в бой, то отходя, уклоняясь от ударов.

Тихим эхом отдавались её шаги в мужских высоких сапогах из чёрной кожи. Преисполненная истинного восторга, она обратилась к отраженью, да в тот же миг вскрикнула от ужаса и выронила оружие. Меч упал на каменный пол со звоном. Раздался низкий звучный смех, когда царица обернулась к супругу, чьё отраженье возникло столь внезапно, что довело до испугу.

– Сколь неожиданна, столь и приятна эта встреча, царе, – произнесла Мария, силясь совладать с тревогою в своём голосе, ибо не успела она и духу перевести, как Иоанн беззвучно приблизился к ней.

Царь поглядел сперва на супругу в мужском платье, а затем на отражение их обоих в зеркале. Иоанн положил руки на плечи Марии.

– Али я запамятовал, али ты и впрямь давненько не выряжалась мужчиною, – тихо произнёс царь, подавшись вперёд и наклонившись к уху своей жены.

– И не стала бы так рядиться нынче, – ответила Мария, – ежели ведала, что ты зайдёшь пред застольем.

Царица указала на ложе своё, где приготовлен был иной наряд.

– Помню наказ твой, – продолжила Мария. – И в подобном боле не мыслила выходить ко двору. К вечеру уж собиралась перерядиться в сарафан.

– Что ж… ежели душе твоей угодно, – всё так же тихо произнёс царь, убирая волосы жены своей, открывая её белую шею.

Царица было впала в замешательство, ощутив его уста на коже. В том был какой-то трепет, доселе неведомый Марии, и, право, не могла она не дивиться той перемене. Она обратила свои очи на супруга, безмолвно вопрошая.

– Отчего же глядишь на меня, точно покойник пред тобою? – усмехнулся Иоанн, касаясь мягкого воротника. – Кафтан ладно скроен, да и на тебе недурно сидит. Ежели то по душе тебе, предстанешь так на пиру.

– Благодарю, царе! – заулыбалась Мария, беря руки своего супруга и целуя их.

* * *

Палаты Кремля уж пели и плясали вовсю, богатые яства только и успевали подаваться на стол. В кувшинах плескался сладкий мёд, на длинных серебряных подносах подавалась дичь – лебеди, гуси и утки. От жара приходилось открывать окна, да они не спасали резвых скоморохов да братию, что предавалась гулянию. За столом сидела царская чета. Мария не сменила наряда своего и восседала в ярко-красном кафтане да в правой руке своей держала хлыст. Точно скотину, подгоняла она дураков, ежели кто из них закемарит али передохнуть удумает.

Громко царица смеялась, стегая холопов ряженых, да вот царь не весел был. Оттого ли, что Фёдор не явился?.. Алексей же, верно, не заботился о том – знай себе налегал на сладкий мёд да хватал девиц, резвящихся вокруг на потеху опричнине.

Зорко глядел Иоанн за братией своей да приметил, будто бы Штаден, подобно самому Иоанну, поглядывает на входную дверь – не иначе в ожидании кого-то. Ведал царь, да и весь двор – в том не было ни тайны, ни секрета о свойстве Андрея-немца с Фёдором Басмановым. От собственной догадки Иоанн сложил руки замком пред собою да улыбнулся, приняв то за знак.

«Неужто вновь чего удумал?» – подумал царь.

А меж тем ожидание затянулось, да ровно на столько, чтобы великий царь уж было вознамерился покинуть сие пиршество, но всё же не исполнил желанья того. В тот миг, как Иоанн уж опёрся о трон свой, дабы подняться и выйти из-за стола, на пороге появился Фёдор. Лицо было сокрыто маской, да знал царь, как видел – то не может быть не кто иной, кроме Басманова.

Размалёванное лицо безжизненно улыбалось, да лукавый взгляд голубых глаз мерцал где-то меж выгнутых прорезей, обведённых чёрною краской. Косы до пят были чёрными, прихвачены снизу красными лентами. В наряде своём Фёдор вновь выглядел престранно да вычурно.

Алексей, едва заметив сына на пороге, взялся за лоб, да с тем накатил ещё сладкой медовухи.

– Хотя чего ж я, право, ожидал-то, дурень старый? – усмехнулся Басман сам себе, утирая усы да бороду.

Меж тем юноша с разбегу запрыгнул прямо на стол – едва братия посторонилась, убирая руки прочь. Пара блюд серебряных рухнули на пол, подняв звону, да до того не было никому дела. В немыслимом танце принялся резвиться Фёдор, и от прыти его да лихости подол платья как взмыл, так и не опускался. Круженье его столь захватывало дух, что ни одна душа, помимо Иоанна, и не думала глядеть на Андрея, что уж обнажил саблю изогнутую.

Сталь блеснула, едва немец занёс её над головою, он вспрыгнул ногами на скамью. Точно Штаден вознамерился разить друга, снести голову его, покуда увлечён Басманов танцем, да Фёдор тотчас же пал ниц, коснувшись руками стола. Не унимался немец да рубанул понизу. С того же Басманов вновь сумел увернуться, подпрыгнув вверх. Покуда не перевели дыханья никто за сим застольем, Фёдор снял маску, будто хоть у единой души нынче оставались сомненья, кто ж сей лихой охальник.

Уж смолкла музыка, унялась игра, затеянная меж девиц да дураков препёстрых. Видно было, как под бусами да нарядами девичьими вздымалась молодая грудь опричника, покуда переводил он дух свой. Спрыгнул Басманов на скамью, затем и на пол, полы сарафана едва поспевали за ним. Бойко да лихо присвистнул Фёдор. С тем знаменьем суетно вбежал из мрака холоп, неся на подносе своём кувшин с вином. Взяв его, Басманов прикрикнул скоморохам, а Мария точно отмерла да огрела ближнего ряженого кнутом своим.

– Гойда! – прикрикнула она, да с тем и подняла вновь шум, что был присущ подобным застольям.

А меж тем юноша приблизился к государю. Чаша Иоанна была пуста. Опричник наполнил её, всё ещё дыша прерывисто с потехи своей. Царь не сводил взгляда с юноши, точно пленённый, точно приговорённый, точно во власти чёрного сглаза.

Когда Фёдор наполнил чашу Иоанна, то подал своему государю и сам подался вперёд.

– Неужто и ныне нету веры, мой царь? – прошептал Басманов, и голос его должен был потонуть в звоне, пенье да музыке, но Иоанн слышал каждое слово до жуткого ясно.

Царь улыбнулся да подал руку вперёд, будто бы жаждал принять чашу, но повёл руку дале. Мимолётно Иоанн коснулся белой щеки Фёдора, на которой уж выступил румянец. Глаза юноши раскрылись в удивлении. Он кинул короткий взгляд в сторону, сам не ведая, отчего его сердце наполнилось ледяной тревогою, но в тот же миг переменилось всё. Иоанн вновь сделался беспечным да непринуждённым и потрепал Фёдора по волосам, после чего принял чашу и испил до дна.

* * *

День выдался поистине благодатным. Солнце озарило небосвод, напоив его лучезарным сиянием. Будто бы навстречу этому живительному свету, во хвалу небесному светилу возносили свои песни соловьи да ласточки. Толстые синички поклёвывали скудные крохи, брошенные на улицах.

Фёдор Басманов отошёл ото сна без похмельных стенаний, хотя испил на славу. Он освежился холодною водой да обрил лицо своё. Затем надел шёлковую рубаху, пару колец на каждую руку, заткнул шашку свою за пояс, ибо не имел обыкновения даже при царе разгуливать не при оружии. С тем и вышел он в коридор да подивился нелепости зрелища пред собою. Супротив дверей его на полу голом лежал холоп, подложив руку под голову.

– Эй! – Басманов слабо пнул мыском сапога в бок крестьянина. – Развалился, киселяй псоватый!

Холопа точно ожгло огнём – вмиг встрепенулся да запятился назад.

– Вас, Фёдор Алексеич, – забормотал спросонья холоп, – великий князь и царь всея Руси к себе жаловал!

– А чего же ты, пёс поганый, дрых тут заместо того, чтобы известить меня? – спросил Фёдор, положив на рукоять оружия руку.

– Так ведь это! – уж выставил руки холоп, готовясь защищаться. – Так ведь сам государь строго-настрого запретил сон ваш, сударь, тревожить!

Фёдор вскинул бровь, да с тем и направился к государю.

Иоанн уж восседал на троне в облачении монаршем. Подле него покоился неизменный посох резной.

– Велели явиться, добрый государь? – спросил опричник, приблизившись к владыке.

Иоанн подал руку, и Басманов припал губами к кисти.

– Молви-ка мне, Федя… – начал было царь да поднял взгляд, ибо в коридор вбежала нелепая фигура Стёпки-заики.

Басманов приметил перемену на лике государевом да обернулся следом.

– Не вели казнить, светлый государь, вели же добрую весть молвить! – произнёс Стёпка, да притом речь его была стройна и ладна.

Иоанн свёл брови, кивнул, повелевая продолжить.

– Святой отец к вам пожаловал! Отец Филипп! – доложил Стёпка, и вновь речи его были вольны от прежнего недуга.

Глава 2

Во мгновенье ока Иоанн покинул престол и метнулся к дверям. Фёдор следовал за государем, точно был его тенью.

«Прибыл…»

Царь пронёсся стрелою по коридору, как вдруг завидел вдалеке фигуру в чёрной рясе. Сердце иначе забилось от одного лишь вида столь долгожданного, желанного гостя. Святой отец был удивительно бледен ликом. Светлые волосы его уж схватила седина, пощадою обойдя несколько прядей светло-русых. Белая борода ниспадала Филиппу на грудь, едва не доходя до деревянного креста на простецкой бечёвке. Скромное одеяние монаха падало до пола, делая старца больше похожим на святой образ, нежели на человека из плоти и крови. Взгляд был омрачён безмолвной и тяжёлой скорбью. Муки и терзанья души его осели глубокими морщинами на лице.

Великий царь превосходил в росте своих воевод, оттого завелось обыкновение – взгляд Иоанна свысока извечно преисполнялся жестокой гордости. Нынче же тёмные очи глядели иначе. Впервые за долгие лета явилось слабое мерцание надежды, трепетной и кроткой. Иоанн сложил руки и протянул старцу, смиренно склонив голову. Фёдор последовал примеру государя своего и так же безмолвно вопрошал благословения. Филипп осенил государя, а затем и юношу крестным знамением.

После того Иоанн вздохнул, уверовавши, что пред ним воистину стоит друг его старинный. Царь тотчас же крепко обнял святого отца, и стоило лишь на малость отстраниться, холод сковал лицо государя.

– Ежели очи мои не лукавят, – произнёс царь, не видя и проблеска собственной радости в глазах Филиппа, – супротив воли явился ты.

– Признать мне сложно ныне Московское али иные княжества. Такое учиняется… – ответил святой отец да перевёл взгляд на опричника, что всё то время стоял подле государя.

Фёдор едва заметно повёл бровью соболиной, да уста дрогнули едва-едва. Лик же государя омрачился холодом.

– Неужто оно стоит того? – спросил Филипп.

Иоанн глубоко вздохнул – его плечи тяжко опустились, да жестом повелел следовать святому отцу за собою. Фёдор отдал поклон, поцеловал руку государю и оставил их.

* * *

Притихла Москва, затаился люд по дворам своим, лавкам да усадьбам. Ступали копыта по улице, да присвистывалась песенка-считалочка. Покачивались обрубки мётел и собачьи головы у грозных опричников, покуда следовали они навету, полученному накануне, точно стая волков следует по кровавому следу.

– Хочешь не хочешь, выпадает… – тихо произнёс Фёдор Басманов, вглядываясь в резные ставни, наглухо затворённые.

На крыльце стояли двое – мужик да бабка. Оба в лохмотьях да озираются на дверь господскую то и дело, боясь, как отворят, да выследит их господин. Афанасий Вяземский отстегнул с пояса кошель и кинул мужику. Крестьянин тотчас же поймал свои сребреники, указал на дверь да пустился прочь с глаз опричников с перепуганною бабкой своей.

Алексей Басманов первым спешился. Лошадей своих ни он, ни иные опричники привязывать не стали. Тишь стояла, оттого и слышно было на всей улице, как слуги государевы послезали с лошадей. Жалобно скрипнули ворота, как отворил их Басман-отец. Резко присвистнул Фёдор, разрезав замеревшую тишину, и тотчас же вняла тому знаменью братия. Ворвались опричники в дом, сметя с петель двери.

За много улиц слышала крестьянская чета, какие крики разносятся, да точно ведали, над каким двором нынче сгустились тучи и грянул гром. Ведали они, окаянные, что сулит дому опосля навета, да всяко крестились, моля Господа о милости, о прощении. Вскоре поднялся запах гари, эхом разносился клич бесовский.

«Гойда!»

* * *

Со стен Кремля можно было разглядеть бледное полотно дыма, поднимающегося где-то над Москвой. Свёл брови Филипп, глядя, как страшное знаменье восстаёт пред его очами. Святой отец с тяжким вздохом перевёл взгляд на Иоанна, что шёл подле него в царственном одеянии.

– Что учинил ты? – спросил старец.

Царь бросил мимолётный взгляд в пролёт, откуда виден был поднимающийся дым с пожара, да будто и не видел оного.

– Уж прости, умаялся мой старый ум, – Иоанн пожал плечами. – Уж и не ведаю, с чего и начать сказывать.

– С опричников своих и начни, – просто ответил Филипп. – С того начни, как честных людей вверил тебе Господь, а ты их на ножи разбойничьи бросаешь.

Иоанн оставался невозмутим, и на лице его едва ли не скука воцарилась. Пожал плечами владыка да продолжил ступать вперёд, опираясь на посох свой резной.

– Нет иной веры мне, как не на своих разбойников, – ответил государь.

– Народ молил небеса, дабы вернулся ты, Иоанн, на престол. Любил тебя простой люд, любил и молился о здравии твоём на многие лета, – произнёс Филипп.

– На кой чёрт мне любовь холопская сгодится? – усмехнулся Иоанн. – Грош цена тем ликованьям. В той же церкви небось готовились уж Старицкого на царствование венчать. Не единожды, не лукавь, не единожды уж готовились вы все схоронить меня.

– Неужто и впрямь светлый ум твой изменяет тебе? – спросил Филипп. – Взаправду веришь, что они-то и переменять весь порядок вздумали?

– Уж переменили, – холодно отрезал Иоанн.

Рука его паче прежнего сжала посох. Сам же царь и не заметил, как второю рукой схватился за сердце. Тяжкое дыханье охватило его всего.

– Сердце моё бьётся супротив воли вашей… – сквозь зубы произнёс Иоанн. – Переменили они порядок! Уберегли меня, да не единожды!

– Тело твоё, верно, сберегли, – кивнул старец. – Да душа твоя истерзана.

Иоанн обернулся, точно его кто окликнул по имени. Омрачился царский лик, точно вслушивался в тихий шёпот ветра. Чуток слух государева – об том и прознать было, но уж уловил царь, как ворота отворились да топот копыт с гомоном мужицким ворвался во двор кремлёвский. Крепостная стена заграждала от государя ворота, в которые нынче воротились его опричники, но всяко слышал владыка, и сердце тревожно отбило во тревоге.

Двух шагов хватило, чтобы пред взором царским открылся двор в пролёте меж стеною да приказом конюшенным. Видел Иоанн и лошадей вороных, и опричников своих. Иные в руках держали факелы, промасленные да пылающие жаром. В толпе уж приметил старого Басмана, латина, окрещённого Андрюшкою, Скуратова сурового да грузного, и лишь когда завидел царь Фёдора, от сердца отлегла тревога. То было мимолётное мгновенье, царь углядел любимца своего в пролёте да на расстоянии едва ли не в половину версты, но того хватило, чтобы унялось беспокойное сердце его.

Лик государя вновь преисполнился упоением собственной властью, в то время как святой старец, напротив, омрачился при виде опричников. Иоанн обернулся к Филиппу, смерил его грозным взором.

– Душа моя впервые нашла исцеление, – едва ли не прошептал владыка.

* * *

Заливистый смех вторил хлёсткому удару.

– Не гневайтесь, государыня! – кротко произнесла Глаша, не поднимая лица.

– А ты шевелись, валандайка! Ишь, колупается она! – бросила царица, щёлкнув перстами.

Крестьянка уж принялась спешнее прислуживать в бане да поднесла кадку, полную воды с настоем из липы с хвоей. Взяв деревянную плошку, Глаша поливала раскалённые камни. Зашипевши, вода поднялась густым белым паром.

Царица, сидевшая нагая на полотенце, прикрыла глаза, вдыхая поднявшийся сладкий аромат медовой липы. Не глядя, она нашла рукою веник и небрежно бросила его Глаше. Крестьянка нахмурилась от боли, вставая со своего табурета, не смея противиться повеленьям царицы. Немудрено было угадать, отчего ж крестьянка то и дело постанывает при движениях, тем паче ежели напрягает она спину свою. На её белом нагом теле синело пятно – от случайного ушиба ли, от удара – всё одно. Превозмогая боль в теле своём, Глаша прислуживала царице, нагоняя к телу её жар.

– Несладко небось под опричником-то? – усмехнулась Мария.

В ответ Глаша лишь поджала губы да кивнула, не зная, что ей молвить должно. А меж тем в бане сидела и белокурая Дуня. Уж она сполна отведала буйного нраву царицы Марии. Не единожды Дуня пересекалась с государыней, покуда, крадучись, покидала опочивальню царскую. Не смела Мария гневаться на супруга, вот всяко и срывалась на крестьянке. Ежели бы сам государь не воспретил, запорола бы царица девку крестьянскую али выгнала бы на мороз. В том был особый толк сей ревности. Едва ли Мария горячо обожала своего супруга, но один только вид Дуньки, девки этой бестолковой, приводил её в неистовую ярость.

Притом и теперь Мария держала её при себе, да всякий раз отвешивала хлёсткую пощёчину, а иной раз и вовсе хлыстом стегнуть могла. Дуня сидела подле ног царицы да безмолвно омывала ступни в чистой воде. Покосилась государыня на неё:

– Уж что, не приглянулась ли ты боле тому али иному? – улыбнулась Мария, разглядывая девицу, раздетую донага.

В отличие от Глашки тело Дуни было белым да нетронутым. Свела светлые бровки да мотнула пару раз головою.

– Боярин Басманов, великая государыня… – робко произнесла крестьянка, прерванная громким присвистом царицы.

– Неужто этот чёрт псоватый и Глашку, так ещё и тебя зажимает по углам? – подивилась было Мария.

– Нет-нет… – забормотала Дуня. – Фёдор, сын его…

Мария подивилась боле, изогнув чёрную бровь.

– Так-так… – протянула она, барабаня пальцами по сухой горячей доске.

Вновь смерила царица взглядом Глашу да жестом подозвала ближе. Женщина не смела противиться и подалась вперёд. Мария небрежно откинула волосы Глаши с её шеи, открывая лиловые следы, какие проступают всякий раз после пылких лобзаний.

– Эко меньшой Басманов изнежил тебя, – усмехнулась Мария, переводя взгляд вновь на Дуню, на её белую шею, лишённую сих отметин. – Неужто Федька и вполовину не столь пылок супротив хоть своего ж батюшки?

Дуня насупилась, не ведая, что ответить. Помедлив, она сглотнула и едва уж подняла взгляд с тем, чтобы слово молвить, как царица огрела её по щеке. Во мгновенье вспыхнуло всё лицо, и то видала Мария, пущай Дуня и прикрылась рукою.

«Ишь как раскраснелася…» – подумала Мария, жестом велев поддать пару.

* * *

Рынды с поклоном доложили о приходе земских князей. Иоанн восседал на троне в величественном облачении – на плечах его чернел высокий меховой воротник, обрамляющий шубу царскую. Шапка Мономаха да посох аки символы власти великого князя и царя всея Руси начищены до блеска.

– От уж кого не хватало, – вздохнул Иоанн, отдавая чашу юному опричнику, коего уж неизменно держал подле себя.

– Не омрачайтесь так, великий государь, – произнёс Фёдор, принимая чашу из рук царя.

Юноша поставил драгоценную чашу на стол, что был придвинут к стене да заставлен кушаньями и питьём. Фёдор облачился до торжественного рябо. Кафтан его глубокого винного цвета расшит золотом, под стать серьгам, что выглядывали редкими проблесками из-под густых волн вороных волос. Белые руки унизаны перстнями княжескими.

– Право, земские такие же ваши слуги, как и прочие, – произнёс Басманов, не оборачиваясь. – Уж наградил вас Господь сей милостью.

– Куда б податься от этой милости, – усмехнулся Иоанн.

Фёдор усмехнулся, обернувшись к царю, да сам прислонился спиною к дубовому столу. В то мгновенье, как взгляды царя да слуги его покорного встретились, порог переступили князья и низко поклонились своему владыке.

То были Микита Захарьин-Юрьев да Иван Бельский. Иоанн холодно глядел на прибывших мужей, Фёдор же и вовсе будто бы не приметил, что вошёл кто.

– Добрый государь, вели же слово молвить, – произнёс Бельский, выпрямляясь с поклона.

Иоанн чуть прищурился, вглядываясь в фигуру светловолосого князя пред собой. Был он силён в плечах, лик же его был омрачён думами аль волненьем.

– Уж старый ум мой изводит меня, – вздохнул Иоанн, потерев переносицу, точно припоминая что-то.

Едва Бельский было решил рот открыть, дабы молвить боле, так царь мгновенно переменился в лице, а губы его оскалились улыбкой. Из груди его вырвался короткий смешок.

– И право, право… – протянул государь, кивая собственным словам. – Уж не твой ли батюшка Дмитрий Фёдорович?

Князь кивнул.

– Помню сызмальства я вас, Бельских… Право, стало быть, и впрямь чего стряслось, раз сам весь земской свет явился! И Бельский князь, и ты, Микитка! Уж дурно и помышлять, чего же сделалось, раз вы явилися ко мне! Федь!

Юноша поднял взгляд, едва приподняв брови.

– Али стряслось чего, Федь? – спросил царь.

– Неужто? – подивился Басманов, пожимая плечами. – Право, чего не ведаю, царь-батюшка, того не ведаю.

С тем юноша развернулся к столу, выбирая угощенья.

– Москва стенаниями полнится, – произнёс Микита, обращаясь к царю. – Терзают их опричные плети, топчут их копыта этих разбойников! Просят миряне суда праведного, суда честного.

– Так неужто суд чинится нечестный? – спросил Иоанн, подпирая голову свободною от посоха рукой. Посох же едва покачивался из стороны в сторону.

– Да как же… – было молвил Бельский, да тотчас же прерван был.

– Да всё он честный, – просто бросил Фёдор, отстраняя от губ чашу, утерев большим пальцем уста свои. – И самый что ни на есть праведный.

– Неужто нынче нет у нас права обратиться к царю нашему доброму и благодетельному? – спросил Бельский, бросив лишь короткий взгляд на Басманова. – Неужто светлый наш владыка отдал нас на растерзанье своры чёрной?

Посох замер. Иоанн переменился в лице, преисполняясь удивления. Раздалось частое цоканье – то было порицание от Фёдора. С тем и приблизился юноша к трону государеву да дерзнул посягнуть на святыню владыческую. Одним движением он снял венец с главы царя своего, а с тем развернулся к князьям.

Дерзновенье поразило и князей, и рынд, что были уж наготове с секирами своими. Да боле всех, верно, дивился сам Иоанн, но решил не прерывать пока опричника. С непринуждённым присвистом юноша приблизился к Бельскому и уж было надел на него венец царский, как Иван в страхе отшагнул прочь.

– Ерохвост проклятый, что удумал?! – гневно бросил Бельский сквозь зубы.

– Ежели стал ты царю указывать, как державою властвовать да как суд вершить, стало быть… – с тем Фёдор пожал плечами, поглядывая на венец, пылающий самоцветами. – Право, уж и не признал, где предо мною великий князь…

Из-за спины Фёдора раздался низкий звучный смех владыки. Басманов не обернулся да пуще прежнего расплылся в улыбке. Лик князей сковало презрение.

– Вот нынче оно как… – тяжело вздохнул Микита.

– Новые люди при дворе избраны тобою, великий государь, – Бельский склонился пред царём, дабы уж покинуть палату.

Басманов же меж тем воротился к престолу и вернул венец Иоанну, а затем припал устами к руке владыки. После того занял место своё чуть поодаль, справа от трона. Иоанн же переменил веселье, вызванное выходкой молодого опричника, на грозный нрав.

– Иное нынче время, Бельский, иное, – с жуткою улыбкой произнёс царь. – Покуда был я в незрелом отрочестве, губить меня вам надо было. Не то чтобы батюшка твой не чаял того. Да нынче я великий князь и царь всея Руси! Боле не дам спуску ни вам, ни Шуйским, ни иному боярину во всей земле моей! Покуда Господь не освободит вас от власти моей – миритесь с волей моей!

Князья отдали низкие поклоны, приложились устами к перстам царским да покинули Кремль, боле не проронив ни слова. Как только за ними затворились двери, Басманов вышел из-за трона царского, но тотчас же схвачен был чуть выше локтя.

– А ты, Феденька, уж куда путь держать собрался? – спросил Иоанн сквозь усмешку.

Басманов ответил лишь удивлённым взглядом, а с уст его не сходила улыбка. Удар посоха о каменный пол подозвал рынд к государю. Иоанн прислонил посох к стороне своего трона, тем самым освободив руку. Жестом повелел владыка вручить ему секиру одного из стражников, и то безмолвное повеленье тотчас же было исполнено. С тем отозвал Иоанн хранителей своих. Царь отпустил Фёдора. Осторожным движением коснулся государь лезвия секиры.

– А кто тебе, Федюш, венец-то царский дозволял трогать? – спросил Иоанн, разглядывая отблески света на стали топора.

Басманов не ответил. Улыбка на его лице поугасла, но не сошла вовсе. Иоанн поднялся с трона и прошёлся к угощеньям на столе. В одно резкое движенье смёл он блюда да кувшины на пол.

– То-то же… – едва ли не с сожаленьем вздохнул Иоанн, кивая пред собою. – А посему клади руку на отсеченье.

Фёдор сглотнул да пристально уставился во мрачные очи своего повелителя. Неведомо ни Басманову, ни самому царю, что именно узрел в том холодном, едва ли человеческом взгляде юноша, да всяко опричник пожал плечами с глубоким вздохом. После того закатал кафтан с рубахою до самого предплечья, с тем и исполнил волю владыки. Иоанн взглянул на белую руку, столь безропотно отданную под лезвие тяжёлого топора. Фёдор следил за каждым движением царя, вплоть до того мгновенья, как Иоанн замахнулся секирой.

– Государь! – раздался резкий окрик.

Иоанн цокнул себе под нос и обрушил оружье своё в пяди от руки опричника и обернулся. Лезвие вошло едва ли не целиком, оставив в столе глубокую щель. На пороге стоял Алексей Басманов, не верящий очам своим. Фёдор усмехнулся, опуская рукав обратно.

– Чего тебе, Алёш? – спросил Иоанн, возвращаясь на свой трон.

– Да вот… – Басманов поглядел на топор, торчащий из стола, да сглотнул, в недоумении покосившись на сына.

– Да вот? – вновь вопрошал царь.

– Так ведь на дело уж, на службу надобно, а Федьки всё нет, – произнёс Алексей.

Юный Басманов обратился взором к царю, будто бы спрашивал дозволенья покинуть палату.

– Чего ж уставился на меня, Федя? – спросил Иоанн, поправляя ворот шубы. – Али слух отняло?

Молодой опричник низко поклонился и поцеловал руку царю. Уж в коридоре Алексей остановил сына на полпути к большой каменной лестнице, устланной ковром.

– Нет уж, Федька, всё ж изъяснись – какого супостата творится? – спросил Алексей.

Фёдор развёл руками.

– И в самом деле, странные потехи у светлого государя нашего! – молвил он.

Глава 3

Покои царские тонули в кромешной тьме в тот час, когда беспокойные очи государевы раскрылись. Несколько мгновений Иоанн не помнил себя, обуянный неистовым страхом. Царь нынче заснул, сидя за столом. Пред ним лежало письмо, которое он складывал. Подле же левой руки изошлась восковыми слезами свеча, предавшаяся огню столько, что обратилась едва ли не лужицей в медном блюдце.

Пред очами Иоанна будто бы встали те видения, что охватили его во сне. Тотчас же государь потушил короткий фитиль пальцами и с облегченьем выдохнул, будто бы страшный рок миновал его. Всё то время, с того момента, как государь отошёл ко сну, у входа на сундуке сидел холоп да клевал носом. Завидев же, что государь ныне бодрствует, парень поднялся на ноги, сделавшись готовым нести службу.

– Доложи Филиппу волю мою, – произнёс Иоанн, потирая свою переносицу.

* * *

Нынче хмурое небо стояло над Москвою. Изредка солнце выглядывало сквозь грузные тучи, которые никак не торопились разразиться неминуемым громом. С непогоды али по иной причине, да стихла столица. Разбежался люд по домам да теремам, по тем, что уцелели. На улочки да на ворота, что стояли, будто бы бесхозные, взирал государь, восседая на жеребце Громе, прикупленном у немца-опричника. Подле владыки ехал отец Филипп. Оба всадника облачены были согласно уставу монастырскому. Облаченья их скрывали премного черт, но едва ли даже далёкий случайный взгляд не смог бы опознать в скромной чёрной фигуре великого князя и царя всея Руси. Поодаль от Иоанна и Филиппа ехали опричники да ссыпали серебро со своих кошелей к крыльцу домов али просто на дорогу.

– Верно, сыто поживают, – тихо бросил Алексей Басманов своему сыну, – раз уж не соизволили забрать даже милостыни царской!

С теми словами бросил опричник горсть монет на крыльцо терема, в окнах коего нет-нет да промелькнули тени домочадцев.

Меж тем Иоанн со святым отцом уж заметили, как вдалеке чернеет двор, пожжённый накануне опричниками. Взгляд царя омрачился, как и взгляд Филиппа. Опричники меж собою перекинулись безмолвными упрёками, поглядывая друг на друга, точно выискивая, чья была в том вина, ибо был строгий наказ государев – Москву в порядок привести. Едва ли не за версту заприметил Иоанн распахнутые ворота. Одна из дверей лежала в земле, притоптанная и расколотая. Разглядел государь и три столба во дворе, да тела пожжённые, привязанные к ним. Подле трупов уж собрались исхудавшие за зиму уличные псы. Голодные бродяги сбились стаей да принюхивались, утробно рыча друг на друга.

Царь остановил своего коня. Братия притихла. Иоанн медленно обратил на опричников свой грозный взор.

– То верно говоришь, Филипп… – произнёс государь, обращаясь к старцу. – Всё верно – не боле пользы от разбойников этих ленивых, нежели от скота бездумного.

– Гнев свой праведный во благо направь, – произнёс Филипп, указывая на тела. – Вели похоронить достойно людей своих.

Тотчас же Алексей, что стоял во главе отряда опричников, вышел наперёд да погнал свою лошадь в тот самый двор. С ним же пустились Фёдор с немцем. Малюта было ухватился за узду, да Иоанн остановил его, глядя на обугленные чёрные столбы.

– Неужто то упокоит их души? – спросил царь.

– Лишь Господу ведомо. Да тем ты спасаешь не души рабов своих, но свою, – ответил Филипп.

Царь слабо усмехнулся, опустил тяжёлый взгляд на землю да пожал плечами.

– Нынче же утром слышал исповедь мою, – произнёс Иоанн. – Моя душа уж в геенне огненной.

* * *

Тени становились всё длиннее, когда Басмановы со Штаденом въезжали во двор Кремля.

– Ты глянь-ка… – нахмурился Алексей, заприметив Малюту подле конюшен. – Как пить дать – то не к добру. Ну и рожа, пуще прежнего звериная. Видать, и прям чего учинилося…

Григорий Скуратов вышел встречать опричников и даже взял лошадь Алексея под уздцы. И Фёдор, и Андрей-немец смекнули, что Малюта потолковать хочет с Басманом-старшим. Отдали опричники лошадей своих конюшим, да с тем и оставили Скуратова с Алексеем. Малюта глубоко вздохнул, трепля гриву кобылы.

– Ух, Алёш, – начал Скуратов, заводя кобылу Басманова в конюшню, – ежели бы ведал, в каком ныне духе государь наш, сам бы поскакал падаль эту в землю зарывать!

– Об чём же ты, Гриш, толкуешь? – спросил Алексей, спешившись.

– Да об том и толкую, – продолжил Скуратов. – Светлый добрый государь наш нынче велел мне выведать, по чьей вине пожарище неприбранное на глаза Филиппу попалось.

– То бишь, это его и волнует? – усмехнулся Алексей. – Будто не найдёшь ты крайнего! Да чур не немца! Я уж боялся, что нынче нас как душегубов преступных и того!

– Да уж, – кивнул Малюта. – Я к чему то…

Скуратов неспешно вышел из конюшни да размеренным шагом к царским палатам направился. Алексей последовал за ним.

– Дело ж не в нашей службе. И даже не в государе, – понизив голос, произнёс Малюта.

Басманов замотал головой.

– Слишком хорошо нынче живётся мне при дворе, – произнёс Алексей. – Да и Федька мой пред царём уж выслужился.

На тех словах Малюта усмехнулся в рыжую бороду.

– Токмо вякни что! – предупредил Алексей.

Скуратов пожал плечами да кивнул.

– Нет, Гришка, – вздохнул Басманов, обернувшись через плечо поглядеть – не подслушивает ли кто. – Неча пенять на Филиппку. Царь звал его с Соловков ещё до того, как братию учинил.

– Всё верно ты толкуешь, – кивнул Скуратов. – Всё так и было. Всё ждал Филиппку, ждал, письма слал, премного богатств в монастыри раздал, попов, этих окаянных, помиловал. А всё чает государь наш беспокойный, что святой отец избавит его от тревог, наставит на путь истинный. Да токмо иначе всё делается, иначе.

– Неужто не сытно тебе, Гриш? – спросил Басманов. – Не тепло? Али есть в чём нужда – так поди да возьми! На кой чёрт тебе нынче-то лезть-то с указами к государю?

– Да оттого, что Филиппка уж поставит выбор пред Иоанном! – ответил Малюта. – И помяни моё слово, долго будет поп окутывать царя, наставляя на путь, драть его взахвост, праведный!

Басманов помотал головой, усмехнувшись себе в усы.

– Будто ты нрава государева не знаешь! Скорее уж реки обратятся вспять, нежели Иоанн прислушается к совету, так тем более попа.

– Смотри мне, Лёша, – пожал плечами Малюта. – Шоб потом не дивился, будто не толковали мы об этом!

Басманов кивнул, разведя руками, да на том и разошлись. Алексей поспешил переменить одежду, ибо сей ночью уж служба звала мчаться в Земские земли, потолковать по-свойски с казнокрадами.

Меж тем Фёдор было также готовился к ночной службе, да не суждено уж. Подле его покоев ожидал босоногий крестьянин.

– Вас, Фёдор Алексеич, государь… – начал было холоп.

Юноша остановил его жестом, предугадывая речь эту.

«Верно, творится что-то неладное…» – думалось Фёдору, покуда проходил он меж коридоров.

Рынды доложили о приходе Басманова и с тем пропустили юношу в царские покои. Едва Фёдор переступил порог, его тело пробило жуткое чувство, которое не мог он облечь в слова. Оно сравнимо было с тем холодящим душу трепетом, когда ступаешь на тёмный лёд и слышишь страдальческий скрип льдин. Иоанн стоял у окна в чёрном облачении. Руки его дрожали, но всяко дрожь та шла на убыль. В тусклом свете разглядел юноша пару сбитых костяшек на руке государя.

Невольно сглотнув, Фёдор низко поклонился, да на то Иоанн не обратил взора своего. Лишь поднял руку, точно слепец, и, не оборачиваясь, указал на стол. Басманов принялся вглядываться в очертания множества предметов, что загромождали его. Глубоко вздохнув, Фёдор принял сей жест как повеление наполнить чашу из кувшина, который уж был наполовину пуст.

Молодой опричник приблизился к столу и принялся наливать тёмно-кровавое вино в чаши. Когда питьё ударилось с мягким плеском о стенки сосуда, мрачный взор государя обратился на Фёдора, но царская фигура оставалась неподвижной. Басманов поднял взгляд, не скрывая тревоги и волнения в светлых очах. Возможно, в то хотел верить юноша, но ему показалось, что царский лик смягчился. Иоанн принял чашу и перевёл взгляд на тёмное вино.

– Скажи мне, Федя… – помолчав, изрёк государь, переводя взгляд на окно.

На улице темнело. Тени протягивали свои длинные полосы, рассекая двор, улочки и дороги. В куполах Москвы догорало закатное солнце.

Иоанн усмехнулся, скорее горько, нежели с веселием, да помотал головой, вновь переводя взгляд на Фёдора.

– Отчего явился ты к царю своему в таком виде? – царь указал на подол накидки юноши.

К ней, как и к сапогам, прицепилось премного могильной земли. Всяко, дорога отряхнула, но следы оставались.

– Непросто нести вам службу, добрый государь, не замаравшись, – ответил Фёдор.

– Во оно как… – произнёс Иоанн. Царь отпил из своей чаши, затем обернулся к столу, сел в глубокое резное кресло и оставил чашу на столе, прямо поверх писем. – Спой мне что-нибудь, – повелел царь, взяв перо и макая его в чернила.

– Ваша воля, добрый государь, – произнёс юноша, медленно приближаясь к столу и занимая место подле государя. – Но вижу я, что не за пеньем вы позвали меня, что душу вашу гложут тяжкие думы.

Иоанн вскинул бровь, обернувшись на юного опричника.

– Премного возомнил о себе, Басманов, – отрезал царь.

От тех слов Фёдор улыбнулся, будто бы скрывал и боле. Брови государя гневно сошлись, но прищур не был лишён любопытства.

– Право… – произнёс Фёдор, опираясь локтем о стол. – Дивлюсь я воле вашей, премудрый царь. Ежели бы сердцу вашему нынче нужен был покорный раб, покорный, но слепой, на кой же чёрт вы за мною послали? Ей-богу, я и платия переменить не успел!

– А всяко по речам твоим, – ответил Иоанн, – и впрямь не зришь ты, кто пред тобою.

Фёдор прищурился, точно вглядывался, напрягая очи свои.

– Ежели предо мною не государь мой, не великий князь, не свет наш, не месяц ясный, ежели предо мною лишь образ его лукавый, то и, право, незряч я, – произнёс юноша.

Иоанн глядел на опричника, покуда тот говорил. Лишь Фёдор умолк, царь тяжело вздохнул, откинувшись в кресле своём.

– Что ж, – Иоанн сложил руки в замке, – калеки да убогие всегда были мне по сердцу.

Фёдор усмехнулся.

– Ступай, – махнул рукой государь.

– Отчего же гонишь меня? – спросил Басманов.

– Воротишься со службы – то-то и потолкуем. А ныне мне скверно, – отрезал Иоанн, вновь взявшись за перо.

Фёдор поджал губы, не решаясь на откровение, на которое сейчас ни у одного из них не было сил. Заместо того опричник встал, отдал низкий поклон да направился в свои покои.

Глава 4

Ночь кромешная стояла, хоть глаз выколи. До боли вглядывались во тьму опричники, ища дорогу в нужный двор. Всё всматривались в терема, силясь выгадать, на какую улицу хоть выехали.

– Того гляди, – усмехнулся Алексей, – снова не тот двор пожжём!

– Рыло-то завали, Басман! – рявкнул Малюта. – Не хватало токмо, чтоб об том прознал царь!

– Да остынь ты, Гриш! – бросил Вяземский. – Что ж нам государь? Головы порубит?

– А то и порубит, – хмуро ответил Малюта, продолжая щуриться в кромешной тьме. – От нынче на кой-то чёрт факелов велел не жечь понапрасну! Прав Лёшка, нынче въедем не в тот двор!

– Так вроде бы и на месте мы, братия, – произнёс Басман-отец, поглядывая на ворота по правую руку от себя.

Не впервой было опричникам выламывать двери. Бывало, и не раз, как пробивали они несколько засовов да иных подпорок. Нынче же двери с ворот слетели быстро.

Послезали опричники с лошадей, вбежали на крыльцо да подивились, с какой лёгкостью отворились двери – будто бы и вовсе не запершись, ждал их хозяин.

– Твою ж то, – буркнул Алексей, осматриваясь в кромешной тьме, – удумал, гад, помяните, черти! Удумал чего этот луд псоватый!

– Так оттого и на руку нам наказ царский, – вступил Афанасий Вяземский. – Ежели б огни наши заметил, всякой уж упредил нас.

– Взбрело царю нашему, батюшке, нынче огня не жечь! – не унимался в ворчании своём Алексей. – Не ему ж впотьмах тут ползать!

– Да чего ж ты не видал на дворах-то московских? – усмехнулся Афанасий.

Басманов в ответ лишь сплюнул, щурившись на очертанье купеческого терема. Во мраке прорисовывались черты его. Глядели в оба опричники да принялись терем обыскивать. Всё вверх дном перевернули, выгребая пожитки. Добро оставлено было будто бы второпях – едва ли нашлось во всём доме хотя бы два закрытых сундука. Лари распахивали свои двери, точно навлекая на бархат да шелка, что таились в них. Покуда братия сгребала шкуры да платья, атлас да парчу, Басмановы принялись обыскивать терем.

Отец с сыном осторожно переступили порог кухни. Молча зашли они, ни слова не проронив. Из пожитков всё было на местах – даже крошки на столе не были сметены, хоть бы на пол. Фёдор подошёл к печи и протянул руку. Ладони его уловили слабый, но всяко ощутимый жар. Юноша коротко кивнул, не глядя на отца. Хмуро поглядел Алексей да принялся в пол всматриваться. Опёрся на колено старый воевода, да глаз его, набитый да натасканный, принялся рыскать меж досок, что мостили пол.

Не была тьма помехой. Суровые люди в опричнине были, не привыкать им ко тьме, что пленяла их взор. По безмолвному согласию вся братия хранила молчание, но всякий чаял лютого нечта, неистового. То будто сам воздух уж дрожал, исходя в нетерпении.

Меж тем усмехнулся Басман да зажал рот рукою себе, хороня тишь во всём тереме. Оттого и сын его присел рядом да глядел, куда отец его указывает тяжёлой рукою. Скудный свет слабо лился из окон, от луны ли али ещё чего, да всяко того мерцания хватало, чтобы разглядеть, как меж досок не скопилось пыли. То значить могло лишь одно.

Басман-отец поддел шашкою доску да надавил таким образом, что тайная дверца подалась, открывая погреб. Вниз спускалась деревянная лестница, приставленная к стене. Алексей было вознамерился ступить в погреб, как сын остановил его, положив руку на плечо. Старший Басманов поглядел на сына своего да безмолвно принял его правоту. Юноша медленно опустил ногу на первую перекладину. Та тихо скрипнула, но держалась крепко.

Алексей всё выжидал да прислушивался к каждому шороху. В воцарившейся тиши слышна была возня во дворе. То не могли быть опричники – неча им было рыскать сзади терема, коли уж таскали награбленное к лошадям, что стояли ближе к улице.

Хмуро подался Басман назад, глядя в небольшое окно, прикрытое кружевной шторой, как раздался заливистый собачий лай. Алексей тотчас же схватился за шашку, подавшись к окну. Точно видел Басманов, как чья-то тень метнулась к забору и бежала прочь.

Фёдор ступил дале и дале, как вдруг тишину, что всё то время выжидала во всём доме, по всей улице, разрезал сухой треск. Трое перекладин треснули одна за другой, и Фёдор вслепую изловчился приземлиться на ноги, хоть и врезался в угол какой – во тьме не разобрать.

– Федя! – крикнул Басман, и тому вторило падение покосившейся лестницы.

Не успел крик тот стихнуть, как дверца люка с оглушительным грохотом захлопнулась. Раздался резкий удар, точно молота о сталь. Басманов тотчас же метнулся к люку, но боле он не подавался. Без раздумий Алексей метнулся за топором.

Тем временем в погребе воцарился сплошной мрак. Сбитое дыхание Фёдора едва отдавалось эхом. Тьма пленила полностью взор юноши, но первородному страху Басманов не поддался.

«Ежели я не вижу ни черта, то и паскуда эта также слепа…» – думалось Фёдору, покуда стоял он, опёршись спиною на холодную стену погреба. Не выдал себя опричник ни единым звуком.

Вдруг чиркнуло огниво, высекая сноп искр, и резкий запах гари заставил Басманова тотчас же прикрыть лицо рукой. То был купец. Бросил он огниво на землю да не выпускал топора из руки. Прямо под ногами мужика горела солома да сухие прутья. Несколько поодаль темнела бочка с порохом, часть коего уж просыпалась по полу.

Был в том перелом, как только затеплился пламень на сучьях сухих. Того огня хватало, чтобы Фёдор отошёл от стены да шашку свою держал наготове. Не было у купца никакой воли али рвения к битве. Замахнулся опричник да вмиг и снёс голову. Спокойствие, которым преисполнился мужик, когда замахнулся Фёдор над его головою, поразило опричника. Не противился купец, и голова его пала к ногам Басманова. Фёдор быстро оглядел погреб. Лестница лежала в нескольких шагах, да покосилась она настолько, что не было никакой возможности подняться по ней. Острота рассудка притуплялась. Чуял Фёдор, как удушье подступает к нему. Наверху заслышался шум да стук топора по дереву.

– Живой?! – Фёдор различил в жутком басистом гаме глас отца своего.

– Не дождётесь! – крикнул в ответ юноша, да так хрипло, что сам подивился.

Воздуха не хватало. Фёдор приметил ларь из грубых досок. Верно, высоты его хватало бы, чтобы сверху могли поддеть его и безо всякой лестницы. Напасть одна – толкать надобно, да на вид ларец тяжёл был, да всяко выбора не было нынче. Огонь же нещадно пожирал солому и сучья, брошенные ему спозаранок. Тело купца лежало неподвижно, и огненные языки медленно подступались к нему. Фёдор принялся двигать ларец, как вдруг чёрная пелена вновь заслонила его взор, и будто бы сердце его ударило. Приступ кашля сдавил горло мёртвой хваткой. Фёдор ещё не потерял контроля над собою, но чувствовал, как силы покидают его. Ларь едва двинулся с места.

Снова треск, и пара обломков упали на пол. Сквозь мутную пелену видел Фёдор, как Андрей-немец спрыгнул в погреб. Штаден в одно движение закинул руку Басманова себе на плечо. Опричники сверху скинули моток холщовой ткани. Несложно было схватить его, точно канат. Братия наверху быстро вытащила Фёдора. Едва-едва поспела, не попав под пороховой разрыв. Огонь быстро разносился по всему дому, когда опричники уж вышли на улицу. Первые же глотки свежего воздуха вскружили голову Фёдору.

– Тео? – тотчас же нахмурился Штаден, отводя друга в сторону.

Едва успел Басманов отстраниться от Андрея, прежде чем опёрся рукой о забор. Немец чуть не опоздал придержать волосы Фёдора, когда того накрыл приступ тошноты.

* * *

Иоанн опёрся рукой на холодный камень крепостной стены. С высоких стен Кремля Москва была как на ладони. Царский взор омрачился, когда заметил он, как вдалеке, в кромешной тьме, полыхнуло пламя, освещая тонкую полосу дыма. Тело Иоанна пробил лютый холод, а перед глазами оживали виденья, что терзали его накануне.

«Велел же не жечь огня…» – со злостью государь сжал в руке посох свой.

Он отвёл взгляд от далёкого пламени, но душа его не могла отвернуться от полуночных кошмаров. Жар точно касался его лица, а в воздухе стоял неуёмный вой. Пламень снедал всё вокруг, и не было ничего, кроме вечно голодного огня и кромешной тьмы.

– Отчего Ты сделался жесток со мной? – прошептал царь. – Где милосердие Твое?

Государь всё не мог перевести дух. Всё тело его наполняла дрожь, а сердце преисполнялось ужасом. Точно и нынче царь стоял, окружённый огненным кольцом, и не было ему силы вздохнуть полной грудью.

– Отчего должен зреть я адское пламя? Отчего не сокроешь от мя страшную муку? – вопрошал Иоанн. – Я вижу это, жар обдаёт меня… На кой чёрт Ты, Отче, насылаешь мне эти видения? Не многого прошу же, Отче! Отчего нельзя уберечь мне от сего пламени братию? Смирился я с немощью своей, смирился! Отчего же мучишь Ты мя?!

Ночной кошмар обратился явью. Знал Иоанн, что никто из братии не мог ослушаться его приказа – из страха ли али из верности, но ни один опричник сей ночью не брал с собою даже маленького камня-огнива. Беспокойство не покидало царя, покуда ворота в Кремль не отворились. Среди первых пятерых всадников Иоанн не нашёл Фёдора, хотя, по обыкновению, тот мчался в тройке первых.

Волненье на миг стихло, когда юноша въехал во двор, но едва ли его вид принёс покой. Напротив, Басманов был сутул, судорожно вцепился в поводья и глядел исподлобья, будто бы через силу удерживался в седле. Иоанн сошёл с каменной лестницы, когда опричники спешились и принялись отдавать поклоны. Не успел Фёдор склониться в поклоне, как царь схватил его за ворот да поднял лицо на себя. Ноздри Иоанна резко раздувались, точно гневом окутан был разум.

– Откуда гарь? – тихо спросил царь.

Его голос едва был слышен, и всё равно превеликая сила отбивала каждое слово со страшной жёсткостью.

– Нет в том нашей вины, государь, – ответил Фёдор.

Иоанн пристально вгляделся в лицо юноши. Обычная его бледность сменилась серостью, что пуще иного видно было под глазами. Сам же взгляд точно наполнился кровью. Зрачки смотрели мутно, якобы Фёдор и вовсе незрячим был да глядел чуть поверх лика царского.

– Вот оно как! – оскалился царь, подавшись назад, глядя на Басманова точно с удивлением. – А чья ж тогда, Федя?

– Уж грех его сожжён с телом его, – молвил в ответ Фёдор, да в голосе юноши всё не унималась хрипота.

– Прочь с глаз моих, черти! – огрызнулся Иоанн, ударив посохом оземь.

* * *

В мрачном настроении разошлась братия. Едва ли перекинулись меж собой парой слов, да ведали, что с утра вновь мчаться с раннею зарёй по службе.

Фёдор дошёл до своих покоев. Немало воды выпил он, да всяко не унял той иссушающей обжигающей жажды, что засела в его горле. Он отворил окна настежь, но воздуха всё не хватало. Истощённый и измученный угаром, Басманов рухнул на кровать. Никакая боль не шла в сравнение с тем холодным жестоким взглядом, который увидел Фёдор, воротившись со службы. Он сторонил рассудок свой от скверных мыслей, но вновь и вновь видел пред собой во мраке ночи полубезумный и до бесчеловечного холодный взгляд царя, одновременно с тем преисполненный бесовского гнева.

Бессонница в ту ночь была невыносима. Басманов смог сомкнуть глаза уж ближе к заре, не ведая, какой приказ нынче отдан был самим царём всея Руси.

Глава 5

Домашняя церковь при Московском Кремле утопала в ночном мраке. Блёклый огонёк лампадки дрожал и трепетал от малейшего шевеления ветра. Тот слабый свет робко подступался к святому образу Богородицы. Её лик с болью и милосердием взирал на одинокую фигуру, что сей ночью возносила свои молитвы небу. Царь Иоанн Васильевич осенил себя крестным знамением и обернулся через плечо, заслышав робкие шаги за своей спиной. В нескольких метрах от него на коленях стоял крестьянин, выжидая, когда государь велит молвить.

– И что же? – тихо спросил Иоанн.

– Свет наш, государь великий, – крестьянин ударил челом о пол каменный, – всё почует, да глубок сон его, эдак не добудишься. Токмо повелите, добрый государь наш великий, добудимся!

Царь помотал головой, усталыми очами взирая на крошечный огонь, что теплился в лампадке.

* * *

Первое дыхание будто оцарапало сухое горло. Не открывши очей, юноша припал сухими устами к кувшину, что стоял на сундуке подле кровати. Первые глотки отдали целебной прохладой. Фёдор отстранился от кувшина, переводя дух. Он протёр глаза, точно в них оставался песок али пыль, хотя чётко помнил, как накануне омывал он лицо и руки и с особым тщанием вымывал жгущую сухость из очей, да всяко к утру вновь недуги подступили. Фёдор вновь припал губами к кувшину, старясь унять ту жажду, которая будто бы скреблась изнутри.

«Вот каково в аду-то…» – подумал юноша, вылив остатки студёной родниковой воды себе на лицо.

Та свежесть во мгновенье пробудила в нём и память. Басманов тотчас же подскочил с ложи своей да принялся одеваться спешно.

«Чёрт бы меня побрал проспать-то! И ведь ни один псоватый упырь не разбудил!» – бранился про себя Фёдор, силясь перебороть недуги от угара.

Подпоясывался Басманов уж на ходу, затворяя за собой дверь, придерживая шашку под мышкой, как взору его предстал холоп. Мужичок почивал под дверью, свернувшись прямо на голом полу. Фёдор уж пребывал в раздражении и резко свистнул, да так громко, что крестьянин подскочил на месте.

– Царь-батюшка велел службу нести, Фёдор Алексеич! – резко бросил холоп, тараща глаза спросонья.

– И ты, сукин сын, не мог разбудить меня с указом самого царя?! – Басманов уж было схватился в ярости за шашку, вознамерясь зарезать мужика, да тот вскрикнул в ужасе и закрылся руками.

– Помилуйте, Фёдор Алексеич, помилуйте! – Холоп рухнул на колени, задыхаясь со страху. – Запретил строго-настрого великий государь сон ваш тревожить!

На том убавился гнев опричника. Снял он руку с рукояти своего оружия.

– Об коей службе толкуешь? – спросил Фёдор.

На тех словах холоп боязливо поднялся с пола, не сводя глаз с Фёдора. Молодой опричник пристально следил за мужиком, пытаясь прознать намеренье его и, что боле важно, волю государеву. Холоп с осторожностью обошёл юношу, прижавшись спиной к стене. Затем зашагал вперёд по коридору. Фёдор пошёл следом.

«Неужто братия и впрямь без меня нынче служит? От Штаден, от Грязной! Да, чёрт возьми, батька-то хоть спохватился?»

Мысли тяжёлые кружили над головою юноши, оттого и не приметил он, как провёл его холоп на лестницу, оттуда же – во двор Кремля. Встал же холоп, лишь когда вышли они на поляну. Нынче солнце уж взошло да припекало всё с большим жаром, и весенние цветы раскрывали навстречу ему свои хрупкие объятья, открывая сердцевины, напоённые цветочным мёдом.

Едва угадывалась протоптанная дорожка средь зелёной сочной поросли. Лишь очутившись, точно по волшебству, на поляне, Фёдор, казалось, пробудился ото сна. Взор молодого опричника блуждал в округе. Он не нашёл ответов в увиденном – поле цвело нежными нектарами, как и каждую весну, вдалеке краснели стены Кремля, а уж за ними на лазурном небосводе возвышались цветные купола Покровского собора.

Лёгкий ветер неспешно гулял во дворе, где ныне стояли опричник да холоп. Дуновение шевелило цветы, которые согласно кивали головками да трепетали лепестками.

– С чем мы здесь? – спросил Басманов.

– Царь-батюшка наказал мне привести вас, Фёдор Алексеич, – поклонился холоп. – Да наказал, чтоб вы, как службу свою окончите, явилися к нему.

– Что за служба? – вопрошал опричник, сведя брови.

– Так-с ведь вам ведомо уж, Фёдор Алексеич! – развёл руками крестьянин да вновь отдал низкий поклон.

Басманов пребывал в смятении, отпустил жестом холопа, уяснив, что не дождётся чего путного. Духота и горячая сухость отступили уж, да и не до того нынче было Фёдору. Юноша обернулся, огляделся зорким взором. Пробежался по окнам, что уж были закрыты резными ставнями али попросту пустовали. Не нашёл юноша ни во дворе, ни в тени, ни на свету высокую мрачную фигуру, неизменно ступающую с золотым посохом. Фёдор глубоко вздохнул, силясь смекнуть, об коей же службе шла речь. Перед взором Басманова стоял насмешливый взгляд царя, с которым владыка внимал, будучи наперёд уверенным в воле своей. Наконец Басманов получил рассудком своим одно-единственное толкование, и даже оно казалось мало-мальски верным.

«Уж ежели не то…» – подумалось юноше.

* * *

Весенний свежий ветер прогуливался по покоям великого владыки. Пламя свечи дрогнуло будто бы в страхе навеки кануть в полумраке. Того света, что лился сквозь открытое окно не хватало, чтобы осветить все углы царских покоев. Капля чернил на кончике гусиного пера уж успела высохнуть за то время, что Иоанн расхаживал по своим покоям. Он мерным и плавным шагом ступал, вынашивая в разуме сокровенные образы. Наконец Иоанн замер.

Чуткий слух его уловил лёгкие шаги в коридоре. Некто, невидимый за каменными стенами да дверью, обитой железом, уж был опознан. Рынды брякнули оружием, когда расступились, давая дорогу пришедшему. Дверь отворилась, и на пороге стоял юный опричник Фёдор Алексеевич Басманов. Он застал Иоанна, погружённого в царские труды, – государь не отвлёкся от своего письма.

Лишь спустя несколько мгновений владыка будто бы с неохотой да застигнутый врасплох поднял взгляд. Недолго Иоанн хранил холод на лице своём. Едва он увидел слугу своего, края губ смягчились да заиграли улыбкой. Опричник предстал в красном кафтане и сапогах. За пояс заткнута шашка – верно, уж порывался он мчаться в город, порядок да суд вершить, да нынче знал Иоанн, что не бывать тому.

На плечи спускались мягкие волны чёрных волос, в которых будто сгустилась сама безлунная ночь. Оттого и лицо юноши белело первым снегом. Лазурь глаз имела иной, глубинный свет, который будто исходил изнутри, а чело украшал венок из полевых цветов. Любо было улавливать чувственное созвучие нежных васильков, что сплетались в венке, с голубыми глазами юноши, что выглядывали из-под чёрных ресниц.

Иоанн не сводил взгляда со слуги, покуда юноша медленно склонялся в поклоне, не дав венку пасть с головы. Всё то время никто не обмолвился ни словом. Басманов всё выжидал, не решившись заговорить вперёд владыки. Заместо того Фёдор занял кресло рядом с царём да поглядывал на бумаги и письма, что разостланы были бескрайним ковром на столе, сундуках, на подоконнике, а пара сочинений и вовсе лежала на полу, удостоившись пары следов царского али иного сапога.

– Ишь ты гляньте-ка, экий боярин пожаловал, – улыбнулся Иоанн, откладывая письмо. – Вся братия уж на задании, а сам Басманов нынче пожаловал!

В голосе Иоанна теплилась наигранность да драчливость, которые уж не впервой забавляли молодого опричника. Юноша с радостным сердцем воспринял настрой государя да в добром расположении духа занял место подле него.

– Где же мне быть, как не здесь, подле доброго моего владыки? – спросил юноша.

Тот голос был напрочь лишён трепета, какой присущ слугам пред своими господами. Опричник смотрел на государя с любопытством, с живым чаянием величественной силы.

– Что же с тобой стало в ту ночь? – спросил Иоанн, вновь обратившись тяжёлым взором к письму.

Царь вновь обмакнул перо в чернила и продолжил излагать волю свою на бумаге. Фёдор же пожал плечами.

– Право, и что о том поминать? – будто бы сам себя вопрошал молодой опричник. – Малость угорел, только и всего.

Иоанн уж и не силился сохранить холодный вид. Владыка отложил рукопись да рассмеялся, мотая головой. Царь поднял взгляд на Фёдора. Юноша, по обыкновению своему, пребывал в лёгкой беспечности. То нравилось великому царю, ибо вечно читал он во взгляде князей да слуг своих лишь раболепный страх. Нынче же Басманов глядел на государя с такой чудной прозорливостью, что способна была поднять с глубин души Иоанна чувства, какие уж успели забыться. В том было много света, иначе бы не мог описать сам царь. В том было премного лёгкости, да притом и премного огня потаённого, который давался свету редкими языками, вспыхивая где-то в глубине этих голубых глаз, прикрытых густым рядом чёрных ресниц.

– Угорел, значится? – усмехнулся сам себе Иоанн.

Фёдор же усмехнулся да пожал плечами. Цепкая память Иоанна уж изловила жесты юноши. Не дивился он тому, как опричник пожал плечами да улыбался, точно той улыбкою пытался скрыть виновность али участие в том или ином деле. По сердцу были манеры юноши, того не скрывал царь. Да и Басманов не был столь глуп, чтобы спрятать от владыки настрой свой ладный.

– Даёшь же, Феденька, – продолжил Иоанн.

Надо было полностью отнявшись слухом внимать государю, чтобы не слышать того редкого доброго покровительства, с которым царь произнёс то имя. Фёдор гордо улыбнулся, слыша настрой и нрав своего государя.

– Главно ж, – молвил Иоанн, – довёл до испугу Алёшку, немца своего, Штадена, и нынче молвил, мол, просто угорел! И право, не более! – усмехнулся царь, разводя руками.

– Довёл ли до испугу я доброго государя нашего? – спросил Фёдор да изогнул бровь свою соболиную.

Иоанн медлил с ответом, глядя на юношу. Лицо великого самодержца хранило премного холода, под коим скрывались страхи, давно умерщвлённые в его раненом сердце. Заместо ответа на речь слуги своего Иоанн рассмеялся, мотая головою. Он отвёл взгляд на приоткрытое окно, с которого лился золотой свет нежной весны.

– Нет, – лукавил в голосе своём владыка. Впрочем, лукавство то ясно было обоим.

Фёдора посмешил такой ответ, но, право, перечить не было никакого толку.

– Как же ты сам изъяснил для себя… – произнёс Иоанн. – Отчего же я оставил тебя подле себя?

Фёдор оторопел, услышав слова государева.

– Ох и вертится ж крамола на языке, да не смею того сказать. От неча мне, безбородому, даже думать об том, – ответил Басманов.

– Стало быть, зазря сделался я игуменом братии нашей опричной? Стало быть, зазря, раз нету в тебе веры исповедаться мне? – спросил Иоанн.

Басманов поджал губы да зыркнул на дверь. Прищурился взор его синеокий. После того обернулся опричник к царю да подался вперёд, чуть наклонившись ко владыке, и волосы вороные ниспали прядями на белый лик.

– Мнителен, государь, ты, – произнёс Басманов. – И ежели будешь сидеть среди преданных друзей твоих, средь братии возлюбленной, всё глядишь, великий государь, в каком рукаве аль сапоге таится клинок лукавый, какая чаша ядом змеиным обмазана.

– Славно излагаешь, – кивнул владыка. – Славно, да не по делу, Федюш. И отчего же я тебя, безбородого щенка басманова, приблизил к себе?

– Как привёл меня батюшка ко двору, от правда, – молвил Басманов. – Светлый государь, премного отрады сулила мне служба подле тебя, добрый мой владыка. И вот я пущай и в младых летах, да сижу с тобой за этими столами, и очи мои видят, и уши мои слышат речи их. И ясно мне, отчего нету у тебя веры даже к возлюбленным братьям твоим.

Иоанн усмехнулся да жестом упредил опричника от большей дерзости.

– Нету веры? – горько усмехнулся царь. – От тут ты славно ж молвил, право, славно. Уж я на своём веку такого повидал, что вернее сказать иначе. Веры у меня в людей моих премного, больше, нежели должно. Нету такого злодеяния, коего бы мне не причинили ближние мои. Подле убийц и отравителей родился я, провёл отрочество да юность и ныне здравствую среди жестокосердного люда. Предавали меня, бежали от меня прочь, пущай хоть на тот свет, токмо не быть подле меня.

– А ежели кто вернётся с того света, лишь бы быть подле тебя? – спросил Фёдор.

Иоанн горько усмехнулся, опуская тяжёлый взгляд.

– Полно тебе издеваться, Басманов, полно. Служи верно, скромен будь, о свойстве нашем не треплись. И без того видно, что при дворе славно зажил. Отплати же мне добром на добро да молви прямо да без лукавства: пред кем уж хвастал дружбой нашей?

– Ни пред кем, – ответил Фёдор.

– Ни пред отцом? – молвил Иоанн.

Опричник переменился в лице, услышав сие вопрошение.

– Ни пред кем, – повторил Басманов.

Царский взор пристально уставился на светлый лик юноши, на васильковые очи его. Наконец, заверившись, Иоанн кивнул.

– Молчание твоё прежде всего тебе сослужит добрую службу, – молвил владыка. – Не дай тебе Бог видеть грызню эту псовскую, как добрый народ обращается кровожадной сворой из зависти.

– Неужто ты веришь, будто бы родной отец не будет горд, но ревнив за чадо? – спрашивал Фёдор.

Иоанн усмехнулся, мотая головой.

– А ты поди да испроси, хоть у Афоньки нашего, как горд был за него отец да радостен, когда тот ко двору приблизился, – молвил царь. – Неча судьбу испытывать, Федюш, неча. Пущай, что батюшка-то твой и взаправду лишь возрадуется за дитя возлюбленное, да исполнившись гордости отцовской на попойках аль гуляниях, как чего взболтнёт. Не ведаешь ты попросту, сколь много лет князья добиваются тех благ, коими ты одарен.

На сих словах Басманов не смел прервать государевой речи, да благодарность поднялась в душе его. Положил опричник руку на сердце и низко склонился, поведав сим, сколь дорога ему милость царская.

Глава 6

На площадь пред Московским Кремлём собрался народ. С замираньем и трепетом внимали миряне приговору. На помосте возвышался царский трон. Подле владыки стоял первый круг его опричников – Басман-отец, князь Вяземский да Хворостинин. Малюта же держал цепных псов, что исходились злобой яростной, но не пришёл их час.

На самой же площади возвели ограду. То было защитой честного народа, да и преступнику подлому не было куда уйти. В той ограде четверо лихих наездников выжидали своего часа. Средь них были и Фёдор со Штаденом.

Голос Алексея Басманова разносился на всю площадь, и каждый внимал, с трепетом, страхом, а иные и в зверском предвкушении расправы.

– За сии прегрешения пред Богом нашим Иисусом и перед великим князем и царём всея Руси Иоанном Васильевичем, – оканчивал речь свою опричник, – Земским судом приговорён к растерзанию зверьми.

Лошадь под Фёдором будто бы внимала речи человеческой – всё водила ушами да поглядывала на иных скакунов. Басманов удерживал буйный нрав своей Данки, покуда приговор не был зачтён. Последнее слово не успело стихнуть, как резкий свист хлыстов рассёк воздух. Верно, лошади уж истомились в ожидании, оттого казнь свершилась быстро. Едва не единовременно всадники пустились вскачь, разорвав тело на части. Кровь хлынула от разрывов, окропив подол чёрных одеяний всадников.

Толпу охватил многий шум. Покуда лошади растаскивали куски плоти, оставляя на земле тёмный след, миряне стенали в ужасе, кричали али бились об ограду, точно силясь выглянуть, дабы больше узреть. Не малым вниманием был объят и царь. Его пронзительный взор не походил на человеческий вовсе – в глубине его очей мерцал тот огонь, который охватывал душу Иоанна в приступах его ярости. Упоение, которое снисходило на владыку при этих кровавых забавах, подобилось крепкому вину. В той обжигающей радости дух испытывал обжигающее сладострастие. Подобные приступы возвращались бессонными ночами, страшными видениями и горячим бредом, но без них царь точно задыхался, и сейчас он вбирал сполна.

Тем же временем на красных сапогах Фёдора заметно чернели пятна, да, верно, то и не заботило юношу. Лошадь под ним была разгорячена, и прыть её гнала вперёд и вперёд, что было под стать настрою всадника. Данка, чуя на то дозволение, мчалась прямо к ограде. Уж пред самой оградой Басманов направил лошадь в сторону, и та помчалась по кругу. Стоило лишь Фёдору ухватиться за гриву Данки, поближе к ушам, царь, не сводя всё то время глаз с юноши, заметно оживился. Жестокая радость окрасилась трепетной заворожённостью.

Иоанн подпёр голову рукой, пристально глядя, как Фёдор пустился вскачь. Данка всё набирала скорость да ловко уходила, ежели на пути её оказывался иной конь. После очередного оборота Фёдор решился встать на ноги. Одной рукой он ещё держался за гриву лошади.

Штаден же, напротив, – усмирял коня своего, ибо признавал победу Фёдора в том негласном состязании, оттого и не стремился перещеголять Басманова.

Царь перевёл взгляд на Скуратова, который всё лишь и выжидал знака от государя. Малюта открыл ворота ограды, что сооружены были для гончих псов, и спустил свору. Собаки боязливо уклонялись от лошадиных копыт, но вместе с тем с остервенелым голодом бросались на куски плоти, которые лежали в пыли, поднятой всадниками, али волочились следом.

Едва Фёдор приготовился отпустить руку, Данка резко метнулась в сторону, ибо ей под ноги едва не бросилась псина. Лошадь тотчас же ушла, бросившись в сторону, и с того Басманов пошатнулся и крепко ухватился второй рукой за гриву. Раздалось громкое лошадиное ржание, от коего псы разбежались, вцепившись мёртвой хваткой в скудный кусок урванной плоти.

Свора уж забилась по углам, глодая кости. С одного краю ограды видно было, как две суки с порванными ушами и ломаными хвостами сцепились меж собой. В своей страшной вражде не приметили, как один из всадников зашиб их. Собачий вой примешался к топоту копыт, криков и стенаний толпы и лошадиного ржания.

Фёдор чувствовал, как верная Данка его движется, и в том не было сложности в общем ритме уловить, каков будет следующий шаг. С каждым мгновением юноша всё боле преисполнялся уверенности, всё боле распрямлялся. То ли лошадь почуяла, что всадник её не сидит в седле, али, может, прыть поугасла, да всё одно – стала лошадь утихомиривать шаг свой.

Фёдор же почуял, как смиряется ход, да, несколько выждав, соскочил с лошади прямо на землю. Лишь сейчас он поднял взгляд на помосты, откуда взирал на него Иоанн. Гомон толпы и звуки животных в едином шуме заглушали всё вокруг. Взгляды верного опричника и царя встретились. Фёдор широко улыбался, переводя дух. Одежда да сапоги его были вымараны в крови, но сейчас Басманов не придавал этому никакого значения.

Зоркий взгляд Иоанна окинул юношу с ног до головы, примечая каждую перемену. Видел государь, как ходят плечи от тяжёлого дыхания, видел он, как на белом лице проступил румянец от учинённого зрелища. С глубокой радостью приметил Иоанн и ту лёгкость, что дышала в походке юноши.

– И за какие же грехи Господь послал тебе Федьку-то, – со вздохом произнёс Иоанн, слабо постукивая пальцем по подлокотнику трона.

Алексей обернулся на те слова, пожал плечами да почесал затылок.

– Да чёрт его знает, царь-батюшка, – бросил Басман-отец.

Улыбка на лице Иоанна сделалась лишь шире, да приметил то Алексей, опустив взгляд на государя. Внутреннее чутьё вдруг что-то принялось нашёптывать старому воеводе. То ли премногий шум вокруг али какая иная напасть не давали различить Алексею ничего, кроме смутных терзаний, какие и в слова-то облечь не было никакой силы.

А меж тем двое князей давно покинули площадь. То были Андрей Бельский и Микита Захарин-Юрьев. На обоих лица не было видно – точно заволокло хмурыми тучами. Андрей сглотнул ком в горле, опёршись рукой на забор.

– Надобно писать к княгине Ефросинье, – наконец молвил он, проведя рукой по лицу.

Микита поднял недоумевающий взгляд, полный смятения и страха. Он поджал губы и, глядя на друга своего, замотал головой.

– С чем же? Верно, сама Ефросинья нынче с нами, земскими, и знаться не хочет, – ответил Захарин. – Немного лет минуло с тех пор, как царь из ссылки её сына воротил. Неужто вновь соскучилась по монастырским стенам?

– Какое нынче дело до семьи своей? – спросил Андрей. – Новый круг уж сложен, из своры этой преступной. Нет ему никакого дела ни до княгини, ни до Владимира.

– Да что за вздор? – огрызнулся Микита. – От Ефросиньи нынче никакого проку нам не будет, а от Володи и подавно.

– А кого же на царствование нынче видишь? – спросил Бельский.

Микита замер, с ужасом обернувшись через плечо. Притихла Москва за это страшное время. Нынче в переулке не было ни души, но князь чуял, будто где притаились лишние глаза да уши. Да всяко не мог ни узреть, лишь вдалеке поскрипывала калитка опустевшего двора. Захарин злобно шикнул Бельскому, явно страшась речей князя.

– Об чём ещё надумал болтать на улицах Москвы? – спросил Микита, вновь оглянувшись.

Встревоженный рассудок видел тени в окнах, в щелях меж покосившихся заборов, из-за приоткрытых дверей да ставен.

* * *

Тёмная ночь опустилась на Москву. Последние лучи пунцового заката догорели в куполах да крестах церковных, и погрузился город в сон тревожный, беспокойный. Напрасно крестьяне да купцы глядели из домов своих, напрасно прислушивались. Давно так тихо не было на московских улицах.

В самом же Кремле нынче не играли лютни да не разливались вина с медовухой. Покоилась в тишине кремлёвская обитель, и лишь редкие шаги украдкой нарушали тот покой в коридорах да пустых залах. Оттого и подивился Грязной, заслышав позади себя нечто сродни звону.

«И уж какому чёрту не спится это?..» – подумал Васька, отнявшись губами от бутыли с водкой, утерев чёрные усы.

Напряг опричник очи, дабы узреть, кто ж нарушает нынче его покой. Не был дураком Васька и уж давно выучился без оружия не шастать. Положил руку на кинжал, заткнутый за пояс, да выжидал всё. На пороге коридора обрисовалась фигура в сарафане, да Грязной не мог припомнить бабы, чтобы была так высока. Потом же смекнул, что к чему, да выдохнул.

– Тьфу ты, напугал, сукин ты сын! – воскликнул Васька.

Фёдор усмехнулся, заглядывая за плечо Грязного. В слабом свете факелов, что пробивался из коридора, поблёскивало мутное стекло бутыли.

– А я-то думал, – произнёс Басманов, скрестив руки на груди, – не зря ли запороли мы того крестьянина, что крал водку ночами? Всё думали-гадали, кто ж в кромешном сумраке из хранилища хлещет, а от оно как…

– Не зря, – усмехнулся Грязной. – И вообще, чего ты тут делаешь на ночь глядя? Да притом разодетый по-бабски?

Фёдор усмехнулся, пожав плечами, зайдя в мрачное хранилище. Впотьмах взор юноши нашёл кувшин да вынес на свет, что бился из коридора. Бегло огляделся юноша да шикнул, приметив скол на основании ручки. Басманов вернул кувшин на полку да принялся вглядываться в иные силуэты, что утопали во мраке. Выискал для себя иной сосуд, без единого изъяна. Основание его точно было объято пышными крылами лебедиными, а ручка гнулась лентой.

– Верно, тебе, как и мне, всё сон не идёт? – спросил Басманов, проходя мимо Грязного.

Васька же не сводил взгляда с Фёдора, покуда тот выбирал себе сосуд попригожее. Басманов уж достал свой нож из-за пояса. Сталь сверкнула слабым отблеском, и опричник поддел им крышку бочки с медовухой да зачерпнул сладкого напитка.

– Не много ль тебе? – едва ли не с заботой насторожился Васька. – Ты ж гляди, завтра нам ещё службу нести. Али с похмела по коням?

– И не такое с похмела учиняли, али запамятовал уж? – просто ответил Фёдор, пожав плечами. – Не идёт нынче сон вовсе.

– Уж то-то и мне не идёт никак, – усмехнулся Васька, слабо ударив по бутыли с водкой. Та уж была пуста на треть, оттого и преисполнилась тихим звоном.

– Что ж, Вась, – молвил Басманов, взяв кувшин, – мы ж не видели тут друг друга средь ночи?

Грязной усмехнулся да принялся кивать.

– Обожди маленько, – ответил тот, взявшись вновь за бутыль, – и я впрямь развижу и тебя, и весь белый свет.

Фёдор улыбнулся, да с тем и разошёлся с Грязным. Васька уж и в самом деле быстро забылся, припав к водке. Не впервой ему было засыпать прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Дрожь пробила Ваську пред пробуждением. Не глядя, Грязной уж оттолкнулся от незримых врагов, ударившись со всей дури о бочку. Тотчас же осознанье стало мало-помалу возвращаться сквозь пелену похмелья. Васька встал, опёршись рукой на бочку, да протёр глаза, силясь задержаться взглядом на нечто, поблёскивающее прямо пред ним.

– Да что за чёрт? – вопрошал сам себя же опричник.

Наконец Грязной продрал глаза да углядел, что пред ним лежал нож. Медленно возвращались к Ваське воспоминания о встрече с Федей, точно сквозь мутную завесу. С неудовольствием опричник вздохнул, да делать неча – взял нож и поплёлся к выходу, не забыв и опохмелиться.

Шатаясь, Грязной точно стряхивал с себя путы. Рассудок его вскоре переборол всякую слабость. Прямо сейчас в руках держал он то оружие, коим не раз похвалялся юноша, да то и было в порученье за то, что не привиделось по пьяни Ваське ничего, что всё взаправду и было. Поднялся Васька по лестнице да побрёл по коридору к покоям Фёдора. Грязной резко уж навалился на дверь, не боясь разбудить Басманова, ибо недалёк был час садиться по коням да мчаться по указу царскому. К удивленью Васьки, дверь не подалась – была затворена.

– Пёс, нажрался и дрыхнешь? – Грязной принялся барабанить в дверь.

– Не стучите, Фёдор Алексеич спит! – раздался тонкий голосок по ту сторону.

– От те раз! Я, значит, как холоп тут, таскаюсь за этакой светлостью, – возмутился Васька, – а он и отворить дверь не может! Отворяй, голубушка!

– Не могу, Фёдор Алексеич строго-настрого запретил! – ответила девушка. – Наказал, что выпорет меня до полусмерти, ежели ослушаюсь!

– Дура ты набитая! Его самого выпорют али ещё чего, ежели на службу не явится! – негодовал Грязной. – Да к тому же он чё, нож свой посеял!

– Сударь, молю, оставьте его под дверью, да и всё на том! Разбужу Фёдора Алексеича, и на службу явится!

– Да не хочет – пущай дрыхнет! Ять его, а и ведь не раз перепивал меня, Басманский-то ублюдок… – бормотал под нос себе Грязной, опуская нож к двери. – И уж передай, голубушка, что Васька заходил, смотри мне!

– Всё передам, всё передам! – залепетала девушка.

– От же угораздило его нарезаться нынче… – шикнул Васька, потирая затылок да ступая уж восвояси. – Али вовсе не знал, что сбор нынче, что указ царский?..

В хмуром расположении духа спустился Васька в оружейную. Там уж братия облачалась в кольчуги, да затачивала шашки али секиры. Поодаль ото всех сидел Штаден, осмоляя факелы. Когда Грязной зашёл в палату, чужеземец поднял серые глаза на вошедшего, точно ждал кого-то, да об том немудрено и смекнуть, кого ж чаял повстречать чужеземец. Очевидно, латин знал не боле остальных.

«Неужто Федька один нажрался?» – думалось Ваське, ибо Андрей-немец не выглядел похмельно, да к тому же не несло от него ни водкой, ничем иным.

– С Федькою, часом, нигде не пересёкся? – вдруг раздалось за спиною Грязного, да плечо опустилось под тяжёлой ручищей Басмана-отца.

Неча было отнеткиваться, всё и выложил Васька, как помнил сию ночь да утро.

* * *

Фёдор разошёлся ночью с Грязным, пребывая в волнении, в коем признаться и самому себе не смел. Не впервой было юноше на потеху царя да и на свою потеху – чего уж таить? – рядиться, да развлекать великого государя. Фёдор предавался веселию с рвением и пламенем, присущими исмаилитским кровям его, горячим и буйным.

За время службы изучил опричник для себя, как звучит ярость али, напротив, благостное веселие в голосе Иоанна, даже ежели государь скрывает свои намеренья за холодом и строгостью речи своей.

Было нынче премного знаков, кои твердили Фёдору облачиться в длинный сарафан, расшитый дивными цветами да птицами. Их перья отливались отблесками, ибо речной жемчуг отвечал свету факелов. Не обмолвился царь ни словом ни о наряде юноши, ни о сладкой медовухе, но всяко то разумел Басманов, что пущай он предстанет пред владыкой в таком виде. Мягкий шаг его слабым отголоском разносился по коридорам, миновав просторные залы, что пустовали в молчаливом мраке.

Рынды несли свой пост на страже царских покоев, когда юноша быстро да едва слышно приблизился к двери. Один из мужчин не сдержал ухмылки, второго же охватило смятение, ибо наряд уж и впрямь больно яркий был, да тем паче что на юноше. Всяко рынды безмолвно пропустили опричника в царские покои, ибо владыка уж ожидал его.

Басманов не прогадал, уповая на доброе расположение духа государя. Иоанн был облачён по-домашнему, да не без роскоши. Прямо поверх нательной льняной рубахи был накинут кафтан нараспашку. Золотые цветы на ниспадающем подоле царского облачения слабо пылали в отблеске свечей. Иоанн поднял взгляд на вошедшего юношу и широко улыбнулся. Верно, владыку застало то врасплох, не ожидал он столь пышного наряда на своём слуге.

Фёдор усмехнулся, махнувши подолом, и расшитые цветы пронеслись в полумраке. Иоанн подпёр голову рукой, глядя на наряд много больше, нежели на опричника. Басманов всё ждал слова царского. Видя добрый настрой государя, решился Фёдор сам прямо и спросить.

– Добрый царе, молви же слово! Наряд не к лицу мне, государь? – спросил Фёдор.

Иоанн усмехнулся, не поднимая взгляда на Басманова, и едва заметно качнул тяжёлой головой.

– Славный наряд, неча и молвить, – произнёс владыка, постукивая пальцами по столу. – От думаю, легко и кинжал лукавый припрятать. То-то и ясно, с чем ты крадёшься средь тёмной ночи к грозному владыке своему, душегубу и пьянице.

На тех словах царь подал жест опричнику, чтобы тот разлил им мёду сладкого, и Фёдор повиновался. В чашах запел звонкий плеск.

– Неужто вам и впрямь мнится, будто бы я при оружии явился к вам? – спросил Басманов, подавая вино.

– А ты при оружии? – вопрошал Иоанн, принимая чашу.

Фёдор мотнул головой да развёл было руками. Да государь лишь отмахнулся, поглядывая в чашу.

– Зелен ты, чертёныш басманский, – произнёс владыка. – Не научен при дворе, сразу видно. Никогда с ножом не расставайся, тем паче что нынче ты с самим государем в свойстве. Радуется сердце моё, глядя, сколь беспечно сердце твоё, что не видишь ты зависти и злобы в душах ближних твоих. Да токмо мне суждено, яко владыке и человеколюбцу, упредить тебя, Федь. Нету ни при дворе, ни во всём свете места, где бы не стоило держать за поясом али в сапоге верного клинка.

– Да что ж я, – хмуро произнёс Басманов, – к своему доброму царю и впрямь убийцей подлою пойду с оружием? А ежели бы рынды обыскали? От тут-то гнева праведного не избежать. И на кой же чёрт держать мне оружие при себе?

Иоанна позабавили премного слова опричника младого. Добрая улыбка озарила уста царя.

– Пущай и лукавишь, – ответил владыка, – для чего ж иначе вырядился ты скоморохом брехливым, как не с тем, чтобы безнаказанно царю врать? Право, пущай. От и скажи же, что всякий гнев мой праведен! Будто бы твой батюшка своими устами не поведывал тебе о самодурстве царском! Будто бы ни разу не слыхал, как народ мой несчастный и страждущий поносит меня, и поделом мне, пропащему грешнику! От давай, складывай, будто бы так оно и есть!

– Всё верно, государь, и нету силы мне лукавить да увиливать пред тобой, – ответил Басманов. – Сокрушался ты, добрый царь мой, что не взывает никто к милости твоей? От я падаю ниц пред тобой, молю прощения, не за себя, но за отца своего, ибо взаправду вероломно срывались с уст отца страшные слова, коим верить не надобно вовсе. Прощения молю, царе, ибо рассудок подлый всё путает, и яко мы, псы твои верные, слепы сердцем во службе тебе, будь и ты слеп к прегрешениям нашим, ибо блаженны убогие.

Иоанн глубоко вздохнул, проводя рукой по лицу.

«От же славная шавка, от же брехливая… А это мальчишка ещё на трезвую голову мелет… Не поверил бы, будто Басман не приучил щенка своего язык за зубами держать, ежели бы своими ушами не слыхивал…» – думалось царю.

– Просишь, будто бы нет милости моей к вам, будто бы доселе не был слеп и глух к склокам средь братии… – тяжело протянул Иоанн. Длань государева указала на чашу. –  Испей, – приказал владыка.

– За тебя, – тихо сказал опричник, – и за доброе сердце твоё, аминь.

То не было громким провозглашением, что разносились на гулких пирах, прорываясь чрез басистые раскаты смеха и грязной брани. В покоях будто бы сделалось столь тихо лишь ради тех добрых слов Фёдора. После того как верный слуга заверил добрые свои намеренья, испив из чаши государевой, лишь тогда владыка и сам испил чашу до дна.

– Славная медовуха, – молвил владыка, глядя куда-то за спину Басманова.

Опричник было даже оглянулся да не приметил никого. Углы, сокрытые полумраком, ежели и приютили какого нечистого духа, так то было сокрыто от глаз Фёдора.

– К чёрту, – процедил Иоанн, вдарив об стол, – поди, поди!

Царь взвёл руку в неясном жесте, который надобно было разгадать, да побыстрее. Ещё не разведав, с чем же просит государь, Фёдор встал да прикидывал, что же приказал владыка. Басманов был в растерянности, оглядываясь по сторонам, как вдруг уловил-таки подсказку. Отяжелевший взор владыки пал на пустую чашу, и ясно было опричнику, что нету никакой охоты царю вновь наполнить чашу сладким напитком.

– Принести чего? – вопрошал Басманов.

– Пошли кого-то, – ответил владыка, – неча тебе в таком наряде шляться да безоружным.

Фёдор усмехнулся да направился к двери.

– За чем послать? – вопрошал Басманов, приоткрывая дверь.

– Вырядился ты в бабское платье, да всяко пить будем по-мужски. Водки, – приказал Иоанн.

Фёдор с улыбкой обернулся к рындам, что сторожили опочивальню царскую. Хотел было опричник слово молвить, да ни к чему оно было: слышали сторожа волю царскую. Воротился Фёдор за стол к царю. Сидели владыка со слугой в тишине, и каждому на ум своё шло. Наконец раздались в коридоре шаги – то какой-то холоп, изловленный в сей поздний час, воротился с водкой. Фёдор принял тяжёлый кувшин и поставил на стол.

– Славный ты, Федя, славный, – произнёс Иоанн да супротив всякого порядка сам налил водку.

Первому – слуге, а опосля и себе. Наполнились чаши до самого краю. Басманов было хотел упредить жестом, ибо знал меру свою, да не смел сказать ни слова. Так и подняли чаши свои и опустошили зараз до дна. Едва отстранившись, Фёдор резко и жадно глотал воздух, чувствуя, как жар и пламень от питья выедает горло и нутро его. Владыка же, много более привыкший к безбожным попойкам безо всякой меры, лукаво поглядывал на слугу своего. Басманов сжал кулаки и вновь резко выдохнул, до последнего не явя собственной слабости.

Небеса робко светлели. До восхода оставалось чуть больше часу, когда государь сокрушённо взглянул на мутные холодные стёкла.

– Утомился, поди, – протянул Иоанн, взяв перо в руку. – Он всю душу изливал. И верно, что ж не излить, раз такою милостью одарён? Ничего, ничего… Потолкуем ещё по-свойски…

Опричник крепко спал, упившись водки выше всякой меры. Всяко на душе царской отчего было отрадно, и не столь тягостно, как если бы встретил он сию зарю в одиночестве. Посему порешил государь не будить опричника да не гневаться, когда верный слуга к должному часу не явится на службу. Дай бог, к полудню Фёдор хоть очи свои продерёт, пересилив глубокий пьяный сон.

Глава 7

Громом обрушился Алексей на дверь, молотя её рукою.

– Открывай, бредкая ты плеха! – грозился Басманов.

Едва приметил опричник, что дверь подалась, навалился со всей яростной силой своей да повалил дверь наземь. В ужасе взвизгнула Дуня, робко поджавшая ножки под себя. Сидела на ложе боярском да дрожала как осиновый лист.

Хмурый Басман уж огляделся, да сына нигде не видать. В злобе поглядел он на крестьянку, которая уж со страху и не знала, куда податься.

– Где Федька?! – рявкнул Алексей да замахнулся ручищею.

– Не ведаю, Алексей Данилович, помилуйте! – вскрикнула она, закрывшись руками.

Басманов со всей дури ударил по изголовью кровати.

– Это ещё что за околесицу ты мелешь, девка подзаборная?! – Алексей схватил Дуню за косы, с чего та пуще прежнего залилась плачем.

– Не было Фёдора Алексеича! – зарыдала она. – Не было!

– Что за чушь?! – Басманов резко отпустил девку, рухнув рядом на ложе. – А где тогда этот чёрт шляется?

– Не ведаю, Алексей Данилыч, право! – моляще лепетала Дуня сквозь плач. – Да наказано мне Фёдором Алексеичем было, мол, сей ночью он делил со мной ложе! Право, Алексей Данилыч, смилуйтесь надо мной!

Басман-отец сплюнул на пол да уставился пред собой. В раздумьях почёсывал бороду старый воевода, но всё не мог и ума приложить, куда сын его подевался. За сим и застал его в дверях Малюта – медвежья харя его выглянула из коридора.

– Алексей, словом и делом! – призвал Григорий.

Басманов цокнул, поднимаясь с кровати да пройдя ж мимо двери, поваленной на пол.

– Я догоню, – отмахнулся Алексей.

Поглядел на то Малюта, на Дуняшу заплаканную – от щёки до чего алы да грудь вздымается неспокойно, усмехнулся тому да пошёл вниз, к братии своей, что уж у ворот заждалась.

Басманов же не находил в душе покоя, боясь и помыслить, какая нелёгкая, а главное, куда занесла его единственного признанного сына. В тяжких думах поднялся Алексей к царским палатам да тут же нахмурился, завидев настрой рынд. Стража непреклонно свела секиры и не допускала Алексея к двери даже столь близко, чтобы Басманов мог постучаться в царские хоромы.

– Вы, верно, впервой на службе, раз не признали, кто пред вами! – гнев вновь наполнил сердце и разум Алексея. – Доложите же, негораздки тугоумные, что Басманов просит царя!

Рынды было переглянулись меж собою. Не ведали они, как поступить.

– Вы, чай, вовсе оглохли? – вопрошал Алексей, вновь махнув на дверь.

* * *

Тяжёлый стон сошёл с запёкшихся губ Фёдора, когда он вырывался из тяжких оков гнусного сна. Давнёхонько так дурно не пробуждался младой опричник, хоть попойки и до службы при дворе делом были житейским. Заснув прямо за столом, Басманов устроился нехорошо, спина и шея гадко затекли. Фёдор еле выпрямился, пересиливая поднимающуюся в нём дурноту. Мутный взгляд быстро прояснился, и по спине пробежал холодок. Сердце Фёдора часто забилось, и слуга принялся искать взором своего владыку.

Ужаснулся Басманов и отпрянул, ибо сидел царь подле него, склонившись над писчим трудом. Тихий скрежет пера раздавался по покоям, покуда Фёдор боялся шевельнуться. За окном занялся уже ясный день. Стало быть, солнце взошло уже давно, и давно уж минул час, когда опричнику пристало явиться на службу. Оцепенение охватило Басманова, и не ведал он, как поступить нынче.

Царская рука замерла, и скрежет перестал. Фёдор было сглотнул, да в горле пересохло. Иоанн перевёл взор на молодого опричника. Отложив перо, царь подал руку, и Басманов припал к ней сухими горячими губами. Малейшее шевеление поднимало гул в отяжелевших висках.

– Не бойся, Федь, – произнёс Иоанн, – коли думаешь ты, что я в гневе, что нынче ты не средь братии на службе, а подле меня с похмела, так право, пустое.

С уст Фёдора сорвалась добрая усмешка.

– Царе… – сипло произнёс Басманов, положа руку на сердце, и тотчас же занялся сухим кашлем.

Иоанн слегка похлопал опричника по спине да указал на высокий кувшин. По царскому повелению полнился он холодной водой. Басманов тотчас же поднялся на ноги. Шаткая походка его всяко оставалась в меру резвой. Фёдор взял кувшин и, лишь раз качнувшись, воротился ко столу. Иоанн жестом упредил слугу, чтобы тот наполнил лишь свою чашу. Гнетущая тяжесть не дала приметить весьма скверной странности. Пущай, что чаша царская и пустовала, отчего-то владыка взял её в руку.

Едва Фёдор взял свою, поднялся оглушительный звон, и не было опричнику никакой мочи понять, что стряслось, что же выбило чашу из руки его и отчего же звон так чудовищно да беспощадно обрушился и заполонил всё вокруг. Басманов обхватил голову руками и согнулся, не слыша собственного крику, не то от резкого испугу, не то от боли, которую причинил зверский гул металла. Иоанн холодно взирал на слугу и бросил свою чашу на каменный пол. Еще раз вздрогнул Басманов, как вновь гулко разразился удар.

– Давай-ка потолкуем по-свойски, Фёдор Алексеич, – молвил Иоанн.

Молодой опричник насилу выпрямился. Голова по-прежнему была объята горячим терзанием поднявшегося звона.

– Хоть припоминаешь, о чём уж толковали накануне, пьянь презренная? – спросил Иоанн.

Владыка окинул ненавистным взором чаши, которые ещё покачивались на полу.

– О многом, добрый государь, – пробормотал Фёдор, свесив тяжёлую голову.

– Добрый государь? – оскалился Иоанн да ударил кулаком о стол.

Чуткий с похмела слух Басманова вновь воспринял тот удар много громче, нежели то было взаправду. Вставший гул едва ли не перекрывал речи царской.

– Ведаешь ли, шавка ты брехливая, что мне паче прочего в душу запало? – вопрошал царь, понизив голос.

– Неведомо, государь, – ответил опричник.

– Ты славный сын, Федюш, – Иоанн потрепал Басманова по голове, – славный, да язык твой без костей.

Опричник стиснул зубы до скрипу, когда владыка пребольно схватил его за волосы да грубо тряхнул.

– Милости просил за отца своего… То бишь то правда, что толки при дворе ходят о самодурстве моём, о гневливости? То же правда, то же не мнится мне, что средь братии моей, среди избранных мною верных друзей, которых люблю я паче средников… неужто правда? Неужто даже Лёшке, татарину проклятому, и тому нету веры? Неужто то правда, и как, как я должен был узнать о том? От щенка поганого! – бормотал Иоанн, много больше обращаясь сам к себе.

Всё мотал головой царь, будто бы и не верил вовсе ни единому слову, что глухо срывались с его уст. Не токмо царь, но и опричник страшился той злобной речи. Фёдор затаил дыхание, прикрывая рот рукой, боясь издать хоть звук. В тот миг раздался грубый голос, доносящийся из-за массивной двери царских покоев. Немудрено было признать, как Басман-отец уж требует, дабы его допустили к государю.

– Ох чёрт… – прошептал Фёдор, обернувшись на дверь.

– Лёгок на помине, – с улыбкой молвил государь. – От же не терпится мне услышать, что же Данилыч скажет? Взаправду ль сынка-то своего супротив царя…

– Пущай, – пробормотал Фёдор, опуская тяжёлую голову, – ежели царь мой не расслышал в речах моих ничего, кроме крамолы – быть по сему.

* * *

Сам государь приотворил дверь, ровно настолько, чтобы из коридора можно было разглядеть разве что при очень большом рвении часть стола, не боле.

Рынды исправно несли свой долг да исполняли наказ Иоанна – даже пред видным опричником Басмановым тяжёлые секиры были скрещены, да не пускали его к царю. Сам же владыка предстал босой да в скромном чёрном облачении.

– Боже милостивый! – протянул Иоанн. – Неужто дел нынче нету?

Государь потянулся и зевнул. Алексей выждал, чтобы отдан был приказ пустить его в покои, да как понял, что тому не бывать, стал излагать.

– Да как же ж нету, великий царь! – развёл руками Алексей. – Мы ж и днём и ночью не жалеем ни сил, ни живота своего на службе нашей нелёгкой. Вон, поди, Федя мой нынче как угорел? Уж столько гарью надышался, что доныне всё и дрыхнет, и нет сил разбудить!

– Да? – спросил Иоанн, почёсывая затылок. – Так на казни, помнится, лихо скакал Басманов-то твой.

С теми словами царь будто бы был преисполнен безразличия да всяко с превеликим любопытством поглядывал на лицо опричника.

– Так да, так вот и оно, – Алексей замешкал, да взгляд его метнулся по полу, но то лишь пара мгновений, не боле. – Так то-то с той лихости и слёг, видать! Говорил я ему, рано ему в седло, да вам ли не знать нраву басманского?

Царь не скрывал улыбки.

– И посему ты явился ко мне ни свет ни заря? – спросил Иоанн, вскинув бровь.

Алексей стоял на месте точно вкопанный. Сжал кулаки опричник, уж готовясь принять гнев царский. Басман уж отдал низкий поклон.

– Милости твоей, великий государь, просить пришёл. За сына своего, что на службу нынче не явился, – произнёс Алексей, не поднимая взора.

Царь вновь переменил тон свой. Слова слуги смягчили его сердце, и боле не было нужды в грозности.

– Чёрт с вами, Басмановыми, – молвил Иоанн, положив руку на плечо Алексея. – Как отойдёт ото сна, пущай ко мне явится.

Алексей коротко кивнул да бросился вниз, нести службу. Да всяко терялся Басман-отец в догадках, куда ж его сын запропастился.

Владыка же затворил дверь и вернулся в свои покои. Опричник жадно пил воду из чаши большими глотками, но отпрянул от питья, едва царский взор обратился к нему, утёр губы.

– Что же, Басманов, не болтаешь со мною, как накануне? – вопрошал царь, возвращаясь к столу.

Тёмные глаза государя сразу же обратились к письму, да всяко едва ли тот взор цеплялся за сероватые строчки. Фёдор усмехнулся да провёл по затылку рукою.

– Что ж молвить сверх того, об чём уж пробрехался? – вопрошал Басманов.

Заулыбался царь от настроя тех слов да махнул рукой.

– Пустое, всё пустое, – молвил Иоанн, подавшись назад. – Вот что, Федюш. Послушай меня, старика удручённого, унылого, да не серчай. Умён ты, Федь, умён не по летам. Голова твоя светлая, и верно делаешь ты, что скрываешь, как востра мысль твоя да как язык твой ладен бывает. Всё это славно в тебе. Да гордый ты, заносчивый. Немудрёно это при всех доблестях твоих. Право, пришёлся ты мне по сердцу. Не окутан ты ещё скверной изменнической, и сердце твоё и впрямь верное и доброе. Посему и наставляю тебя, ибо видеть хочу подле себя. А нынче – ступай. И помни, что всяко откровение твоё обратится супротив тебя.

– Но как же?.. – вопрошал опричник, проводя рукой по лицу. – Как разуметь слова твои? Коли я сподобился откровения самого владыки лишь тем, что принял тебя другом, испил с тобой да в сердцах выложил всё как есть, не боясь ни расправы, ни наказания какого?

Иоанн застыл, и взор его вовсе сделался неживым да жестокосердным.

– Ступай, Басманов, – царь указал на дверь.

Опричник несколько мгновений колебался, не ведая, как поступить, и язык так и жгло от вопросов ко владыке. Да всяко слов не находилось. Повиновался Басманов, отдал земной поклон владыке и оставил его на сём. Как затворилась дверь за Фёдором, так с Иоанновой груди будто бы спал тяжкий камень.

Глава 8

Москва уж свыклась с тенью, что воцарилась над ней. Ставни запирались наглухо и не отворялись, тем паче ежели по близости где крики да вопли доносились. Уж и малое дитя заучило – ежели опричники государевы явились, да не по твою душу, так будь ниже травы, тише воды и носу не показывай. Авось и пронесёт Божьею милостью, и чёрные всадники спешатся не подле твоего дома. Пущай соседа, пущай иной двор, да ежели твой нетронут остался – так восхвали же Господа, что чаша сия миновала дом твой.

Оттого и притихло всё близ Варварки, торговой площади. В иной день народу было видимо-невидимо. Право, и яблоку негде упасть. Нынче же безмолвствовала пыльная дорога, и лишь кровь, что окропила землю, могла поведать о страшной участи здешних купцов.

Братия воротилась в Кремль к полудню с обширною добычей. Нынче наградою для государевых слуг стали чужеземные купцы – поляки да немцы. До сего дня на Варварке вели они своё хозяйство, а ныне же на воротах висят в ряд. Премного товару было привезено опричниками в Кремль и примерно столько же утоплено в полноводной реке. Покуда вся братия похвалялася награбленным, Штаден отдал свою лошадь конюшим и направился в свои покои.

По пути на лестнице он окликнул холопа, нагруженного корзинами с бельём. Это был мальчишка из крестьянских, едва-едва подросток. Холоп поднял курчавую голову свою, да завидев опричника, не скрыл страха на лице.

– Чего изволите? – спросил юноша.

– Пошли ко мне в покои писца, – бросил немец, почти не останавливаясь.

– Слушаюсь, Андрей Владимирыч, – ответил холоп с поклоном, чем сильно позабавил немца.

Пущай Штаден уж и привык к своему новому имени – и ведь не первый год величается так на Руси, всяко забавно ему было слышать то со стороны. На его хмуром холодном лице проступила слабая улыбка. Проходя по коридору, немец мельком завидел ещё двух холопских мастеров. То были крепкие рыжебородые мужики. Один стоял, придерживая дверь, второй же сидел вприсядку да работал молотком.

Не иначе как чинят дверь, что накануне с петель выбили. Штаден припомнил, что это были не чьи иные покои, как Фёдора. Исчезновение друга, безусловно, тяготило немца, да всяко было что-то в Федьке такое, что немец не мог в самом деле переживать за него. Всякий раз Басманов находил, когда попридержать язык, а когда уж и ответить, да ответить сполна. Безусловно, Штаден желал лишь добра молодому Басманову. Притом и скрестить с ним шашку Генрих уж никому не пожелал бы.

Скрывалась в том и белая зависть – Фёдор был немногим младше немца, а уж успел дослужиться, что вошёл в первый круг приближённых самого великого князя и царя всея Руси.

Немец рухнул на кровать и пялился в потолок, наслаждаясь тишиной вокруг, а главное – в своей голове. Хотя то спокойствие продлилось недолго – в дверь постучали, и Штаден тотчас же сел в кровати.

– Войди, – молвил Генрих, потянув шею, наклоняя её из стороны в сторону.

Дверь в покои отворилась. На пороге стоял писец. С собою на поясе принёс резной ящик из сосны, что служил одновременно и столом.

– Велели явиться, Андрей Володимирович, – с поклоном произнёс писец.

Штаден кивнул и указал на сундук подле своей кровати.

– Оставляй всё и поди прочь, – произнёс немец.

– Я грамоте обучен, и не только здешней, Андрей Володимирович, – молвил холоп. – Латынь знаю, могу писать со слуху.

– Оставляй. И поди прочь, – повторил Генрих.

Писец поджал губы, понял по голосу немца, сколь много лишнего успел молвить. Холоп тотчас же поклонился, оставляя ящик, где было велено. Отдав ещё сполна низких поклонов, писец удалился, затворив за собою дверь.

Генрих открыл ящик, сев подле него на сундуке. Достав берестяной лист, Штаден проверил перья, встряхнул серебряный пузырёк с чернилами. Покуда шли эти приготовления, немец уж прикидывал сказ свой. Собравшись с мыслями, Генрих принялся писать. Порою он останавливался, точно смущаясь своего намерения. Нередко такое бывает, когда описываешь событие, в ходе которого ты сам участвовал. Временами мысль сбивалась, и Генрих вновь перечитывал уже написанное, дабы связать своё повествование.

Местами он хотел умолчать, а иной раз и прибавить своей роли в том или ином налёте на дворы московские али слободские, но всяко старался Генрих пересилить и тщеславие своё, и красноречие, и излагать всё истинно, верно. Сейчас он писал о той казни, что чинили они с братией. Писал и о кабаке своём, и о порядке торговли. Писал о судьях, которые не стоили ни гроша против слова всякого опричника. Словом, писал Генрих о жизни своей в Московии.

Наконец сущностно не было ничего добавить. На том немец и остановился. Он вытер перо о край своего чёрного одеяния, плотно закрыл чернильницу, после чего перевернул её вверх дном, дабы убедиться, что чернила не изольются.

Генрих поднялся с сундука и опустил ящик на каменный пол подле себя, положив листы поверх. Чёрные ровные строки мерно серели, иссыхали. Немец открыл крышку сундука и извлёк оттуда свёрток из телячьей кожи. Так хранились его записи, которые он делал ещё до того, как прибыл в Александровскую слободу. Тут была и береста, и кожа, и конопляная бумага. Даже меж ними затесался кусок бамбукового папируса, выменянного у торговца в Великом Новгороде.

* * *

Ежели немец преспокойно ждал, как Фёдор вновь даст о себе знать, Алексей же тревожился много боле. Басман же не находил себе покоя всё время, покуда всем двором искали его сына. И покуда Алексей нёс службу царю, покуда резал немецких купцов, покуда скидывал их товар в реку, всё не выходили тяжкие думы из его головы.

«Куда ж его нелёгкая понесла?..»

В том же хмуром расположении духа Басман-отец воротился во двор. Подъехал Алексей к конюшне, да Данка тотчас же в стойле своём биться принялась. То явный знак был, что долго томится животина и что Фёдор не выезжал со двора, всяко не на своей любимице. Не знал, что и думать, Алексей. Уж притупилась тревога его, и внутренне как-то всё сделалось одно.

«Пущай…» – снизошло на Басманова.

Алексей в скверном расположении духа поднялся в свои покои. В чём был, не снимая колючей кольчуги, в том и повалился на кровать свою и принялся пялиться в потолок, покуда не закемарил, да ненадолго. Уж заслышался лёгкий шаг в коридоре, и Басман тотчас же поднялся в ложе своём.

На пороге очутился его сын. Его лицо и волосы были вымыты, лицо выбрито, отчего местами ещё пылал румянец. Под красною атласною рубахой белел лён, на ногах виднелись красные сапоги. Юноша был без украшений, что уже смотрелось даже в новинку. Шея Фёдора утопала в полутени от воротника. В руках он нёс бутыль вина, притом того самого, что распивал лишь царь али уж самые приближённые, да то редко случалось.

Суровость и гнев недолго продержались на лице старого воеводы, как бы он ни силился сохранить хмурый вид. Юноша предупредил любые упрёки отца, какие уж готовы были сорваться с языка.

– Благодарствую, притом безмерно, – начал Фёдор, положив руку на грудь. – Ежели бы не выгородили вы меня пред добрым нашим царём, Бог знает, когда б мы ещё свиделись бы!

– Где шлёндался, окаянный? – всё же слова прозвучали довольно тяжело, да всяко понял юноша, что смягчился уж отец.

– Ты правда хочешь то узнать? – спросил Фёдор да вскинул бровь.

На мгновение лёгкость и привычная весёлость мелькнули той лукавой искрой, какая уж то и дело вспыхивала в голубых глазах юноши.

– Клянись, что не измена! Крестом клянись! – требовал Алексей.

Фёдор с облегчением вздохнул, беззаботно рассмеялся, мотая головою. Волны волос его рассыпались по плечам, скользя по нежному атласу.

– Клянусь, батюшка! Что ж ты, право! Неужто мне не ведать, какая участь за то светит! – невольно юноша потёр свою шею.

– Не давай молве ходить о похожденьях твоих, – лишь молвил Алексей.

– Да ей-богу, – вздохнул Фёдор, точно в разочаровании. – Мне ж и похвалиться толком нечем в сих похожденьях. Чего уж там. Ежели то успокоит душу твою – царю о моих похождениях уж всё известно.

– Ой ли? – недоверчиво прищурился Алексей, заслышав в голосе сына неладное.

– Да вот те крест! – возразил Фёдор. – Право, не стал бы я гулять по ночам, не заручившись покровительством царя-батюшки.

– Куда ж это тебя носит, да так, что заступничества наперёд у царя испросил? – насупившись, вопрошал Алексей.

– От верно ж говорят отцы о детях своих: что нету никакого толку вбивать им, мол, туда не ходи, того не делай. Всяко ж надобно мне б самому всё и изведать, – отвечал басманский сын.

– Эдак ты чего там разведывать собрался? – настороженно продолжал расспросы Алексей.

– Да право, батюшка, неча об том! Всё образовалось, и слава богу, – молвил в ответ Фёдор.

– От сучий же бес, от погоди, погоди! От что приключится, эдак и отвечать тебе буду, от спросишь, да что, да как, от так и отвечу: неча и неча, пронесло да пронесло! Тьфу ты! – проворчал Басман-отец да бросил пустые расспросы свои.

* * *

Опричники спускались к обеденной трапезе. Нельзя сказать, что все толки ходили лишь о Фёдоре, да всяко о нём шептались, и о том знал Алексей. Однако Басман доверился слову своего сына и лишний раз не тревожился, да всяко держал ухо востро. Тому уж выучивает бытие средь бояр, тем более такого пошиба, как братия.

По своему обыкновению, царь не спешил явиться ко столу, оттого воеводы могли позволить себе всякий вздор и грубость. Едва всё не доходило до рукоприкладства и прямых побоищ – нынче всё острее вставал вопрос делёжки награбленного.

Басмановых, как и всех бояр из первого круга, мало заботили эти склоки. Надо уж преисполниться великой алчности, чтобы желать, и боле того – требовать чего-то, будучи столь одаренными царской рукой.

– Ежели тебе сделается душно, – пробормотал немец себе под нос, да притом на своём наречии, – так это оттого, что Афоня на пару с Малютой на тебе сейчас дыру прожгут.

Фёдор и ухом не повёл, делая вид, что не слышал немца. Меж тем Фёдор обернулся ко входу, якобы желая завидеть государя издали. Что немудрено, притом Фёдор мимолётно взглянул и на Афанасия, и на склонившегося к его уху Малюту. Скуратов, верно, бросил что-то не сильно лестное в адрес юного Басманова.

– Как же жажду я, чтобы их охватила смелость бравых мужей, – вполголоса произнёс на латыни Фёдор. – При всех, да склока, да притом насмерть.

И хоть юноша и не повернулся даже к Генриху, немец коротко ухмыльнулся словам Басманова.

– Право, то-то будет веселие для всей братии, – добавил Басманов уже по-русски.

– Попридержись с потехами. До гуляний ещё неделя, – бросил Алексей, верно, толком расслышав лишь последнюю фразу.

От этих слов Фёдор точно оживился да пихнул Штадена в бок.

– Неужто все те годы, что ты на Руси, не гулял на Петров день?! – с жаром вопрошал Фёдор.

– Отчего-то мне думается, что нынче мне не избежать ваших забав? – спросил немец, усмехнувшись.

– Никак не избежать! – Фёдор, будто бы сочувствуя, похлопал немца по плечу.

Алексей усмехнулся настрою своего сына. Не успел Басман и рта раскрыть, как гул за столом стих, и князья и воеводы опричные точно разом поднялись со своих мест. В палату вошёл царь, держа в руке неизменный свой посох. В облачении своём Иоанн не подобился монаху. Владыка был в красном кафтане нараспашку. Под ним белела льняная рубаха. Её ворот и рукава окантованы лентою с золотыми нитями.

Иоанн не хмурился, как бывало, ежели он в скверном расположении духа. Царь ровно пересекал палату плавным шагом, расправив плечи. Притом в стане его вовсе не чувствовалось той деланой стройности, коей стараются выслужиться перед кем-то. Лицо его было преисполнено покоя и тихой радости. То выражение и тот мягкий взгляд уж было позабыл весь двор с тех самых пор, как царица Анастасия отошла в мир иной.

Уж много лет Иоанн не удостаивал даже коротким взглядом своих подданных, покуда не займёт трон. Лишь тогда, величаво оправив подол своего одеяния, царь грозно глядел на братию. Нынче же взгляд сделался таким, что, право, многим и вовсе стало не по себе.

«В себе ли государь?» – думали опричники.

Иоанн же взирал на верных слуг своих. Взойдя к трону, он занял место во главе стола и глубоко выдохнул. Затем Иоанн сложил руки пред собою и упёрся в них подбородком. Прикрыв глаза, владыка принялся читать молитву. Опричники последовали тому же примеру, склонив головы.

– Аминь, – Иоанн осенил стол крестным знамением и глубоко вздохнул, откинувшись на спинку трона.

Никто из братии не решался приступить к еде, хоть молитва и была окончена.

– Гриша, – Иоанн обратился к Малюте, едва повернув к нему голову.

Скуратов коротко кивнул да подался к государю.

– Великий царь? – спросил Малюта.

– Скажи-ка мне, Гриш, – произнёс государь, касаясь переносицы, точно силился припомнить чего. – Накануне князя Данилова казнить вроде должны?

– Василия Дмитрича, стало быть? – спросил Малюта. – Так же сознался, раскаялся в преступных сношениях своих в Полоцке. Ныне в цепях, светлый государь, заточён. И, право, унылого вида князь, того гляди, и повесится со дня на день, али…

Иоанн усмехнулся да жестом прервал Григория.

– Раскаялся, говоришь? – Царь вскинул бровь и принялся блуждать взглядом по лицам верной братии своей.

Якобы случайно остановился он на белом лице Фёдора. Юноша изобразил тень удивления во взгляде. То было короткое мгновенье, но длилось всяко предостаточно, чтобы то мог углядеть вострый взор.

Меж тем же Малюта не ведал, куда клонит Иоанн, и, точно идя на ощупь впотьмах, ответил:

– Раскаялся во всех сношениях со вражескими воеводами.

Иоанн глубоко вздохнул и улыбнулся, пожав плечами.

– И беззаконник, если обратится от всех грехов своих, какие делал, и будет соблюдать все уставы мои и поступать законно и праведно, жив будет, не умрёт, – произнёс царь, подняв руку плавным жестом. – Пущай же помнит о милости моей, покуда вернётся на службу. Повинную голову меч не сечёт.

Вновь братия переглядывалась меж собой, точно искала ответа друг у друга. Не скрывал владыка снисходительной улыбки на устах своих. Было своё упоение в том смятении на этих хмурых суровых лицах. Наконец царь коротко кивнул кравчим, что стояли в ожидании, и те тотчас же принялись обходить стол, наполняя чаши опричников сладким вином али медовухою.

– Слава великому князю и царю! – провозгласил Басман-отец, поднимая свою чашу.

С тем и иные подняли свои чаши да со звоном сомкнули их.

– Ты, часом, не знаешь, отчего? – вполголоса спросил Басманов у сына.

Фёдор чуть приоткрыл глаза да пожал плечами.

– Право, батюшка, откуда же? – молвил в ответ юноша.

* * *

– Что думаешь? – спросил Афанасий.

– Что тут думать-то? – огрызнулся Малюта. – Поди, говорит, отпусти! Ваську-то этого собаками травили, и огнём, и бог весть чем, чтобы «раскаянье» из паскуды упрямой вытрясти. А нынче что? Тьфу ты.

– Ну, служба у нас опасная, – пожал плечами Афанасий, спускаясь в подземелье Кремля вместе с Малютою да следуя чуть поодаль. – Всякое ж может с ним приключиться.

– И то верно, – кивнул Григорий. – Небось Филиппка надоумил, не иначе. Вот не переношу попов, а Филиппку пуще иных.

– Попридержи коней. Царь нынче его под свою защиту взял, – предостерёг князь Вяземский.

Малюта отмахнулся.

– День, другой, и наскучит ему поп. Вот-вот, помяни моё слово! – приговаривал Григорий.

– Филипп меня мало волнует. Намного боле эти черти татарские, – молвил Афанасий.

– Ну, Федька, ясное дело, а с Лёшей ты чего не поделил? Вам даже бабы разные по сердцу приходются, об чём вообще речь? – усмехнулся Малюта.

– Вот тут не прав ты, Гриш, – Вяземский замотал головой. – С Лёшкой-то как всё ясно. Дело к нему такое, что ублюдка своего паршивого всюду пред государем пристраивает. А тот, знай себе – средь бела дня на службу не явился, и что ему? Видно, мало Лёша порол его.

Малюта почесал затылок.

– Я вот что скажу – таких, как Басмановы, пороть толку никакого. Ну право, мне тоже мальчишка этот не пришёлся по сердцу, но чего не отнять у них – так это породы их подлой. От что ублюдки Лёшкины мне скверными казались, так тьфу! Не видали мы ещё ничего, – произнёс Григорий, пожав плечами.

– Пущай. Надобно всё прознать. Отворяй, – кивнул Афанасий на тяжёлые двери темницы Кремля.

Малюта повиновался, но разум его занят был измышлениями.

– От Федька, от сукин сын! – усмехнулся себе в бороду Малюта, отворяя чугунный замок.

Петли жалобно проскрипели, покуда массивные двери отворялись.

Глава 9

Ворота отворились, впуская в Кремль всадника на гнедой лошади. Стальные фонари покачивались, отбрасывая мутные тени сквозь замасленные стёкла. Всадник потянул уздцы на себя, и лошадь принялась семенить, сломленная усталостью. Белая пена красноречиво давала всякому уяснить, что накануне был проделан долгий тяжкий путь. Мужчина тотчас же спешился, минуя подступившего Юрку-конюшего.

Стёпка-заика всё ждал, как явится гонец, и, едва заметив всадника, вышел ему навстречу.

– Али я опоздал? Не мог иначе, право, от самый Литвы скакал без устали! – произнёс он.

Стёпка же не поднимал взгляда своего да чесал затылок.

– Да бог с вами, сударь… – пробубнил Стёпка под нос. – Нынче токмо и скажу, что царь в скверном духе.

Гонец сглотнул. Не первый год на службе у великого князя и царя всея Руси. Ведал несчастный, и от кого несёт послание. Оттого от слов холопских похолодела кровь в жилах, да так и встал на месте точно вкопанный.

– Ежели так, не сносить мне… – мужчина сглотнул да потёр шею свою.

– Нынче ж при дворе есть тот, кого гнев царский обойдёт… – молвил Стёпка. – Да вроде и государь должен быть сей час навеселе…

* * *

С оглушительным грохотом обрушивались кулаки на стол, отбивая бойкий ритм. Сей шум был слышен с улицы – столь громко нынче гуляли вояки. Сам стол покачивался от этих сокрушений, да то не мешало Фёдору не только держаться на нём, да притом и играть на простецкой балалайке, что держалась у хозяина к особым случаям.

Уж изрядно приняли на грудь опричники, оттого песня лилась громко, пущай не в такт и без особого ладу с музыкой – право, так делалось едва ли не веселее. Жара утомляла государеву братию, оттого каждый из них сидел в одной рубахе, и ту многие уж расстегнули. От духоты не спасали и настежь отворённые окна и двери.

Несложно было отыскать тот кабак гонцу. Переменив лошадь в Кремле, всадник шёл на лихое басистое пение. Едва гонец встал на пороге, первым, кто заметил его, был мужик за большим столом, поодаль от братии. Тотчас же велел он жестом пришедшему драть когти, покуда цел.

Не успел гонец опомниться, как прямо перед его лицом блеснула ослепительная сталь. В отражении вспыхнул огонь от уличного факела. Гонец тотчас же пригнулся, да будучи застан врасплох, рухнул на пол, прикрывая голову руками. Над собой несчастный заслышал треск древесины, и к нему пали мелкие щепки.

– А это ещё чьих? – рявкнул громовой голос Алексея Басманова.

Музыка оборвалась, пенье же стихало боле степенно. Когда гонец принялся с земли подыматься, заметил, как Басман резко вырвал шашку из дверного косяка.

– Не боись, Андрюш, починют, – бросил Алексей себе за плечо.

Гонец сглотнул, завидев, как мрачные фигуры опричников обратили на него свои взоры. Ноги подкосились сами собою.

– П-помилуйте! – молвил посланник, опускаясь на колени. – Ради Христа, помилуйте!

– Кого надобно? – спросил Алексей, сплюнув на пол.

– Боярина Фёдора Басманова! – молвил гонец.

Заслышав имя своё, молодой опричник кинул балалайку Грязному, и Васька не сплоховал! Затем сам Фёдор легко спрыгнул на пол, чуть тряхнув головою да убирая волосы назад с белого лица своего, на котором уж выступил с сих забав румянец.

– Ну? – спросил Фёдор, скрестив руки на груди.

Дрожащими руками посланник достал письмо из-за пазухи да упал ниц пред Басмановым.

– Да полно! – резко бросил Фёдор, выхватив письмо с рук гонца.

Прежде всего увидел Басманов печать Андрея Курбского да тотчас губы поджал. Перевёл взгляд на посланника. Гонец не подымался с колен да со страстной мольбой всё причитал. Покуда думал Фёдор, как поступить ему, обмахивался посланием, ибо воздуху и прям свежего никак не шло. Наконец Басманов обернулся через плечо да свистнул крестьянина, что прислуживал ныне при застолье.

– Налейте ему водки! – велел Фёдор, убирая письмо себе за пазуху. – Не то прям здесь и помрёт!

* * *

Государевы покои вновь были погружены в сумрак. Одинокая свеча лила свой колеблющийся свет. Длинный язык пламени тянулся вверх, в то время как мягкий воск растаял едва ли не полностью. С минуты на минуту фитиль должен был и вовсе угаснуть, но то не беспокоило царя. С самого утра его мучили тревожные образы. Первое знаменье настигло его ранним утром, покуда владыка омывал лицо своё пред заутреней службою. Холодная вода ударила в лицо, пробуждая тело и душу Иоанна. Когда же государь обратил свой взор к зеркалу, так ужаснулся. В трепете отпрянул он назад да схватил на ощупь посох. В ярости царь обрушил своё оружие на зеркало, в коем не было отражения самого Иоанна.

Когда же царь вновь обратил взор на зеркало, оно разошлось расколами. В каждом куске на него в ответ взирало его отражение. Не мог Иоанн не внемлить тому знаменью, не мог. Во время звона к заутреней, вернулась страшная боль, которую царь уж позабыл с начала сей весны. Это жгучее терзание охватило рассудок и точно рвалось изнутри калёным железом.

Эта агония заглушила малиновый звон церковных колоколов. Иоанн терял рассудок и едва не рухнул на каменный пол. Насилу он совладал с собою, но всяко знал – нынче скверна приступила к его дому.

Иоанн хватался за твёрдый камень колокольни. Постепенно боль отступала. Царь поднял помутневший взор на город. Москва пугливо приотворяла свои ставни. Огонь, терзающий рассудок, угас, однако Иоанн знал – то не пустое.

Владыка принимал обращенья удельных князей, среди коих было поболее земских. Едва ли царь внимал их словам. Велел Иоанн, чтоб опричники без него к вечерней трапезе приступали, да сам уж было хотел отойти ко сну, но боль воротилась. Измученный рассудок подводил его, тело и дух крепились, да слабели каждый миг.

В горячей агонии Иоанн взывал к небесам, моля Спасителя избавить от страшной муки али о мужестве принять её. К ночи на него сошло милосердье Божье – кольцо огня, что венцом охватывало его голову, медленно охладевало. Владыка тяжело дышал, изнурённый той борьбой, каковую уж он успел позабыть с весны. Холодный пот выступал на лбу Иоанна. Тяжёлое дыхание срывалось с уст, покуда владыка сидел в своих покоях, склонившись вперёд.

Лишь сейчас царь заметил ту дрожь, что охватила его охладевшие руки. Набрав в грудь воздуху, Иоанн поднял в себе гнев супротив немощи своей. Волею переборол отголоски страшных видений и адского пламени, что пожирал его разум. Улыбкой озарился измученный царский лик. Он видел, как унимается его тревога, как сила, превеликая сила одолевает всякий его недуг. Иоанн сжал кулаки, откидываясь в кресле своём. Он поднял лик к сводчатому потолку да прикрыл глаза, вкушая блаженное чувство долгожданного покоя.

В тот миг раздался бас из-за двери.

– Боярин Басманов челом бьёт, – доложил рында.

Иоанн усмехнулся, проводя рукой по лицу.

«Что же нынче?..»

– Пущай же войдёт, – молвил владыка.

Дверь отворилась, и в покои зашёл Фёдор. На нём была льняная рубаха, через руку Басманов перекинул чёрный кафтан. Глаза юноши были подёрнуты влагой. В них отражалось неровное дрожание растаявшей от собственного жара свечи. Взгляд был преисполнен того спокойствия, которое благодатно снисходит после тяжкого труда али веселия. Юноша отдал низкий поклон, и его вороные волосы соскользнули вперёд и уж струились по плечам. Выпрямившись, Басманов плавным жестом поднял руку с запечатанным конвертом.

– Тебе послание, светлый государь, – молвил юноша, едва подав руку вперёд.

Иоанн поднял руку, безмолвно повелевая Басманову отдать ту грамоту, но Фёдор отчего-то не спешил. Напротив, юноша отшагнул несколько в сторону, сглотнул, пристально вглядываясь в царские очи.

– Часто ли просят тебя о милости, царе? – молвил юноша, едва склонив голову набок.

Иоанн нахмурился, не сводя взгляда с конверта. Не мог он нынче разглядеть печати и уж ведать, от кого Фёдор принёс послание, но сердце чуяло неладное. Заместо того, чтобы вручить своему владыке письмо, Басманов положил его на стол, опустив взгляд на свечу, на длинный язык пламени, что подёргивался от малейшего шевеления в царских покоях. Вместе с тем вздрагивали и тени, и будто сам воздух в опочивальне был неспокоен.

– Оно от Курбского, – произнёс Фёдор, подняв взгляд на царя.

С губ Иоанна сорвался тяжёлый вздох. Он прикрыл глаза и запрокинул голову назад, а руки невольно вцепились в подлокотники резного кресла. Меж тем Фёдор медленно приблизился к царю и опустился подле него на колено, кафтан же свой положил на пол, подле ножек кресла владыки. Иоанн обратил свой взор, что сделался много жёстче, на Басманова. Юноша смотрел на царя, преисполнившись почтенным страхом пред владыкой, но вместе с тем в светлых глазах юноши таился трепет. Фёдор положил свои руки поверх руки Иоанна.

Царь перевёл взгляд на стол, где лежало письмо в окружении дрожащих теней. Сердце его вновь наполнилось тяжёлым свинцом и будто бы билось через силу. Со всею памятью об Андрее к Иоанну пришло понимание всех тревожных знамений, что преследовали его.

– Нынче, – произнёс Фёдор полушёпотом, – молю вас, светлый мой владыка, не открывать письма до утра.

Иоанн не молвил ни слова в ответ. С его уст сорвался лишь тяжёлый вздох, точно царь изнемогал от удушья. Вновь царь исподлобья поглядел на стол, хмуро сведя брови.

– Неужто то не терпит до утра? – усмехнулся Басманов да пожал плечами.

Едва ли то нельзя было назвать ударом. Владыка пристально вгляделся в небесно-голубые глаза, которые были распахнуты в трепетной тревоге. Чёрные брови юноша едва свёл, не смея шевельнуться.

– Что же ты нынче возомнил, Басманов? – сквозь зубы произнёс царь. – Уж указывать мне станешь?

– Помилуй, царе! – бросил Фёдор.

В голосе его слышалось сбитое в волнении дыхание. Он сглотнул, не отводя взгляда от владыки. Юноша совладал с пристальным взором Иоанна, к которому подступало яростное безумие. Оттого Басманов сделался жёстче и во взгляде, и в голосе.

– На коленях пришёл молить тебя, государь! – произнёс Фёдор.

Иоанн резко отстранил от себя юношу, и тот упал на каменный пол, устланный ковром.

– Знай, где место твоё, Басманов, – повелел царь.

Фёдор хмуро усмехнулся, поднимаясь на ноги.

– Неужто гоните меня, великий государь? – спросил опричник.

Иоанн не дал ответа, лишь подпёр рукою голову и глядел на юношу пустым взглядом. Казалось, царя уж покинул дух человеческий, и его взор не отражал ни малейшего шевеления души.

Фёдор вновь усмехнулся. Он замотал головой да с горькой улыбкой поглядел себе под ноги. Подняв взгляд, он не нашёл во взоре государя ни малейшего отблеска жизни. Басманов бы охотно поверил, ежели в ту секунду кто сказал ему, мол, пред тобою вовсе не человек из плоти и крови, но лишь его изваяние. С тяжёлым вздохом юноша отдал низкий поклон, заодно подобрав свой кафтан с пола. Затем обернулся к столу, схватил злосчастное послание, которое уже, не будучи прочитанным, ввергло Иоанна в прескверное расположение.

– Ежели на то воля твоя… – тихо молвил Фёдор, подавая конверт Иоанну.

Царь следил за юношей взглядом, едва приподнял голову, как опричник приблизился к нему. Басманов простоял, всё ожидая, как Иоанн примет письмо.

– И впрямь, будто до утра не ждёт бес этот проклятый… – процедил сквозь зубы Иоанн. – Прочь, остави мя.

– Видать, прав был мой батюшка насчёт ублюдка этого подлого, – молвил Басманов, да будто бы обращался сам к себе, нежели ко владыке.

И всяко же слова те возымели должное действо. Сим глубоким вечером до самой нощи всё складывал Фёдор всякое о подлостях Курбского да приплетал к тому и небылицы, подхваченные то тут, то там у непутёвых скоморохов. И каждый раз Курбский представал всё в более гнусном свете. Легко владыка верил, будто бы Басманов попросту пересказывает сказы да прибаутки, кои бродили по двору ещё до того, как сам Фёдор Алексеич не то что ко двору пришёл, а попросту на свет явился. Да не прекращал владыка того вздору, до того это было складным да занятным сказом.

– Дурак ты, Федя, – с улыбкой протянул Иоанн.

– Так оттого-то дураком и сделался, – пожав плечами, ответил Басманов, – как слух прознал, будто бы владыке нашему премудрому да делами удручённому по сердцу забавы черни простодушной.

– Ты гляди на этого боярина! Ишь, чернью рядится, – смеясь, молвил владыка, мотая головой.

– Ты гляди на этого царя! Ишь, бессребреником рядится, – подражая царю своему, произнёс опричник.

На мгновение государев взор переменился, охладел и сделался едва ль живым. Только-только опричник было раскаялся в дерзости своей, как уста владыки дрогнули слабой усмешкой.

* * *

Иоанн восседал на троне, покуда писец, прибившийся подле трона, складывал ответ со слов владыки. В коридоре раздался тяжёлый шаг, и царь тотчас же смолк, ибо уж выучил поступь каждого опричника. Более того, могучий тяжёлый шаг Алексея Басманова вовсе не мудрено было запомнить, тем паче что Басманов служил при Иоанне уж не один десяток лет.

Безо всякого докладу Алексей явился в палату да отдал низкий поклон. Иоанн преумело скрыл свой живейший интерес, с чем же нынче явился Басманов. Не явив ни в лике своём, ни в жестах ни малейшего удивления, владыка жестом пригласил Алексея к себе.

– Бью челом, добрый владыка, – молвил Басманов.

Иоанн коротко кивнул с улыбкой, веля молвить далее.

– Об чём речь твоя? – спросил царь, протянув руку к писцу.

Холоп отдал грамоту, сочинённую наполовину, да деревянное перо, обмакнутое в чернила. Царь принялся беглым взглядом просматривать написанное али вовсе делал вид, что утруждён сим.

– Об чём, об чём! – усмехнулся Алексей, разведя руками. – Об отпрыске моём ненаглядном!

– Об Фёдоре? – вопрошал владыка, будто бы была нужда уточнить.

– Не глумись, добрый царь, не глумись! От хоть раз я пред тобой просил за… прочих? – вопрошал Алексей.

Иоанн с улыбкой опустил взгляд на письмо.

– И что же? – молвил царь, продолжая водить глазами по сероватым строкам.

– Уж сей весною ему осьмнадцать исполнилось, – ответил Алексей. – Не буду ходить вокруг да около – женить его надобно.

Раздался треск, отчего вздрогнули и писец подле трона царского, да и сам Басманов, который уж никак не ждал того. То было деревянное перо – Иоанн сжал кулак с такой силой, что вовсе разломил его. Притом чернила вылились ему на руку, просочились сквозь пальцы с перстнями.

Холоп тотчас же подорвался со своего места да, схватив чистую ветошь, хотел было вытереть длань царскую, но Иоанн не дал того. Заместо того владыка сам выхватил кусок материи и вытер большую часть чернил. Оглядев своё одеяние, владыка шикнул сквозь зубы да поднял взгляд на Алексея, который и вовсе не знал, куда податься.

– Об чём ты говоришь? – молвил царь. – Ах да, женить Фёдора.

На тех словах царь отдал писцу обратно грамоту – благо чернила не замарали послания. Иоанн опустил руки на подлокотники трона, и кольца ударились со звоном друг о друга. Царь глубоко вздохнул, мерно постукивая пальцами.

– А Федя сам хочет-то жениться? – спросил царь.

– Да нам ли, светлый государь, не знать, чего хотят в его-то летах! – усмехнулся Алексей. – Надобно, чтобы всё по-людски было, по закону. То и надобно, женить его.

Короткая усмешка мелькнула в уголке губ Иоанна. Боле ничем не выдал владыка чувств своих.

– И на ком же женить намерился сына своего ненаглядного? – спросил царь, подпирая голову рукой.

– Уж тут дело за малым, – усмехнулся Алексей, махнув рукою.

– Ты, главное, супротив воли Фединой не сватай его, – наказал государь.

– Его, поди, просватай! – Алексей всплеснул руками. – Уж на носу гулянья. Пущай сам подыщет себе кого.

– Пущай, – Иоанн кивнул.

* * *

Копыта лошадей подымали в воздух горячую пыль. Двое всадников сошли с протоптанной дороги да помчались средь поросших бурьянов. То были Генрих и Фёдор. Нынче отдыхали они от службы. Опричники, по обыкновению своему, отправились из Москвы за несколько вёрст. Они не снимали собачьих голов с сёдел, но оба не стали носить чёрной одежды, что присуща братии на службе.

День обещал быть знойным, то было ясно уже по утру. Оттого всадники и вели лошадей своих к реке. Промчавшись мимо берега, вдалеке опричники приметили людей. То были крестьяне, что возводили столб на пустыре. Напротив них в реке виднелась небольшая мель, что и вовсе казалась островом. Генрих было осадил свою лошадь. Фёдор, заметив, как отстал его друг, также сбавил ход.

– Эй, Тео, это ещё на кой чёрт? – спросил немец, указывая на людей вдалеке.

Фёдор прикрыл глаза от солнца да принялся вглядываться в даль.

– А… – усмехнулся Фёдор, расплывшись в улыбке. – Это к Ивану Купале приготовленья.

– Так ты о сих гуляньях всё говоришь? – спросил немец.

Басманов кивнул, убирая волосы от лица.

– Право, то сам увидишь. Что тебе толку с моих слов? – молвил Фёдор да погнал Данку дале.

Генриху что и оставалось, так пожать плечами да, помотавши головою, пуститься вслед за Басмановым. Недолго им оставалось гнать лошадей – уж завиделось мелколесье, в котором можно было спастись от жары средь теней молодых берёз. Не сбавляя ходу, всадники промчались по берегу, взбивая речной песок, и вошли в воду, подымая премного брызг.

Уже зайдя в реку, Фёдор слез с лошади, ибо Данка скоро стремилась на глубину. Немец же приструнил свою лошадь чуть ране и успел спешиться, когда они были ещё на мелководье. Генрих вышел из воды, но лишь с тем, чтобы снять с себя рубаху да сапоги. Меж тем и Басманов уже воротился на мелководье, оставив Данку на середине реки. Лошадь преспокойно могла перебороть слабое течение.

Встав по колено в воде, он принялся выжимать свою одёжу. После того Фёдор вышел к Генриху, выложил на просушку свою рубаху, сапоги, снял кинжал с пояса и крупные серебряные серьги, дабы ненароком не потерять их. Немец с улыбкой поглядывал, как Фёдор выкладывает свои украшения.

– На кой чёрт ты вообще их нынче надел, ежели знал, что на реке купаться будем? – спросил Генрих, заходя в воду по колено.

Фёдор усмехнулся и окатил Штадена со спины студёной водой. Они оба заплывали не слишком далеко – им нужно было чувствовать дно под ногами, дабы не снесло течение. Выходя на мелководье, они сцеплялись врукопашную. Фёдор превосходил в ловкости Генриха, но ежели немцу удавалось схватить Басманова, тут уж не было сил вырваться, и Штаден опрокидывал юношу через колено прямо в воду. Иной же раз побеждал Басманов, ежели ему удавалось вывести из равновесия – тогда немцу не играло ни превосходство в росте, ни сила его.

Лошади, утомлённые жарой, легли в тени мелколесья и будто позабыли о своих всадниках. И Генрих, и Фёдор подзывали их, но умаенные лошади и ухом не повели.

– Вот же паскуда! – усмехнулся Фёдор, пиная ногою воду.

Генрих лишь отмахнулся и сел на берегу, оставляя ноги в реке.

– Да пущай, – немец хлопнул по земле близ себя.

Басманов убрал волосы назад и лишь опосля сел подле Штадена. Фёдор выставил руки чуть позади себя, запрокинул голову и глубоко вздохнул, переводя дыхание. Затем он подобрал камешек и, поглядев на него, подался вперёд да кинул. Трижды подпрыгнул камень, прежде чем уйти под воду. Генрих вскинул бровь, глядя на то. Пошаривши руками подле себя, немец последовал примеру Фёдора, метнул свой. На сей раз камень коснулся водной глади по меньшей мере пять раз. Басманов присвистнул да обернулся к Штадену.

– Чего ж ещё и ждать от латина! – бросил Фёдор, слабо ударив Генриха кулаком в плечо.

– Неужто ходит много слухов по земле вашей об удали латинов? – усмехнулся Штаден.

– Да уж поболе, нежели об удали татар, – ответил Фёдор. – От поди, ещё разведать надобно, кому при дворе почёту легче сыскать – татарину аль латину.

Генрих громко рассмеялся да толкнул друга в плечо, да с такой силой, что Басман на ногах и не удержался. Так и свалился на мелководье средь мягкого песка.

– От и оно, – буркнул Фёдор, отказавшись принимать протянутую руку немца.

– А неча ж тебе прибедняться! – бросил немец в своё оправдание. – Как ни позову пить али объездить лошадей, так всё ты службу служишь. Тебе-то славно ж потом с похмела являться позже прочих ко сборам, не в том обида-то моя. Отчего ж ты не зовёшь меня выпить с тобой да побрататься?

– Да я б и рад тебя пригласить на ночные-то мои попойки, да токмо латыни там уж вовсе не жалуют, – молвил Фёдор.

– Сам говоришь ведь – нигде при дворе латыни не жалуют. Али пьёшь ты прямо с ярым ненавистником чужеземельных? – спросил немец.

– Да как же винить его в том, коли войну с Жигимоном ведёт? – пробормотал Фёдор, будто бы и вовсе невзначай, а так, между делом.

Штаден опешил, услышав речь друга своего. Призадумавшись, немец складывал одно к другому, да, верно, что-то упускал из виду, и Фёдор не давал боле ни подсказки. Генрих коротко усмехнулся первой догадке своей, ибо уж слишком потешная она сложилась.

– Погоди, Тео, об чём? – вопрошал немец.

Фёдор пожал плечами да обернулся на друга своего.

– Об чём? – переспросил Басманов.

– А я-то всё гадал, кому ж ты меня предпочёл, – усмехнулся Генрих.

– Так что не серчай, – молвил Фёдор, похлопав друга по плечу.

– Да я-то, чего серчать? А тебе-то самому не боязно такою дружбой повязаться? – спросил немец.

– Ну, покуда о свойстве нашем не ведает никто при дворе, то оно-то и славно, – ответил Басманов. – Да и притом, пущай то и останется меж нами.

– От же дела… – протянул Генрих, поглаживая подбородок. – Нет, право, а тебя самого не шибко-то, вижу, волнует, с чего ж тебя избрал государь? Едва ль при дворе кто затесался, кого бы владыка меньше знал.

– Видать, о прочих эдакое знает, что не даёт светлому царю нашему ни есть, ни пить с ними за одним столом, – сказал Фёдор.

– Уж скольких я господ сменил, сколько клятв пережил, и всё одно верно, что зарёкся я брататься с владыками своими. Нету у них воли избирать себе ни врагов, ни друзей. Посему и преступно с них спрашивать. Воля твоя, Тео, – не отец я тебе и поучать ничем не стану. Да сам же говоришь, отчего же о свойстве вашем закадычном сам владыка-то чурается явно говорить?

– Отчего же? – Басманов нахмурил брови.

Коробило его от слов немца, да сердце лукавое изыскивало что-то близкое речам его.

– Неча прикидываться, за дурака меня держать, – вздохнул Генрих. – От только сам мне скажи: воспретил ли государь тебе говорить о вашем свойстве? Да хоть родному отцу.

Фёдор сглотнул, опуская взгляд на речную гладь.

– Разве это добрый знак, Тео? – спросил Генрих, опуская руку на плечо Басманова.

Ответа не было. Так и глядел Фёдор на отражение своё, призадумавшись, да чего греха таить: омрачившись.

Глава 10

Воротились с реки Фёдор с Генрихом да разошлись дорогами уже в Москве. Немец решил проведать, как новые люди управляются в его кабаке. Басманов подъехал к Кремлю, когда чувства его велели посмотреть вверх. Фёдор поднял голову и тотчас же прищурился – солнце беспощадно палило. Прикрыв лицо рукою, заметил юноша, как с крепостных стен на него взирал владыка в окружении трёх рынд. Притом сложно было приметить Иоанна, ибо нынче облачился он в чёрное одеяние и образ его тонул в густой полуденной тени, из которой лишь сталь секир отдавала глухим блеском.

Фёдор приструнил Данку, дабы та сбавила ходу, и, положив руку на сердце, отдал короткий поклон из седла. Иоанн подозвал жестом взойти к нему на стену. Поняв то повеление, Басманов поспешил. Он отдал поводья конюшему да замер на мгновение, не боле. Припомнились слова опричника, будто бы именно при конюшне пристроен ублюдок Глашкин. Оттого и пригляделся Фёдор к холопу, под стать ему летами. Чернявый, чернобровый конюх воротил взгляд от Басманова. Да всяко Фёдор нынче пошёл прочь да оставил и на сей раз конюха. Поднялся опричник по каменной лестнице, устланной коврами, а сам для себя порешил сокрыть всякую мрачную думу, какую навеял ему латин проклятый. Уже к началу лета лестница покрылась дорожною пылью. То было боле всего приметно на широких каменных ступенях, что вздымались с конюшенного двора. Фёдор поднялся на стену и скорым лёгким шагом приблизился к государю. Не успел юноша поклониться, как Иоанн уж отпустил рынд. Стража отдалилась.

– Великий государь? – молвил опричник, окинув беглым взором удаляющихся стражников.

Меж тем взор Иоанна был прикован к юноше. Белая рубаха не успела просохнуть с купанья на реке, оттого и прилипала, боле всего на груди и плечах. Влажные волосы, отяжелевши, были убраны назад, но всяко ниспадали на плечи. Притом юноша немало растрепался, покуда мчался с реки в Кремль. Вскинув бровь, Басманов всё ждал, как владыка молвит речь свою. Царь глубоко вздохнул, постукивая пальцами по посоху, затем принялся медленно идти вдоль крепостной стены. Коротким кивком он повелел опричнику идти следом.

– Батюшка твой поведал мне, мол, нынче у тебя новая охота, – молвил государь.

Фёдор удивлённо поглядел на государя. Иоанн не подал виду, с каким пылким чаянием он следил за каждым шевелением души Басманова при сих словах.

– Жениться намерился? – спросил Иоанн.

Фёдор коротко усмехнулся да присвистнул.

– Эво как… – молвил юноша. – Неужто взаправду так и сказал?

Иоанн коротко кивнул, меря взглядом Фёдора. Басманов поджал губы да пожал плечами, его взгляд несколько рассеянно скользнул по коридору, залитому густой полуденной тенью.

– То и впрямь уж странно, – усмехнулся Фёдор, почесав затылок.

– Отчего же? – спросил Иоанн, остановившись подле арки.

Москва утопала в неумолимом сиянии золотого солнца. На улицах блуждали редкие прохожие, которые отсюда, с высоких крепостных стен Кремля, казались вовсе жалкими точками. Фёдор подошёл к государю и опёрся локтями о подоконник, выглядывая вниз. Затем короткая усмешка сорвалась с его губ, и он тотчас же обернулся к Иоанну.

– Ну право, царе? – беззаботно молвил юноша, мотая головою. – Какой из меня нынче жених, в моих-то летах?

– Я в твоём возрасте уже три года как царствовал над Русью, – просто произнёс владыка да пожал плечами.

Фёдор, казалось, удивился. Лик его переменился, и былая беспечная весёлость отошла.

– И впрямь, Феденька, – молвил царь, прервав ход мыслей юноши, – ты и не помышлял доселе о женитьбе?

Фёдор закатил глаза, взмахнув чёрными как смоль ресницами, а с его уст сорвался вздох. Юноша скрестил руки на груди да поглядел на царя, едва откинув голову назад. То была излюбленная манера Фёдора, ибо мог глядеть, прикрыв глаза, точно бы сверху, да это всё при том, что владыка много превосходил его в росте.

– Помышлял, – ответил Басманов. – Да токмо с батюшкой о сём не обмолвился ни словом.

– Вот оно как… – протянул Иоанн.

Фёдор подался вперёд да встал ровно, заглядывая за плечо царя. Владыка тяжело вздохнул и обернулся. К Иоанну пожаловал князь Афанасий Вяземский. Вид у него был изнурённый – глаза, верно, не смыкались всю ночь, на чёрных рукавах виднелась запёкшаяся кровь. Опричник отдал низкий поклон государю, Фёдора же поприветствовал коротким кивком.

– Уж дело за малым, великий царь, – молвил Афанасий.

Верно, князь был бы красноречивее, не будь подле государя юного Басманова. Иоанн кивнул.

– Не подведи, – владыка подал свою руку.

Афанасий припал устами к царскому перстню, вновь поклонился, удостоив Фёдора напоследок недобрым взглядом исподлобья. Басманов не ответил вовсе, стоя позади государя. На том Афанасий и ушёл.

– Об чём он толкует? – с любопытством вопрошал Басманов.

– Преумножая знание, преумножаешь скорбь, Федя, – молвил Иоанн.

Басманов вздохнул в недовольстве, но ничего и не ответил. Они продолжили неспешно идти вдоль крепостной стены. Что царь, что опричник его хранили молчание до конца этой прогулки.

* * *

Наступил седьмой день июля. Вместе с зарёю на площадях да улицах не только столицы, но и всех городов, деревень и сёл русских, вышел честной люд. На Красной площади уж с ночи свершились все приготовления. Робкий свет зари освещал крытые палатки, за которыми стояло по трое крестьянских и продавали сладкий морс из кислой клюквы.

По главным улицам проносились телеги, запряжённые лошадьми али вовсе ряжеными скоморохами. Их наряды пестрили цветастыми лоскутами. К рукавам и колпакам нашито премного колокольчиков, которые задорным звоном своим пробуждали всю Москву. Премного этот град держался в страхе. И в нынешнее праздничное утро тревога не исчезла с лиц честного люда. Москвичи робко приотворяли свои ставни да двери, боясь заслышать уж к несчастью заученный клич Басманова, Вяземского, грозный голос Малюты али кого иного из своры государевых опричников. Но вскоре страхи и опасения отступали.

Боле всех сего дня ждали даже не юные девицы, которые украдкою решались гадать на суженого нынче ночью. Иван Купала был отдушиною для крестьян, ведь нынче не возбранялось поносить соседей, их крестьян и даже своего боярина. Разумно было и то, что не каждый холоп решался на такую дерзость.

О том дозволении ходила молва даже в Московском Кремле, при дворе самого Иоанна Васильевича, но никто из крестьян не имел ни глупости, ни наглости высказать что супротив государя али его слуг. Единственно, что можно было выделить особо, так это убогих дураков. Эти блаженные несли всё, что приходило им на ум, притом не только на Ивана Купалу. Царя они забавляли, а ежели кто переступал черту, тотчас же был сварен в кипятке али затравлен зверьми.

Редко обходились гуляния без казней, уж больно полюбились Иоанну эти кровавые забавы. Нынче на площадь был выведен молодой медведь. Он подымался на лапы и яростно рычал, вновь и вновь обрушиваясь на загон, в коем был заключён. Ему добычею стали трое крестьянских мужиков. Верно, чтобы потеха та длилась боле, подобраны были холопы покрепче, чтобы дольше развлекали косолапого да народ.

Царская семья занимала своё место на большом помосте. На коленях царицы сидел царевич Фёдор Иоаннович, подле отца стоял старший сын – Иоанн Иоаннович. Дети глядели на эту потеху не впервой, но в силу чуткого своего возраста каждый раз взвизгивали от ужаса и закрывали лица руками, утыкаясь в плечо царицы или прячась за трон отца.

Иоанн по-доброму усмехался, когда видел, как его дети осторожно выглядывают из-под своих ладошек, как они уставились на медведя, не в силах отвести глаз и в то же время не в силах совладать с тем ужасом, что охватывает их. Царица боле глядела на потеху, нежели на детей. Пущай юный царевич Фёдор и прижимался к ней, точно к родной матери, Мария никогда не питала особых чувств к царевичам.

Опричники сегодня не носили мрачного одеяния своего, а обрядились в яркий атлас. Притом велено было всяко поддевать кольчуги на тело. Мужчины ходили с корзинами, полными свежих ягод, собранных как раз к Ивану Купале, ибо именно с сего дня можно было вкушать первые летние плоды. Боле всех угощали вишней – нынче добрая погода напоила сады нектарами да соками.

Народ всё сходился на улицы, когда Афанасий верхом ездил вдоль улиц, блюдя порядки. В сопровождении с ним ехали его люди. Мужья на службе были при оружии, но скрывали шашки и кинжалы под кафтанами, дабы народ лишний раз не страшился. Неся свой караул, Афанасий забрёл в тихий переулок. Уж хотел было развернуть свою лошадь да вернуться обратно, на площадь, на гуляния, да вдруг что-то шевельнулось в тени.

Князь Вяземский спешился, заглядывая за пустые бочки, припылённо таящиеся в тени. В углу его губ мелькнула улыбка. Он взял горсть ягод из корзины, что цеплялась к его седлу, и медленно приблизился к тихому уголку. Средь бочек и старой ветоши ютилась убогая сиротка. Её глаза были слишком светлы, точно закрыты тонкой пеленой. Девочка всем существом своим вжалась в угол, слепо уставившись куда-то впереди себя.

– Не боись, – молвил Вяземский, присев подле девчушки.

Те слова никак не успокоили, лишь боле встревожили сиротку. Она водила мутными глазами из стороны в сторону.

– Незряча? – произнёс Афанасий, махнув прямо перед её лицом.

Сиротка тотчас же отпрянула назад и принялась стенать таким голосом, коему незнакома вовсе никакая человеческая речь. Терпение Вяземского иссякло. Обхватив сиротку одной рукой, он потащил её к своей лошади. Сиротка кричала во всё горло. Тонкий голосок её сменился жутким хрипом, и она продолжала вырываться, силясь улизнуть.

– Афоня, сукин сын! – раздалось позади.

Князь Вяземский с неохотой обернулся. К переулку приближался Басманов верхом на лошади.

– Пусти малявку, – грозно бросил Алексей.

– Ежели никто об ней не заботится, стало быть, мне должно, – молвил Афанасий.

– Ведаю я, что за забота твоя к ребятне, – хмуро произнёс Басманов. – Али то хочешь на царский суд нести?

Вяземский тяжело вздохнул.

«Нынче Басмановы у царя как у Христа за пазухой…» – подумалось Афанасию.

Он опустил девочку на землю, и та со всех ног пустилась прочь.

– Сам-то, главное, три дня назад драл дочь на глазах отца, а мне ещё указывает! – усмехнулся Вяземский, разводя руками.

– То совсем малявка, – молвил Алексей, глядя вслед сиротке.

– С чего тебя так растрогала она? – Афанасий сел обратно в седло.

– Чёрт знает, а противно, – сплюнул Басманов. – Вот немец не даёт собак мучить, Федька мой – лошадей. Я вот за детвору вступлюсь.

– А ты сам-то хотел дочку али сына? – спросил Афанасий, прищурив лукавый взор.

Басманов усмехнулся в ответ, едва качнув головою, да вывел лошадь свою к улице, что вела к площади. Уж доносилась музыка с гуляний.

– Как пить дать, Федька нынче вырядится в бабское платье, – молвил Вяземский, как вышли на дорогу.

– А тебе какое дело? – спросил Басманов, преграждая дорогу Афанасию.

– Право, никакого, – молвил князь, глядя прямо в глаза Алексея.

– Не ищи ссоры со мной, Вяземский, – произнёс Басман. – Ох, не ищи.

– Не ищу, Алёш, – ответил Афанасий. – Посему и молвлю тебе совет добрый – поглядывай за Федькою.

– Полно, – отрезал Алексей.

Когда они воротились, то обступили площадь, чтобы блюсти порядки на гуляниях. Немудрено было, что приметить опричников могли и без собачьих голов на седле али колчане и без мрачных облачений. Едва ли кто из честного люда не запомнил бы лица главарей царских. Иные чурались того же Басмана, Малюту да Вяземского. Фёдора признать сложнее было, ибо юноша по случаю празднества обрядился да сокрыл лицо маскою. Денно и нощно трудились крепостные рукодельницы, дабы соткать к гуляниям роскошное одеяние, в котором без труда можно было резвиться и танцевать.

Юному Басманову не впервой уж было делаться любимцем толпы. К полудню на площадях собралось народу видимо-невидимо, и Фёдор лихо заправлял музыкантами да скоморохами. Он сменил немало повозок, играя с народом – в большинстве своём с детьми и молодыми людьми. Едва Фёдор заметил, что царские дети отпущены предаваться народным забавам, Басманов тотчас же огляделся. Его успокоил вид царской открытой кареты в сопровождении десяти рынд, что следовали неподалёку.

Всяко уяснил себе Фёдор, что за царевичами нужен глаз да глаз. Младшего, тёзку своего, юноша и вовсе посадил себе на плечи, отчего царевич пришёл в полный восторг. Не раз Басманов слышал тихие указания от мальчика на своих плечах и тотчас же им следовал. Такая ноша несколько мешала поначалу, да всяко молодой опричник приноровился и уже с большею охотой пускался в пляс.

В этой круговерти Фёдор выцепил гитару у горбача-скомороха и принялся подыгрывать уж сложенной мелодии. Басманов несколько взял себе продыху, уставши возить на плечах царевича, но продолжая держать обоих царских сыновей подле себя разными играми да причудами.

– И нынче будешь сказывать, что сарафан тебе резвиться не даёт? – спросил государь, обращаясь к своей супруге.

Царица сплюнула косточки вишни на землю, обернувшись к супругу.

– Что молвил ты, душа моя? – спросила Мария, силясь докричаться до Иоанна сквозь праздничный шум и гам.

Иоанн с улыбкою отмахнулся и мотнул головой, не отводя взгляда не только от своих сыновей, как думалось многим рындам и самой царице. Юные царевичи со смехом отбегали от Басманова, да всякий раз он их настигал. Маленький Иоанн не раз хватался за длинные расшитые ленты, что вились от маски опричника, и каждый раз Басманов одёргивал их, завлекая в очередную игру.

Уж солнце встало во всей своей силе на небосводе. Скоморохи, торговцы морсом и пряностями подняли много горячей пыли в воздух. Народ спешил укрыться в тени – они ютились под крытыми рынками, под настилами или просто в тенистых переулочках.

Царевич Фёдор одёрнул Басманова за пышный рукав. Уж и сам юноша тотчас же наклонился к нему, вслушиваясь в тихий голос царевича. Затем Басманов взял за руку Фёдора и Иоанна, и они направились к лавке с холодным морсом. Крестьянин наполнил серебряную кружку прохладным питьём и протянул Басманову. Юноша снял маску и, откинув голову назад, принялся ей обмахиваться. Фёдор мимолётно поглядел на крестьянина, у коего глаза уж на лоб полезли. Усмехнувшись тому, Басманов взял чашу с морсом и сделал небольшой глоток. Он покатал напиток по нёбу, прислушиваясь к чутью своему, и лишь после того сглотнул.

Лишь после этого Фёдор взял ещё две чаши и напоил из них царевичей, преклонив перед царскими сыновьями колено. И дети, и опричник заметно запыхались, но глаза всех горели от весёлого празднества. На губах мальчиков сияла улыбка, полная ребяческой радости и восторга, а их глаза бегали по искусному шитью наряда на опричнике. В тот миг, как Басманов принялся подниматься с земли, опираясь на колено, пред ним предстала высокая фигура Иоанна. Подле владыки шла царица, а за нею полумесяцем обступили рынды. Дети подняли взгляд на отца, не отрываясь от холодного напитка.

– Басманов… – тихо молвил царь, положив руку на голову царевича Иоанна.

Фёдор прислонил руку с маскою к сердцу и отдал низкий поклон.

– Не кислый нынче морс наварен? – спросил государь, чуть наклоняя голову.

Басманов помотал головой, продолжая обмахиваться маской.

– Мне пришёлся по вкусу, светлый государь мой, – молвил юноша в ответ.

Фёдор всё не мог перевести до конца дыхания, и то было слышно в его речи. Иоанн опустил свой взгляд на детей, которые уже допили морс и воротили чашки на лавочку, за которой стоял купец ни живой ни мёртвый, токмо и думал – куда ж ему подать себя. То смятение мимолётно позабавило владыку, не боле. Царь перевёл взгляд на Басманова и оглядел юношу с ног до головы. Рука государя медленно поднялась, и он велел жестом обернуться Фёдору.

Опричник улыбнулся, чуть отошёл от лавки и обернулся несколько раз. Притом подол его одеяния хоть уж был прибит пылью, но всё платье его заиграло под палящим июльским солнцем. Мелкая золотая тесьма точно напоилась знойным светом и расцвела новою роскошью. Узоры кружились вместе с Фёдором, и стоило юноше замереть, как тому повиновалось и его расшитое одеяние.

Иоанн не стал скрывать своей улыбки, да притом несколько раз хлопнул в ладоши. Дети, завидев жест отца, так же рассмеялись, много боле ребячески и беззаботно. Их преисполняла светлая радость от этого чудного дня средь их холодной строгой рутины. Давно царевичи не улыбались так широко и не смеялись так звонко. Фёдор отдал им отдельный поклон, вновь припав на колено.

– К пяти часам пополудни воротись, – молвил царь.

Басманов тотчас же поднял свой взор на государя.

– Великий царь…

– Неужто не нагулялся? – усмехнулся царь, всплеснув руками.

Фёдор посмотрел на царевичей и тяжело вздохнул, почёсывая затылок.

– Нынче же ночью папоротник цвести будет… – молвил Басманов, поднимая взгляд на царя.

Иоанн глядел на опричника, храня холодную утомлённость на своём лице. Знакомы были царю ночные гуляния на Ивана Купалу, хоть сам государь ни в юности, ни в зрелости к тому особого рвения не имел, да припоминал, как Басман-отец не раз сказывал об охоте отрока своего. Нынче же стоит лишь ночи приступиться на небосводе, как девки да юноши пустятся бродить по лесам да рощам, да на воду сойдут венки, да притом велел государь то не считать за колдовство и за обряды языческие не карать. Любовь Федина к забавам да игрищам уж известна была всему двору, что и говорить о самом государе.

– Пущай, ищи, – произнёс владыка, отмахнувшись.

Фёдор широко улыбнулся и отдал низкий поклон государю.

* * *

Солнце уж сходило к горизонту, и тени становились всё длиннее. Штаден сидел без рубахи в тени от навеса на деревянной скамье и протирал лицо куском ветоши, обмакивая тряпку в кадку с водой вперемешку со спиртом.

– От ты где! – раздалось с площади.

Генрих обернулся, заслышав звонкий голос Фёдора, и слегка улыбнулся. Штадену всегда было на потеху глядеть, как его друг, суровый и удалой воин, облачается к маскарадам да гуляниям, что и вовсе можно было подумать, что пред ним другой человек. Не было до сего времени ни минуты покоя у обоих опричников, и лишь сейчас могли потолковать меж собою – народ уж разошёлся, а до ночных гуляний оставались часы.

– Пойдём к реке? – предложил Басманов, забрав у немца тряпку из рук, и принялся сам промывать рану на лице. – Эко ж тебя… к старым шрамам прибавится и этот…

Штаден усмехнулся, стиснув зубы, когда Фёдор принялся промывать рану. Не сильно немец пострадал – много больше и боли, и крови он причинил своим врагам в кулачном бою.

– Да пущай. Не был красавцем, и горевать неча, – ответил немец.

– Ты весь день то и делал, что махался на кулаках? – спросил Фёдор, протирая рассечённую бровь немца.

– И что с того? На кой чёрт мне с опричниками махаться. Тут хоть со свежей кровью побороться удалось, – молвил Штаден. – У всех свои забавы, Тео.

– Так на реку идём? – вновь спросил Басманов, выжимая ветошь.

В голосе юноши уже исчезло то чаяние, кое теплилось сперва.

– Ты сам-то не утомился, с царевичами-то на спине носиться? – усмехнулся немец. – Не, Федь, чур меня.

Штаден отмахнулся, ибо и впрямь был без сил. Не столько телом, сколько дух его утомился в орущей, свистящей и несмолкаемой праздничной толпе. Басманов тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.

– Ну что, латин, всё тащит тебя через костёр прыгать? – раздался раскатистый голос Алексея Басманова.

Генрих и Фёдор обернулись едва не одновременно.

– Ты не ведись, вот что! – Басман-отец обрушил свою руку на плечо Штадена.

По походке да громовому басу ясно было, что Алексей выпил, и выпил премного. Тот жест, с которым он опёрся на немца, верно, и не давал самому Басману-старшему рухнуть наземь.

– Ну что, Федь? – Алексей обернулся к сыну: – Подыскал себе суженую?

– От пойду на реку, – молвил Фёдор. – И вот, Андрюшу с собой зову.

– Не, это правильно… От иди и сыщешь. – Алексей опустился на скамью подле немца и обратил к нему взор: – И ты, Андрюх, сколько тебе годков?

– Уж двадцать пятый, – ответил Генрих.

– Ты тем паче ищи! – бросил Алексей, подымаясь со своего места.

Когда уж Алексей направился к лавке со сладкой медовухой, Штаден глубоко вздохнул и поглядел на Фёдора.

– Ты не обмолвился с ним? – спросил немец.

– М? Об чём же? – точно в недоумении Фёдор поднял брови.

Можно было и впрямь подумать, что Басманов всё никак в толк не возьмёт, о чём вопрошает его Штаден.

– То лишь вопрос времени, когда то явным станет, – молвил Генрих себе под нос, пожав плечами.

Фёдор поджал губы и сел подле немца на скамейку. Какое-то время они молча глядели пред собой на пыльную дорогу. Ещё недавно тут яблоку негде было упасть, а теперь люди пережидают кто где полуденное солнце. Боле всего под палатками встречались лиловые пятна – то была давленная в суматохе малина али вишня. Иной раз можно было приметить ленту да погнутый медный колокольчик, отлетевший от наряда скомороха.

– Будь что будет, – легко бросил Басманов.

Штаден усмехнулся и пожал плечами.

* * *

Тень медленно опускалась на Москву. Рощи уж шептались меж собою в ожидании ночных обрядов. Точно отдыхая от дневной жары, ветра задышали благостной прохладой. Уж кончились гуляния в городе, и крепостные холопы разбирали помосты, лавки и загоны, возведённые к сему дню. Нынче предстояли гулянья за городом, в молочном вечернем тумане.

Юноши да девки уж водружали хворост к кострищам. Собралось вдоль рек немало народу. Не знал люд о том, что нынче дозволено предаваться и колдовству, и свершать языческие обряды. То лишь будоражило юную кровь – молодые чаяли ныне предаться силам воды и огня, боязливо оглядываясь по сторонам.

Было немало ряженых гостей при ночных гуляниях, оттого Басманов и сам обрядился. Сейчас игра его делалась много осторожнее, нежели накануне. В мягком полумраке сумерек он боле не носился за каждым в хороводе, а скорее сам отстранялся да увиливал от девки али юноши, что пускались за ним гнаться.

Фёдор сокрыл лицо маской и не молвил ни слова. Он не боялся дурной славы кромешника, ибо именно так окрестили опричников. Юноша знал, что то будет стоить ему всего веселия, оттого и держал язык за зубами, не лишая себя большого удовольствия играть на лютне или простенькой балалайке, которую ему вручила босоногая и черномазая девчушка немногим младше его.

К вечеру небо закрылось тучами, и уж народ было испугался, как бы дождь не попортил им главную забаву – прыганье через костёр. Небосвод лишь казался хмурым – до дождя было далеко. Погода стояла славная, чтобы сухой хворост, натасканный для кострища, крепко взялся. Пламя сперва робко цеплялось за сухие тонкие травинки, затем, обретая всё больше силы, всё пуще пробуждался голод огня. Он уже впивался своими извилистыми языками в кору, а оттуда уже въедался в поленья или стволы поваленных деревьев.

Девки сцеплялись за руки с юношами и, придерживая юбки своих простеньких платьев, дерзали и прыгали через костёр. Позднее уж прыгали и девицы с девицами, и юноши с юношами. То было больше рвение бойкого сердца, нежели поиски суженого.

Когда на небосводе сквозь мутную пелену облаков показался молодой месяц, на воду спустились первые венки. Девицы боязливо выглядывали из-за поросли камышей, выискивая суженого. Иные же сбились у берега да гадали, глядя в отражение медного али серебряного блюдца.

– Какое тебе, Варька! – молвила рыжая девица с двумя растрёпанными косами, что ниспадали вперёд на плечи. – Ты ж помолвлена!

– Да к чёрту его, Оля! Давай, Марусь, хочу суженого увидеть! – ответила Варвара, девица редкой красоты.

Образ её не делался дурным, а лишь облагораживался простым белым платьем, боле похожим на домашнюю рубаху. Сидела она, простоволосая и босая, да глядела на мутное отражение в блюдце. Мягкий огонёк свечи плясал, то делался меньше, то больше, то и вовсе дрожал столь сильно, что казалось, вот-вот холодный ветер с реки и погубит его. Варька поджимала к себе босые ноги, покуда черноокая девка Маруся что-то нашёптывала белой свече.

Девицы взвизгнули, ибо в отражении и впрямь появилась фигура. Обернувшись, они увидели кого-то из ряженых. Для них то был незнакомец, хотя и Варя, и Оля, и черноокая Маруся видали этот наряд и на площади, и сейчас не раз скакали, взявшись за руки через огонь.

– Гадать на суженого явилась? – молвила Маруся да поманила своей рукой сесть подле них.

Молчаливая фигура постояла да пожеманилась.

– Айда к нам! – смеясь, подозвала Оля.

На том скоморох приблизился к самому берегу, сел подле девиц, расправляя роскошный сарафан. Скрестив ноги на восточный манер, он снял маску, убирая чёрные пряди с лица своего. Когда девки увидели, что под маскою юноша, Оленька, самая младшая средь них, взвизгнула и отчего-то стыдливо отвела глаза. Варьку же с Марусей больше пробрал смех. Сам же Фёдор поглядывал на них с мягкою улыбкой.

– И чьих же ты будешь, да такой нарядный? – спросила Варвара, оглядывая юношу, а тем паче – его сарафан.

Голос её сразу выдал. Фёдор тотчас же про себя заметил, что держится эта девица иначе, не как крестьянские. Была в ней стать, и сейчас она глядела на юношу со снисходительным любопытством.

– Федька Плещеев, – ответил он, силясь состроить простецкий тон, который постоянно слыхивал от холопов, прислуживающих ему.

– Чьих-чьих? – переспросила Варя, смахнув косу с плеча за спину.

– Плещеев, – повторил Фёдор.

– Не помню таких, – молвила Варвара, постукивая пальцами по своему подбородку, пытаясь припомнить эту фамилию.

– Ну, надеюсь, уж нынче припомните, – усмехнулся Фёдор, бросив маску на густую траву, что окаймляла Москву-реку.

– Отчего так вырядился? – спросила Маруся, оглядывая причудливый наряд Басманова.

– Так служба, – молвил в ответ юноша, пожав плечами, притом не особо-то и лукавил.

– И что за служба? – усмехнулась Варвара, подперев лицо рукою.

– Какая есть, сударыня, какая есть, – молвил он, точно преисполненный смирения со своею судьбою.

Меж тем ночь делалась мрачнее, небеса всё сильнее хмурились, укутываясь тучами. Едва-едва проступал бледный полумесяц. Когда черноокая Маруся спустила свой венок на воду, то приметила с подругами своими, как речная гладь изошлась кругами из-за мелкого дождя.

– Варька! – окликнула она подругу.

– Да вижу я, – молвила в ответ Варвара, подняв руку ладонью вверх.

Робкие капли приходились ей то на руку, то на светлый лоб, иной раз на платье, оставляя маленький след.

– Как бы то не стало помехою… – задумчиво молвил Фёдор, подняв лицо навстречу летнему дождю.

– Неужто дождя испугался? – насмешливо произнесла Варя.

– Много ли радости будет тут, в грязи-то мараться? – спросил Фёдор.

– Экий же боярин! – усмехнулась девица, подбив рукою ленту с одеяния Басманского.

Юноша поглядел на неё да пустился гнаться.

– Да стой! Уж смерклось! – кричала ей вдогонку Маруся.

– Варя! Варька, вернись! – раздался вслед глас юной Оли, да всё без толку.

Убежала девица в самую чащу. Ловка она была меж сучьев да поваленных брёвен. Не были ей помехою выступающие корни да мелкая поросль под ногами, да скоро нагнал её Фёдор. Осалив девку за плечо, юноша уж выдохнул, опёршись спиною о высокий дуб.

– Дам тебе фору, Плещеев, – молвила Варя, переводя дух.

– Тебе меня не догнать, – ответил он, притом в голосе было и много самолюбования.

– Ой ли! – Варя осалила за плечо юношу, но то не воротило его в догонялки.

Фёдор отмахнулся, мотая головой, да принялся взгляд напрягать во тьме.

– Гойда лучше цветок искать, пока дождь не занялся, – произнёс он.

Варвара грустно вздохнула, скрестив руки на груди.

– Почём искать, ежели и без него всё порешится? – спросила она.

Фёдор вскинул бровь, ожидая, как девица молвит боле, но Варвара лишь отмахнулась. Они принялись бродить по лесу, не ведая, чего ищут. Ночь становилась всё мрачнее, и по листьям стучали первые капли дождя, притом всё боле и боле набирая силу. Не обмолвившись ни словом, они медленно возвращались к берегу – благо сквозь чёрные линии деревьев угадывался догорающий костёр, а иной раз доносилась девичья песня али визг подымался.

– А ежели бы и впрямь ныне папоротник цветёт, – молвил Фёдор, – чего бы эдакого загадала?

Варвара призадумалась, а потом и вовсе улыбнулась да хихикнула мысли своей, и тотчас же прогнала её, мотнув головою.

– А чего бы сам загадал? – спросила она.

Фёдор пожал плечами.

– А у меня всяко есть, чего б душа ни пожелала, – ответил Басманов.

Варвара украдкой поглядывала на юношу, и уж было что-то решилась молвить, как резкий свист донёсся откуда-то из рощи.

* * *

Кремлёвские палаты отворяли окна настежь, чтобы впустить ночную прохладу. Опричники пировали с большою удалью да размахом – вина и мёд текли рекой, а музыку было слышно за версту. Иоанн сидел на троне, подперев лицо рукой. Зоркие очи его поглядывали, какой уклад был среди его братии.

Уж был заполночный час. Раскатистые нескладные голоса опричников тянули куплеты застольных песен, покуда им подыгрывали холопы. Резкий порыв ветра хлёстко снёс ставни с подпорок и едва ли не разбил окна вдребезги. Этот шум остро отозвался в разуме Иоанна. Он поднялся со своего трона, и притом братия смолкла. В воцарившейся тишине государь приблизился к окну, вглядываясь в беззвёздное небо. Погода всё хмурилась и делалась мрачнее каждый миг.

– Где Фёдор? – спросил Иоанн, не отводя взгляда от грозного небосвода.

– Так на гуляниях, – прочистив горло, молвил Басман-отец.

– Разыщите его, – молвил Иоанн, возвращаясь за стол. – Да пущай явится ко мне.

Опричники переглянулись меж собою, не ведая, к кому был сей приказ. Иоанн окинул братию тёмным взором и уж сжал в кулаке посох, как Алексей поднялся из-за стола, отдал поклон государю и направился к выходу. Следом за ним встали и Штаден, и Грязной, и мгновение погодя – Вяземский. Иоанн ударил посохом об пол, и то повеление было расходиться братии. Лишь тихий полушёпот поднимался, покуда слуги государевы шли к выходу.

Вскоре Иоанн остался один, не считая рынд и холопов, прислуживающих при столе. Владыка не глядя поднял руку, но, верно, кравчий столь был встревожен резкой переменой в настрое государя, что был несколько невнимателен. Подавая чашу царю, холоп поспешил, и оттого владыка задел рукою чашу и опрокинул её на пол. Звону, с которым она коснулась каменного пола, вторил хлёсткий удар.

Не молвив боле и слова, Иоанн поднялся с трона и, прежде чем уйти в свои покои, бросил короткий взгляд на раскрытое окно. Завывания ветра лишь боле нагоняли тревоги на душу царя.

«Неужто гроза грядёт?..» – подумал Иоанн.

* * *

Заслышав свист и топот лошадей, девки у реки тотчас же подняли головы да кинулись прочь. Костры уж догорали, но даже их слабого света хватало, чтобы признать лошадей царского опричника со всеми знаками его. Лишь Фёдор на всём речном берегу ничуть не устрашился, завидев вдалеке Штадена. Генрих ехал верхом да взял с собою на привязи Данку. Басманов широко улыбнулся и присвистнул, дабы немец мог приметить его, и замахал рукой.

То не было большим трудом для Фёдора – запрыгнуть на полном ходу на любимую Данку свою быстроногую. Как внезапно нагрянули опричники на берег колдовской, столь же быстро и скрылися они по дороге, что вела в столицу.

* * *

Иоанн в нетерпении стучал пальцами по столу, блуждая взглядом по золотым блюдам, на которых подали владыке его трапезу. Если Иоанн и был голоден, он всяко не мог взять куска в рот, прислушиваясь к поднимающемуся ненастью за окном. Когда первый раскат грома послышался вдалеке, царь зло поглядел в окно. Капли дождя уж бились в мутное стекло, подгоняемые хлёсткими ветрами. Летняя ночь обещала разразиться грозой. Тревога подступала к горлу владыки. В ярости он ощутил, как его руки дрожат, и царь в бессилии своём не мог унять эту дрожь.

И сквозь завывания ветров, сквозь барабанящие капли дождя послышались далёкие шаги из коридора. Иоанн тотчас поднял свой взгляд на дверь. Уж заслышался тихий, мягкий голос Фёдора. Не дожидаясь доклада рынд, царь повелел:

– Пусть заходит.

Дверь отворилась, и юноша вошёл в покои. Фёдор уж переменил одежду, облачившись в белую рубаху, да всяко было видно, что дождь застал его врасплох. Некоторые мгновения они стояли безмолвно. Басманов и впрямь не ведал, отчего настроение владыки переменилось и отчего столь срочно опричник был вызван ко двору.

Не ведал того и царь. Он повиновался тихой воле знамений, затрагивающих его сердце. Раскат грома точно оживил Иоанна. Он глубоко вздохнул и указал на место подле себя. Фёдор повиновался, заглядывая в глаза владыки. Басманов уж выучил этот взгляд, эту отрешённость, точно очи государя наполнились безжизненным стеклом.

– Царе? – молвил Фёдор.

Иоанн перевёл взгляд на юношу. Царские очи оставались пустыми. Фёдор глубоко вздохнул и осторожно подался вперёд. Басманов положил свою руку поверх руки Иоанна. Царь едва качнул головой, но не боле.

За окном сверкнула молния, и ей вторил рокочущий раскат грома. Басманов вздрогнул, в то время как владыка едва ли внимал ненастью. Владыка поднял взгляд на Фёдора.

– Нашёл цветок счастья? – полушёпотом спросил царь.

Фёдор широко улыбнулся и кивнул, уж порешив, что славно дело, да Иоанн всё боле и боле мрачнел, подобно тому, как набирала силу буря.

– И думается тебе, будто бы то добрый знак? – спрашивал великий царь, и ужаснулся слуга жестокости голоса его.

Ничего не ответил молодой опричник, лишь выжидал дале речи повелителя своего. Будто бы владыке был ведом и тот трепет, и оцепенение, и потому медлил. Громыхнул такой раскат, от которого у Фёдора вовсе сердце замерло, а как обернулся опричник на владыку, так встретился с безумием в очах, коего раньше не видел, ни в приступе ярости, гнева, ни в распалённом упоении на казни. То был иной свет, свет самой грозы, застывший искрами в чёрных очах.

Следующая вспышка света озарила лик Иоанна, и Фёдор уже был готов признать, будто бы ненастье, зверствующее за окном, отравило его своим безумием. Лик государев, бесчеловечно грозный, сделался пустым и безумным. Владыка дрогнул, точно отойдя ото сна, и резко закрыл лицо рукой. Басманов хотел сорваться с места и бежать прочь, покуда новый приступ гнева не обрушился жестокой расправой, а вместе с тем был пригвождён к месту.

Впервой ему пришлось узреть великого царя в разбитости. Фёдор боялся прикоснуться к скорбной фигуре, к этим вздрагивающим плечам. Всё нутро твердило, что нынче подле Басманова не человек, а лишь бренное тело, и дух его разбит и изничтожен, разорван, истоптан и истлел. Всё прошло, всё износилось, оставив лишь одно – горе, ревущее горе, которое металось и стенало во сто раз громче, нежели буря за окном.

Басманов был подле владыки, покуда гроза не стихла, слушая тяжкие стенания. Время изменило свой ход, узрев агонию небес, и посему ни царь, ни опричник не ведали, сколь долго они сидели подле друг друга. В какой-то миг гнев бури иссяк и молнии перестали. Грузный ливень продолжал биться в окна. Тёмный взор Иоанна, остекленевший и влажный от горестного плача, медленно прояснялся.

– Добрый это знак, добрый, – сипло произнёс царь.

Басманов не поверил ушам своим, услышав отчаянную немощь голоса владыческого.

Глава 11

Давно не было такого ливня. Реки уж исходили из берегов, и вода стекалась вниз, притопляя улочки да переулки, что ютились у подножия холмов. Одинаковый стук капель в окно продолжал монотонно барабанить, когда сквозь густые мрачные тучи начало проглядывать бледное солнце.

Иоанн уже с раннего утра сидел над многими своими трудами. Он поднял взгляд, когда за его плечом появилась тень. Фёдор стоял подле Иоанна, держась за деревянную спинку резного кресла. Юноша протёр сонные глаза рукой. Всю ночь провёл опричник подле государя своего, не смея покинуть ни в час отчаянной скорби и горестных стенаний, ни в час светлой радости, подобно тому, как наступает радуга после дождя, как Божье знамение, как добрый знак.

Фёдор зевнул, обращая взгляд на окно. Стоял опричник, обхватив себя руками. В ушах ещё гремела гроза, и до сих пор сердце резко сжималось, помня страшный раскат. Серое небо обещало лить ещё долго. Опричник обернулся на Иоанна. Всё горе было сброшено и будто бы забыто. Басманов принялся тихо напевать одну из многих мелодий, что играли на застольях, покуда медленным плавным шагом прошёлся по комнате и сел поодаль от государя. Поначалу владыка и вовсе не приметил за опричником никакого занятия, и перо продолжало чертать судьбы на сухом пергаменте. И всё же решился царь предаться доброй отраде и внял голосу опричника, и остановилось перо. Даже когда песнь стихла, царь не спешил вернуться к сложению указа. Всё занял шум дождя.

– Чем ты маешься? – спросил Иоанн, обернувшись на знакомый щелчок замка от большой деревянной шкатулки для шахмат.

Фёдор поднял взгляд на государя.

– Али нельзя мне? – спросил Басманов, отдёрнув руки от шкатулки точно от огня.

Иоанн вздохнул да равнодушно пожал плечами. Перо вновь заскрипело по пергаменту, приглушаясь одинаковым ровным шумом дождя.

– Ты обучен этой игре? – спросил царь, не глядя в сторону опричника.

Басманов глубоко вздохнул. То откровение, которого он исполнился посреди грозовой бури, до сих пор горело в его пылком сердце. И нынче владыка вопрошает об игре. Всяко ежели за сим царская воля, так и быть. Басманов делался беззаботным, придушив все чаяния своего сердца, и принялся разглядывать резные безделицы.

– Нет, царе, – ответил Фёдор, разглядывая фигуры, – не довелось.

Басманов коротко усмехнулся, взяв в руку чёрную фигурку лошади. Резьба поражала аккуратностью работы. Он осторожно провёл рукой по гриве, которая спускалась на левую сторону фигуры.

– Не думал научиться? – спросил Иоанн, вновь обернувшись к юноше.

Фёдор пожал плечами, разглядывая фигурку.

– С моею службой когда ж там всё поспеть… – едва ли не с печалью в голосе вздохнул Басманов.

– Ты погляди, – усмехнулся Иоанн, – ничего не жалеешь для этой братии, а они всё страждут!

– Лукавишь, царе, лукавишь. Не молвил я того, – упрекнул Басманов.

– А ежели начистоту, чем вы обижены? – спросил Иоанн.

– Братия-то? – задумчиво произнёс Фёдор, почёсывая подбородок свой. – Да Бог их знает. Вы лучше об том у батюшки моего бы и испросили. Тот же Афоня чёрта с два мне что и скажет.

– Ну а сам батюшка твой ни в чём нужды не терпит? – произнёс царь.

Фёдор поглядел в пол да пожал плечами. Лицо его несколько омрачилось серьёзными думами. Соболиные брови свелись на белом лике, и юноша едва прикусил губу. Наконец Басманов вновь пожал плечами и мотнул головою, заодно откидывая волосы назад. Иоанн отложил письмо своё, выжидая, что молвит Фёдор.

– Одна у него нынче беда – женить меня надобно, – просто усмехнулся Басманов.

Царь тяжело вздохнул, поглядев на юношу. Фёдор буравил взором владыку, едва ли не упрямо.

– И на кой чёрт ему эта женитьба сдалась… – произнёс Иоанн, будто бы обращаясь сам к себе.

Фёдор всплеснул руками и откинулся назад.

– И в самом деле, – молвил Басманов, тяжело выдохнув.

– А ежели бы и женился, то на ком? – спросил Иоанн холодным тоном.

Басманов вскинул бровь да глядел на царя какое-то время. Затем закинул голову кверху, постукивая ногой по полу.

– Вы знаете Сицких? – спросил Фёдор.

Иоанн усмехнулся, поглядывая на Басманова.

– Жена моя была из Сицких, – ответил царь.

Слова эти были брошены столь легко и просто, что Фёдор усомнился в своём рассудке. Усталый разум опричника не мог связать того видения посреди дикой бури, того убиенного вдовца и несчастного родителя и того Иоанна, который сейчас, при свете дня, говорит о горе своём как о досадной неурядице. Брови Басманова нахмурились, и сердце его отказывалось ерить.

– И что же? – молвил Иоанн, видя, как Фёдор будто бы замер в оцепенении.

Цокнув, опричник опустил взгляд.

– Я бы к ихней Варваре посватался, – молвил Басманов.

– Говорил с отцом об этом? – спросил царь.

Басманов удивлённо вскинул бровь и чуть прищурился. Иоанн приметил ту перемену в лице юноши и глядел так, словно и не понимал изумления на лице его.

– Отчего-то мне думалось, вы не ратуете за женитьбу мою, – молвил Фёдор.

– Ты и сам не шибко за то ратовал, – ответил царь.

Басманов усмехнулся.

– Ежели Алёша не против будет, езжайте к Сицким, – молвил Иоанн, возвращаясь к своим трудам.

Фёдор глядел на царя, чуть постукивая пальцами по столу. В тот миг раздались удары рукой о дверь.

– Прими, – повелел царь, не поднимая головы.

Басманов вздохнул, тряхнул плечами, поднялся с места своего и потянулся. Оправив край одежды да рукава, юноша подошёл к двери, отворяя её. На пороге стоял гонец. С него вода текла ручьём, одежда промокла до нитки. Несколько опешил гонец, как увидел в покоях государевых иного, нежели самого государя, да всяко отдал низкий поклон.

– С посланием великому князю и царю всея Руси, Иоанну Васильевичу, – со сбитым дыханием произнёс посланник.

– Так молви, – велел Фёдор.

Гонец сглотнул и боязливо оглянулся через плечо, а опосля того заметил и самого царя, склонённого над рукописью.

– От князя Хворостинина, Петра Ивановича, – наконец молвил гонец.

Фёдор кивнул, слушая послание.

– Бьёт челом государю, – произнёс гонец, отдав поклон.

Басманов едва заметно вскинул брови. Ясно было молодому опричнику, что в том послании таится много больше, нежели было сказано. Отпустив гонца, Фёдор неспешно подошёл к царю.

– Что же? – спросил Иоанн, проглядывая написанные строки.

– Хворостинин бьёт челом, – молвил Фёдор, прохаживаясь по комнате.

На губах царя мелькнула улыбка, и государь поднял свой взгляд на окно.

– Пора, – молвил владыка.

* * *

Покуда дождь не унялся, никто не казал и носу. То играло на руку царскому замыслу. В то утро Иоанн поднял всех опричников на ноги и велел тотчас же ехать в Александровскую слободу. Что успела, то братия и взяла с собою в излюбленную их обитель, остальные вещи наказали привезти позднее следом.

Самая непогода уж смирилась, но размытые дороги стали тяжким бременем для лошадей. Ежели бы ещё боле грузу с собой везли – наверняка погрязли бы. По большей части братия не ведала, на что им ныне подрываться, да всяко никто не смел вопрошать государя. Ходила молва об дурном знамении, кое явилось Иоанну во сне али наяву, и что нынче бегут они от гнева Божьего.

Сам же владыка радовался хмурым дождливым тучам, что стали их спутниками. Ежели где-то и летела низкая птица, выбившись от своего клина, царь немедля приказал умертвить её, как и всякую тварь, которая встречалась им на пути.

Первые часы дороги выдались самыми тяжёлыми – мягкая земля затягивала тяжёлые копыта лошадей. К полудню уже вышло солнце, и дождь сделался мелкой изморосью, а то и вовсе перестал. К ночи опричники уж добрались до Слободы. Въезжая во двор, государевы слуги прямо на ходу принялись хлестать нерадивых крестьян, которые не успели укрыться от их гнева. Двух человек сбили лошадьми насмерть, а тела сбросили свиньям.

Заслышав крики да гомон, холопы в самой крепости уж всполошились, да принялись за приготовления к царскому пиру и едва поспевали приготовить рыбу и дичь, отловленную с утра.

Алексей Басманов умаялся дорогою едва ли не паче остальных, ибо брал на себя немало труда, помогая ту или иную лошадь вытягивать из затопленной колеи. И всяко по прибытии своему он не отправился ни в покои, ни пировать с братией, а лишь сменил лошадь и помчался в церковь за пределами Александровской крепости.

Фёдор то заметил да решил пока не пускаться в расспросы, ибо, чего уж греха таить, сам юноша едва стоял на ногах.

* * *

Прошедший ливень дошёл и до Слободы. Погреба местных теремов подтопило на семь пядей, что и говорить о глубоких подземельях Александровской крепости. Сейчас эти темницы особенно преисполнялись тяжёлой сырости, отчего даже крысы бежали прочь.

– Пеньтюхай, туес чужеядный! – рявкнул Басман, гоня за шиворот долговязого инока из Слободского монастыря.

Юноша осторожно ступал в холодную смрадную воду, что доходила ему выше щиколотки. Басман ступал за ним, поглядывая за толстые чугунные решётки. Наконец они остановились у нужной камеры.

– Обожди маленько, – усмехнулся Алексей и вовсе по-приятельски похлопал инока по плечу.

Юноше заметно делалось дурно в этих зловонных коридорах. Стоило ему поглядеть на узника, к которому они пришли, инока и вовсе охватил скверный дух, и он зажал себе рот, чтобы сдержать приступ, подступивший к горлу. Человек стоял на коленях в воде, шея и руки были схвачены в стальные тиски. Голова безвольно опущена, и на шее открывались синяки от оков. На левой руке мизинец и безымянный палец почернели. Мужчина едва шевельнулся, заслышав, как открывается тяжёлая дверь. Всё его тело охватила дрожь.

– Да тише, тише! – усмехнулся Алексей, наклонившись к узнику и подымая его разбитое опухшее лицо на себя.

Узник стиснул зубы, продолжая тяжело дышать. В его залитом кровью взгляде не оставалось ничего, кроме жуткого ужаса. Алексей разглядел то и довольно кивнул, указывая на инока.

– Сейчас я запущу парнишку, – молвил Алексей, наклонившись ближе. – И он тебя исповедует напоследок.

– Я всё изложил… – хрипло молвил тот.

– Ага, – усмехнулся Басман. – А нам всё мало!

– Алексей, нет, Алексей… – бормотал узник, стоило опричнику отойти от него.

– Исповедуй его, – приказал Басманов, кивая на мужчину в тисках.

Инок вздрогнул, поглядев на несчастного, и тяжело сглотнул. Юношу охватила дрожь, что лишь разозлило Алексея. Опричник схватил инока за шиворот и затащил в камеру, после чего швырнул к стальным колодкам прямо на затопленный пол.

– Давай, чтобы всё по-христиански было! – рявкнул Басман, пнув парня в живот.

У того сбилось дыхание, и он принялся жадно и хрипло хватать воздух ртом.

– Я во всём сознался! – надрывно выкрикнул узник.

– Ну, значит, на том свете зачтётся тебе, – с усмешкою ответил Алексей, снимая со своего пояса скрученную бечёвку. Затем поглядел на узника, точно силясь припомнить что-то.

– Погодь, погодь… – забормотал опричник, наклонившись вновь к нему. – Я ж предлагал тебе искупить свою вину?

Узник насилу поднял голову. Его обезумевший от пыток взгляд метался с лица Алексея на верёвку, которую Басман держал в руках.

– Помнится, – молвил Алексей, прогуливаясь по камере, – с Федькою – не забыл его? Славный малый, весь в меня… Так вот, малой ещё совсем был, и ездили мы как-то с ним в Новгород Великий. От, пока царь не слышит, от это град небесный! Бывал же там ранее, Димка?

Димитрий тяжело дышал, силясь понять, куда клонит Басман. Опричник же меж тем продолжил.

– Так вот же, к чему я, – точно прознав его помыслы, молвил Алексей. – Вот думаю, не махнуть ли вновь? На то уж и государь дозволение дал. Ты ж знаешь город и друзей своих повидаешь.

С этими словами Алексей достал из-за пазухи конверт со сломанной печатью.

– Ежели тебя глаза твои подводят, – молвил Басман, – письмо от князя Луговского. Всё зовёт тебя, Дима. Нынче Бог послал тебе, друг мой, спасение. Выманишь нам Луговского да приятелей его тамошних, и простит тебя государь милостивый за все преступные сношения твои.

Узник хранил молчание. Алексей усмехнулся, убирая письмо за пазуху да принявшись разматывать верёвку.

– Ежели так, быть по-твоему, – с печалью вздохнул Басман. – И право, Дим, не думал я, что тебя и впрямь не сломить.

Когда Басманов намотал верёвку на свои кулаки, Димитрия вновь охватила дрожь. Он зажмурил глаза, силясь сокрыть поток горячих слёз, что приступили к его лицу. Алексей чуть помедлил и резким захватом закинул петлю, да на шею инока. Юноша принялся отчаянно биться ногами и хрипло кричать, но голосу не было никакого. Басман сдавил его горло крепче – раздался отвратительный хруст, и всё тело в мгновение обмякло. Узник задыхался от страха, видя, как вытаращились глаза юноши. Лицо инока навеки застыло в ужасе. Тело наполовину утопало в зловонной воде, что поднялась после дождя. Димитрий стиснул губы, силясь унять лихорадочную дрожь.

– А ты помнишь, – Басманов наклонился к Димитрию и поднял лицо его на себя, грубо задрав за волосы, – как въехала братия в твой двор? Ты-то удрал, ерпыль ты проклятый… А знаешь, что с девками твоими сталось?

– Убий же меня, – отчаянно взмолился узник.

Алексей аж заулыбался, похлопав Димитрия по лицу.

– Не заслужил ты такого милосердия, – молвил Басманов. – Девок твоих стрельцы под стеною расстреляли. Кроме меньшой.

Узник поднял глаза на Алексея.

– Врёшь… – хрипло молвил Димитрий.

Басманов пожал плечами.

– Она сейчас в холопках ходит в усадьбе Вяземского, – молвил опричник.

– Убий же меня… – вновь молил Димитрий.

– Напишешь письмо князю Луговскому. Да смотри, ровно пиши. Условьтесь о встрече, – повелел Алексей.

Опричник поддел бездыханное тело инока и с отвращением сплюнул. Затем положил руку свою на плечо узника.

– Дим, Луговский не стоит жизни твоей Машеньки, – тихо молвил он.

При тех словах громовой бас его смягчился, и на глазах Димитрия вновь выступили слёзы.

– Всё сделаю… – хрипло вымолвил узник.

Басманов похлопал его по плечу.

– Алексей… – добавил Димитрий.

Опричник подался вперёд, внимая.

– Я всё сделаю, что наказал ты мне. Всё сделаю. Но не лукавь… Взаправду ли Маша жива? – прошептал узник.

– Взаправду, – кивнул Алексей да принялся снимать тяжкие оковы.

* * *

Раздался громкий удар в дверь. Холоп едва приотворил её, и Алексей Басманов силою распахнул её окончательно, входя внутрь.

– Василий Андреич! – провозгласил Алексей, заходя в светлицу. – Бьём челом тебе, княже!

Следом за ним зашёл Фёдор, скрестив руки на груди. Наверху послышался шум и суматоха, и в светлицу спустился князь Сицкий. Алексей широко развёл руками.

– Экая радость… – молвил князь, поглядывая на опричников, и в том сомнения не было, ибо за спиною Фёдора скалилась собачья морда, креплённая к колчану со стрелами.

Двор усадьбы Сицких стоял при Москве. Отъезд царской братии был точно гром среди ясного неба, да уж разнёсся об том слух. Вот уж неделя минула с тех пор, как Иоанн Васильевич покинул Москву. Оттого нежданно-негаданно нагрянули опричники в гости. Тем паче что князь Сицких никогда не был в особом свойстве с Басмановыми, а посему весь дом не ведал, как нынче поступить с неожиданными гостями.

Неча греха таить – с чем бы Басмановы ни были в столице, они явились к Сицким, не снимая оружия и символов своих, а значит – жди беды. С опаскою поглядывали на пришлых и холопы, и домашние. Притом Фёдор приметил пару ребятишек, которые накануне резвились с ним на гуляниях. Нынче же ребятня воротила свой взгляд и пряталась за юбки нянек, а сами няньки и не знали, куда податься.

Тем не менее Василий Андреевич вышел поприветствовать Алексея. Они обнялись, и Басманов обрушил ручищу свою на плечо князя.

– Знаком с сыном моим, Фёдором? – спросил опричник, махнув рукой на сына.

Молодой Басманов отдал почтительный поклон, глядя на князя Сицкого. Тот в ответ кивнул, всё ещё не зная, с чем пришли царские слуги.

– Мы с дороги, – молвил Басман-отец, принявшись искать взглядом трапезную.

Василий Андреич уж совладал с собою и провёл гостей ко столу да велел накрывать.

– С чем же нынче вы в столице? – спросил Сицкий.

– Государю нашему отчего-то решилось, мол, ехать надобно в Слободу. Прямо в дождь, воды по колено! – Басман проводил рассказ свой размашистыми жестами. – Это где видано? Я тащил свою кобылу едва ли не большую часть дороги!

Василий коротко усмехнулся, мотая головой.

– Сорваться мы-то сорвались с места, – продолжал Алексей. – Уж нынче нас послали, дабы проследить, чтобы переезд был сделан. Оставили ж все вещи, как было, всё и побросали. От, нынче мы с Федькой проследить должны, дабы ничего не потерялось.

– Лестно, – молвил Василий, – что вы наш двор за Кремль приняли.

Басмановы усмехнулись, а Сицкому и впрямь стало не по себе.

– И право! – ухмыльнулся Басман-отец, ударив рукой о стол, и то заставило князя вздрогнуть. – Ну отчего же, в самом-то деле, не зайти к вам в гости, Василий Андреевич?

– Да отчего же ране не сподобились вы радушием своим? – Сицкий старался не выдать злости, а боле всего страха перед опричниками.

Алексей поглядел на сына и пожал плечами.

– Понимаете, княже, – молвил Фёдор, блуждая взглядом по светлой зале, – не был ране я знаком с семьёю вашею. Не то что ныне.

– Не держите меня в дураках, – твёрдо произнёс Сицкий.

– Варьку кличь свою, погляжу хоть, – молвил Басман-отец, резко переменившись в лице.

Князь замер, невольно сглотнув. Фёдор вздохнул, поджав губы, но бросил короткий взгляд на отца. Басман же будто и вовсе потерял терпение, поднявшись со своего места, и за ним следом же поднялся Сицкий, преграждая собой путь.

– Зови Варьку, али силой потащим, – просто молвил Басманов, глядя в глаза князя.

– Она помолвлена, – ответил Сицкий.

Басманов схватил князя за шиворот и впечатал его в стену.

– Слух отняло?! – рявкнул Алексей.

– Отче! – раздался девичий крик.

В дверях показалась Варя. Заслышав незнакомых, притаилась девица на лестнице, и всё внимала разговору, и боле ждать не могла.

– Иди наверх! – приказал ей отец.

– Да нет уж, – усмехнулся Басманов, отпуская князя, поглядывая на девицу.

Варя хмуро поглядела на Алексея, затем на Фёдора, сидевшего всё время чуть поодаль. По взгляду девицы было заметно, что она признала юношу.

– И за кого же просватана ты такая? – усмехнувшись, спросил Алексей, разглядывая Варвару.

Прежде чем ответить, она поглядела на отца и, признав короткий знак его, замотала головой и потупилась в пол.

– Ни за кого, сударь, – коротко молвила она.

Алексей обернулся на Фёдора.

– Ну и чудно, – улыбнулся молодой Басманов, хлопнув в ладоши.

– Ну и чудно, – повторил Алексей, положив руку на плечо Василия Сицкого.

Князь стиснул зубы, глядя на опричника.

– Осенью уж и играть можно, – молвил Алексей, похлопав по плечу Василия.

Сицкий тотчас же сбросил его руку.

– Не ищи вражды с нами, Вась, – напоследок молвил Алексей да кивнул Фёдору.

Юноша отдал низкий поклон, притом кланялся не князю, но его дочери. Варя отшагнула назад и не скрывала презрения на своём лице. Когда за опричниками затворилась дверь, Василий Сицкий обрушился руками на стол, чувствуя, как сердце его сжимается от боли.

* * *

Басмановы воротились в Слободу ещё засветло, обогнав все гружёные телеги, запряжённые водовозными клячами. Нынче путь занял много меньше времени – дороги прибились, и двое всадников всяко быстрее преодолели путь. Спешившись в Слободе, Басмановы отдали поводья конюшим.

– Чёрт возьми, я сейчас прям здесь рухну, – потянулся Алексей.

– А на тебя поглядеть, так в плуг заместо быка запрячь можно, – усмехнулся Фёдор.

Басман-отец усмехнулся, толкнув локтем своего сына, да юноша успел увернуться. Алексей широко зевнул, проводя по своему лицу рукой.

– Я к себе. Ежели повстречаешь Глашку, пошли её ко мне. Али эту, рыжую, как её? – спросил Алексей, щёлкая пальцами.

Фёдор посмотрел на отца, силясь припомнить, о какой бабе на сей раз идёт речь. Басман-отец отмахнулся и, бормоча что-то себе под нос, пошёл восвояси.

* * *

Князь Вяземский пожаловал к царской палате, ожидая застать государя ещё до того, как весь двор проснётся, но рынды тотчас же омрачили его настрой.

– Великий князь ещё не принимает, – молвил один из рынд.

Стража не преграждала путь князю, и Вяземский сам воочию мог увидеть пустующий трон. Тяжело вздохнув, Афанасий тряхнул плечами.

– Я обожду, – молвил он, ссутулившись, скрестив руки на груди и прислонившись к стене.

В ожидании князь провёл не столь уж и много времени, но ведь ясное дело, как тягостно бывает ожидание. Вяземский постоянно поглядывал на коридор, стоило ему заслышать вдалеке шаги, и всякий раз то были холопы али кто из братии опять задремал в коридоре, не добравшись до своих покоев, и нынче с похмела брели кто куда. Наконец князь заслышал ровную величественную поступь. Он тотчас же отстранился от стены и склонился в поклоне. Всякое оживление на лице опричника исчезло.

– Уже не спишь, Афонь? – спросил Иоанн, протягивая царский перстень.

Вяземский покорно припал к нему.

– Али вовсе не ложился? – добавил царь.

Афанасий медлил с ответом, ибо подле Иоанна безмолвной тенью шёл юный Басманов. Фёдор поприветствовал Вяземского коротким кивком. Ответный жест Афанасия был ещё холоднее. Царь зашёл в залу и занял место на троне, подобрав подол своей шубы. Фёдор занял место позади трона.

– Так с чем же пожаловал ни свет ни заря? – спросил Иоанн.

– Всё наготове, – сухо доложил Афанасий. – Отплываем через три дня – то будет прилив.

Царь кивнул.

– Не подведите, черти, – вздохнул Иоанн, постукивая пальцами по подлокотнику.

Афанасий бросил короткий взор на юношу, точно вскользь. Затем отдал низкий поклон Иоанну и удалился.

– Великий государь? – спросил юноша, медленно обходя трон.

Иоанн подпёр лицо рукой боле с тем, чтобы сокрыть улыбку. Слышал владыка по голосу – нынче с просьбою обращается Фёдор и будет добиваться того лукавой кротостью своей.

– Неужто так провинился я на службе пред вами, раз в неведении всё держите меня? – произнёс юноша, заглядывая в глаза владыки.

Царь пожал плечами.

– Авось и провинился, – молвил Иоанн.

Фёдор остановился по правую руку царя.

– Ну, пущай плывут Вяземский с отцом твоим в Новгород Великий, – произнёс Иоанн вполголоса.

Глаза юноши расширились, и он тотчас же упал на колени подле государя.

– Великий добрый государь, ясный месяц мой, позволь отправиться с отцом! – взмолился Фёдор.

– Да на кой чёрт тебе сдался Новгород? – спросил Иоанн, не скрывая удивления на своём лице.

– Совсем малолеткою, – сокрушался юноша, – всё, что помню – так это запах там стоял, которого у нас нигде не сыщешь, и корабли могучие, и рыбину тогда батюшка мой купил боле меня ростом!

Иоанн беззлобно рассмеялся, помотав головою. Мягко он обхватил лицо юноши, чувствуя трепетную покорность ныне, боле всего во взгляде Фёдора.

– Нет уж, Федя, – молвил Иоанн, – ты мне нынче тут служить будешь, подле меня.

Фёдор тяжело вздохнул, сведя брови. Его плечи заметно опустились.

– Да и не за веселием едут, – продолжил царь. – А по службе, да притом не под личиною опричников. Должно им встретиться с изменниками.

– Тамошние купцы выучены латыни! – молвил Фёдор. – Меня ей Андрей выучил! Царе, позволь мне ехать с отцом!

– Забываешься, – холодно отрезал государь. – Тем паче что с Вяземским у вас вражда, и не пытайся лукавить.

– Да кто вам, светлый государь, эти наветы чёртовы нашёптывает? – Фёдор будто и впрямь подивился этим слухам. – Да хоть сами у Афони об том и спросите!

Иоанн рассмеялся, поведя головою да окидывая опричника взглядом с головы до ног.

– Давай, басманская ты шавка, побреши ещё, – царь взвёл рукой, как много раз приглашал Фёдора плясать на застольях, – я и погляжу, сколь вероломна жалкая твоя душонка. Али ты думал, что не внимаю я речам твоим подлым, покуда выпиваем мы? Покуда ты засиживаешься со мной, как с другом закадычным? Давай, пёс, отрекайся ото слов своих.

– Отчего же, мудрый государь, ты так жесток ко мне? – спросил Басманов, стойко снося речи такие. – Каюсь, государь. Премного каюсь. И ежели согрешил я пред тобой, так дай же искупить грех тяжкой службой.

– Не знаешь ты, о какой службе просишь, щенок безбородый, – молвил владыка. – Неча мне испытывать заносчивость твою дурную. Не по зубам тебе дельце, не по зубам.

– А ежели управлюсь? – упрямо вопрошал Фёдор.

Царь ухмыльнулся пылкому тому рвению.

«А ежели и впрямь управится?»

– Отрадно мне рвение твоё, – произнёс государь. – И много отрадней видеть его не в слове, но в деле.

Глава 12

– Афанасий Иванович? – раздался голос из-за спины Вяземского.

«На кой чёрт?»

Опричник обернулся, кинув тяжёлую секиру на сосновый стол пред собой. Стоял Вяземский в оружейной палате, приметив скол на оружии своём. Нынче же предстояло дело важное, и новгородских мастеров князь ежели и знал, так всяко меньше, нежели слободских али московских.

Обернувшись, Афанасий подивился, уж не ожидая к себе никого. Перед Вяземским стоял Фёдор Басманов, облокотившись на широкую балку из светлого ясеня. Что было непривычно – так это простота наряда юноши. На нём не было уже серёг. Из колец Басманов разве что не удержался от простого серебряного перстня на среднем пальце правой руки. На наряде не было ни вышивок, ни каких иных чудных узоров. Афанасий прищурился, даваясь диву, ибо застал Федьку безо всяких украшательств.

– Чего ж вам, Фёдор Алексеич? – не без замешательства протянул Вяземский.

Юноша доброжелательно улыбнулся, разводя руками.

– Слыхивали, какая молва скверная ходит? – спросил Басманов.

– Страшусь уж и помыслить, – усмехнулся Афанасий.

Юноша улыбнулся, мотая головой, делано сокрушаясь дурной молве.

– Право, Афанасий Иванович, – Фёдор всплеснул руками, – некто уж спит и видит, как бы доброго государя настроить супротив нас.

Вяземский чуть нахмурил брови. Юноша кивнул, положив руку на сердце.

– Слыхали бы вы, что говаривают, Афанасий Иванович… – замотал головой Фёдор.

– И что же? – спросил Вяземский.

– Будто бы меж нами вражда есть какая! – с усмешкой молвил юноша.

Афанасий недоверчиво поглядел на Фёдора.

– Начистоту, Басманов, – сухо бросил Вяземский, устав от манерной речи Фёдора.

Юноша пожал плечами, и улыбка тотчас же улетучилась с его светлого лица.

– Право, сам не ведаю, – переменив тон вместе с Афанасием, молвил Фёдор. – Да вот только нынче государь всё испрашивал у меня, мол, мы друг другу козни строим. Я всяко меньше при царе служу, тебе ли, Афонь, не ведать, как государь распри при подданных своих не жалует?

– И это всё, что ты молвить хотел? – спросил Вяземский, выжидая, как об сущности речь зайдёт.

– Быть может, и с тобой государь об том захочет потолковать, – просто произнёс юноша. – Право, Афанасий Иванович, бывает, молвим чего сгоряча, но нет же меж нами никакой вражды? А ежели и есть, ни к чему об том государя беспокоить. Добра то никому не принесёт.

Вяземский почесал бороду, глядя на Фёдора.

«Ой, то не к добру, ой, точно не к добру…»

– Конечно, Федь, – усмехнулся Афанасий, пожав плечами.

Басманов улыбнулся, да приметил Афанасий, как сильно Фёдор стиснул зубы и тотчас же отстранился от князя, да всяко притом отдал поклон.

* * *

Посреди ночи раздался надрывный не то лай, не то завывание какое. То не походило ни на одного зверя. И всяко, то кричал человек. Князь Димитрий Пальский, коего удостоили милости, содержался под стражей в гостевых покоях в Слободе. К нему не применяли силу – то строго-настрого запретил как государь, так и много на том настаивал Алексей Басманов. Следы страшного губительства медленно и тяжело сходили с тела Пальского. Он не был в состоянии держать и ложки, чтобы черпать свою скудную пищу. Князь вздрагивал от каждого открывания двери, как бы тихо ни скрипели петли.

Боле, чем его тело, пострадали душа и рассудок. Он сидел почти недвижно, вжавшись в стену. Обезумевшие глаза если и отрывались от единой точки, куда они были уставлены, так принимались судорожно метаться по комнате. Нынче же случился приступ исступлённой агонии. Он отмахивался от незримых, но ужасных врагов, орал, срывая горло. На этот шум первыми сбежались Басман и Вяземский, ибо лишь они ведали, на кой чёрт государь вообще держит при дворе полоумного опальника. Оба опричника были подняты с кровати.

Рынды держали Димитрия по рукам и ногам, чтобы он не навредил в первую очередь себе. Приступ уж сходил, но едва на пороге очутился Басман, вновь незримая хватка сдавливала горло Пальского. Князь старался вдохнуть, но ничего не удавалось, кроме жуткого хрипа.

– Держите его! Пущай придёт в себя! – приказал Вяземский и вышел с Басманом за дверь.

– Дрянь, – молвил Алексей, сплюнув на пол и скрестив руки на груди.

Афанасий почесал затылок, заглядывая в покои Пальского.

– Мы уже пытались брать Луговского, и не раз. Скользкий, как…

Басманов прервал Вяземского жестом, отмахнувшись от него.

– Так не пойдёт. Он начнёт выть, полудурок псоватый, али ещё чего учудит! – развёл руками Алексей.

– И кто же перегнул со свойскими беседами в темнице-то? – спросил Афанасий.

– Нашёл время! – усмехнулся Алексей, почёсывая бороду. – К чёрту… будь что будет.

– Ты далёко? – спросил Вяземский.

– Доложу о том государю, – молвил Басманов.

Вяземский усмехнулся ему вслед да воротился поглядеть, что с Пальским делается.

* * *

Стояла глубокая безлунная ночь. Ещё до того, как в царские покои явился гость, плечи Иоанна тяжело опустились в бессилии.

– Прочь, – пробормотал владыка, пущай и знал, что нету у него никакой власти над явившимся.

– Пущай меня ты гонишь, – молвил Курбский, вернее, лукавое его видение. – Право, есть за мной грехи.

Царь стиснул зубы до скрипа и силился попросту не внимать нечестивому призраку. Да на дворе стояла тьма кромешная, и посему тварь бесовская представала будто бы взаправду, из плоти и крови. Ступал Курбский и будто бы прям опирался ногой о камень, и взаправду слышался шаг его. Иоанн бросил письмо своё да провёл по лицу.

– Прочь, – повторял царь, чем лишь потешил нечестивого.

– От скажи-ка, Вань, – раздавался голос в кромешной тиши, – явился к тебе ко двору отрок благородного родителя. Пущай не без греха Алёша, да ведает сердце твоё – верен он тебе, и сынишка его славный. Зрячи глаза твои, али не видишь рвения, с коим мальчишка пред тобой выслуживается? Ищет расположения, милости да любви твоей?

– Не за сим он при дворе, – бормотал Иоанн, – а чтобы служить мне.

Холодный пот скользил струйками по вискам, что гудели в нарастающей агонии. Руки занимала дрожь неуёмная. Всю комнату будто бы охватило пламенем, и воздух дрожал, и будто бы приступило к горлу Иоаннову удушье, точно змея туже обвивала шею.

– А всё же славно ты порешил! – молвил Курбский. – А опосля, мудрый наш владыка, будешь сокрушаться, что подле тебя честного люда нету? Знаешь же, что в Новгороде неча сыскать, кроме погибели и скверны. А уж тем паче, велишь мальчишке желторотому Луговского изловить.

Обрушился резким ударом на стол владыка да с грозным рыком разорвал незримые оковы. Дрожание унялось, и воротился подлинный облик мрачной опочивальне. Исполнился взор царский лютой кипящей злобы, сердце яростно билось, и каждый вздох вырывался с жаром с запекшихся уст.

– Мало у меня отрады, Андрюш, мало, – процедил сквозь зубы государь, уставив очи, полные яростного огня, на давнишнего приятеля своего. – Да одно греет жалкую душу мою. Сбежал ты, крыса подлая, оставил меня. Эта партия за тобой, мразь, ликуй же! Да токмо прибег ты к помощи чёртового Луговского, ох и не ври, будто бы так оно и не было! И посему отрадно думается мне, чем же платил ты этому бесу. Поди, до сих платишь. Изыди!

Едва сей грозной речи вторил удар о стол, как и впрямь видение рассеялось. Вздох облегчения сошёл с уст Иоанна, и гнев его, и ярость его пошли на убыль. Скверное опустошение наполняло тело, и не было сил держаться на ногах. Рухнул царь на кресло резное и не слышал ничего, кроме собственного сердца. А то билось яростно и пылко, не щадя себя, нося в себе давнишние раны. Окоченевшие руки припали к лицу.

* * *

Царь ещё не занял своего трона, как заметил, что его уж ожидают в зале. Иоанн постарался премного удивиться, увидев Басмана-отца столь рано – за окнами едва-едва занималась заря. Алексей поклонился и припал к кольцу Иоанна.

– Отчего ж тебе не спится? – спросил владыка, проходя к трону.

– Да вот же, – Басманов всплеснул руками, – нынче ночью не дозвался вас, решил уж явиться поутру.

Иоанн занял трон, оправив подол своего одеяния, хитро расшитого золотом и самоцветами.

– Вот как? – спросил Иоанн, вскинув бровь и подперев рукой голову.

Басманов кивнул, прохаживаясь подле трона.

– Насчёт Новгорода, насчёт Луговского… – с явною неохотой молвил Алексей.

Иоанн едва прикрыл глаза и почти незаметно кивнул, веля молвить боле.

– С Пальским уж я потолковал по-свойски… Оттого уж мы и изловили его дружков, и в Москве, и в других городах славных… Да вот, верно, сам Димка уже не сгодится ни на что. Аки зверь беснуется.

Иоанн коротко кивал, слушая речь Алексея, но взгляд у владыки был отстранённый, точно преисполненный иными тревогами. Иной раз вознамеривался прервать речь слуги своего, да лишь поджимал губы, дав окончить доклад.

– И как же с ним поступиться? – спросил Иоанн.

Басманов пожал плечами, почёсывая свою шею. Царь усмехнулся.

– Воля твоя… – молвил владыка. – Но всяко надо попытаться изловить Луговского. Ходит молва, уж отправил он семью свою на чужбину и к осени сам переберётся.

Басманов кивнул да щёлкнул пальцами, припомнив что-то.

– Я с Вяземским болтал на днях… Заместо меня Фёдор едет, великий государь? – спросил Алексей.

Царь замер на какое-то мгновение, глядя в глаза Алексея. Лицо Иоанна омрачилось и будто бы вновь приняло оковы холодной маски.

– Да, – сухо кивнул царь.

Алексей кивнул, поджав губы.

– И Вяземский над ним главенствует? – спросил Басманов.

Иоанн нахмурился пуще прежнего.

– Ежели так… не берите много спросу с Феди… – молвил Алексей. – Али что не так пойдёт, так взаправду, рисковое дело, рисковое. Уж ловили Луговского, и не раз, и ежели Федьке с Афонькою не повезёт – уж не серчайте, добрый государь.

– С вами, Басмановыми, у меня суд особый, – Иоанн сухо кивнул и слабо улыбнулся.

Алексей же припал к царскому перстню да покинул государя с низким поклоном.

* * *

День прошёл в приготовлениях. До дальнего плавания в Великий Новгород оставалось всё меньше времени, и надобно было спозаранку снарядиться. При дворе об том деле ведали лишь государь, Басмановы, Малюта да Вяземский. Иные же, даже из братии, слыхать не слыхивали, к чему поднимается суматоха. Фёдор даже со Штаденом не обмолвился об том, да немец, к слову, и не допытывался.

Вяземский не находил ни минуты покоя, подготавливая людей, припасы да снаряжение для долгого пути. Он выискал суда, что проделают должный путь, да послал грамоты купцам-мореплавателям, чтобы те услужили великому государю за щедрую плату. В этой беготне да суматохе окончательно выветрилась та престранная беседа с юным Басмановым в оружейной. Афанасий едва стоял на ногах под вечер, к нему постучался холоп да доложил, что государь желает видеть князя.

«И впрямь Федька вражды нашей выносить на царский суд не желает? Ему-то какой с того прок?» – думал Афанасий, ступая по коридорам.

На мгновение его лик озарился светлою мыслью, вызвав на губах ухмылку.

«Али у него разлад с царём? От было бы славно, от было бы славно…»

Гадал Афанасий всё да додумывал, с чем к нему юноша пожаловал нынче, а сам меж тем и очутился пред царскими покоями. Рынды отворили дверь, и Вяземский с поклоном зашёл в опочивальню. Царь стоял у окна в чёрном облачении с непокрытой головой и будто бы не сразу заметил Афанасия. Вяземский уж было хотел слово молвить, как Иоанн обратил на опричника свой рассеянный взгляд.

– А, это ты, Афоня… – произнёс Иоанн, медленно ступил к резному креслу и указал на второе Вяземскому.

Опричник поклонился и занял своё место. Царь, верно, возвращался от своих раздумий – взгляд его становился всё более живым. Владыка глубоко вздохнул, постукивая пальцами по подлокотнику.

– Вот я чего всё в толк не возьму, – молвил Иоанн, почесав висок. – Уж истолкуй – не лукавь. Какая беда у вас с Басмановым? С Лёшей-то ясно всё, а с Федькой?

Афанасий и впрямь подивился тому, что Фёдор взаправду сказал о том, что государя тревожит их тихая склока. Вяземский развёл руками, точно вовсе не ведая ничего.

– Право, добрый государь, бывает, молвим чего сгоряча, но нет же меж нами никакой вражды.

Иоанн усмехнулся. Лицо его сразу преобразилось – последняя тень сонного замешательства окончательно исчезла.

– Да прям-таки, – с улыбкой произнёс Иоанн. – Слухи дошли до моих ушей, что меж вами кошка пробежала. И я всё в толк взять не могу, чего ж вы меж собою не поделили.

– Да государь! – выпалил Вяземский, ударив себя в грудь. – Полно, полно вам терзаться об том! Ни пира без него не отыграть, а уж казнь любую в экую потеху претворяет, что даже я в своих летах диву даюсь! Полно, полно вам, государь, об том тревожиться.

– Не лги мне, Афоня, – с улыбкою пригрозил царь.

– Да дайте крест, государь, дайте крест! На нём поклянусь! – выдал Афанасий, да с такою удалью, что уж всякий позавидовать мог бы.

Иоанн рассмеялся, чуть мотнув головою. Глубоко вздохнув, владыка вновь поглядел на Вяземского.

– Стало быть, пущай Федька и едет с тобою в Новгород заместо Алёши, – молвил Иоанн, глядя в глаза Афанасия.

– Отчего же? – спросил Афанасий после некоторого молчания.

Иоанн пожал плечами, откинувшись в кресле.

– Он у немца латыни выучился, – молвил царь с лёгкой небрежностью.

– Отчего же не послать с нами немца? – спросил Афанасий.

Царь замотал головой.

– Андрюша славный, славный, – закивал Иоанн. – Да больно уж приметный. Со взгляду одного его кровь стынет в жилах. Нужен кто, аки ты, да Фёдор, стало быть.

Афанасий тяжело вздохнул, глядя в стол. Дубовые волокна текли плавным узором в извечном полумраке царских покоев.

– Отчего же вы не отправите обоих Басмановых? – молвил Вяземский, подняв взгляд.

– Ежели один из них изменит, второй его прикроет, – замотал головой Иоанн, постукивая пальцами по столу.

Афанасий подивился такому обороту.

«Ежели один изменит?..»

Вяземский не скрывал удивления на своём лице, покуда внимал царской речи.

– Ты же не станешь лукавить, ежели заподозришь чего? – спросил Иоанн, несколько понизив голос.

«Неужто взаправду разлад у них?»

– Ты поглядывай за ним, – продолжил Иоанн. – Да гляди, не спеши удерживать его от всякого соблазна. На то тебя и посылаю, чтобы выведать истинную волю Басманова.

Афанасий коротко кивнул, невольно прищурив усталые глаза.

– Да вот ещё что, – добавил царь, подняв руку в жесте, точно сам себе напоминал о чём важном. – Коли и уличишь Федю, да хоть в чём, Басманов должен вернуться сюда, в Слободу, живым и невредимым, на мой суд.

Вяземский кивнул, скрывая внутреннюю улыбку свою.

– Воротишь обоих слуг моих – и Фёдора, и Димитрия этого несчастного. От исхода сего будет решаться их судьба. Да гляди же мне, Афоня! – Царь вновь пригрозил, и на этот раз улыбка отчего-то боле походила на злостный оскал.

Вяземский сглотнул, чувствуя настрой государя.

– Что бы ни случилось, всё с тебя спрошу, – молвил Иоанн своим ледяным тоном.

Улыбки и след простыл. Взгляд Иоанна сделался тяжёлым, невыносимо тяжёлым.

– Вам ли не знать, государь, о нраве Федькином… – молвил Афанасий.

На то владыка усмехнулся да вскинул бровь.

– Об чём же эдаком ты толкуешь? – Иоанн сопроводил речь свою плавным жестом.

Взгляд Афанасия метнулся по комнате, покуда князь подбирал слова.

– Юноша он пылкий, да порою до сумасбродного пылкий…

– Ты не совладаешь с мальчишкой? – спросил Иоанн с усмешкой в голосе.

– Я даже не об том… А ежели он по своей воле в драку полезе… – не успел окончить Вяземский, как смолк, услышав резкий удар по столу.

– Ежели реки обратятся вспять, и ежели разверзнется бездна и небесная твердь обрушится на землю, ежели то взаправду случится, то ничего не меняет – за жизни Фёдора и Димитрия ты будешь отвечать головою, – произнёс Иоанн, отчёркивая каждое слово.

Вяземский с опущенным взором внимал словам владыки, силясь совладать с поднимающейся злобой. Он сжал кулаки, и лишь когда Иоанн умолк, посмел поднять очи на государя.

– Особенно за жизнь Фёдора, – произнёс Иоанн, указав на Афанасия.

Вяземский коротко выдохнул и кивнул.

– Да, мой царь, – ответил он.

Иоанн кивнул, отведя взгляд куда-то пред собой. Вяземский обдумывал строгий наказ государя. Тяжёлые мысли сгущались, как тучи пред грозой, покуда мрачная тишина не была прервана.

– На кого же я могу то возложить? – спросил царь, продолжая глядеть в незримое пред собою.

Афанасий поднял взгляд на владыку.

– На кого, ежели не на тебя? – спросил Иоанн, пожимая плечами. – Оттого эта ноша ложится на твои плечи, Афоня. Не потому что нет во мне любви к тебе, но за то, что нет подле меня иных людей, кто бы с сим управился.

Вяземский склонил голову, слушая эту речь, и кулаки опричника не разжимались от ярости.

– Считаешь, приказ мой несправедлив? – спросил Иоанн, глядя вскользь на Афанасия.

Князь тяжело выдохнул, мотая головой.

– Царе… – протянул Афанасий, не ведая, какие слова подобрать.

Государь закивал, откинувшись назад с глубоким вздохом. Владыка погладил свою бороду, поджав губы, затем же пожал плечами.

– Вот что, Афоня, – наконец молвил владыка. – Ты служил ещё отцу моему, верой и правдой служил. Ежели на то есть воля твоя, в самом деле, нынче ты вправе отказать мне. Ибо сейчас взываю к тебе не как к слуге, но как к другу. Ежели нет на то воли твоей, так тому и быть.

Вяземский свёл брови, не зная, отчего так государь переменился.

– Так что скажешь мне, Афоня? – спросил Иоанн, обращаясь к Вяземскому мертвенно-холодным взором.

Князь медлил, а затем его уста озарила лёгкая улыбка.

– Вы же то говорите лишь с тем, – молвил Вяземский, – что не посмею вам уж накануне отказать.

Иоанн улыбнулся и коротко кивнул.

Глава 13

Алексей Басманов сидел в отдалении, глядя, как князь Димитрий Пальский силится унять припадок безумия. Опричник хмуро посматривал на своего бывшего узника и в задумчивости почёсывал бороду.

– И как ж ты намерился в Новгород-то ехать, да тем паче Мишку-то Луговского встречать? – спросил Алексей.

– Я совлад-даю с соб-бой… – молвил в ответ Димитрий, сидя на постели, обхватив себя руками.

На лбу выступил холодный пот и стекал крупными каплями по лицу, искажённому диким ужасом. Пальский не спал всю неделю – те короткие часы в забытьи едва можно было назвать сном. Боле того, он мог сомкнуть глаза лишь днём, ежели его комната была залита солнечным светом – оттого окна в его покоях оставались открытыми настежь. Стоило тьме опуститься на Слободу, так сердце тотчас же отчаянно и тревожно билось, не давая сделать ни одного ровного вздоха. Басманов глядел на плоды своих стараний.

«Перегнул маленько…» – с досадой думал опричник, глядя на состояние Пальского.

Меж тем сам князь призвал немало воли своей и насилу унял дрожь. К тому времени в покои зашёл Вяземский. Афанасий и не глядел в сторону Димитрия, сразу кивнул Алексею, дабы тот вышел с ним на разговор в коридор. Басманов недовольно хмыкнул, поднявшись со своего места, и пошёл вслед за Вяземским.

– Он совсем плох, – Алексей замотал головой. – Луговский всё поймёт.

– Ты остаёшься в Слободе, – молвил Вяземский, точно не слыша слова Басманова.

Алексей замер на месте да уставился на Вяземского. Афанасий развёл руками пред Басмановым и помотал головой.

– Мол, едет у нас латынью наученный, – произнёс Вяземский.

– Чёрт этот заморский? На кой он там сдался? – спросил Алексей.

– Да и я об том подумал сперва, – усмехнулся Афанасий. – Заместо тебя Федя твой едет.

– Эво как… – протянул Алексей, почесав затылок.

Вяземский пытался угадать мысли Басманова. Алексей же пожал плечами и усмехнулся.

– Не, право, – молвил Басман погодя, – так и даже лучше складывается.

– Отчего же? – спросил Афанасий.

– Да хотя бы оттого, что нынче Фёдор в почёте у государя. Он уже в Новгород едет! В его-то годы! – Басман-отец всплеснул руками.

– Так уж растолкуй ему суть дела сего, – молвил Вяземский. – Ежели сплохует Федя, уж пущай не в Новгороде!

– Растолкую, растолкую, – кивнул Алексей, хлопнув Вяземского по плечу.

– И уж как-нибудь надоумь его не искать со мною ссоры, – добавил Афанасий.

– Да Боже правый! На кой ему разлад с тобою? Тем паче на службе дальней? – усмехнувшись, ответил Басман. – Да и ты не боись – приструни там Федьку. Он у меня парень задорный да смышлёный. Ежели будет велено, так исполнит всё.

– Уповаю на тебя, старина, – молвил Вяземский.

Алексей вновь хлопнул князя по плечу, а с тем и крепко обнял его.

* * *

– Али чего неясно? – спросил Алексей, оглядывая покои сына.

Фёдор перевязал тугой кошель, кинув его на дно сундука, да пожал плечами. Затем обернулся к отцу, убирая волосы назад.

– А инока ты на кой чёрт придушил? – спросил юноша, складывая в четверть шерстяное одеяло.

– Дак тайна исповеди, – усмехнулся Алексей. – Токмо и так можно, чтоб наверняка.

Фёдор улыбнулся словам отца, скинул одеяло в сундук да принялся закрывать его, придавив крышку коленом. Юноша затянул два больших ремня и сел поверх сундука, утомившись сборами. Фёдор подставил руки назад и вскинул голову.

– Значится, – протянул юный Басманов, – от Димитрия Пальского нам надобно, чтобы вывел нас на Луговского.

Алексей кивнул, глядя, что ещё из вещей запамятовали уложить в дорогу.

– Что Пальского, что Луговского доставить живьём, – наказал Басман-отец, поглаживая свою бороду. – Ох и тяжкая будет работёнка… То вам не Москва наша красная, не Слобода… Новгородский народ – то ещё гнильё. Смотри же, Федька, не опричником ты туда едешь, но купцом, да притом другом Димитрия Пальского.

– Да помню я, помню, – кивнул Фёдор.

– Помнит он! Как Вяземский тебе денег давал, так, припомни мне, что ты ему молвил? – спросил Алексей, всплеснув руками.

Фёдор усмехнулся, мотая головой.

– Не сразу я припомнил, – молвил юноша, – что нельзя нынче будет в Новгороде просто явиться да брать всяко, что приглянётся. Да будто, право, в том моя вина, что государь нас милостью своей избаловал!

– Пропала охота в простом-то люде ходить? – усмехнулся Басман-отец, почёсывая бороду. – То ли дело здесь – всяк расступается, всяк купец отдаст и золото, и парчу, да всё задаром, да ещё упросит взять подношение его! Не так всё в Новгороде, не так.

– Да знаю я, знаю! – отмахнулся Фёдор.

– Да, – добавил Алексей, обернувшись к сыну, – не вздумай взболтнуть, что Машка Димкина уж мертва давно.

Фёдор кивнул, глядя в потолок, да затем цокнул. Мотая головой, юноша поглядел в пол, сложив пред собою руки в замке.

– Жестоко мы с Димой, жестоко… – протянул Фёдор.

– Пущай не жалуется, – отмахнулся Алексей. – Вот что скажу – Пальский ещё обрадуется, узнав о том!

Юноша вскинул бровь, подняв взгляд на отца своего.

– Станешь отцом – уразумеешь, об чём я, – молвил сухо Басман. – Пущай уж чадо отойдёт в свет иной, нежели мучиться будет от надругательств. И чёрт бы побрал этого Вяземского – все мы не без греха, но вот не могу я понять того! Сам старик уже, а всё дурную прыть свою смирить не может!

Фёдор опустил взгляд да сглотнул, потерев затылок. Юноша будто хотел чего молвить, да поджал губы, вновь огляделся по комнате, поднялся со своего места, принявшись вновь за сборы.

– Ежели на рынках очутимся, что привезти тебе с Новгороду? – спросил Фёдор, взяв с пола корзину да проверяя на просвет, не пробито ли дно.

– Луговского вези! – Алексей отвесил сыну сильный подзатыльник.

С неожиданности юноша пошатнулся да выронил корзину. Фёдор поднял хмурый взгляд на отца, потирая ушиб.

– А этот чёрт не пальцем деланный! – наставлял Басман-отец. – Подлый змий да хитрый, каких ещё поискать. Ушлый чёрт, да к тому же развратник – какие оргии затеивал при дворе – эх! То-то были времена… А нынче всё, в опале мразь поганая. В Новгороде осел, да никто его изловить не может, уже который год. Ты ещё дитём мелким шастал, как Мишка уж от царя в бега пустился, и всё государь не сыщет его.

– Что же эдакого случилось, что у государя с ним разлад стался? – спросил Фёдор.

– Да мне почём знать? – Алексей пожал плечами да отмахнулся.

Юный Басманов вздохнул, вытаскивая кинжал из ножен да поглядывая в своё отражение.

– Тебя послушать, так этот Луговский не по зубам нам с Афонькою, – с тихою грустью в голосе молвил юноша, заткнув нож обратно да кинув в один из распахнутых сундуков.

– Ага, – молвил Алексей, хлопнув сына по плечу. – Да об том государь ведает, Федь. Ежели не схватите его… ну что поделать? Уж совладаем как-нибудь с гневом царским, не впервой.

Фёдор молча кивнул, продолжая свои сборы.

* * *

Ворота Александровской крепости отворились, едва крепостные завидели трёх всадников. Средь крестьян поднялось радостное воодушевление, и тихий шёпот вмиг разнёсся по всему двору.

Каждый крестьянин, что был занят делом, поднял взор свой, дабы углядеть, хоть вскользь, хоть мельком, прибывших – святого отца Филиппа и двоих спутников его, Ивана да Василия Колычёвых. То были племянники святого отца. Узнав, что Филиппа вызывает царь, бросились они отговаривать святого отца, да оставаться в Москве. Святой отец выслушал, но всё же не поддался уговорам. Поняв, что уж не переспорить, порешили князья, что будут подле сродника своего.

Как въехали они в ворота, не могли упустить то, с каким благоговением глядят на них запуганные крестьянские лица. Стояли они, босоногие, утруждённые, и всё не могли взгляду отвести от святого отца да спутников его. Не успели спешиться прибывшие, как конюх, прежде чем принять поводья, уж подставил руки Филиппу.

– Благослови, отче! – тихо взмолился он, и святой отец озарил его крестным знаменьем.

За сим зачарованно наблюдали и остальные холопы, точно бы само явление святого отца Филиппа было уж спасением их жизней. Премного слышал простой люд о старце, премного. Сам Стёпка-заика стоял поодаль, сгребая сено из-под ног царских лошадей, да поглядывал во двор, припоминая, как избавился он от своего недуга. Быстро молва прознала о чудесном исцелении, и редкий холоп не знал о добром милостивом старце. На слуху были и челобитные, с которыми Филипп не раз обращался к самому царю, и царь порой и внимал прошениям о милости, о прощении.

Уж было крестьяне мало-помалу да стянулись к конюшне, дабы поглядеть на старца воочию али и вовсе получить светлое его благословение, как в воздухе раздался громкий удар хлыста.

– Разошлись, поганцы! – раздался резкий бас.

Холопы тотчас же разбежались по наказам, по поручениям своим. Филипп поднял хмурый взгляд на приближающуюся фигуру Малюты.

– Проходу не даёте! – прикрикнул Скуратов, замахиваясь на холопа.

– Бьём челом, Григорий Лукьяныч, – молвил Иван, спешившись да будто бы собою заслоняя несчастного паренька, что уж спешно удрал – только пятки и сверкали.

Малюта усмехнулся, точно меряя взглядом юного князя. Махнув рукою, повёл их Григорий в светлую палату. Рынды с поклоном расступились, пропуская к государю. Сам же Иоанн встретил Филиппа едва ли не в дверях. Руки Иоанна медленно поднялись, сложившись около груди. Святой отец благословил царя, и тот уж отбросил всякую холодную величественность в облике своём. Иоанн обнял Филиппа со всем горячим радушием, коим полнилось сердце его.

– Спасибо, что явился, отче, – прошептал владыка, нехотя и плавно отстраняясь.

– О чём просит душа твоя? – задал вопрос Филипп.

Царь глубоко вздохнул и поглядел поверх святого отца на опричника своего, Малюту, да подманил жестом. Скуратов приблизился, почтенно склонив голову. Иоанн глубоко вздохнул, заложив руки за спиною, и принялся медленно прохаживаться по залу. Филипп бесшумно ступал подле государя.

– Ты прибыл с Соловков на службу мне? – спросил Иоанн.

Святой отец кивнул.

– За спасением души твоей, – молвил тот. – И с тем спасением всей отчизны нашей, Иоанн.

– Услышит ли Бог наш милосердный, ежели вознесёшь ты молитву за тех, кого рьяно чтишь душегубами? – спросил царь.

– Бог слышит всех чад своих. И твои молитвы, Иоанн, – ответил Филипп.

Иоанн замер и, опуская взгляд, коротко помотал головой.

– Нет, отче, – с горькой усмешкой молвил царь. – Призвал я тебя, дабы молился ты за слуг моих.

Филипп тяжело вздохнул. Его худые и узкие плечи заметно шевельнулись под рясой.

– Назови имена, – молвил Иоанн, кивнув на Малюту. – Сей же ночью Малюта пустится в Слободу да помилует каждого, за кого ныне вступишься.

Взор Филиппа озарился светлой радостью, и вместе с тем он точно дивился, взаправду ли он слышит сей приказ из уст государя своего.

– Князей Вятских помилуй, царе, отца и трёх сыновей, – молвил Филипп с поклоном.

Иоанн коротко кивнул.

– Кого ещё? – спросил владыка.

– Князей Смирновых да Алексеевых. Князя Димитрова и дочерей его. Князей Земянкина с престарелыми родителями его, князя Зуева с женою… – молвил Филипп, да умолк, заслышав тяжкий вздох.

То был Скуратов, скрестив на груди свои громоздкие ручищи.

– Запомнил, Гриш? – спросил Иоанн холодным тоном.

Голос государя пресёк любое дерзновение Малюты – опричник опустил взор и кивнул. Заметив ту покорность, царь унял ярость, поднимающуюся в его сердце.

– Кого ещё? – спросил Иоанн, вновь обращаясь к Филиппу.

Святой отец коротко кивнул.

– Князей Мировских, – произнёс святой отец.

Царь поджал губы, отводя взгляд в сторону, точно задумавшись об том, но затем мотнул головою и обратил взор на Малюту.

– И князей Мировских, – повторил Иоанн.

Григорий Скуратов покорно кивнул, да было видно, как слова Филиппа встали ему точно кость в горле.

– Али ты сам ещё кого припомнил? – спросил Иоанн, и хоть уста государя улыбались, от слов тех веяло угрозой.

Малюта мотнул головою, выжидая, как царь отпустит его, что вскоре и стало – Иоанн подал царский перстень. Скуратов припал к нему устами да пошёл собираться в путь-дорогу. В коридоре раздалось сдавленное ругательство, коему Иоанн и вовсе не придал значения.

– За чьи души молиться мне? – спросил Филипп.

За сими словами царь да святой отец уж приблизились к трону. Государев взор блуждал по сплетениям резным, собирая мысли воедино. Царь глубоко вздохнул, опираясь рукой на подлокотник. Тело всё сделалось непомерно тяжёлым.

– Всё я ведаю, Филипп, – молвил Иоанн, пересилив себя и вновь встав в великий свой рост. – Ведаю я, отче, не по сердцу тебе опричнина, пущай ты и перестал бранить их в своих проповедях. Злодеи они? Ежели и так, то всякий погром да всякое губительство учиняют лишь по моему приказу, и нет у них воли иной, кроме моей. Кровь на моих руках, не на их. Грехи их примет моя душа, не их.

Филипп молча внимал царской речи.

– Оттого молю тебя, – меж тем продолжил Иоанн, – не как слугу, но как доброго друга – помолись за братию мою, за опричников в дальнем странствии, за Фёдора да Афанасия.

Филипп склонился в поклоне.

– Сердце твоё всё ещё полно любви, – молвил святой отец. – Ежели и впрямь ты страшишься за судьбу ближних своих, не вели им казнить, не вели им погромлять, не вели им предавать огню дьявольскому всю землю нашу Русскую.

– А кто повелит моим врагам быть милосердным ко мне? К детям моим, к людям моим? – спросил Иоанн.

– Бог, – ответил Филипп. – Ежели не своими устами, так устами помилованных тобою, одаренных щедростью твоей.

Иоанн глубоко вздохнул, занимая свой трон. Владыка глядел на пол пред собою, блуждая полупустым взглядом по стыку меж каменных плит. Затем резкая да вертлявая мимолётная мысль сбила его и улетучилась, едва пробудив от странного оцепенения.

– Молись за Фёдора, – произнёс Иоанн, откинувшись на троне да прикрывая очи свои.

Филипп кивнул да осенил себя крестным знамением. Затем приблизился к Иоанну и взял владыку за руку. Государь глядел на святого отца в оцепенении, не ведая сам, как поступить в следующее мгновение.

– Ежели правда гложет тебя спасение души слуг твоих, – молвил Филипп, – верных и честных рабов твоих – отрекись от страшного, что навлёк ты на Русь.

Иоанн резко подался вперёд, сжимая в кулаках подлокотники.

– Что ты тем хочешь молвить? – произнёс царь.

Голос его преисполнился грозной жести.

– Не дай им погубить своими руками чужие дома, чужие души, и сохранят они свои, – молвил святой отец.

* * *

– Да сучьи вы ублюдки! – выругался Басман-отец, закидывая баул из серой мешковины на судно.

Безоблачное небо рассветало. Ясный небосвод пророчил добрый путь по воде, и тёмные волны реки едва плескались под ногами крестьян, что спешно грузили тугие сундуки и мешки с припасами да деньгами. По царскому указу отчаливать надобно было с места безлюдного, пустого, оттого и выбрали деревню под Слободою, имеющую ход к реке.

– Помилуйте, боярин! – Холоп выпрямился, сгрузив со своей спины ношу.

Басманов отряхнул руки да огляделся по сторонам – не видать ли кого? Затем тяжко вздохнул, тряхнув плечами.

– До крови вас стегать всех надобно, али речи человеческой не разумеете?! Афоня, старый пёс! Не видал Федьку? – спросил Алексей, завидев, как к пристани выходит Вяземский.

Опричники крепко обнялись, да Афанасий замотал головою.

– Неужто дрыхнет? – подивился Вяземский.

– Да знать бы, где дрыхнет! – всплеснул руками Басман-отец, оглядываясь по сторонам.

– Да знать бы ещё с кем, – молвил Афанасий, кашлянув в руку.

Алексей свёл брови да отмахнулся.

– Да як есть разница, всё одно – на службу он явиться должен! – огрызнулся Басман, сплюнув наземь.

Вяземский усмехнулся, хлопнув Алексея по плечу.

– Стало быть, всё же ты заместо Федьки поплывёшь? – молвил Афанасий.

Басман закатил глаза, глубоко вздохнув.

– Стало быть, – развёл он руками.

В отдалении стоял и Димитрий Пальский. Виду он стал более здорового, да всяко не скрыть было всех губительских следов по телу князя, а ежели послушать даже не голос, но лишь лихорадочное дыхание, то и впрямь становилось не по себе. Двое рынд были приставлены к князю. Одет Пальский был не как пленник – то много внимания привлекло бы, но всяко руки ему крепко перевязали.

Димитрий хмуро свёл брови да глядел в землю пред собою. Наловчился князь так унимать дрожь свою да тревоги. Рассудок его нынче был чист, и боле того – спокойствие и сила духа его нарастали, по мере того как ясное солнце поднималось на небосвод.

Меж тем Басманов уж лишался терпения и всё больше срывался на очередного батрака али холопа, хоть малость сплоховавшего при погрузке многих и многих тюков. Наконец где-то вдалеке послышался топот копыт, и Басман-отец тотчас же обратил свой взор к дороге, что вела к мелколесью, а оттуда к просёлочной дороге, что вела к Слободе. Издалека можно было уж видеть трёх всадников.

Алексей громко свистнул да замахал руками. Опричник щурил острый взор свой, чая приметить средь далёких фигур своего сына. Надежды его оправдались, и с уст мужчины сорвался вздох облегчения. Басманов провёл рукою по лицу, усмехнувшись в свою густую бороду. Пара прядей её уж были схвачены серебряной сединой.

Всадники меж тем достигли пристани. Первым спешился Фёдор Басманов, не изменяя своей привычке. Он соскочил, едва славная Данка его принялась сбавлять ход. Остальные же всадники оставались в сёдлах – то были царь да отец Филипп. Фёдор подошёл к отцу. Наряд его премного пестрил роскошью тканей. Ярко-красные сапоги, длинная рубаха из алого шёлка до колен, края которой были расшиты золотом. Поверх неё ниспадал распахнутый чёрный кафтан. В ушах висели серебряные серьги, на которых изогнулись диковинные птицы. Кончики их перьев отливали холодным блеском изумрудов. Белые руки юноши были унизаны перстнями да самоцветами. Алексей крепко обнял сына.

– Гляди же мне! – прошептал Алексей.

Фёдор усмехнулся, обнимая своего старика. Наконец они отстранились друг от друга, и Фёдор обратился взором на Вяземского.

– Много радости, Фёдор Алексеич, что вы всё ж явились, – молвил Афанасий с коротким поклоном.

Фёдор обратился взором к государю.

– Занят был он, Афоня, не серчай, – молвил царь.

Князь Вяземский развёл руками.

– Грех мне серчать, – смиренно произнёс Афанасий.

Юный Басманов улыбнулся князю, да с такою любезностью, что ежели кто не знал Фединой манеры, и впрямь то принял за добрый знак. Афанасий же, наученный нраву Басманова, лишь отвёл взгляд да повёл Пальского под руку к деревянному трапу.

Фёдор поглядел на отца, затем на государя. Сейчас Иоанн хранил на своём лице величественное спокойствие, за которым уж наверняка горело много страстных терзаний. Фёдор отдал низкий поклон да поспешил взойти на корабль. Он, уж взойдя на корабль, опёрся локтями о борт да глядел на берег.

Филипп осенил судно крестным знамением.

– Ты дорогу-то водой сносно перенесёшь? – спросил Афанасий, подходя сзади к юноше.

– М? – Фёдор обернулся, и точно слова князя выбили его из собственных грёз. – Да почём мне речка-та эта? – с усмешкою молвил Басманов.

Афанасий развёл руками да принялся наводить порядок средь людей, что вели корабль. Фёдор же остался подле борта до тех самых пор, как фигуры отца его, царя да Филиппа не сделались столь малы, что уж не были различимы. Даже опосля того юноша ещё глядел куда-то вдаль, а его сердце трепетно и пылко билось в предвкушении Великого Новгорода.

Глава 14

Везёт как утопленнику.

Русская народная поговорка

Погода стояла воистину прекрасная. Солнце ещё не свирепствовало, к тому же судно было охвачено приятной прохладой реки. Редкие облака плыли по небу, потворствуя нежным молодым ветрам. Паруса слабо трепыхались от редких порывов. Тонкая полоска серебристой речки мерно ширилась – берега делались всё дальше, и уже к полудню судно вышло на широкое полноводье.

Несмотря на милосердие от небес, точно благословившее мореходов, оно не могло полностью избавить государевых слуг от недугов, наречённых в простонародье морскою болезнею.

Фёдор не спускался с палубы, даже когда на небосводе засвирепствовало ярило. По правую сторону борта падала тень от мачты. Там и стоял Басманов, спасаясь от жара полуденного. Он упирался локтями в борт да боролся с приступами, подступающими к горлу. Холопские, что сопровождали опричников, подносили ему пресной воды да молока.

– Ты ж, помнится, говаривал, что славно переносишь дорогу по воде? – спросил Вяземский, хмуро поглядывая на юношу.

Фёдор сидел на палубе, глаза его были прикрыты, молодая грудь вздымалась. Басманов хмуро отмахнулся, мучаясь желчью, что поднималась вновь и вновь.

Вяземский вздохнул, ставя кувшин с водою подле Басманова. И Фёдор принялся пить большими глотками.

– Тебе нынче не до наставлений, – молвил Вяземский, тяжело вздыхая.

– Да отчего же? – усмехнулся Фёдор, отстранившись от питья да утерев губы рукою. – Валяйте, Афанасий Иваныч.

Вяземский провёл по лицу, поглаживая свою бороду.

– Нынче едем мы, всяко, что на чужбину дальнюю. Негоже быть врознь али умалчивать чего, – произнёс Афанасий. – Я в ответе за тебя перед твоим батюшкой и тем паче перед самим государем.

– Да брось! – Басманов мотнул головой, коснувшись переносицы. – Не держать же тебе ответ за мой недуг?

Афанасий усмехнулся, запрокинув голову вверх.

– Да судя по речи царской, держать мне ответ за всякое и отвечать мне головою, – молвил Вяземский. – Засим, Федя, не лукавь мне да не замалчивай чего. Нынче мы заодно и всякую ссору оставим до поры.

Басманов кивнул, вновь припав к кувшину. Вяземский уж решил было оставить юношу, как Фёдор после двух коротких глотков окликнул опричника.

– Афонь! – молвил Басманов.

Князь обернулся, Фёдор слабо улыбнулся да приподнял сосуд с водою.

– Спасибо, – коротко произнёс юноша, глядя на Вяземского, с чего Афанасий и впрямь подивился.

Князь развёл руками да улыбнулся в ответ.

– До ночи дотерпи – на ночлег к берегу сойдёшь, – молвил Вяземский.

Фёдор коротко кивнул и остался сидеть на палубе, обхватив себя руками. То был самый тяжкий день пути для него. Чем дальше шло их судно по волнам речным, тем боле и свыкался Фёдор с приступами.

Вяземский время от времени справлялся о здравии Басманова, большею частью через холопов. Когда солнце склонилось к далёкому горизонту, Фёдору сделалось заметно легче – он много спокойнее стал переносить путь. Освоился Басманов, да совладал с недугом, да преисполнился пуще прежнего восторга. Всяко дознавался у мореходов, долга ли дорога, и всё один ответ получал:

– Как Бог пошлёт, боярин, как Бог пошлёт!

Фёдор недовольно закатывал глаза, а иной раз вновь подходил да справлялся, нельзя ли большего ходу придать.

– Вы, Фёдор Алексеич, смотрю, ожили? – усмехнувшись, молвил Вяземский.

– Неужто на царской службе нет судна более лихого? – спросил юноша.

– Уж запамятовал, – молвил Афанасий, – под какой личиною едем в Новгород? Купцами московскими да притом земскими, не опричниками.

Фёдор недовольно цокнул, сложив руки на груди.

– Погляжу, быстро свыкся с царскою милостью да щедростью? – спросил Афанасий, поглядывая на Басманова.

Юноша усмехнулся и взор свой опустил на кольца. Перстни переливались в слабом догорающем огне заката да редких фонарях на судне. Самоцветы преисполнились густого цвета, утопая в полумраке, изредка поблёскивая искорками. Юноша глубоко вздохнул, припоминая, как получал в дар роскошные подарки от самого государя.

– Вы мне скажите, Афанасий Иванович, – молвил Фёдор, обратившись взором к Вяземскому, – всегда ли царь так добр был к слугам своим?

Князь поджал губы да усмехнулся. Поразмыслил Афанасий.

– Да, пожалуй, – согласно кивнул он.

– И с Луговским? – спросил Фёдор.

Вяземский усмехнулся, мотая головой.

– Стало быть, тебе батюшка не сказывал о разладе государя с Луговским? – лукаво молвил Афанасий. – Мишка Луговский родом из купеческих, – продолжил Афанасий. – Иоанну Васильевичу было чуть больше, чем тебе сейчас. Значит, стал Миша к государю челобитные писать, дабы беспошлинно торговать в Москве да Новгороде. С челобитными теми присылал дары, каких и нынче с огнём не сыщешь! Премного их хранится в сокровищнице царской. Так и задружились они, и вскоре Иоанн призвал Мишку Луговского на службу. Славные были деньки, ох славные! Притом тогда ж ещё при дворе Курбский был, вот он-то знался с Луговским и много вступался за него пред государем.

– А в опалу-то как Луговский попал? – спросил Фёдор.

– Много воды утекло, – молвил Афанасий, глубоко вздохнув. – Больно уж алчным Мишка оказался. Премного доброго сделал ему государь, премного. Луговский при дворе был пожалован в думных бояр, как и твой батюшка. Поговаривали, что ко двору девок приводил, да с хворью постыдной. Ну, да того, поди, дознаться надобно ещё, теперича уж концов не сыскать! Ничем не был обделён Мишка, жил себе как у Христа за пазухой, беды не ведал, да всяко мало было – и всяко торговал в обход казны да товары приберегал для иных господ, для латинов.

– Неужто? – молвил Фёдор.

Афанасий кивнул.

– Он нраву всегда был скверного, – продолжил Вяземский. – Об нём много слухов дурных ходило, да видать – неспроста. Делать с ним государь ничего дурного не делал, покуда Курбский вступался за Луговского, а как решил царь уж навести порядок – поди ищи!

– Верно, нынче под Жигимоном ходит? Али кому служит? – спросил Басманов.

– А пёс его знает! – Вяземский пожал плечами. – Латинам он тоже крови сполна попил, разбойник.

– Видать, много врагов у него? – молвил Фёдор.

– Видать, – кивнул Афанасий. – Да покровителей и того больше. Тот же Курбский, сучий потрох, знается с ним и поныне.

– А отчего нынче вернулся-то Луговский? – спросил Басманов. – Тебя послушать – славно живётся ему на чужбине, вдали от гнева царского.

– Почём знать? – Афанасий пожал плечами. – Да токмо ушлый этот чёрт! Не первый год он набегами, как нехристь какой заморский, воротится на Русскую землю и снова уходит морем.

Фёдор вздохнул, поджав губы, да принялся стучать пальцами по борту. Он обернулся к берегу, что мерно темнел. Далёкие деревья одиноко торчали чёрными зубьями.

– И нынче нам с тобою изловить его велено? – с усмешкой спросил Фёдор.

– Велено, Федь, велено, – с тяжёлым смирением молвил Вяземский.

– А ежели не схватим? – спросил Басманов. – Сам же молвишь – Луговский ушлый чёрт.

– Стало быть, нам не сносить головы, – добродушно усмехнулся Афанасий.

Фёдор посмеялся в ответ. Вдали догорел закат, и наступление темноты сулило беду. Оставалось меньше версты до отдалённой пристани, как из трюма раздался лихорадочный вопль. Вяземский держал ухо востро и тотчас же спустился вниз. То был Пальский. Тьма опустилась вокруг, и рассудок его подводил. Димитрий стенал точно раненый зверь. На шее его не было новых следов вредительства, но Пальский хрипло дышал, изо всей мощи своей силясь преодолеть невидимые путы. В этой агонии он бился главою своей об пол.

– Да чёрт бы тебя драл! – Вяземский грубо схватил князя за шиворот да швырнул поверх гружёных тюков.

Димитрий всё тщетно пытался вдохнуть. Опричник во гневе стиснул зубы и наотмашь ударил Пальского.

– Баляба чёртова! – Вяземский тряхнул Димитрия. – Сколько с тобою возиться?!

Пальского охватило оцепенение, а взгляд на мгновение замер. К тому уж поспел Басманов. Спускаясь в трюм, юноша ловко спрыгнул с лестницы. Фёдор заглянул поверх плеча Вяземского. Полоумный взгляд Пальского судорожно метался по низким балкам. Басманов исполнился презрением, постукивая пальцами.

– Всё беснуется? – спросил Фёдор.

– П-помилуйте! – проговорил Димитрий.

Его рассудок медленно прояснялся, чего сложно было сказать о речи. Говорил он с трудом, пересиливая себя. Вяземский злобно цокнул, выпуская Пальского из своей хватки. Затем князь отёр руки об одеяние своё, точно они замарались в скверных нечистотах. Сплюнув на пол, Афанасий щёлкнул рындам, приставленным к Пальскому.

– Ежели что учинит с собою, шкуру спущу! – пригрозил Вяземский.

Афанасий и Фёдор вышли на палубу. Князь провёл рукой по лицу. Бессильно свесилась вперёд голова его, что полнилась тяжёлыми думами.

– Напомни, Афонь, на кой чёрт он нам сдался? – понизив голос, спросил Фёдор, подходя к опричнику.

Вяземский цокнул, мотая головой.

– Всяко его надо воротить живьём государю, – ответил Афанасий.

– Так ещё ж недалеко отплыли, – молвил Фёдор, пожав плечами.

– Нет, – отрезал Вяземский. – Луговский не выйдет с незнакомцем на встречу. То должен быть его человек.

– Надо быть блаженным баламошкой, чтобы не заподозрить чего неладного, – молвил Фёдор, мотая головой.

– Остальных не взяли живьём. А ежели и взяли, так отделали уже. Что от них проку-то? – произнёс Вяземский.

Басманов почесал затылок да зевнул.

– Ладно, Афанасий Иваныч, утро вечера всяко мудренее, – молвил Фёдор.

Вяземский кивнул да долго ещё смотрел, как тёмная река плещется за бортом.

* * *

Путь в Новгород лежал не близкий. Долго ли, коротко ли плыли слуги государевы, сами того не ведали, ибо забот было превелико.

Вяземский ежели и смыкал глаза, то на пару часов – не боле. Надобно было следить за Пальским пуще прежнего – удручала его дорога, изматывала, и разум его преисполнился тревоги. Уже опосля того, как Афанасий проведывал, не погубил ли себя Димитрий, опричник прохаживался до носу корабля, проведывая Басманова. Юноша не мог спать иначе, как на свежем воздухе, оттого и приволок тюк с одеждою прямо на палубу. Подложив его под голову, Фёдор спал под открытым небом.

Заверился князь, что юноша спит, пущай не сильно крепко – ресницы подёргивались, выдавая чуткий сон. Сам Вяземский спал полусидя, прислонившись широкой спиной к трюму, близ Пальского.

К утру судно вновь двинулось в путь. Несколько дней степенно меняли друг друга, едва разнясь меж собою. Вдоль берегов склонялись медовые липы да белотелые берёзки.

Фёдор уж знатно утомился дорогою. Он хмуро глядел на проплывающие мимо долины и мыслями представлял, какая бы была славная забава мчаться верхом. Только бы коня востроногого да поретивей, и то вовсе раздолье. Лишь теми грёзами и развлекал себя Басманов, ибо поделать было неча боле. Вечерами они выпивали с Вяземским, но то не шло ни в какое сравнение с душевными застольями при дворе.

Тихая вражда опричников и впрямь, казалось, отложена была до возвращения в Слободу али Москву – там уж как царь прикажет. Пили, что Фёдор, что Афанасий, немного, лишь бы совсем не осточертеть самому себе со скуки. Чего скрывать – Вяземскому тоже не было большой охоты болтать с холопами али с безумным Димитрием. Оттого и впрямь пришлось поладить с Фёдором, пущай на какое-то время.

Шли дни. Фёдор всё грезил о прекрасном граде родом из нежного отрочества своего. Юноша ожидал, как уже ступит на ту землю взрослым мужчиною и уж на сей раз припомнит все красоты. Берега будто бы расступились, и судно вышло на озеро. Фёдору приходилось напрягать свой молодой острый взор, дабы приметить края его, ибо и вовсе казалось безбрежным морем. Подобная перемена всяко порадовала юношу. Боле того, переменилась и погода. Курчавые облака неторопливо ползли по высокому лазурному небу, несколько ограждая странствующих от полуденного жара.

Наконец один из холопов знатно обрадовал Фёдора. Когда юный Басманов брился, сидя на носу судна, к нему подошёл здоровенный детина с алым лицом. Когда холоп отдал поклон, Фёдор лишь поглядел на здоровяка да вскинул бровь, показывая, мол, готов внимать.

– Уж скоро прибываем, боярин, – доложил мужик.

Фёдор заметно оживился, отстранив от лица лезвие.

– Когда же? – спросил Басманов.

– До захода солнца уж будем в Новгороде, – с поклоном ответил мужик.

Фёдор с радости дал холопу водки, а сам не мог найти себе места. Бесцельно метался юноша по кораблю, всё высматривая впереди чудный град. Фёдор вышел к носу корабля и, супротив предупреждений Вяземского едва ли не полностью высовывался за борт, будто то могло приблизить прибытие. С тем же усилился ветер, точно потворствовал желанию Басманова. Паруса расправились от нагнавшегося воздуху.

До чего же возрадовался юноша, когда завидел вдалеке светлый град, утопающий в медовых лучах позднего солнца. Закат пробивался через редкие облака, румяня золотые купола соборов. Басманов стоял весь заворожённый, не веря очам своим. Сердце его замирало от восторга, а в памяти пробуждались далёкие воспоминания.

Смутно всплывал образ отца, много моложе, нежели сейчас. Сам Федя был крохой ещё, и сидел на плечах папаши, и диву давался красе города, точно вышедшего из старинных сказов.

В тот раз пребывали они с батюшкой на судне, что было много больше нынешнего. Бегали по борту здоровые мужи, плечи да спины обгоревшие. Иной раз маленький Басманов видел размытые рисунки на телах и хотел было испросить кого, да всем было не до мальчонки. Как сейчас Фёдор слышал громогласные окрики своего отца. Безбожно Басманов поносил да подгонял людей своих, веля уж причаливать, покуда Федя глядел по сторонам, силясь разгадать устройство корабля.

Память о былом лишь боле подогревала пылкую страсть в душе юноши. Резкий порыв ветра настиг судно. Паруса отогнулись, а вместе с тем и корабль знатно шатнуло. С тем Басманов был застан врасплох и, чай, вывалился бы вовсе за борт, да ощутил крепкую хватку, швырнувшую его обратно на палубу.

– Да что ж тебе неймётся! – разразился Афанасий.

Фёдор поднялся с широкою улыбкой на устах, отряхнув подол кафтана.

– Вон уже! Видно его! – радостно провозгласил Басманов да указал рукою на славный град.

– Федя, мы об чём условились? – спросил Вяземский, скрестив руки на груди.

– Об чём? – спросил Фёдор, одной ногою и вовсе вставая на сам борт, но на сей раз уж крепко ухватился за натянутую верёвку подле себя.

– Удаль свою в иной раз кажешь миру, – наказал Вяземский. – А нынче уж сберегись пару дней, покуда я в ответе за светлую твою головушку!

– Да не серчайте уж по всякому пустяку, Афанасий Иваныч! – молвил Фёдор, всё с большим замиранием сердца глядя, как там вдалеке вырисовывается Новгород.

Уж были видны множества кораблей вдоль пристаней, и купцы спешили снести свой пёстрый товар. Далёко приметил Фёдор и золотые кресты соборов, и высокие башни, и премного-премного, отчего взор юноши разбегался. Восторгом да радостью полнилось сердце его, как вдруг судно сменило курс.

– Какого лешего нас уносит? – возмущённо бросил Фёдор, ступив обеими ногами на палубу.

– К моему поместию. Оно в двадцати верстах на запад от Новгорода, – ответил Вяземский.

Басманов тяжело вздохнул да сложил руки на груди.

– Мы не за потехою приехали, а по службе царю! – напомнил Афанасий, видя, как переменился настрой Фёдора.

На те слова юноша лишь развёл руками.

– Коли избрали сызмальства судьбу – верность Христу да верность царю, – протянул юноша, медленно расхаживая по палубе.

– О боже, Федь! – взмолился Афанасий.

– Не погорит, не погнётся наш дом, покуда мы с Богом, покуда с царём! – пропел Фёдор.

– Ишь разбирает тебя, Басманов! Поди лучше, вон, Пальского проведай! – бросил Афанасий.

Фёдор продолжал песню, да без слов – лишь насвистывал её, водя рукою в воздухе. Всяко юноша послушался Вяземского. Спустившись в трюм, Басманов увидел Димитрия, сидящего на тюке. Руки князя были связаны пред ним. Взгляд Димитрия был погасшим, но лишённым того оголтелого безумия, которое накрывало его накануне. Фёдор дал знак рындам, чтобы они несколько отступились от пленника.

– Княже? – произнёс опричник, подходя к Пальскому.

Тот поднял взгляд да сглотнул. Фёдор принялся внимательно вглядываться в лицо мужчины, читая следы жуткого мучительства.

– Долго ли ещё? – тихо спросил Димитрий.

– Ночевать будем уж на суше, – ответил Фёдор.

Пальский вздохнул, коротко кивнув.

– Ты мне вот что поведай, – произнёс Басманов, потянув один из сундуков за чугунное кольцо.

Выволочив его перед Пальским, Фёдор сел напротив князя, упёршись руками в свои колени.

– Ты перед Луговским ничего не учудишь? – спросил Басманов, чуть склоняя голову набок.

Князь поджал губы да мотнул головою. Кулаки его невольно сжались, и Фёдор то приметил. Уста невольно бормотали что-то, и поначалу Басманов и вовсе речи человеческой не признал – поди прознай в бреднях сих. Да подавшись вперёд, навострил опричник слух свой.

– Молю, молю тебя, не вороти меня, не снова, – бормотал Пальский.

– Полно тебе трястись, ей-богу! – с раздражением бросил Басманов. – Дрожишь, аки вовсе не роду людского! Слово даю тебе, как воротимся в Москву, лично пригляжу, чтобы никакой напасти с тобой да с дочкой твоей не стало.

– Да не того же страшусь! – и забил Димитрий зубами, будто бы на стуже лютой. – Не ваших подвалов, и палачей не ваших…

Опричник поднялся со своего места, похлопал Димитрия по плечу. Князь тотчас же посторонился, подавшись назад. То было столь резко, что сам Пальский пребольно стукнулся затылком о борт. Фёдор пнул сундук, на котором только что сидел. Резкий звук лишь больше встревожил Пальского. Княжеский взор забегал по трюму, доверху забитому припасами да поклажей. Басманов сплюнул на пол да вышел на палубу. Там уж поджидал Вяземский.

– Паршиво, – бросил Фёдор, мотая головой.

– Но он хоть складно отвечает? Хоть человеческой речью? – спросил Афанасий.

Басманов положил руку себе на затылок, глядя на горизонт. Новгород стал делаться всё дальше, и юноша сопровождал светлый град взглядом. Затем, глубоко вздохнув, он поглядел на Вяземского.

– Поразмыслим уже в поместье, как быть с ним, – молвил Фёдор.

Афанасий кивнул. Некоторое время опричники оставались на палубе. С озера неслись холодные ветра, всё равно что стояла середина лета. Наконец вдалеке загорелся робкий огонёк. С каждою минутой он всё делался ярче, и вскоре, на радость всем путникам, то стало ясно – пристань.

В терему боярском уж готовы были встречать гостей. В основном из прислуги были девчушки, совсем юные, реже – подростки. Взрослые женщины да мужчины большею частью работали да старались не попадаться на глаза Афанасию.

Басманова сразу проводили в его покои, а Вяземский пошёл проверять, как всё приготовили для Пальского. В комнате не было ничего, чем можно было навредить себе али иному, да всяко то не могло заверить Афанасия, что всё устроено как должно.

«Ежели бесноваться станет, он и об стену, и об пол башку свою полоумную расшибёт…»

Смирившись с тем, что нынче лучше не учинить, Вяземский спустился в горницу за князем.

– Ты погоди высматривать её, – молвил Афанасий.

– Хоть жива ли?.. – в надежде спросил Димитрий.

– Жива, – кивнул Вяземский. – Но прежде – Михал Михалыч.

Димитрий смиренно кивнул, ибо, право, выбора у него и впрямь не было. Меж тем Фёдор уж впервые смог крепко заснуть с долгой дороги. Утомило его судно, утомил шум воды, вечно нашёптывающий что-то за бортом, надоели ветра, а вместе с тем палящее солнце, от которого не спастись на палубе. Нынче Басманов наслаждался покоем да тишиной.

* * *

В Слободе меж тем дела шли своим чередом. К царю наведался его брат, Владимир Старицкий. Иоанн подивился, да всяко радушно встретил гостя. При встрече они крепко обнялись. Разница меж ними была велика настолько, что диву давался всякий, кто впервые прознавал, что уж одной крови они. Владимир выглядел много моложе, нежели он был в самом деле, в то время как Иоанн из-за грозного лика своего порой казался, напротив, несколько старше. Старицкий был росту даже выше многих князей из свиты своей, но всяко уступал своему брату. При всей разнице меж ними было нечто забавное в том радушии, с которым они обнялись. Не последнюю роль сыграло то, что Владимир прибыл без своей жены и, много важнее, – матери. О нраве скверном княгини Старицкой и об отношениях её с царём ведал всякий, и уж ведал Владимир.

– Уж думал, – молвил государь, оглядывая брата своего, – сросся с мамкиной юбкой.

– Уж сам страшуся того, – усмехнулся Владимир.

Прошли они в светлую палату. Иоанн был задумчив, но внимал речам брата. Князь Старицкий расположился в резном кресле подле стола, укрытого роскошной скатертью. Из кушаний было премного сочных плодов да ягод, свежий хлеб так и пыхал жаром. Не было спиртного, ибо ведал Иоанн, что Владимир слаб к тому. Заместо водки али вина кравчие вынесли холодный квас и кислый морс из клюквы.

Князь Старицкий рассказывал о делах в своём уезде, о том, как нынче мёд ставиться стал. Иоанн медленно ходил по светлой зале, отвечал брату своему кратко, но по сути. Всяко Владимир видел, что государь нынче преисполнен множеством забот, и была меж ними негласная условность, и с тем Владимир не допытывался до дел государственных. Меж тем в залу явился холоп и с почтенным поклоном положил на стол шкатулку с шахматными фигурами. Иоанн перевёл холодный взор на стол подле Владимира.

– А как поживает Евдокия? – спросил царь, поглядывая в распахнутое окно.

– Ну как… – вздохнул Владимир, потирая шею. Князь поджал губы да раскрыл доску для шахмат и принялся расставлять фигуры.

– Как есть, так и молви, – Иоанн пожал плечами, а сам мыслями обращался к чистому небу, небуйному.

«Верно, путь их должен уж завершиться…»

– Всё никак не сладимся, если по правде, – грустно вздохнул Владимир.

Иоанн обернулся на брата.

– Нет-нет! – Старицкий вскинул руки в оправдание. – Царе, добрый брат мой, я безмерно благодарен тебе за свадьбу нашу, за то, что помиловал её, когда брат её подло так…

– Не надо о Курбском! – отрезал Иоанн, хмуро отводя взгляд.

– Право, право, что ж я… – Владимир подпёр голову рукой, продолжая расставлять фигуры.

– А ты всё её любишь? – спросил царь, не отводя взгляда от далёкого горизонта.

Владимир перестал рыться в шкатулке да с удивлением поглядел на брата.

– Люблю, – ответил Старицкий, и впрямь растерявшись.

Иоанн тяжело вздохнул, покручивая перстень на пальце.

– Всё проходит, – молвил царь, глубоко вздыхая.

– Люблю паче живота своего, – молвил Старицкий.

– И это тоже, – продолжил Иоанн.

– То Соломон говорил про скорби, – заметил Владимир.

Царь провёл рукою по каменному подоконнику, тот вобрал в себя много полуденного жара. Государь опёрся руками на него да глубоко вздохнул. Плечи его опустились великой тяжестью.

– То и есть самая великая скорбь, – горько усмехнулся Иоанн, окидывая взором далёкие-далёкие просторы, да белеющие вдалеке соборы Слободы возвышались над деревянными теремами.

Владимир порешил, и верно, что боле Иоанн обращается к себе, нежели к князю. Оттого Старицкий не стал давать ответа и всё тщетно выкладывал рисунок для игры. В шкатулке не осталось ничего, но оставалось пустое место на доске.

– Царе, тут, видать, одна запропастилась куда-то… – робко молвил Владимир, прервав тишину.

Иоанн свёл брови да едва обернулся через плечо. Излюбленною игрою были для государя шахматы, с юношества он учился сему да выучился бережно хранить каждую фигуру. Ежели бы она куда закатилась-затерялась, государь бы непременно то заметил, и оттого нынче в душе владыки поднялось много гнева.

– Быть того не может! – уж молвил царь да вдруг замер.

Руки его, уж сомкнутые в кулаки, разжались, и с усмешкою на устах Иоанн поглядел вверх, в высокие расписные потолки.

– Не чёрный ли конь? – спросил Иоанн, снимая царский перстень со своей руки.

– Именно он, брат, не иначе, – кивнул Владимир.

Государь глубоко вздохнул, опуская свой взор. Лик Иоанна сделался покойным, безмятежным. Заняв место супротив Старицкого, Иоанн положил свой перстень заместо утерянной фигуры.

Когда началась игра, оба хранили молчание. Старицкий боялся отвести взгляд от доски, будто бы фигуры могли ожить да чинить свою собственную волю. Иоанн же, напротив, имел обыкновение глядеть в стену али куда в сторону, зачастую на соперника своего. Взор царский делался рассеянным, точно глядел вскользь. Царю хватало короткого взгляда на расклад, чтобы припомнить весь ход игры, а ежели он, подобно брату своему, непрерывно глядел на доску, то рябая клетка расплывалась в глазах, дрожала, точно объятая жаром.

– Сдаётся мне, мудрейший государь, – молвил Владимир, – уж не нарочно ли ты уступаешь победу?

Иоанн поднял взгляд на брата, а с тем взял да усмехнулся, переставив ладью. Поставив мат белому королю, встал владыка из-за стола, мерно ступая по зале. Старицкий слегка ударил себя по лбу, проводя рукой по лицу. Замотав головой, князь потянулся к чаше с холодным квасом. Царь же медленно проследовал к окну, заложив руки за спиною. Владыка обернулся через плечо. Лик его был озарён победоносной улыбкой. Старицкий утёр губы, да всё изучал расклад, чудясь сам, как не приметил он замысла своего брата.

– Сдаётся мне, княже, уж не запамятовал ли, с кем за игру сел? – произнёс Иоанн.

Владимир всё сидел, вглядываясь в расклад. Не сумевши ничего путного приметить, Старицкий вздохнул да откинулся на кресле своём, потирая подбородок.

– Неужто ты и впрямь думаешь, что я готов поступиться победою, пущай же и с братом? – молвил Иоанн с улыбкой.

* * *

С утра Фёдору принесли тёплой воды. Пред собою уж Басманов разложил вещи с дороги. Средь украшений, дарённых государем, лежала, казалось, неприметная фигурка, но то могло показаться лишь от пестроты иных драгоценностей. С первого взгляда Фёдору приглянулся резной шахматный конь. Фигура казалась точно из чёрного камня – пряди гривы блестели, ребристо проходясь по всей шее, сходя к основанию. И по весу приходилась боле камнем, но всяко то было искусною работой из дерева. Басманов с мягкой улыбкой осторожно провёл по тонкой резьбе кончиками пальцев. Глубоко вздохнув, Фёдор продолжил бритьё. Он надел золотые серьги, которые изгибались точно листом какого неведомого цветка, а многие перстни неизменно унизывали его белые руки.

Фёдор чувствовал прилив новых сил, отоспавшись на суше. Боле его не сковывала слабость, и он окончательно сбросил весь недуг свой. Вытирая лицо причудливо расшитым полотенцем, он выглянул в окно, выискивая взглядом конюшню. Лукавый взгляд его остановился на постройке, боле всего подходящей для того. Фёдор оделся, обулся, заткнул нож за пояс широкий да в сапоге припрятал кинжал. Не забыл Басманов захватить и кручёный хлыст свой. Пущай и редко приходилось ему гнать Данку свою верную кнутом, да нынче ж придётся седлать иную.

Не дожидаясь, как проснётся весь терем, юноша спешно ускользнул из дому, легко ступая по лестнице. Фёдор не поднимал лишнего шуму, ловко вышел на улицу, во двор и глубоко вдохнул свежий воздух. Теперича можно было и оглядеться, ведь, как прибыли, тьма стояла кромешная, хоть глаз выколи. Едва что можно приметить, да и с дороги у Фёдора слабая вовсе охота глазеть по сторонам.

Нынче же робкое солнце тянуло бледные лучи свои к перьевым облакам. Вокруг стояла утренняя тишь. Единственным шумом были шаги Фёдора, что ступал по смутно знакомой земле.

«Где же мы тогда с отцом расположились?» – спрашивал себя юноша, припоминая то ли здешние, то ли до боли знакомые красоты.

Сапоги быстро окропились свежей росой. Фёдор оглядел добротно сколоченный боярский дом. Под самою крышей ползли резные узоры. Ровное крыльцо широко раскидывалось впереди да укрывалось покатой крышею. Отчего-то Фёдору сей дом казался большим, нежели он был взаправду. Он потянулся да принялся дальше двор оглядывать. Неспешно брёл он куда глаза глядят. Двор раскинулся немалый, и всего глазами не охватить, тем паче что с ночи не развеялся серебристый туман.

Тонкий слух Басманова улавливал тяжёлое дыхание животных, что подтверждало его догадки. Дверь подалась, когда он отворил её. Кроме лошадей был лишь сонный конюх – деревенский парнишка, совсем немногим младше самого Фёдора. В руках у крестьянина были вилы, коими он нынче сгребал грязную солому. Фёдор поглядел на холопа, но взор опричника и мысли уж были заняты другим. Много больше Басманова заботили лошади в стойлах.

– Фёдор Алексеич? – растерянно молвил крестьянский, тотчас же отложив вилы.

Холоп согнулся в поклоне, но Басманов не ответил ему. Опричник неспешно прохаживался вдоль рядов, выглядывая себе коня по нраву. Юноша едва прищуривал взгляд, поглядывая, сколь длинны ноги у той али иной лошади, глядел на круп да шею. В руках Фёдор гнул хлыст свой, сложенный в несколько раз.

«Чёрт бы их всех драл, надо было Данку везти с собою…» – грустно вздохнул Фёдор, приглядываясь к лошадям.

– Афанасий Иванович наказал вам снарядить её, – молвил холоп, подходя к стойлу с длинноногой кобылой.

Басманов вскинул бровь – столь подивился красе её. На лошади уже было надето седло, на морде – шёлковая узда с мелкой тесьмой. Походка длинных копыт выдала спокойный нрав, покладистый. Холоп вывел лошадь из стойла. Красавица востроногая была серою, да нос с копытами – чернее сажи. Влажные глаза сонно глядели по сторонам, взмахивая кручёными ресницами. Хвост и грива чернели у самых корней, но делались несколько светлее.

– Как звать? – спросил Фёдор, протягивая руку вперёд.

– Зорька, – с поклоном ответил конюх.

Лошадь медленно подалась мордой к опричнику, обнюхивая руку его.

– Я Федя, – тихо прошептал юноша.

Зорька повела ушами, точно приветствуя его. Фёдор уж взял за уздцы её да повёл к выходу, как холоп робко обратился:

– Фёдор Алексеич! – замялся конюх.

Крестьянин паче огня боялся подступиться к опричнику. До холопа Басманову не было вовсе никакого делу, а раболепство его лишь несколько досаждало нынче.

– Афанасий Иваныч доложить велел, чтобы вы к полудню воротились, – продолжил крестьянин, кланяясь часто да неуклюже.

Басманов глубоко вздохнул, закатывая глаза.

– Ага, – коротко бросил Фёдор.

Вывел опричник Зорьку да дал ей освоиться на белом свету. Лошадь слабо ударила копытом, повела головой. Чёрные влажные ноздри раздулись, почуяв утреннюю свежесть. Завидя, что Зорька сама не против прогулки, Фёдор лихо запрыгнул на неё. Видать, лошадь сразу признала всадника, оттого и не противилась воле его. Уж скоро выехали они со двора. Не спешил Басманов гнать новую лошадь, не прознав нраву её, да тем паче что пришёл он спозаранку, едва ли не разбудил её.

Всяко любая усталость не вставала супротив них – резво да ретиво мчалась Зорька, и самой ей в радость было вырваться из тесного стойла. Раздолье, светлое раздолье расстилалось пред ними – кругом лишь безлюдные поля. Редкие деревья были боле приземисты, да стволы толще приходились. Стояло каждое деревце, точно сторонясь сродника своего. Солнце ещё не свирепствовало, оттого предался Фёдор раздолью да мчался куда глаза глядят.

Долго ли резвились они с Зорькою, коротко ли, да всякому запалу приходит конец. Басманов не давал никакого знака лошади, чтобы та попустилась, но сама Зорька принялась сбавлять шаг. Юноша держался за длинную гриву у самого основания шеи. Фёдор откинул голову назад, закрыв глаза. Грудь его молодецкая распиралась от свежего, иного воздуху. Голову чуть повело, но вскоре Басманов перевёл дух да огляделся.

Вдали белело что-то, сродни монастырю, по крайней мере, то порешил Басманов. И как то не порешить, ежели где-то вдали и впрямь поблёскивал крест? Фёдор направил Зорьку к белым стенам. Стоило им приблизиться почти на полверсты, юноша разочарованно вздохнул, и плечи его прямо осели. Стены, завиденные вдали, давно уж пустовали, глядя на болотистые низины и подножия пологого холма. Там же, внизу, плескалась мелкая речушка, заросшая остролистной осокой.

Покосившиеся ворота заброшенного монастыря давно были снесены, и массивные двери уже успели войти в землю и порасти травой. Фёдор хмуро оглядывался, перебирая гриву лошади. Медленно они обошли кругом монастырскую стену, или те камни старой кладки, что от неё сохранились. Ближе к заболоченному подножью спускалось забытое кладбище. Могилы поросли толстым слоем мягкого мха, и высокая трава едва-едва давала показаться дневному свету деревянным покосившимся крестам. Лишь одна могила, верно, была сложена с толком – глинистая земля не давала расти никакому сору. Что-то плюхнулось в болоте, и Фёдор обернулся да весь обратился в слух. Зорька повела головою и намерилась уходить.

– Погоди, погоди… – Фёдор погладил лошадь по крутой сильной шее, а сам искал взглядом, не зная чего.

Облака отступили. Солнце озарило болотистое устье речушки, старые разваленные стены да кривые ворота. Фёдор разглядел сколы на дверях, утопших в мягкой почве. Расщелины были полны земли, из которой проклёвывались редкие маленькие цветы. Жёлтые их бутончики слабо покачивались от свежих ветров, и они согласно кивали каждому веянию. Близился полдень. Глубокий вздох сорвался с уст юноши, и он нехотя развернул Зорьку.

Напоследок Фёдор обратился взором на старые ворота, и отчего-то они сделались злыми, зловещими, и у Басманова пробежал холодок по спине. Опричник цокнул да усмехнулся собственной глупости – экая напасть – старая развалина! Фёдор пустился в обратный путь, да не шибко спешил. Он старался припомнить какой знак, чтобы уже в Слободе испросить отца своего о сих местах – уж больно они казались знакомыми. Пущай не было ничего приметить, кроме одиноких деревьев да поросшей кривой дороги, по которой едва кто езжал, помимо уж самого Фёдора.

Солнце уж вновь прикрылось кружевными облаками, когда опричник вернулся да вернул лошадь в стойло.

– Я ещё ворочусь за тобою, – тихо молвил Басманов, похлопав Зорьку по шее, а сам поспешил в барский терем.

– Явился-таки! – всплеснул руками Вяземский, застав Фёдора на крыльце.

Юноша раскланялся, притом с напускной излишней угодливостью.

– Чудные же лошади в ваших конюшнях, Афанасий Иванович, право! – молвил Фёдор, ступая в светлицу.

– Полно, Федь, – сухо отрезал Афанасий. – Ты запоздал маленько.

– Разве? – спросил Басманов, не оборачиваясь да садясь за накрытый стол.

Кушанье остыло, да у Фёдора разыгрался такой голод, такая жажда с резвой езды, что и вовсе то никакого значения не имело. Афанасий сел несколько поодаль да жестом велел, чтобы девицы крепостные несли всё то, что уж прибрали до прихода Басманова.

– Не подставляйся, – Вяземский стукнул дважды пальцем о стол, застеленный узорною скатертью.

– Да полно тебе тревожиться, Афонь! – Фёдор взял чашу да поглядел, как плещется в ней янтарный мёд. – Больше печься надобно об Пальском.

– Живой Димка, и на том слава богу. – Вяземский перекрестился. – Ох и намаюсь я с вами!

Фёдор отпил да сел вполоборота, опёршись лишь одной рукой о стол, а сам же подался несколько назад. Любопытный взор юноши обошёл светлую залу, где нынче трапезничали опричники.

– А как давно поместье за тобою? – спросил Фёдор, точно бы и не слышал последних слов князя.

Афанасий не дал ответа, но поглядел на юношу. Хмурые брови Вяземского сдвинулись к переносице. Фёдор же всем видом своим был готов внимать, право, и не углядев нигде поводу для гнева али обиды.

– Дак давненько уж. Ну, тебя ещё на свете не было, – молвил Вяземский, пожав плечами. – А чёй-то тебе?

– Да вот, припомнить не могу, – молвил юноша, ставя чашу на стол, – лет десять тому назад мы с отцом не здесь ли оставались?

– Ну ты махнул… – протянул Афанасий, почёсывая бороду. – Да чёрт знает, может, и здесь! Поди припомни, что там десять лет назад-то было!

– И право, – молвил Фёдор себе под нос да вновь припал устами к сладкому питью. – Когда в Новгород едем?

– Нельзя нам светиться средь здешних, – Афанасий хмуро помотал головой. – У Луговского тут небось каждая псина на службе. Ежели прознает, что опричники за ним явились, – даст дёру.

– Ну, меня он в лицо не признает. И собачью голову я что-то запамятовал цеплять к одёже, так что… – произнёс юноша, пожав плечами.

Афанасий тяжело вздохнул, оглядев Фёдора с ног до головы.

«И впрямь, на опричника он не больно-то похож…»

– На кой чёрт в Новгород-то этот рвёшься? – спросил Вяземский.

– Так ведь уж сей осенью свадьбу играю, – молвил Фёдор. – Что ж я, к невесте ворочусь да с пустыми руками? Да и братию нашу что ж, рассказами о добром граде встречать?

Вяземский постучал пальцами по столу, затем опустил ладонь, негромко хлопнув.

– Имени своего не называть, – наказал Афанасий.

Фёдор кивнул.

– С тобою трое из наших пойдут, – продолжил князь.

– Славно, – молвил юноша да вновь кивнул.

– Не должно шуму наводить, Басманов! – Вяземский пригрозил жестом.

– Ниже травы, тише воды! – с улыбкой молвил Фёдор, взяв чашу в руки.

Басманов разом допил, откланялся пред Афанасием да пошёл наверх. Вяземский подозвал ратного человека своего, мужика из крестьянских, Кузьму Безродного. Угрюмый да нелюдимый, но выслужился пред Вяземским ещё до опричнины. Подозвал Афанасий к себе поближе да глубоко вздохнул.

– Приглядывай за Федькой, всяко, что за дитём неразумным. Пущай не пьёт ничего, крепче квасу, – молвил Афанасий.

Кузьма кивнул.

– Не давай в драку лезть ему, да ежели где чего лишнего взболтнёт – тотчас же кличь боярина, по всякому пустяку – лошадь убежала али ещё чего. Смекнёшь, в общем.

Мужик вновь кивнул. Вяземский хмуро вздохнул, пододвигая на столе две чарки, да потянулся к бутыли с водкой. Налил по чарке себе да Кузьме и тотчас опрокинул свою, резко выдохнув.

– От мороки с этим Басмановым… От помяни слово моё, от помяни! – Афанасий сорвался со своего места да прошёлся по комнате.

– Коли столько тревоги у вас, Афанасий Иваныч, – молвил Кузьма, выпив разом свою водку, – на кой вы вовсе шлёте нас в город?

Вяземский нервно усмехнулся, разводя руками.

– А ты поди, удержи этого татарина в узде, поди, поди! – молвил Афанасий. – Ежели чего воспретить, так тайком стянет, аки кошак поганый. Да ещё и по приезде проблем не оберёшься с отцом его. Да и с государем. Пущай уж под надсмотром в кутёж свой пустится – всё одно ж – дорвётся.

Кузьма пожал плечами.

– Вам виднее, боярин, – молвил мужик.

Афанасий кивнул, скрестив руки на груди да прильнув спиной к стене.

– Пущай и впрямь гуляет, глаза мне не мозолит. – Вяземский потёр переносицу.

– Пущай-пущай! – раздалось с лестницы.

Кузьма резко обернулся, а Вяземский поднял взгляд свой. Оба мужа не слыхали даже лёгкого шага, оттого нынче и застигнуты были врасплох. По лестнице, что немудрено догадаться, ступал Фёдор. Облачился он по-выходному, по-нарядному. Белая рубаха у горла да у рукавов украшена была золотыми узорами. Подпоясался Басманов широким алым поясом да заткнул за него нож изогнутый. Поверх рубахи ниспадал кафтан и горел тем же красным пламенем, что и материя пояса, а воротник был отделан мехом. В ушах висели длинные серьги, едва не касались плеч. Руки перстнями унизаны до ряби в глазах. Сапоги юноши были начищены до блеска, едва ли можно было подумать, что они вовсе ношеные. Вяземский ударил себя по лицу да страдальчески простенал. Фёдор замер, опёршись спиною на перила лестницы.

– Ты, верно, в свойстве с Андрюшкой-немцем, совсем уже родную речь разучился разуметь?! – спросил Вяземский.

– Да нынче что ж вам, Афанасий Иваныч, не по сердцу? – спросил Басманов.

– Уж красоваться намерился, да сразу предо всем Новгородом? – негодовал Вяземский.

– Знаешь, Афонь, – молвил юноша, разводя руками, – я бы облачился в чёрное наше одеяние, да то много больше народу привлечёт.

Вяземский перевёл дыхание, опёршись о спинку стула.

– Неча вам, княже, за вид мой тревожиться, – молвил Фёдор. – Дабы новгородских купцов перещеголять, надобно мне уж вовсе в бабий сарафан обрядиться.

Вяземский усмехнулся, скрестив руки на груди.

– Кузь, – молвил он коротко, – поди, готовь коней вам.

Мужик с поклоном покинул дом, да Фёдор не спешил идти за ним следом. По взгляду Вяземского всё ждал, как Афанасий уж испросит.

– К слову, – усмехнулся Вяземский, садясь за стол да указывая на место подле себя.

Афанасий налил по чарке водки да одну двинул к Басманову. Фёдор улыбнулся и подошёл к Вяземскому, но не сел с ним, лишь опёрся спиной о стол да скрестил руки на груди.

– Чего же, княже? – спросил Фёдор, вскинув бровь.

Взгляд Басманова сделался свысока. Видно, и не пытался юноша скрыть улыбки своей.

– Да ведаешь чего, – усмехнулся Афанасий.

– Ну полно же вам вокруг да около, – молвил Фёдор, поглядывая на питьё своё.

– Расскажешь? – спросил Вяземский, откинувшись на кресле.

– Да об чём же, Афанасий Иваныч? – усмешка уж сорвалась да озарила широкой улыбкой его уста.

Вяземский стиснул зубы да всяко улыбнулся. Они выпили водку зараз, и князь пару раз ударил по столу. Юноша же лишь слегка поморщился да тряхнул головою.

– Слухи бродят, будто бы крысёныш прямо в стенах завёлся. Всё сидит по углам, по теням, всё вынюхивает. Крысёныш-то маленький, от на ладошке поместится. Ни силы в нём, ни духу. Токмо и мыслит, как бы подлым своим науськиванием да извести негодных ему, – задумчиво протянул Афанасий.

Фёдор вскинул голову да рассмеялся. Затем же перевёл дыхание, глубоко вздохнув. Не глядел Басманов на стол, покуда ставил чарку. По взгляду его всяко видно, что призадумался. Наконец Фёдор перевел взгляд на Вяземского.

– Вы вот, Афанасий Иваныч, – прицокнув, молвил юноша, – испрашиваете меня об том. Я нынче живу с этой тайной. Живу не столь припеваючи, как вам, верно, думается.

– Поди ж, прокормлен ты с щедрой руки государя нашего и любого из братии за грош продашь, – произнёс Вяземский.

– Ты сам-то взаправду готов об том узнать? Тебе ж потом с тем мириться придётся, – молвил Фёдор.

– Уж смирился, – Афанасий отмахнулся, а лицо его исказилось презрением. – Давай уж, поезжай отсюда, да чтобы засветло воротился.

– Постараюсь, Афонь, – молвил юноша и уж хотел было хлопнуть Вяземского по плечу, да тот подался в сторону.

Когда Фёдор вышел из дому, Вяземский злобно рыкнул да ударил о стол с такой силой, что посуда звону подняла.

* * *

Солнце грело едва ли не сильнее, не яростнее, нежели в столице, но воздух был совсем иной. Прохлада, которой Фёдор наслаждался с утра, стояла в городе. То было навеяно с безбрежного озера Ильмень. Торговая площадь сильно поразила Фёдора. Диву давался он, глядя на шелка да бархат, тафту, парчу. Роскошные ковры сплетались узорами, невиданными доселе. Золото, серебро да жемчуг Федька видал и в Москве, и премного, но новгородцы выдумкой своей знатно заняли юношу. Разглядывал Басманов витиеватые узоры, да понять никак не мог, как же оно так гнуто.

Едва Фёдор оказался на рынке, так хотел тотчас же поддаться каждому из купцов, что наперебой зазывали его, видя, что юноша точно при деньгах. Однако юноша совладал с собою, да к тому же каждый товар он мог просто забрать силой, если бы не это чёртово дело с Луговским.

«А ведь приди я опричником, да с братией…» – думал юноша, разглядывая пышные сарафаны, исшитые райскими цветами.

В оружейном деле Басманов знал толк, по достоинству оценил он новгородских купцов да мастеров. Он выбрал длинную шашку, которая приходилась ему несколько великой – ежели юноша опускал руку, лезвие упиралось в землю.

– Вам, сударь, быть может, иное подобрать? – спросил купец.

– Нет, я беру, – кивнул Фёдор, проверяя оружие на весу.

– Уж не серчайте, сударь, но видно по вам, что человек вы не ратный, – молвил купец.

Фёдор удивлённо поглядел на него, пытаясь понять, всерьёз ли то торгаш молвил? Купец же заметил, что слова его смутили юношу, да не ведал отчего.

– С чего же это вы взяли? – спросил Басманов.

– Да нет в том ничего дурного, право! – произнёс купец. – Руки у вас больно белы для того. И оружие не по размеру берёте. То может стоить вам жизни.

Басманов глубоко вздохнул. Отчего-то эти слова проняли его много больше, нежели сам Фёдор мог об том подумать.

– Вы правы, – сухо отрезал Басманов, потирая свой подбородок. – Но шашку всяко беру – я другу своему везу. По нему-то сразу видно, что человек ратный – рожа вся побита.

Последние слова Фёдор сказал с лёгкой усмешкой, и купец в ответ улыбнулся.

– Да не об том я, сударь, – произнёс торговец, заворачивая оружие в грубую кожу.

Фёдор отмахнулся, подав знак, что боле не настроен на беседу. Он расплатился и, уж отходя от лавки, силился нынче изгнать смутные мысли. К слову, то легко удавалось – вся площадь наперебой зазывала, манила. Много купцов везли и съестные богатства. Фёдор испробовал душистых трав, что предлагались, а об один огненно-красный порошок и вовсе едва ли язык не ожёг. Фёдор окрикнул босоногого мальчонку, который ходил с коробом да торговал кислым морсом.

Немало выпил Басманов, чтобы отделаться от резкого вкуса заморского угощения. Впрочем, не стал он зарекаться не пробовать чего ещё – премногими соблазнами открылся для него Новгород. Фёдору пришлись по вкусу душистая трава и орехи, обжаренные в сиропе. Торговец очень плохо изъяснялся по-русски, и они с Басмановым уж на пальцах торговались о цене.

– Так-так… – протянул Фёдор, приближаясь к лавке зодчего.

До чего же быстро они спелись! Едва Басманов спросил о музыкальных инструментах, маленькие лукавые глаза коренастого торговца прямо-таки оживились. Суетливо в них забегали искорки, столь же суетливо, как забегал и сам купец, снимая свой лучший товар. Улица давала много шуму, но даже сквозь бесконечный гомон голосов Фёдор смог выделить тонкое звучание лёгких гуслей. Струн было вдвое больше, нежели привык играть Басманов, но то лишь больше разожгло желание юноши.

– А что это за гудок? – спросил юноша, указывая на небольшую однострунную скрипку.

– Ох, боярин, право! – отмахнулся купец, но всяко исполнил просьбу. – Только с тем, чтобы унять ваше чаяние, но право, это не для вас.

Фёдор принял смычок, и купец поставил ему руки. Басманов поморщился, когда услышал грубое и резкое звучание, и тут же отдал инструмент, мотая головою.

– И откуда же вы, народ купеческий, паче меня самого знаете, что мне угодно? – усмехнулся Фёдор, невольно коснувшись мочки уха.

Пронзительный звук всё стоял у него в голове.

– А иначе грош нам цена, – усмехнулся торговец. – Духовые посмотрите?

Фёдор помотал головою.

– На наших застольях мне и распевать приходится, – ответил Басманов.

Купец лукаво прищурился, раскладывая пред Фёдором премного свистков.

* * *

Босоногий мальчонка жался к покосившемуся забору. Тень едва укрывала его белокурую голову и плечи. Его полудрём сразу же развеялся, едва он заслышал топот лошадей вдалеке. Настороже был оборванец, да всяко не успел дать дёру – и трое всадников стояло пред ним.

– Не боись, малой, – молвил Фёдор, скинув пару грошей наземь.

Бродяжка спросонья потёр глаза да согнулся в земном поклоне, подбирая подаяние.

– Где тут выехать можно, к западу? – спросил Басманов.

– Так всё верно, боярин, всё верно, – ответил мальчик, указывая на дорогу, по которой ехал опричник со своими спутниками. – Далёко вы?

Фёдор вопросительно кивнул, глядя на мальчонку.

– Ежели застанет ночь в пути, да завидите монастырь старый – не ходите, дурное то место очень дурное, – молвил мальчик, перебирая в руках монетки.

Фёдор жестом велел ехать спутникам своим вперёд, и те повиновались, двинувши медленным шагом. Басманов же спешился, достав ещё пару монет из шёлковой кошели. Мальчик смекнул, чего от него надобно, да прочистил горло. Боязливо оглянувшись, он подался вперёд к Фёдору.

– Настоятель там был сам дьявол. Его было на воротах повесили, да в землю зарыли, а он из земли выходит в ночи безлунной, беснуется со зверьми адскими, – рассказывал мальчик.

– То тебя мамка пугает? – усмехнулся Фёдор.

– Не токмо мамка, но и тятя, и сам я то видел! – заверил бродяжка. – Сперва следы токмо, какие ни один зверь не ставит, а опосля…

– Что видел? – спросил Фёдор, сведя брови.

– Как отец Тихон из могилы своей выходит – он горбун страшный, еле ковыляет. А подле него супостаты сутулые с болота выходють! – ответил мальчик.

– Поди врёшь? – Фёдор схватил дитя за шиворот.

– Да на кресте побожусь! Пустите, боярин! – взмолился мальчик.

Фёдор злобно выдохнул, да не стал мучить мальчонка. Бросил ему милостыню, залез на Зорьку да помчался следом за Кузьмой и людьми его.

* * *

Надрывный плач. Голос срывался до хрипу, но царевич всё кричал от страха и ужаса. Дрожащими руками он охватывал лицо совсем ещё юной девицы, которое уж исполнилось мертвенной бледности. На губах царицы Анастасии выступала кровавая пена. Юный царевич Иоанн уж бросил звать кого – единственным отзвуком на его мольбы был лишь его собственный плач. Он задыхался, вновь и вновь пытаясь набрать воздух в лёгкие, покуда в его руках остывало тело царицы.

Платье её не было старинным, какое носила мать Иоанна. Одеяние замаралось в тёмной крови, что стекала из уголков посиневших губ. Царевич был в ужасе, но не мог отпрянуть от умирающего тела. Его знобило и трясло, а горло горело от несмолкаемого крика, и, наконец, Иоанн отверз свои очи. Стук собственного сердца заглушал любую мысль да заслонял взор. Иоанн поднёс ледяную трясущуюся руку к пылающему лбу и силился перебороть своё дыхание.

– Царе? – раздался рядом мягкий шёпот.

Царь поднялся в кровати, огрызнувшись диким зверем. Он стиснул зубы, сжимая в руках одеяло. Сердце лихорадочно рвалось вон из груди. По лбу скатывались крупные капли ледяного пота. Иоанн переступил через великий страх и всё же взглянул на ложе подле себя. Место пустовало. Царь глубоко вздохнул, проводя рукой по своему лицу.

* * *

– Государыня, – молвила с поклоном Глаша.

Мария с неудовольствием обернулась, а вместе с ней и крестьянка, что стояла на коленях подле царицы. Холопка подшивала новый сарафан прямо на Марии.

– Царь-батюшка вас просит к себе, – доложила Глаша.

Мария цокнула, запрокинув голову кверху.

– Надо же! Соскучился, муженёк ненаглядный! – Царица грубо скинула с себя сарафан, оставшись лишь в нательной рубахе почти до пола.

Судя по резкому звуку, оттого платье надорвалось где-то. Крестьянка сразу же подобрала наряд и принялась расправлять его.

– Эй! – щёлкнула Мария, подзывая девку к себе. – Давай, клуша тупая, пошустрее!

Крестьянка тотчас же бросилась наряжать государыню, облачая в домашнее платье. Мысли Марии были скверными, ибо знала она – вот уже который день царь не в духе. Злость преисполняла его, и зачастую Иоанн огрызался на всякого, кто был подле него. Не раз перепадало и самой Марии, и приходилось много терпеть от супруга.

Иоанна не радовали ни застолья, ни музыка да игры скоморохов, ни жестокие забавы его опричников на площади. Когда накануне царь потребовал на ночь явиться к нему, царица уж ожидала, что нынче придётся исполнять супружеский долг, вновь супротив воли своей. Каково же было её удивление, а быть может, и иное, много более мерзкое чувство, когда царь велел ей просто лечь подле него. Мария была покорна, но посреди ночи проснулась от крика супруга.

Сам Иоанн не пробудился, но был охвачен лихорадочным пламенем. Мария никогда не ведала, как унять этот огонь, как унять тех бесов, что снедали душу и разум её супруга. Царица же покидала мужа, когда его охватывало полночное безумие, и кралась, точно позорная преступница в ночи, украдкою. Уж в своей опочивальне Мария переводила дух и пыталась отойти ко сну, что удавалось сделать лишь на заре.

Мало что приятного сулила ей встреча с государем, но всяко не явиться по первому же зову – что прямая измена. Мария сжала кулак и, собравшись с духом, постучалась в царские покои. Иоанн сам отворил дверь. Он был облачён в простецкую белую рубаху. Он встретил супругу босым и коротким жестом повелел войти.

– Отчего же неспокойно нынче тебе, душа моя? – молвила царица, занимая место, указанное Иоанном.

Царь глубоко вздохнул, поглаживая рукой свою бороду, и, не молвив ни слова, отошёл к окну, упёршись в него руками. Мария не знала, куда деть глаза, да вдруг на столе углядела она пару серебряных серёг в виде изогнутых рыб. Глаза их сияли сапфирами в удивительной огранке. У царицы затрепетало сердце, и она подняла взгляд на супруга.

– Они твои, – молвил Иоанн, не оборачиваясь.

– Боже мой, царе… – в растерянности голос Марии дрожал. – Я не заслужила вашей милости…

– Милость невозможно заслужить, – ответил Иоанн, обернувшись на супругу. – Но в самом деле, в тебе есть большая заслуга, о коей ты не ведаешь.

Мария продолжала улыбаться, но тот тон, который избрал царь, заставлял кровь стынуть в жилах. Царица сглотнула, но сохраняла милое выражение лица.

– Ты, – молвил Иоанн, указывая на супругу, – была милосердно мне послана Господом в супруги. И я сегодня утром уже возносил хвалу Спасителю за это.

Говоря эти слова, владыка медленно прохаживался по опочивальне. Мария лишь сейчас заметила, с какою силой она сжала свои кулаки – на ладонях остались глубокие следы от ногтей. Она поджала губы и продолжила следить за степенным шагом супруга.

– У меня много врагов, и ты это знаешь, – меж тем продолжил Иоанн, сложив руки за спиной. – И все они паскудные мрази, не чурающиеся марать руки в крови женщин и детей. Они убили мою мать, убили мою жену, убили моего сына. И я горько по ним горюю по сей день.

Иоанн замер, медленно повернувшись к Марии. Она уж не делала виду, и её испуг был заметен.

– Ежели кто из нынешних врагов моих вознамерится погубить меня, погубив жену мою, – молвив то, Иоанн усмехнулся, – право, тот сослужит мне великую службу, притом сам того не ведая. Я благодарен Господу за то, безмерно благодарен.

Мария хмуро поглядела на царя. Он же улыбнулся, сохраняя ужасающе холодную пустоту во взгляде.

– Так что бери эти побрякушки. Вот цена тебе, – просто произнёс Иоанн. – И иди вон, с глаз моих.

Царица поднялась с кресла, отдала земной поклон да покинула государя, оставив украшение на столе. Громко громыхнула дверь – и сама царица подивилась, сколько в ней за то поднялось. Иоанн глубоко вздохнул, в пустоту перед собой. Бессилие сковало его, и владыка опустился в резное кресло. Весь день государь не принял ни души.

* * *

– На, вот, подержи маленько, – молвил Алексей, передавая малолетнего сына своего в седло ратного друга.

Басман-отец потрепал мальчугана своего по голове да отошёл от лошади, понося всё это чёртово болото.

– А куда тятя пошёл? – спросил Федя, поднимая голову на всадника.

– Ща воротится, – ответил воевода, придерживая мальчика в седле перед собой.

Федя поджал губы, оглядываясь вокруг. На пологом холме стелился плотный ковёр из мха, а внизу, ближе к мелкой речушке, шелестела высокая приболотная поросль. Наверху белели стены монастыря, подле которых стояло много всадников. Федя болтал ногами, порой задевая лошадь достаточно, чтобы та приняла знак к ходу. Воеводе трижды приходилось натягивать поводья, прежде чем приучил лошадь не вестись на Федю, как бы тот ни старался. Поняв, что боле лошадь не поддаётся, мальчик хмуро вздохнул да принялся перебирать густую гриву, прядь за прядью. До того мальчик увлёкся, что не сразу заслышал пронзительный крик, доносящийся с холма.

– Что там делается? – спросил Федя, подняв голову.

– От нынче и поглядим, – ответил воевода.

К воротам монастыря выволокли за бороду попа в чёрной рясе. Алексей шёл во главе, скручивая верёвку в руках. Ловко он перекинул петлю через монастырские ворота да подзывал громко людей своих.

– Что тятя делает? – спрашивал Федя. Сердце мальчика завороженно застыло, а по спине пробежал холодок.

– Подрастёшь – сам с тятькой будешь то делать, – молвил воевода, потрепав Федю по голове.

Мальчик невольно вскрикнул, когда завидел, как отец вздёргивает попа.

Фёдор резко открыл глаза. Спросонья оглядевшись, он не признал места, где очутился, да схватился за нож, припрятанный под подушкой. Несколько мгновений надобно было, дабы разгорячённый разум унялся. Пущай и летняя ночь стояла – всё тело вдруг пронял холод. На коже выступили мурашки, руки дрожали. Фёдор откинул голову назад, убирая пряди, что ниспадали на лицо.

«Я там был? Взаправду?» – вопрошал сам себя юноша.

Басманов почесал затылок, зевнул, встал на ноги. До утра он не смыкал глаз. Опричник попытался было вновь уснуть, но сон никак не шёл. Всё перед глазами стоял пологий холм, утопающий в молочном болотном тумане.

* * *

– Елдыга грабастая! – Вяземский отпрянул назад, не ожидая в столь ранний час увидеть Фёдора в палате.

Басманов сидел в окне, свесив одну ногу. Он глядел, как занимается заря. Заметив Афанасия, а потом уж услыхав и возглас его, Фёдор вскинул бровь да усмехнулся.

– Неужто так скверно выгляжу? – со слабой усмешкой спросил Басманов, прибрав прядь за ухо.

Афанасий глубоко вздохнул, перевёл дыхание и положил руку на грудь.

– Тебе-то чего не спится? – спросил князь, спустившись вниз.

Фёдор пожал плечами.

– А тебе чего? – спросил Басманов, наблюдая, как Вяземский в тяжёлой усталости рухнул в кресло.

– Неужто не слышал? – спросил князь, ища под столом водку.

– Вой-то? Как же не слышать, – кивнул Фёдор, глубоко вздыхая.

– От, родимая! – радостно молвил Вяземский, открывая бутыль.

Афанасий предложил Фёдору, но тот коротко помотал головой. Вяземский пожал плечами да глотнул из бутыли.

– Ну что, выпускаем псоватого этого дурку на встречу с Михал Михалычем да уповаем на милость Божью? – спросил Фёдор.

– Да на скудоумность Миши, – усмехнулся Афанасий, ставя бутыль пред собой на столе.

– Да он, верно, на скудоумии-то и схоронился от царя вот уж сколько лет? – молвил Басманов.

Вяземский тяжело вздохнул, постукивая пальцем по столу.

– Ни с кем, кроме Димитрия, Луговский не выйдет на встречу, – произнёс Афанасий.

– А ежели я пойду с письмом от Пальского? – спросил Фёдор.

Вяземский поднял взгляд на Басманова и мотнул головой.

– В письме Пальский укажет меня своим человеком, – предложил Фёдор.

– Нет, – отрезал Вяземский. – Ежели и держать ответ перед государем, так за то, что Луговского упустили. Ежели ты Мишке не понравишься, худо всем будет, а ты ему не понравишься с первого взгляду – у него глаз намётан, уж поверь! Всякую неправду, как псина, чует.

– А что Димку перемолотили, так не почует? – спросил Басманов. – Луговский не знает моего лица.

– И не узнает! – бросил Афанасий. – Нет, Федь, ты славный малый, и язык у тебя подвешен, и чёрт возьми, будь мы в столице али Слободе – без раздумий послал бы тебя с самим чёртом знаться! Но ныне я в ответе за тебя, и голова моя на плечах мне не жмёт, не давит.

– Ты с людьми ратными будешь следить за встречею, – молвил Фёдор. – Конечно, я и сам буду при оружии. Самое страшное – и впрямь, упустим Луговского. Ежели то будет по моей вине, клянусь, Афонь, я сам пред царём отчитываться буду.

Вяземский хмуро смотрел на Басманова, отрицательно покачивая головой. Фёдор спрыгнул с подоконника внутрь.

– Ежели Луговский увидит Пальского, то сразу ясно станет, что к чему, – молвил Басманов, медленно подходя к Вяземскому да садясь подле него, упёршись рукой о своё колено. – И тебя он признает. Ратные люди твои довольно хмурый народ. Афонь, я клянусь, я уболтаю его явиться на пристань, где его будет ждать Димитрий. Когда спохватится, поздно будет.

Вяземский опустил взгляд.

– Я говорить буду только под твоим надсмотром, – произнёс Басманов.

– Довольно, нет, – грубо отрезал Афанасий и потянулся к водке, да Фёдор был проворнее.

Юноша опередил Вяземского и отодвинул бутыль на край стола.

– Басманов! – рявкнул Афанасий да схватил юношу за шиворот.

Фёдор подал голову назад и глядел на князя, чуть опустив веки. Вяземский стиснул зубы и грубо оттолкнул юношу от себя.

– Утро вечера мудренее, – молвил Басманов, отряхнув свою рубаху, да воротил Вяземскому бутыль.

Юноша уж ступил на лестницу, как Вяземский окрикнул его.

– Федь, – сухо бросил князь.

Басманов обернулся, сложив руки на груди.

– Вернёмся в Слободу, царь сложит с меня обет мой, от тогда и потолкуем по-свойски, – молвил Вяземский да вновь припал к бутыли.

– Непременно, Афанасий Иваныч, – ответил юноша напоследок.

* * *

Новое солнце поднялось над Новгородом. От полуденного зноя едва можно было укрыться. На окраине города маленький кабак принимал под своей тенью многих купцов, мореходов али прочих умельцев. Фёдор спешился в нескольких улицах отсюда и неспешно прогуливался, всё глядя по сторонам на резные украшательства высоких теремов.

На юноше была белая рубаха, расшитая красными узорами. Пышные рукава были схвачены к запястью. Широкий пояс дважды обходил вокруг тела, высокие красные сапоги едва-едва припылились дорогой. Дойдя до питейного, Басманов пытался разглядеть какую особую примету да не спешил заходить.

– Хлебу – мера, – раздалось у него из-за спины.

Юноша тотчас же обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина в длинной рубахе с наглухо застёгнутым воротом. Руки были сложены вместе и полностью припрятаны в рукава. Белое лицо окаймляла тёмная ровная борода. Тёмно-серые холодные глаза казались недвижными, а на внешних уголках сетка мелких морщин давала понять, что не по сердцу мужчине палящее солнце, точно оно его слепит больше всякой меры.

– Слову – вера, деньгам – счёт, – ответил Фёдор, разглядывая незнакомца.

Мужчина кивнул, точно пригласил следовать за ним в кабак. Басманов глубоко вздохнул. Стоило юноше сделать пару шагов, как ещё двое встали из-за стола. Оба глядели угрюмыми зверьми. Фёдор развёл руки, давая себя обыскать. Он глубоко вздохнул, когда забрали его нож из-за пояса да кинжал из сапога.

Мужчина же, встретивший Басманова, занял место, подальше от посторонних глаз. Пред ним на стол выложили оружие Фёдора, а самого юношу усадили напротив да встали поодаль. Незнакомец поглядел на оружие, доставая из ножен. Ничего не молвив, он бросил его обратно на стол, подняв резкий звон. Басманов мельком видел, как двое мужчин, обыскивавших его, вышли из кабака.

– К Михал Михалычу, – произнёс Фёдор, доставая из-за пазухи письмо, писанное да запечатанное Пальским.

Молчаливый незнакомец поглядел на конверт и коротко кивнул, принимая послание.

– Чьих сам будешь? – спросил он Фёдора.

– Согорских, – ответил юноша. – Иван Степанович.

– Говаривают, сгинул ты у Подольска, – произнёс незнакомец, недоверчиво глядя поверх письма.

– Да вы не внимайте сим шибко бредням, – усмехнулся Фёдор, мотнув головою. – Мы с братом и отцом, царствие им небесное, служили под Смоленском. Им уж всё, но не бывали наши у Подольска, враки.

Мужчина коротко кивнул, открывая письмо. Бегло холодный взгляд пробежался по строчкам.

– Уж думали, и Дима сгинул, – вздохнул незнакомец.

– Что у вас за охота заранее хоронить всех? – усмехнулся Фёдор.

– Примета добрая, долго жить будут, ежели панихиду по живому отпеть. – Мужчина почесал бороду, глядя куда-то поверх плеча Басманова. – Стало быть, Пальский ждать на пристани будет?

Фёдор кивнул, стараясь и вовсе не обращать внимания на то, какой шум поднялся у входа.

– Что ж, – молвил мужчина, поднимаясь со своего места. – Стало быть, Иван Степаныч, должно тебе указать ту пристань. Под сим описанием немало мест новгородских.

Говоря то, мужчина приподнял письмо в своей руке. Фёдор пожал плечами, поднимаясь вместе со спутником своим.

– Отчего же не показать? – спросил Басманов.

Уж хотел было Фёдор направиться к выходу, как мужчина схватил его выше локтя да слабо одёрнул.

– Нет, нам токмо тебя надобно, – понизив голос, молвил незнакомец да подтолкнул юношу к чёрному ходу.

Фёдор бросил короткий взгляд на выход, да, цокнув, не стал противиться. Мужчина вывел его к двери, ведущей несколько вниз, в место, наполовину вкопанное в земь. Тут было много холоднее, нежели в кабаке, а уж тем паче – на улице. За ними захлопнулась дверь. Всё, что успел углядеть Фёдор – то были бочки да неразделанное мясо на больших разделочных пнях, залитых липкой кровью.

Не видал Басманов, кто охватил его под руки, ибо тотчас же холщовый мешок закрыл всякий взор. Фёдор не противился, когда его увели куда-то дальше. Он слышал, точно отодвинули тяжёлый ящик али ещё что – протяжный скрип дерева. Затем его спустили по старым наклонным ступеням. Басманов лишь примерно ощущал, что они нынче в подземном лазе.

Немного брели они по сырым коридорам и вскоре вышли на свет божий – всяко редкий свет просочился сквозь холщовую ткань. Вслепую Басманов ощутил, как руки его подняли пред ним да схватили грубой верёвкой, стянули до боли. Волнение, что охватило юношу, не давало верно прикинуть, сколько времени прошло, да мог лишь сказать, что дальше путь их шёл рекой.

– Хотел Луговского повидать? – наконец Фёдор услышал голос незнакомца.

– Да уже не сильно-то и хочется, – ответил Басманов, пожав плечами.

Сразу же Фёдор пошатнулся от сильного удара наотмашь по лицу.

* * *

Когда с Басманова сняли мешок, он невольно прищурился от света, хотя в помещении царил полумрак. Фёдора усадили на деревянный стул. Басманов едва обернулся, как увидел фигуру того самого незнакомца, с которым он общался. Проследовав за ним взглядом, Фёдор увидал того, кто должен был быть непременно хозяином здесь.

Перед ним стоял здоровый мужик, лет под сорок. На нём была белая рубаха, рукава закатаны выше локтей. Лицо его, сокрытое бородой цвета спелой ржи, сильно опалилось солнцем. На скулах, носу и лбу темнели пятна. Оттого ли, что весь лик уж обгорел под палящим ярилом, но светло-голубые глаза вовсе казались белыми. Волосы ниспадали ему на плечи, чуть изгибаясь волной книзу. Премного седых прядей могли бы натолкнуть на мысли о преклонных годах, но всяко то мнение развеивалось, стоило поглядеть на могучую фигуру настоящего богатыря.

Мужчина стоял, поставив одну ногу, обутую в тяжёлый сапог с толстенною подошвой, на ящик. Он опирался на согнутое колено, держа в руке нож, с которого ел отрезанные ломти яблока. Незнакомец подошёл к величавому великану да с коротким поклоном отдал письмо. Здоровяк метнул нож в ящик – оружие вошло едва ли не по самую рукоять, а яблоко бросил на пол.

Вытершись о штанину из грубой материи, он вернул письмо своему слуге, а сам же подошёл к Фёдору. Здоровяк присвистнул, и ему подали пустой ящик, на который сел, пристально разглядывая Басманова.

– Нет, право! – усмехнулся мужчина, подавшись назад, да упёрся руками о колени. – Видать, Ванька решил меня разжалобить, подсылая ко мне совсем уж детей! Сколько тебе, голубчик?

– Да уж семнадцать, – ответил Басманов.

– И чьих это ты такой красивый? – спросил мужчина.

– Согорских же. Иван Степаныч, – ответил Фёдор и тут же смолк.

Мужчина подался вперёд, отвёл прядь волос Басманова да принялся рассматривать серьгу.

– Вот коли царь сразу бы тебя на переговоры послал, то совсем другое дело было бы, – усмехнулся мужчина, грубо снимая серьгу.

Фёдор стиснул зубы и прикрыл глаза, чувствуя, как горячая струйка крови ползёт по его шее.

– Борь! – Мужчина кинул серьгу своему слуге, и тот её поймал да отошёл к свету разглядывать украшение.

Повисло тяжёлое молчание. Луговский, а именно им и являлся этот здоровяк, не сводил глаз с Фёдора. Юноша же мельком оглядывался, пытаясь что приметить. Каменный пол заложен был, верно, много лет назад – в расщелины меж камней позабивался мох. Помещение походило на склад – всюду стояли ящики да тюки, маленькие окна прибились совсем высоко. В окнах что и было видно – так ясное небо, не боле. Тут приметного ничего не сыскать. Борис кивнул, возвращая серьгу Михаилу. Луговский тяжело вздохнул, потирая украшение в своих ручищах.

– Ты мне нравишься, так что можем коротко со всем покончить, – молвил Михаил, подавшись вперёд.

Фёдор поглядел на Луговского.

– Называйся, чьих ты, – приказал Михаил.

Басманов сглотнул, стиснув зубы. Их взгляды встретились. Ответа всё не было. Луговский поджал губы, поднимаясь со своего места, да махнул двоим людям, что стояли за спиной Фёдора. Когда Басманова уволокли прочь, Луговский подозвал жестом своего слугу.

– У нас мало времени, – тихо произнёс Борис.

Михаил кивнул, глубоко вздыхая.

– Я пока не решил, – задумчиво молвил Луговский.

Борис с поклоном покинул залу да спустился по сырой скользкой лестнице вниз, в погреб.

* * *

Вяземский сидел, сложив ладони перед собой. Могло показаться, что он молится, но пред ним не было ни святых образов, ни креста. Право, он не просил уже нынче ничего, но просто глядел в стену пред собой вот уже час. Он не обращал внимания на рану в ноге, полученную при стычке у того злосчастного кабака. Кровь ещё шла, как бы туго крепостные ни перетягивали рану. Нынче все мысли будто покинули рассудок Вяземского, и наступило холодное смирение. Он поднялся, точно безумный лунатик, да ноги сами понесли его к покоям, где держался Пальский. Афанасий улыбнулся, покуда очи его покинули всякий рассудок.

– Сдохла дочь твоя, – с порогу молвил Вяземский. – И я даже не припомню, как давно – мрут как мухи!

Димитрий хмуро глядел исподлобья на опричника, горько усмехнулся, поджав губы. Пальский поднял голову вверх, силясь побороть ком, подступающий к горлу, и вместе с тем его наполнила необъяснимая тихая тёплая радость.

– Она уж отмучилась, – еле слышно прошептал Пальский.

Афанасий едва повёл головой.

– А тебе ещё ответ перед царём держать, – добавил Димитрий, и тотчас же Вяземский дважды приложил пленника головой о стену.

– Будто бы ты избежишь своего приговора! – Афанасий со злостью пнул Пальского в живот да вышел из покоев.

* * *

Холодный скользкий пол подземелья блестел от тусклого света единственного факела, что снесли в погреб. С Фёдора сняли рубаху, развели руки в стороны. На рёбрах уже выступили красные следы, ноги сводила судорога. Борис сплюнул на пол и поднял лицо Басманова, схватил его за волосы.

– Выкладывай, мразь! – сквозь стиснутые зубы приказывал Борис.

Ответом было лишь тяжкое дыхание. Борис цокнул, грубо отпустив голову Фёдора. Юноше не хватало сил держать её.

– Как знаешь, сукин сын! – произнёс Борис, покуда подручные его обвязывали руки Фёдора.

Перекинув другой конец верёвки через крюк на потолке, подвесили Басманова, что тот едва касался ногами земли. Борис взялся за кнут, принявшись злостно пороть. Голос Фёдора уж сорвался до сиплого хрипа. Когда его безвольная голова уж ниспадала на грудь, ему подносили едкий запах да пробуждали, бив по щекам. Красные полосы окропили спину Басманова. Горячая кровь выступала из ран, по которым вновь и вновь бил кнут, обжигая огнём.

– Ну как вы, народ? – раздался басистый раскат Луговского. Здоровая фигура князя едва умещалась в узких проходах. Он поставил у входа высокий серебряный кувшин с водой да холщовый мешок.

Сам же князь прошёлся по погребу, уперев руки в боки. Стены точно нависали над самим Луговским. Он едва не задевал головою крюки, вделанные в потолок. Борис вздохнул, пожав плечами.

– Эй, живой? – Михаил окрикнул Фёдора, подходя к нему.

Юношу охватывала лихорадочная дрожь. Руки немели, покуда грубая бечёвка скручивалась на его запястьях с такой силой, что протёрла кожу до крови. Михаил поднял лицо юноши да поглядел, поджимая губы.

– И что же мне с тобой делать, ежели ты назваться даже не хочешь, а? – спросил Луговский.

Взгляд Басманова уж застилала пелена, и весь он напряг свой слух. Обрывком до него донёсся короткий разговор. Рассудок юноши ослабел, и в ушах стоял звон, но всяко Басманов сумел уловить суть. Луговский снял верёвку с крюка да поволок Фёдора к другому углу погреба. Там стоял добротный дубовый стол. Михаил грубо прихватил Басманова за руку да за ногу, швырнув на стол. Борис завёл руки Фёдора ему за голову да закрепил намертво.

Опричник хрипло заорал что было мочи, ударившись покалеченной спиной об стол. Его грудь лихорадочно вздымалась, не будучи в силах вольно вздохнуть. Луговский ударил кулаком в живот Басманова. Юноша искривился, да так, что приспешники Михаила уж едва удержали его.

– Хочу ж по-доброму с тобой, – едва ли не с печалью в голосе молвил Луговский, взяв кнут, брошенный Борисом.

В один удар Михаил рассёк грудь Фёдора до крови да продолжал сечь, покуда Басманов едва-едва остался в рассудке.

– Обожди, голубчик, – вздохнул Михаил, похлопав Фёдора по груди.

То вызвало у опричника приступ кашля, и он повёл головою в сторону, сплёвывая кровь и желчь. Луговский вернулся с кувшином и мешком.

– Тебя ж этому не учили? – спросил Михаил, кинув мешок Борису.

Басманов закатил глаза да стиснул зубы. На его голову накинули мешок. Холодная вода просочилась сквозь ткань, плотно прилипая к лицу. За короткие мгновения Фёдор уж не мог вздохнуть. Удушье подступало горячим безумием. Он тщетно бился на столе. Когда к груди подступило жжение, мешок был снят. Луговский побил его тыльной стороной ладони по щеке.

– Ну, так что? – спросил Михаил, ставя кувшин на землю. – Чьих ты, да кто с тобою по мою душеньку наведался?

Фёдор жадно глотал воздух. Юноша зажмурил глаза, когда на него вновь надели мешок и продолжили. Поверх холщовой ткани выступала кровь. Сердце Фёдора отчаянно билось, рвалось, металось в охватывающем пламени. Судорога передёрнула всё тело, да с такой силой, что Басманов вывернул себе руку, невольно метнувшись в сторону.

Луговский снял мешок с залитого кровью лица Фёдора. Михаил схватил Басманова за передние пряди да со всей силы трижды приложил затылком об стол. На том сознание покинуло Фёдора, и тело его в мгновение обмякло.

– Пущай отдохнёт, – отмахнулся Луговский, видя, как люди его принялись уж Басманова в чувство приводить.

* * *

Фёдор проснулся на голом полу, и в первые же мгновения всё тело застенало от боли. Басманов до скрипу стиснул зубы, едва-едва шевелясь. Руки и ноги не были связаны – в том толку и впрямь не было никакого. Левая рука и вовсе не подавалась, а каждое движение отзывалось горячей болью. От холодного каменного пола веяло сыростью. Юноша приподнялся, превозмогая себя. Стоило ему прислониться спиной к холодной каменной стене, так дыхание его замерло. Неведомою волей Фёдор не рухнул обратно в беспамятство.

Стук собственного сердца заставил Басманова улыбнуться залитыми кровью губами. Покуда он слышал пылкий лихорадочный стук в своей груди, стало быть, всё довольно славно, пущай в ушах и стоит несмолкаемый звон. Вдруг сквозь него Фёдор расслышал ещё звук – то журчала вода. Не рядом, в отдалении, может, за стеной. Юноша силился внять слабому отзвуку, но уж порешил, что лихо его приложили.

Он тупо и бесцельно глядел перед собою. Рассудок молчал, оставляя разгул для тихого, но несмолкаемого звона в голове. Всё чуть трепетало, будто охвачено жаром. Из-под дубового стола стекала разбавленная водою кровь. Неровные следы блуждали тут и там, и не разобрать было, сколько взаправду людей тут хаживало. Фёдор сглотнул, обхватив себя рукой. Он чувствовал каждый свой вздох – рёбра гнусно ныли.

Басманов попробовал подняться на ноги. Он продрог, оледенелые ступни то и дело подворачивались под ним, и он рухнул наземь. Хрипло выругавшись, он лежал ничком на полу, собираясь с силами. Сон подступал, наливая затылок давящей тяжестью, но нынче нельзя было ему поддаваться.

Вдруг Басманов залился кашлем, заткнув свой рот. Каждый резкий выдох подобился тяжёлому удару. На его ладони остались сгустки крови. Какое-то время юноша лежал ничком на полу. Переведя дух и малость прояснив свои мысли, Фёдор вновь попробовал подняться. На этот раз тело будто бы пробудилось чуть боле.

Рукой опричник опирался на стены, когда заметил, что вода, окрашенная его кровью, стекается к неглубокому желобу, выбитому в полу, а он, в свою очередь, выходит к небольшому отверстию в стене. Отсюда и доносилось отдалённое журчание.

«Да там не всякая крыса проскочит…» – подумал Басманов да осторожно прошёлся вдоль стены.

Юноша прислушался, не идут ли его проведать. Дверь была глухо заперта. Если кто его и сторожил, то стояли они за дверью. Фёдор глубоко вздохнул, отойдя к стене почти вплотную. Он помочился, притом с кровью.

«Да плевать», – подумал Басманов, прислонившись к стене.

Фёдор отошёл, всё более уверенно держась на ногах да свыкаясь с болью. Он сел в дальнем углу, дабы видеть, коли кто придёт, ибо точно знал – всяко к нему ещё Луговский наведается. Басманов впал в дрёму, насколько то могли позволить каменный пол и стены. За дверью послышались шаги. Фёдор зажмурился, стиснув кулаки до боли в ладонях. Тяжёлая дверь распахнулась. Сперва вошли приспешники Луговского, а после уж и сам Михаил.

Басманова подняли под руки, он не противился – на то и сил не было. Затем мужики вновь повязали руки Фёдора, на сей раз за его спиною. Луговский же перекидывал верёвку через крюк. На пороге встал Борис, оставив подле двери грубо сколоченный табурет. Луговский жестом подманил своих людей, и они подвели к нему Фёдора.

– Как говорится, утро вечера мудренее. Ни о чём потолковать не хочешь? – спросил Михаил, подняв на себя лицо юноши.

Басманова охватила дрожь, когда он увидел петлю. Дыхание прерывисто трепетало, хрипло вырываясь из груди. Фёдор опустил взгляд вниз да принялся что-то судорожно шептать. Михаил опустился на колено, прислушиваясь к беспорядочной молитве, которая доносилась из уст Басманова.

– Неужто даже так? – спросил Луговский, положив руку на плечо Фёдора.

Юноша вздрогнул, но молитвы не остановил. Михаил поднялся в полный рост, скрестив руки на груди.

– Небось мамка с папкой горевать будут? – спросил Луговский, когда Басманова уж поставили на табурет, а шею схватили петлёю.

Фёдор зажмурился, стиснув дрожащие губы. Держаться ровно он уж не мог и покачивался, превозмогая боль в ногах.

– Быть может, просто потолкуешь со мной с глазу на глаз, и не стоит горевать-то родителям твоим? – спросил Михаил, ставя ногу на табурет.

Фёдор молчал, уж избрав свою судьбу. Луговский злобно цокнул, выбив опору из-под ног Басманова. Юноша вскрикнул, как только петля сцепилась вокруг шеи его, а затем всё тело охватила резкая боль. Фёдор залился лихорадочным плачем, жадно глотая воздух запёкшимися губами. Не ведал ещё рассудок его, что верёвка была никудышная, и нынче Басманов лежал плашмя на каменном полу.

На очах его супротив воли выступили горячие слёзы. Фёдор приложился горячим лбом об пол, и то не унимало жару. Юноша не мог унять своего пылкого стенания, даже когда Луговский ушёл со своими людьми. Фёдор лежал на боку и даже не пытался освободиться от пут, что держали его руки за спиной. Неведомая сила наполняла его разум светлой радостью, а стук сердца упрямо твердил, что ныне всё не так скверно.

С его уст сорвалась добрая усмешка, которая тут же отозвалась судорогой под правым боком. Юноша шикнул, но всяко настрой его был решительно преисполненным.

* * *

Дверь отворилась, на пороге стоял Борис. Вид у него был хмурый, в руках он нёс какую-то серую материю. Фёдор поднял взгляд на вошедшего, сидя поодаль, в углу.

– Михал Михалыч желает тебя видеть, – молвил Борис, кинув Басманову рубаху.

Фёдора провели в ту же комнату, где он накануне впервые увидел Луговского. Руки юноши связали пред ним. Сам Михаил сидел за столом, который боле походил на разделочный – то была грубая неотёсанная доска со множеством зарубов на ней. На нём стояла бутыль из голубоватого стекла, оплетённая кругом берестой, пять пустых стопок. В медном блюде плавали маленькие огурцы в рассоле, рядом же на длинном подносе из серебра здоровая рыбина, уж съеденная наполовину. Прямо на столе, безо всякого блюда али скатерти валялись ломти хлеба.

Луговский по-хозяйски сидел во главе стола, откинувшись в кресле. В руке он крутил большой изогнутый нож, высматривая рыбью кость промеж своих зубов. Когда Борис привёл Фёдора, Михаил указал ножом на место подле себя. Басманова усадили подле Луговского да оставили.

– Ишь чё расскажу? – с усмешкой спросил Михаил, слегка толкнув Фёдора в плечо.

Опричник стиснул зубы до скрипу да кивнул.

– Ведомо мне и имя, и род твой, и с чем ты пожаловал, – молвил Луговский да подпёр голову ручищей, глядя, как те слова воспримет юноша.

Фёдор поднял взгляд, сведя брови, и на том лишь усмехнулся, слегка подёрнув плечами.

– Ты же Алёшкин сын? – спросил Луговский, потянувшись за чаркой.

Юноша молчал.

– Да брось уже отмалчиваться! – молвил Михаил, наливая себе. – По возрасту ты токмо Федькой Плещеевым и мог-то приходиться. Или, как там вас нынче величают? Басмановы?

Фёдор глубоко вздохнул, глядя пред собой.

– И знаю я, что Вяземский тоже в граде моём, – добавил Луговский.

– А на кой вы тогда со мною возились? – спросил Фёдор.

Михаил улыбнулся, обернувшись к Басманову всем телом.

– Я знал, кто ты, – молвил Луговский, пожав плечами, – но не знал каков. За знакомство?

Князь налил чарку Фёдору. Басманов поглядел на питьё, и на вид оно было лубочным самогоном, и запах уж стоял довольно резкий. Всё же опричник решил принять угощение. Связанные руки не были сильной преградой, и они выпили. Лишь тогда Басманов сполна раскаялся в том. Он уткнулся носом в свой локоть и сильно откашлялся. На глазах выступили слёзы. Фёдор сжал кулаки да прищёлкнул свободной рукой. Луговский с усмешкой пододвинул ему миску с рассолом. Фёдор закусил, но по лицу его было ясно, что ядрёный самогон всё ж остался у него на языке.

– Ну как? – с усмешкой спросил Луговский.

– С душком, – хрипло ответил Басманов, вытирая слёзы.

Михаил усмехнулся, наливая себе ещё. Басманов пару раз ударил себя в грудь, переводя дух.

– Знаешь, Федь, ты ведь и впрямь славненький, – произнёс Луговский, заглядываясь на юношу вовсе по-доброму.

Басманов положил руку на сердце, чуть поклонившись.

– Вы тоже, Михал Михалыч, – ответил Фёдор. – Думал, вы много пресквернее.

– В самом деле, нрав у меня паршивый, – кивнул Луговский. – Но с тобою уж силюсь иначе поступать, нежели с прочими. Уж больно полюбился ты мне.

Басманов поглядел на князя да будто бы не придал значения тем словам.

– Я слыхал, при дворе и без меня пиры затеваете, – молвил Михаил.

– Ох, затеваем! – улыбнулся Фёдор. – А ты приезжай в Москву, будь гостем званым, попляши в наших хороводах.

Михаил улыбнулся, поглядев на юношу.

– А ещё слыхал, будто бы в бабье обрядишься и славнее любой девки пляшешь – любо-дорого глядеть, – произнёс Михаил, понизив чуть голос свой.

– Экая ж слава, аж до Новгороду дошла, – подивился Фёдор, откинув волосы свои за плечи.

– Много же воды утекло… у царя нынче новые забавы? – спросил Михаил, дотронувшись большим пальцем до рассечённой скулы Фёдора.

– Чреваты забавы эти, – бросил юноша, глядя в глаза Луговского.

– Да ну? – усмехнулся князь.

– А ты много таких видал-то, чтобы лицо белым-бело да без румянцу? – спросил Фёдор, вскинув бровь. – Захворал я маленько, позабавившись.

– Чёй-то думается мне, что ты брешешь, Федь, – с улыбкой молвил Михаил.

Басманов усмехнулся.

– Поди знай, поди знай, – Фёдор развёл руками.

Михаил медлил с ответом, глядя своим пристальным взглядом прямо в глаза юноши. Цокнул князь да похлопал его по щеке. Отойдя, Луговский вновь налил самогону себе и Фёдору.

– За царя, – улыбнулся Михаил, поднимая свою чарку.

– За царя, – повторил опричник.

Уж набрав воздуху в грудь, Фёдор выпил самогон.

– А помимо плясок своих, чем вообще в опричнине маешься-то? – спросил Луговский, опираясь руками о стол.

Под такой тяжестью аж доски скрипнули, исправно неся свою ношу. Фёдор закусил да поднял взгляд на Михаила. Сглотнув, Басманов вновь ударил себя в грудь да прокашлялся – уж убойный был самогон.

– Свой же народ режете? – спросил князь, не дождавшись ответа.

– Ежели супротив царя, то это не наш народ, – молвил юноша.

Луговский усмехнулся да поглядел куда-то вдаль пред собою. Грудь его здоровенная поднялась да обрушилась тяжким выдохом. Князь сел обратно за своё место, взял нож широкий да принялся в него глядеться.

– И по сердцу тебе такая служба? – спросил Михаил.

– Не жалуюсь, – ответил Фёдор, пожав плечами.

– Но ты не волен. Много больше не волен, нежели я, – произнёс Луговский, подняв на юношу лукавый взгляд. –  Ты знаешь, что я тебя помиловал нынче, потому что у меня есть на то дозволение? Никакой князь, царь али король не повелит мне умертвить тебя. А если и повелит – я пошлю его к чёрту. Мы тут с тобой пьём, потому что у меня есть свобода миловать врагов моих. Ни у тебя, ни у всей братии такой воли нет. Ежели тебе приведут отца твоего, жену али ребёнка, нет у тебя воли противиться.

– Стало быть, не буду противиться, – отрезал Фёдор.

– А ежели кто предложил тебе иную судьбу? – спросил Михаил.

Фёдор сглотнул, подняв взгляд, и тотчас же отвёл лицо, точно смутившись страшной ереси.

– Ты стоишь больше, нежели Иоанн может дать тебе, – произнёс Луговский.

– Михал Михалыч, – вступился Фёдор, упёршись руками о стол, – можем уж всё начистоту?

– Так я ж с Борискою уж второй день чистоту эту из тебя выбиваю! – разразился Луговский. – Конечно, родной!

– Уж опричник я, то крепче всякого клейма со мною нынче, – произнёс Фёдор. – И право – речи твои и впрямь меня бы соблазнили – уж будто не вижу, куда вы клоните? Да только запуган, княже, смертью лютой, постыдной, страшной. Я и нынче смерти страшусь и гнева вашего, но, чёрт, право – убийте, не поступлюсь своею клятвой.

– Хлебу – мера, словам – вера… – вздохнул Михаил, уперев руки в боки. – А не страшно тебе самому сгнить в каменном мешке? Царь не вечен, а уж милость его и подавно.

– Не могу я супротив царя идти, при живом-то отце. Не могу, – ответил Фёдор.

– Я не зову тебя к себе на службу, – молвил Михаил, подавшись к Басманову. – Хотя, право, мечтаю окружить себя людьми твоей верности – да чтобы на смертном одре всё в могилу снесли. Ты погубишь себя на службе Иоанна, помяни моё слово. Я зову тебя служить лишь самому себе.

– За одни помыслы о том четвертуют али того хуже, ежели изловят, – Фёдор замотал головой, опустив взгляд.

– Вот уж десять лет как ловят! – самодовольно усмехнулся Михаил. – Не может царь быть везде, Федь! Кто знает, как ещё свидимся! Настанет день, непременно настанет, когда ты будешь жалеть и о присяге своей, и о том, что отдал во служение государю.

– Пущай и так. Мне нет иного, – молвил юноша.

– Нет ли, Федя? – спросил Луговский. – Не изловит меня царь – пущай весь Новгород вверх дном перевернёт.

Михаил тяжело вздохнул, наливая ещё самогона. Фёдор явно не был готов ещё больше принимать на душу, но, право, гневить Луговского почём зря не хотелось ещё боле.

* * *

Над Новгородом возвышался да белел собор Святой Софии. Его малиновый перезвон зазывал прихожан к заутрене. Богомольцы неспешно крестились да преклонялись перед святой обителью. Платки да юбки новгородских девиц мерно плыли пред ним, точно стройные ладьи. Мужчины ладные да складные выходили на службу – расшитые кафтаны, а иные и вовсе скроенные на латинский манер.

Лишь один человек не ступал на белокаменные ступени, а лишь бродил подле собора. Мятежной тенью на площади метался Афанасий Вяземский. Его очи не знали покоя всю ночь и сейчас глядели вперёд себя. Шаг его неровный выдавал, что Вяземский выпил. Бессонная ночь изнурила князя, но закипающей в его душе злости с лихвой хватало, чтобы пересилить себя. Наконец к князю неспешно приблизился нищий в жалком своём рубище, и опричник тотчас же обернулся к нему, невольно пошатнувшись.

– Подайте, – скорее потребовал он, нежели взмолился о подаянии.

– Сколько? – спросил Вяземский.

– Двести рублей, – ответил Борис, приподнимая ободранный капюшон.

– Идёт, – кивнул Афанасий.

– И Пальского, – добавил Борис.

Вяземский злобно выдохнул, потерев переносицу.

– Идёт, – кивнул опричник.

– Приходи на этот раз без своей дружины, – наказал Борис.

– К чёрту иди, со мною явится мой человек, – возразил Афанасий.

Борис вскинул голову, поразмыслив. После некоторого колебания было дано добро.

* * *

Одинокая пристань за городом поросла высокой осокой. Скользила лодка, плескалась за нею болотистая вода. Некогда тут раскинулась рыбацкая деревушка, да когда это было – помнят лишь холмы да камни у их подножий. В лодке сидело трое. У самого носа полулежал Луговский, Борис – на вёслах. Фёдор сидел подле Бориса со связанными руками. Юноша силился держаться ровно, но недолгий путь – не боле часа – уж измучил его спину до жуткой боли. Плечи бессильно опустились. Бритвенная осока задевала борт, точно поглаживала судёнышко чёрными когтями. Фёдор завидел вдалеке пристань, а на ней – трёх мужчин. Он насилу выпрямился, а ясные его глаза озарились светлой радостью, на устах заиграла улыбка.

– Борь, может, его уж с собой заберём? – спросил Луговский, сложив руки на груди.

– Да я бы с радостью, Михал Михалыч, – произнёс Фёдор. – Да Вяземскому ж и впрямь не сносить головы.

– Так где беда-то? – усмехнулся Луговский, оглядываясь за борт.

Фёдор усмехнулся. Лодка причалила, и Луговский спрыгнул в воду.

– Сколько лет, сколько зим! – радушно улыбнулся Михаил.

Афанасий хмуро поглядел на Фёдора и, право, ужаснулся.

– У нас товар, у вас купец! – молвил Луговский, сходя на пристань да придерживая Фёдора на ногах.

Вяземский кинул кожаный мешок с серебром в лодку, а сам же придержал Басманова под руку. Кузьма подвёл Пальского да погнал его в лодку. Димитрий занял место подле Бориса, принялись ожидать.

– Даже не обнимемся на прощание? – спросил Михаил, распахивая свои объятия.

– Катись уже к морскому чёрту, – хмуро бросил Афанасий.

– Я Федьке, – усмешкой бросил Луговский, отходя к пристани. – Батюшке поклон передавай!

Михаил махнул рукой да прыгнул в лодку. Скрылось их судёнышко, затерялось меж пологих холмов. Афанасий хмуро оглядел Басманова, уж не зная, какие слова он будет подбирать перед государем в своё оправдание.

* * *

Вяземский стоял, обхватив себя одной рукой, второй прикрыл лицо, глядя, как девицы крепостные врачуют жуткие раны на всём теле Фёдора. Боле всех пострадала спина – всё сплошной синяк, да хлёсткие раны продрали юношу до крови. Девочки промывали его раны на спине, обмакивая полотенца в кадку с едким настоем на спирту.

Фёдор вновь шикнул, когда очередной раз крестьянка обтёрла глубокую рану. Вновь и вновь выжимались полотенца и всё подносились новые. Басманов опустил голову, упёршись локтями в колени. Временами по всему его телу проходила судорожная волна, и Фёдор сдерживался, дабы не ударить девку подле себя.

Афанасий помотал головой, тяжело вздыхая. Он рухнул в кресло, уронив голову себе на грудь. Девица из крепостных поднесла ему водки.

– А вот, право, могло сделаться хуже? – спросил Вяземский.

Фёдор усмехнулся, не поднимая головы.

– Поверь, Афонь, могло, – ответил Фёдор.

Князь сорвался на громкий, дурной да баламошный смех. На то уж и Фёдор взор свой поднял, да девицы подле него притихли. Смех тот вовсе сделался уж беззвучным, а степенно и сошёл на нет. Разразившись им, он опрокинул чарку, занюхав рукав. Резкий выдох отдал низким рыком, и князь в ярости кинул чарку в стену. Вяземский поднялся со своего места, предавшись потерянному метанию.

– Ох, Федя, Федя… – бормотал Вяземский, схватившись за голову.

– Мы ж условились, Афанасий Иванович, – молвил Фёдор. – С царём я уж изъяснюсь.

Князь хмуро посмотрел на Басманова.

– То-то славно! – бросил Вяземский, подходя к Фёдору. – Царь уж на полпути в Новгород! Ни Луговского, ни Пальского, на тебе живого места нет! То-то славно будет!

Фёдор молча проводил взглядом Вяземского, покуда тот гневно поднялся по лестнице. Басманов усмехнулся, откинувшись на спинку кресла, да сразу отстранился, досадливо простонав.

* * *

Фёдор едва мог улечься – раны разнылись много сильнее, нежели накануне. Юноша старался предаться сну, но пытки давали о себе знать. Порой Фёдор чувствовал себя придавленным, будто каменной плитой. Он подскочил в кровати, скидывая одеяло. Резкие движения вновь открыли раны, и кровь просочилась прямо на перину. Фёдор вспоминал те страшные мгновения отчаяния и беспомощности, которые он испытал, распластавшись на столе под градом жестоких ударов, но вместе с тем в его сердце горела страстная гордость. Разум наполнялся пьянящим ощущением, и отчего-то до того радостным, что пришлось юноше зажать рот свой рукой, чтобы не предаться смеху. До утра Фёдор уж не смыкал глаз, тем паче что со дня на день – Бог пошлёт, так и вовсе завтра – в Новгород прибудет государь.

К полудню Вяземский и Фёдор сидели внизу. Свет мягко лился в палату. Афанасий не мог брать ни куска в рот, снедаемый тревогой, как бы он того ни старался скрывать.

– Полно же тебе тревожиться, Афонь! – молвил Фёдор, устав уж от метаний Вяземского.

– Тебе-то легко говорить, басманский ублюдок! – огрызнулся Вяземский. – Всё на мне, и всё впустую!

Басманов поджал губы да лукаво улыбнулся. С его уст сорвалась короткая усмешка. Вяземский замер, поглядев на юношу.

– Чего потешаешься, поделись-ка! – Афанасий ударил по столу.

– А ежели я чего разведал у Луговского? – спросил Фёдор, вскинув бровь.

– Врёшь, – молвил Вяземский, чуть помедлив.

Басманов пожал плечами, усмехнувшись. Вяземский схватил Фёдора за шиворот, вдарив в стену. Юноша шикнул от боли да зажмурился, но улыбка не сходила с его уст.

– Чего ты разведал?! – сквозь зубы процедил Вяземский.

– Руки, Афонь, – пригрозил Басманов, не повышая тона, но голос его будто бы сделался ядовитым.

Вяземский отпрянул от Фёдора, не скрывая презрения на своём лице.

– Выкладывай, – приказал Вяземский.

Басманов помотал головой да взмахнул рукой.

– Такие вести пущай несёт тот, кто и шкурой своей подставлялся, – молвил Фёдор, прохаживаясь по зале.

Вяземский хмуро вздохнул, потерев переносицу, как вдруг резкая мысль пронзила его разум.

– Федя… – протянул Афанасий, поднимая взгляд на юношу.

Басманов обернулся через плечо. Его взгляд мельком метнулся по комнате, а затем посмотрел на князя.

– Федюш, а что же это значится, «подставляется»? – спросил Афанасий, медленно подступаясь к Басманову. – Сам напросился к Луговскому, сучья морда!

Юноша пытался посторониться, да не успел – Вяземский наотмашь ударил его по лицу. Фёдор, пошатнувшись, отошёл к стене, упёршись о неё рукой. Кузьма не успел подоспеть вовремя, но нынче уж схватился за руку Вяземского. Афанасий так взвёлся, что и не почуял, как ратный человек сдерживает ярость его.

– Полно! – шикнул Кузьма.

Афанасий с рыком перевёл дыхание и, обведя взглядом потолок, поглядел на Басманова.

– Федь?.. – взволнованно молвил князь.

Юноша не поднялся в полный рост, а лишь напротив, сполз к земле и всё держался за лицо своё.

– Федя! – Вяземский метнулся к нему.

Басманов обхватил одной рукою себя за горло, второю поперёк живота. В резком и мучительном приступе его вырвало с кровью на пол. Вяземский встал в ступоре, не ведая, как поступить. Крестьянские же девки тотчас побежали за водой да кликать старших баб-знахарок.

Фёдора вновь вырвало, и крови было много больше. Всего Басманова охватила лихорадочная дрожь. Вяземский не знал, куда податься. В беспомощной растерянности он метался взглядом по горнице и уж в самом деле понадеялся, что рассудок его оставляет, ведь нынче заслышал он, как во двор въезжают всадники. Вяземский сглотнул, проводя рукой по своему лицу.

«Да неужто же?..» – Афанасий с мольбой глядел на дверь, ибо ведал, что с минуты на минуту свершится суд над ним.

К тому времени, как дверь отворилась, Вяземский уже был ни жив ни мёртв. Фёдор лежал на коленях крестьянки. Девица трясущимися от ужаса руками придерживала его волосы, покуда Фёдор выл зверем от страшного огня, что снедал его.

На пороге стоял царь с первою свитой своей. Иоанн не слышал ничего, кроме приглушённого окрика Басмана-отца. Алексей метнулся к сыну. Взор царя помутнел, он не видел ни единого предмета – всё пятна.

Но милосердие забытья отступало. Малюта стоял по правую руку государя, всё выжидая приказаний царя, да вот не до Скуратова уж было владыке. Царский взор едва-едва прошёлся мимо Фёдора, и этого страшного мгновения хватило, чтобы вновь поразить израненное сердце Иоанна. Этого страшного мгновения хватало и на то, чтобы владыка увидел, воочию увидел, поцелуй смерти застыл на устах юноши, выступив кровавой пеной. Царь пошатнулся, но выстоял и силу для того нашёл в гневливой пламенной ярости. Он злобно поглядел на Вяземского. Князь всё то время молил о прощении, пав ниц на колени. В жуткой ярости Иоанн замахнулся посохом и обрушил удар на Афанасия. Тот тотчас же поднялся с земли, сторонясь гнева царского, и хотел было закрыться рукой.

– Молю вас, царе! – пламенно простенал Вяземский, выставив руку пред собой.

Иоанн выхватил свой нож из-за пояса да в неистовой ярости пронзил ладонь опричника насквозь, прибив его к стене. Вяземский заорал во всё горло, и горячая кровь хлынула из раны.

– Вот чем отплатил мне! – прорычал царь, обернув оружие.

Вяземский до боли в горле закричал, силясь выбраться. Владыка берёг глаза от того, чтобы не видеть нынче Фёдора, но всё же неосторожно обернулся. Яростная дрожь вновь окатила весь дух, всё тело Иоанна. С новой злостию он вцепился в нож свой и, едва поддев на себя, вогнал по рукоять. Она впилась в ладонь Вяземского, и тот едва не терял сознания от боли. Грозный злобно схватил Вяземского за волосы, круто развернул шею до хрусту, принялся разбивать голову опричника о стену. Иоанн вынул нож из руки Вяземского, и горячая кровь хлынула с большей силою, замарав царское одеяние.

– Молись, – повелел царь.

Вяземский уж утратил рассудок. Он схватился за руку, пробитую насквозь, и тщетно силился остановить кровь. Тогда рынды, что сопровождали государя, опустили Афанасия на колени. Безмолвно и в горячем бреду Вяземский бормотал что-то невнятное, уж утратив речь. Едва Иоанн хотел было замахнуться, как силы его подвели. Он выронил нож и едва остался на ногах. Малюта помог государю опуститься в кресло.

– Вяземского под стражу, – повелел Иоанн, опуская окровавленные руки в полном и изнурённом бессилии.

Иоанн глядел вперёд себя, чувствуя, как рассудок покидает его. Вокруг него звучали лишь мутные отголоски бытия, которое когда-то имело смысл. Всё померкло. Единственно, отчего владыка едва-едва повёл головою, как чей-то голос – Иоанн уж не припомнит, кто ему об том доложил, – что Фёдора Алексеича снесли на верх.

– Он дышит? – осипшим шёпотом спросил царь.

– Да, царе, – послышался ответ.

Иоанн еле заметно кивнул, закрывая тяжёлые веки.

Глава 15

Мощёная мостовая Волынского городка Ковеля встречала новую зарю уже в трудах. Рыбаки причаливали к берегу да выносили на спинах своих утренний улов. Многие мореходы сидели без дела, ожидая, как придёт их время отправляться. Великое по красоте да по мощи своей судно швартовалось к берегу, и премного мужей силу прилагали свою немалую, чтобы встать к берегу.

Среди прочих мореходов был и Луговский с верным подручным своим Борисом. Михаил был без рубахи, и на его теле, опалённом солнцем до тёмных пятен, виднелись синеватые рисунки, вбитые прямо на коже. Помимо них, премного шрамов выступали на могучем торсе. Борис же по одеянию мог сойти за священника. Неизменно приспешник Луговского наглухо застёгивал ворот рубахи до самого горла, как бы ярко и беспощадно ни палило солнце.

Сойдя на берег, оба мужчины огляделись, выискивая что по сторонам. Михаил усмехнулся, завидев вдалеке знакомого. Едва ли можно было не приметить самого Луговского – и мужчина на пристани приподнял руку, приветствуя беглых новгородцев. Михаила, верно, встречал кто из знатных – то ясно говорила одежда, скроенная мастерами на службе при дворе Жигимона, накидка со знаками отличия вельмож да оружие, кованное не иначе как латинами.

– А вот и мы, голубчик! – молвил Михаил, разводя руками.

Андрей Курбский коротко кивнул, приветствуя их. Борис достал из-за шиворота конверт, да не спешил отдавать его Андрею.

– Безмерно рад видеть в добром здравии, – произнёс Курбский, протягивая руку.

– В сей раз, Андрюш, беда приключилася. Придётся чуть подкинуть сверху, да притом дукатами, – потянувшись, молвил Михаил. – Не скоро я на Русь вернусь, ой не скоро…

Андрей поджал губы, но вежливая улыбка сохранялась на его лице.

– И что же за напасть с вами сделалась? – спросил Курбский, опустив руку на шёлковый кошель на поясе.

– Да что-что, будто сам ведать не ведаешь? Опричнина чёртова, – тряхнув плечами, молвил Михаил. – Ты, верно, знаком с сынишкой Басмана?

– К несчастью, – кивнул Курбский.

– Отчего ж к несчастью? – подивился Михаил. – Славный же, славный Федька. Уж был ты ещё при дворе, как Алёшка его привёл на службу?

– Как нынче помню, тогдашней осенью всё было, – припоминал Андрей. – Я с Алёшкою с трудом ладил, да сын его мне паче не пришёлся по душе. Больно уж ветреный да дерзкий. Дурь в нём была какая, которую я уж и в отце его невзлюбил.

– Так или иначе, пытались уж изловить меня. Да по итогу, я изловил Федьку. Притом басманский сынишка верен был государю. Нам с Борискою не разговорить его было, – молвил Михаил.

– Был верен? А нынче? – спросил Курбский.

Луговский усмехнулся, почёсывая затылок. По его обгорелому лицу прошлась тихая тень печали. Князь поджал губы, мотнув головой.

– Даже жаль мальчонку, – вздохнул Михаил. – Держи нос по ветру – нынче вести с Руси пойдут, что опричник, да притом царский любимец, ядом опоен.

– Премного у царя нынче любимцев средь этих душегубов, – отмахнулся Курбский. – Уж как-нибудь без одного из них управится.

– А ежели молвлю тебе, так, на ушко, что Федя особой любовью царской одарен? – спросил Михаил.

Андрей смутился, глядя на Луговского.

– Не делай вид, будто диву дался, – молвил Михаил.

– То вздор, – отмахнулся Курбский.

– А ежели нет? – спросил Луговский.

– Да быть того не может! – возмутился Курбский.

– На Феденьке были серьги да кольца из царской сокровищницы. Я сразу то признал, и клейма всё те же. Отчего же будет владыка юношу на службе своей одаривать, аки жену любимую? Да притом Федя и впрямь хорош собою. Уж много я по миру ездил, а таких и впрямь не видал. Точно говорю тебе, нынче у государя новая забава. У меня в том глаз намётан, – молвил Михаил.

– То вздор, – вновь молвил Курбский, мотая головой, но сам же припоминал немало вестей из столицы, будто и впрямь при дворе басманский сын приглянулся государю плясками своими в бабьем-то одеянии.

– Как знаешь, Андрюш, как знаешь, – вздохнул Луговский, хлопнув Курбского по плечу.

Борис протянул письмо Андрею, покуда тот отсчитывал доплату.

– И ежели что надумаешь – пошли весточку спозаранку, – молвил Михаил. – Нынче на меня царь пуще прежнего обозлится за убиение любимца своего…

– Полно! – отрезал Андрей.

Луговский усмехнулся:

– Ежели надумаешь сестру свою выкрасть у брата царского, Владимира, найдёшь меня через Борьку. Нынче я носу не кажу, даже в Новгороде. Чёрт знает, где ещё свидимся, голубчик.

Курбский кивнул, но мысли его уж были смущены речами Луговского.

– Береги себя, Андрюш, – молвил Михаил напоследок.

* * *

Поместье Вяземского в нескольких верстах от Новгорода нынче принимало царскую братию. Просторных покоев с лихвой хватало, а светлые палаты позволяли закатывать оглушительные пиры, ничуть не менее лихие, нежели играли в Слободе али столице. Но, право, музыка не нарушала мрачного молчания над имением. Вечерние туманы хмуро укутывали терем да прочие пристройки, ютившиеся к нему.

В покоях, какие избрал себе государь, стояла тяжёлая тишина. Владыка сидел в глубоком кресле подле окна. Едва что было видно – спустилась ночь, и луна едва-едва казала себя серебристой каймой. Этого робкого света не хватало, чтобы дать очертания здешним долинам. Владыка бесцельно глядел в окно, когда в коридоре раздались грузные, тяжёлые шаги. Сердце Иоанна сжалось, когда дверь отворилась. Царь перевёл взгляд – на пороге стоял Басман-отец. На нём не было лица, опричник едва стоял на ногах. Только переступив порог, Алексей плашмя положил руку на стол и, точно окончательно обессилев, рухнул в резное кресло, закрыв лицо рукой.

Словно кованой булавою Иоанн ощутил удар в своей груди. Страшная неискупимая вина пред своим старым верным воеводою сломила дух царя. Мучительная беспомощность подступала к горлу Иоанна, и он не мог эту удушающую тоску и страшное бессилие облечь в слова. Алексей сидел, пялясь отсутствующим взглядом пред собой. На столе стояла водка, но Басман и так уж набрался сполна. Тяжёлый вздох разрушил мучительную тишину. Алексей подался вперёд, упёршись локтями о стол, вновь проведя рукой по своему лицу.

– Не должно, чтобы родители чад хоронили… – молвил Басманов.

Иоанн кивнул, поджав губы. Владыка вновь отвёл взгляд к окну. Нынче, когда перед царским взором сидел убитый горем отец, Иоанн горько жалел, что никогда не умел находить ободряющих, добрых слов. Царь сторонил взор свой от Алексея.

– Дурак старый, порадовался за сынку-то… – пробормотал Басман. – А Федька сам как… Это мой был крест, не его, мой…

– Прости меня, Лёш, – молвил Иоанн, прикрывая свой взор рукой.

– Не за что вам, царе, у меня-то прощения просить, – молвил Алексей.

Иоанн сглотнул, мотнув головою да проводя рукой по лицу своему.

* * *

От Фёдора не отходили ни на миг. Единственным его оживлением были приступы горячего бреда. Тогда крепостным девкам приходилось звать ратных мужей, чтобы сдержать его на кровати. Дивились, откуда в его избитом ослабевшем теле подобная прыть. Штаден реже прочих отходил от кровати Фёдора. Пару раз, ближе к вечеру, Басманова снова рвало кровью, а на губах оставалась розоватая пена. Немец держал голову Фёдора, отводя её в сторону, да следил, кабы не запал язык.

Генриха самого начало бросать в дрожь, покуда он наблюдал, как отрава губит юношу. В своих странствиях наёмник премного видел смертей от яду, и нынче становилось всё страшнее и страшнее за жизнь Фёдора. Генрих сидел на сундуке подле кровати Басманова, видя, как уста опричника уж мертвенно побледнели. Немец был погружён в свои мрачные мысли, оттого и не заметил, как высокая молчаливая фигура государя возникла тенью в дверях.

Когда он заметил, сразу же поднялся со своего места и поклонился. Иоанн проследовал в покои, холодно кивнув Генриху. Хмурый лик царя омрачался с каждым мгновением, покуда он глядел на юношу. Белая кожа Фёдора блестела от выступившего лихорадочного пота. Владыка чуть наклонился, коснувшись руки Басманова, и тотчас же хмуро свёл брови. Иоанн крепче сжал руку юноши, а потом выпустил и отшагнул от ложа, чувствуя, какой страх обуял его сердце.

Генрих встревоженно посмотрел на царя. Иоанн безмолвно указал на руку Фёдора. Немец набрал в грудь воздуха и выполнил повеление. Генрих тотчас же ужаснулся, прижав к своим губам кулак.

– Он холодеет? – тихо спросил Иоанн, точно не желая верить собственной речи.

Мертвенная дрожь пробежалась по спине Генриха, он медлил с ответом.

– Он холодеет?! – царь сорвался на отчаянный крик.

– Да! – Немец выпустил руку Басманова, чувствуя, как смерть уж подступила к Фёдору.

Иоанн стиснул зубы до скрипу, и приступ исступлённой ярости обуял его. В страшной и безмерной злости царь вцепился за шиворот немца и впечатал его в стену. Генрих сдавленно прорычал, но не смел противиться. Он сдержал свой выученный порыв схватиться за оружие, ведая, кто пред ним. Царь же наотмашь ударил Генриха по лицу рукою, унизанной тяжёлыми перстнями. Скула немца рассеклась, а сам опричник пал ниц, упёршись рукою в сундук.

– Прочь! – прорычал Иоанн, указывая на дверь.

Немец поднялся на ноги, не смотря на государя, и спешно покинул покои. Иоанн же вскинул руки свои, чувствуя, как их охватывает лютый февральский мороз. Царь стиснул кулаки, чтобы почувствовать хоть боль, но тщетно. Прислонив оледенелые руки к пылающему лбу, Иоанн зажмурил очи, впав в кресло.

«Узрел я, неразумный, узрел, что Ты, Отче, прогневался на меня. Ежели заберёшь его у меня, я навеки разучусь милосердию. На суд Твой явятся Твои слуги, без покаяния, без поминания – зарежу как скот, ибо учил Ты – око за око. Мне сию волю – карать и миловать – Ты же, Всесильный, дал и нынче мирись с этим. Не забирай его. Нет у меня ныне сил отпустить его. Тебе ли не видеть немощь мою? Тебе ли не ведать, как нужен мне он? Всесильный и Безмерно Благой, пошли мне немного времени, а ежели у Тебя ко мне осталась милость – призови меня к Себе раньше, нежели призовёшь его. Не должно, чтобы родители чад хоронили. Тебе ли, о Владыка, о том не знать? Будь милостив, не ко мне, Боже, но к Своим рабам, к Алексею, убиенному горем, и я буду милостив к рабам своим и спошлю ту милость, коей Ты, Отче, вразумишь меня».

* * *

Меж тем Афанасия держали под стражею. Он не мог покинуть своих покоев, но не был Вяземский ниспослан в подземные погреба поместья, точно постыдный преступник. Его рука, раненная государем в приступе оголтелой ярости, знатно опухла, даже будучи в скором времени схвачена повязкою, и кровь остановили весьма быстро.

Рынды, сторожившие вход, расступились, и в покои зашёл Басманов. Афанасий встал с кровати, придерживая раненую руку на весу, чтобы не мучиться отёком.

– Ты в самом деле веришь, будто бы я опоил его отравою? – спросил Вяземский.

– Нет, что ты! – злостно усмехнулся Алексей, проходя по покоям да рухнув на сундук, а спиною опёршись о стену.

Следом за Басмановым вошёл царь. Вяземский невольно шагнул назад, да упёрся в кровать.

– Вот государь так отчего-то порешил, – молвил Алексей, пожав плечами.

– Миша знал, что мы придём за ним, – произнёс Вяземский.

– Куда он направился с добром награбленным с моей земли? – спросил царь.

Вяземский сглотнул, опуская взгляд.

– Неведомо, – тихо молвил Афанасий. – При нём не было товару.

Иоанн коротко выдохнул, кивнув.

– А где же он схоронил-то его? – спросил Иоанн, опускаясь в резное кресло, устланное медвежьей шкурой.

– Мне неведомо, царе, – ответил Вяземский.

Алексей усмехнулся, скрестив руки на груди. Иоанн холодно смотрел на Афанасия. Взгляд Иоанна пылал мрачным огнём холодной лютой ненависти. Глубоко вздохнув, царь всплеснул руками.

– Афоня, Афоня… – протянул Иоанн, сопровождая речь свою плавным жестом. – Царь я, но грешен и слаб. И ныне нет в моём сердце милости простить тебя. Уж не серчай на меня, уж не гневайся. Ты упустил изменников, ты не уберёг слугу моего возлюбленного. То премного, Афонь. Я чаю взыскать в сердце своём силы простить тебя, но не могу.

– А уж я и подавно, – добавил Басман-отец.

Вяземский стоял под пристальным взором государя, и, к собственному страху, ведал князь, сколько лютой злобы скрывается за натянутым холодным тоном владыки. Этот мерный голос крался свирепым зверем, едва-едва казав свою изогнутую в напряжении спину.

– Но быть может, – молвил Иоанн, взведя руку вверх, – что Фёдор простит тебя. Ежели тому быть – так и быть, отпущу тебе всю вину твою. Так что молись за здравие Фёдора, авось Бог внемлет твоей молитве, ведь пути Его неисповедимы.

Молвив то, Иоанн поднялся со своего места, как и Басман-отец. Когда Вяземского оставили, князь вновь опустился на своё ложе. Нынче он ощущал себя распластанным на земле, а над ним грозным роком парили падальщики.

«Дрянная ты сука Басманов, от только попробуй подохнуть вот так, татарский ты поганец!»

Меж тем Басманов брёл с царём по коридору да замер, разразившись тяжёлым вздохом. Иоанн остановился вместе со своим воеводой и с тяжёлым сочувствием оглядел его. Извечно громогласный Алексей, казалось, сделался много старше меньше чем за день. Тревога за сына оставила на нём своё клеймо, незримое, но ощутимое кожею.

– Царе… – произнёс Басманов, проводя рукой по своему лицу. – Я верой и правдой, словом и делом служил тебе, а до того отцу твоему.

Иоанн чуть свёл брови и коротко кивнул.

– Ежели нет у меня права просить тебя, Иоанн Васильевич, так и скажи – буду и впредь верно служить, не жалея живота своего.

– Проси же, – сухо молвил Иоанн.

– За Фёдора просить… – с трудом молвил Алексей.

Из-за горя, что повисло неподъёмною плитой у горла, Басманов с трудом подбирал слова, что давно терзали его душу.

– Мне боязно об том молвить вслух, так же боязно, как и слышать то, об чём шепчутся, – признался Алексей.

Иоанн сохранял безмятежность на лице и кивнул.

– Боле всего страшусь, что то взаправду, – произнёс Алексей, вновь проводя грубой ручищей по своему лицу, будто бы его охватила какая сила, что не желала вовсе того разговора.

– И я просить хочу, царе, чтобы вы преступили закон, из милости к Фёдору, из милости ко мне, старому отцу, чьё сердце скорбит. Ежели Фёдор в самом деле в том повинен – будьте милосердны.

– Его вины нет в том, – холодно молвил Иоанн, мотая головой. – Он пришёл на службу и доблестно несёт её по сей день.

– Оттого прошу вас – не омрачать имени нашего, – произнёс Алексей. – Ежели он чего и выдал в мучениях – право, вы же видели его, – нет на сыне моём живого места! Страшно помыслить, через что ему пришлось пройти – Луговский, гадский выродок, у меня изучился всему, за то Бог наказал сына моего.

Иоанн перевёл взгляд на Басманова, замеревши на мгновение. Затем царь кивнул.

– Это была моя ноша, не его, – продолжил Алексей. – Ежели на нём измена – я понесу любое наказание, ибо взял он мой крест. Не вините Фёдора…

– Даю слово, – молвил Иоанн. – Нет вины ни на тебе, ни тем паче на сыне твоём. Моей волей вы преисполнены, и за вас я нести ответ буду перед людьми на земле и перед Богом на небе. Ты должен быть горд им, какие бы грехи ему ни вменяли.

Алексей кивнул, хмуро сведя брови. Заметил опричник, как взгляд Иоанна делается будто слепым, а плечи невольно опустились. На шее владыки вздулись жилы, и в резком приступе царь схватился одной рукой за стену, а второю будто хотел унять сердце, что уж давно готово вырваться изнутри.

– Владыка?.. – в растерянности воззвал Алексей, придерживая государя за плечо.

Иоанн резко выдохнул. То будто бы сбросило подступающий приступ горячего безумия, и царь совладал с собой. Иоанн обхватил Алексея за затылок и потянул к себе, уткнувшись лоб в лоб.

– Дай слово, что не отречёшься от него, – прошептал Иоанн.

Взгляд Басманова метнулся в непонимающем смятении. Он сглотнул, смущаясь словам государя.

– Царе, твоя речь тревожит… – молвил опричник.

– Дай слово, Басманов, – повелел царь.

Алексей коротко кивнул.

– Даю слово, – поклялся воевода, но сердце его лишь больше и больше полнилось сомнениями.

* * *

Луна всё шла на убыль. Слухи давно расползлись, что уж нынче по реке нельзя сплавляться, тем паче уж сторониться надо заброшенного монастыря. Его безмолвные белые стены – уж верный признак несчастия, так поговаривали новгородцы, да не зря. Пожалел мужик, что не внимал тому, что сказывала молва. Да как же тому поверить, что мёртвый горбун уж десять лет как из-под земли встаёт? Всё враки, всё враки. Оттого и вёл свою лодочку мужик по узкой речушке. От уже из-за холма редкими зубами улыбнулись развалины монастыря. Мерзость запустения прорастала раскидистыми приземистыми деревьями прямо на крыше, прогибая и проваливая её под собою.

Гребец поднял вёсла, ибо послышалось ему, будто кто и впрямь бродит ночью. Далёко было кладбище, а тьмища стояла, да какая! И всяко сердце лодочника в пятки ушло. Суеверия оживали прямо на его глазах – горбун Тихон, о котором шепчутся от мала до велика, ковылял меж высокой осоки, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Уж почудилась ли вторая, третья тень в болотистой поросли – всё одно. Лодочник уж забыл обо всём да со страшной силой навалился на вёсла, уплывая обратно, и плевать, что грести приходилось супротив течения.

Безбожные образы, копошащиеся в чвакающем болоте, так напугали мужика, что, когда он придёт домой, уж отоспится и наутро порешит, что всё было лишь дурным сном, пойдёт умыться, как в отражении водной глади увидит, что за ту безлунную ночь он разом поседел.

* * *

Морозный ветер с воем протискивался сквозь доски амбара. Примёрзшие петли жалобно поскрипывали под свирепыми напорами суровых северных ветров. Дверь амбара открылась, и сердце мальчонки, забившегося в угол и уж окоченевшего от холоду, сжалось паче прежнего. На пороге стоял боярин, опёршись рукой на дверной косяк. Лицо да руки его раскраснелись от морозу, но мутный взгляд из-под густых бровей явственно говорил, сколь сильно уж мужик нарезался. Нетвёрдо стоял он на ногах, опёршись плечом об дверь.

– Подь суды, – сипло прохрипел боярин.

Сердце мальчонки в пятки ушло. Холод сковал его тело, руки и ноги едва-едва шевелились. Страх пред своим грозным родителем поднял в мальчишке силы, и юный боярский сын принялся свершать над собою поистине превосходящие его самого усилия. Сколь бы ни была велика воля мальчика, сколь бы ни был он силён духом – того не хватало. Не успел он опереться охладевшей рукой об стену амбара – ноги подвели его, и он рухнул на пол. Во злобе родитель прорычал, мотая хмельной главою.

– Подь сюды, Афоня! – рявкнул боярин.

* * *

Дверь покоев, в которой содержали Вяземского, отворилась. Князь сидел подле окна, покуда крепостная девчонка меняла повязку на его опухшей руке. Афанасий перевёл взгляд ко входу да коротко кивнул Малюте, что стоял на пороге. Скуратов прибыл не с пустыми руками – в руках его плескалась крепкая медовуха в глиняном расписном кувшине. Крестьянка уж спешно закончила работу свою, откланялась Вяземскому и Малюте и быстро-быстро вышла прочь.

Изнурённое тревогой лицо Вяземского было бледным, точно январский снег. Под глазами остались тёмные отметины бессонной ночи. Ранения, нанесённые царскою рукой, также не помогали предаться крепкому сну. Малюта протянул кувшин Вяземскому. Князь обхватил его здоровою рукой и сделал несколько больших глотков да тыльной стороной ладони вытер усы да бороду.

– Царь не посылал меня, – молвил Малюта, опускаясь в кресло. – Но право, что ж с вами приключилось?

Афанасий тяжело вздохнул и вновь припал губами к кувшину, осушив его до половины, и лишь после того поставил его на пол, близ своего ложа. Какое-то время Вяземский глядел пред собой и пожал плечами.

– Неча нынче болтать, – вздохнул Афанасий. – Всё от доброго здравия Фёдора, драть его, Алексеича.

– От уж не свезло, не свезло, – усмехнулся Малюта.

– И не говори… – Афанасий прикрыл глаза рукой да потёр переносицу. – Басман-отец как?

– Злющий как чёрт, – молвил Малюта. – Уж право, что бы ни имел я против Федьки, а вот Алёшку жаль.

Афанасий пожал плечами.

– Разнежил Басман сынка, – произнёс князь. – То-то Федька не слушался ни одного приказа, всё по-своему учинил. Надобно было сызмальства строить сыночка своего, нынче бы всем мороки меньше сделалось. Неужто, коли и впрямь окочурится…

Вяземский сглотнул, потирая горло своё.

– Ты, Афонь, не горюй да не печалься, – Малюта хлопнул по плечу князя. – Слово даю – ежели и буду сечь главушку твою – клянусь, Афонь – с одного удару – и не почуешь ничего.

Вяземский усмехнулся, мотнув головою. Смех его всё прирастал в весёлости своей, перейдя и вовсе в громкий раскат.

– Что там случилось на самом деле?

– Пёс знает. Но теперь моя судьба зависит от Фёдора.

– Не повезло.

– Не говори.

* * *

Иоанн не мог сомкнуть глаз и уж тем паче не мог находиться подле Фёдора. Владыка занял свои покои, пребывая в мучительном терзании. На столе остывала трапеза, принесённая около часу назад, но государь не мог нынче взять в рот ни куска. Он молча сидел, глядя в пустоту пред собой, чувствуя, как его израненное сердце вновь разрывается на части.

Перед царём лежали венец его, и посох, и одеяние самодержца. С насмешливым презрением владыка взирал на знаки власти своей, чувствуя в них не боле ценности, нежели в цветном стекле, коим торгуют черномазые торговцы, втюхивая бесполезные безделушки на площади. Холодный глубокий взгляд Иоанна медленно плавал по премного желанному венцу русского царя. Он покоился поодаль, не в силах даровать никакого утешения правителю.

Иоанн прикрыл тяжёлые веки – приступ подкрадывался к нему ледяным холодом по спине. Усталость вдавливала владыку в его кресло, не давая подняться, и сон вот-вот должен был даровать покой, пущай короткий и поверхностный. Насилу владыка отверз свои очи и вновь предстал пред собственным бессилием. Подле него сидела его возлюбленная жена Анастасия, нянча на руках их сына.

– Едва убаюкала, – молвила она тихим шёпотом, прислонив палец к губам, призывая супруга к молчанию.

Иоанн откинул голову вверх, закрыв глаза.

– Отчего нынче явилась? – тихо спросил царь.

– И в скорби, и в радости… нынче твоё сердце в страшной скорби, – молвила Анастасия.

– В скорби? – усмехнулся Иоанн и, набравшись духу, открыл глаза. – Отчего ты до сих пор не назовёшь своих губителей?

– Оттого, что гибель их не принесёт тебе мира, – ответила царица.

В тот миг раздался стук в дверь. Анастасия точно испугалась, что то разбудит младенца-царевича, принялась качать на руках своё дитя.

– Пущай, – молвил царь, махнув на дверь.

На пороге раскланялась молодая крестьянка.

– Великий государь, позвольте служить… – запыхавшись, молвила девчушка.

Иоанн коротко кивнул, указывая на серебряный поднос на столе.

– Кто ещё в покоях, помимо нас с тобою? – спросил владыка.

Крестьянская девица замерла в ступоре да принялась оглядываться. Владыка мог дотронуться до супруги рукой, но не делал того, ибо ведал, что с того пресветлый дух непременно испарится. Девчушка же, верно, не могла ничего уразуметь. Заметив смятение на лице крестьянской, Иоанн махнул рукой на дверь.

– Прочь, – тихо вздохнул он, и девица, раскланявшись, спешно унесла еду.

Владыка вновь остался наедине с царицей. Иоанн не мог глядеть на молодую жену свою, на малолетнего младенца неразумного. Он отвёл взгляд, упёршись рукой в свой кулак. В груди стенала страшная рана, изрываясь глухим рыданием, кое Иоанн сдержал в горле.

– Отчего всё так?.. – прошептал царь, стиснув зубы. – Отчего они погубили тебя? Отчего погубили нашего сына? Что нынче должно с меня, дабы не сгубили его?..

– Не сгубят, – тихо произнесла Анастасия.

– Я не готов его отпустить, – хрипло прошептал Иоанн. – Не сейчас.

– Он сам не уйдёт, покуда на то не будет твоей воли, – молвила царица, подавшись вперёд к супругу.

Иоанн хотел отстраниться, но было поздно – белая рука коснулась лица владыки, и дух рассеялся в ночном воздухе. В груди царя не утихали тревоги, но множились, пылали, лишали всякого рассудка и сил.

– Государь? – смиренно справился рында, заглядывая в покои Иоанна.

Царь едва повёл головой. Рында, верно, смутился, завидев, что нынче в опочивальне боле и нет никого, помимо великого князя.

– Вы нынче с кем-то речь вели? – спросил мужчина.

Иоанн коротко кивнул, проведя рукой по лицу.

– С супругою, – тихо ответил царь.

Рынду те слова привели лишь в большее замешательство, и он вернулся к своей службе, ибо точно ведал, что царицы Марии нынче нет не то что в поместье, а вовсе в Новгороде.

* * *

– Лови, лови! – раздался крик нянек.

Голос у крепостных мамок уж устал да запыхался в хлопотах с чадом непоседливым. Звонкий детский смех раздавался по всему терему. Едва успевали за дитяткой нянюшки.

– Фрось, хватай! – вновь раздалось в коридоре. – Боярин прибудет, всех нас выпорет!

Забавлялось чадо, бегая прочь от тёток, уж сильно нерасторопных, чтобы изловить непоседу, ряженного в маменькин расшитый платок да бусы с бубенцами. Премного шуму поднялось во всём доме, готовясь к возвращению хозяина.

– Едет Алексей Данилыч! – раздался крик со двора.

– Ох несдобровать нам, ох несдобровать! – причитала крестьянка, выбившись из сил в погоне за малолетним барским сыном.

Сам же Феденька, озорной и непоседливый, уж было выбежал через окно, спрыгнул, кубарем покатился, чуть подмарав платок, в который завернулся, да побежал на крыльцо.

– Тятька приехал! – радостно крикнул мальчик, видя, как могучая фигура отца спешивается у ворот.

– Отойди, зашибёт! – предостерегали конюшие наперебой, силясь совладать с лихим конём боярина.

– От ты глянь, какой уже здоровый стал! – Алексей Басманов всплеснул руками.

Боярин присел на колено да взял сынишку на руки, отряхнув ото всякого сору.

– Няньки где? – спросил Алексей, потрепав сына по голове.

Не успел того домолвить Басман, как на крыльцо уж высыпались крепостные да принялись бить поклоны.

– Не поспели, не поспели, – тихо усмехнулся Федя, переводя дыхание.

– А пошто же супруга моя не вышла встречать? – спросил Алексей, хмуро оглядывая вышедших на крыльцо.

С тем же воевода снимал побрякушки, которыми увесил себя маленький Федя, да на лету отдавал крестьянским. Мальчик недовольно нахмурился.

– Светлане Александровне сделалось дурно уж три дня как – мучится бессонницей, и всё в полусне да полуяви, – донесли с поклоном.

Алексей хмуро вздохнул, заходя в дом.

– Так подите и разбудите! Так ли христианская супруга мужа с ратного поля принимать должна?! – громыхнул Алексей с таким гневом, что Федя аж вздрогнул.

* * *

– Басманов! – доложил суровый воевода.

В разбитую в поле палату вошёл Фёдор, холодно глядев на соратников своих с пущим презрением, нежели на врагов своих. Высокомерное выражение придавало его совсем юному лику стати.

– Иван Степаныч, – коротко молвил Басманов, отдавая поклон, который никак не искупал того высокомерия, с коим держался Фёдор.

Тем паче что юноша виду был, точно не ведает, с чем его вызвали, отчего один из воевод нынче сидит согнувшись да придерживаясь за правый бок, а из-под рубахи его выступает чёрное пятно. Иван Степаныч Согорский хмуро глядел на юношу, прежде чем наконец начать.

– Твоего прибытия ещё и недели не исполнилось, – произнёс воевода.

– Вы очень славно считаете для ратного мужа, – ответил Фёдор с улыбкой.

Раненый усмехнулся, мотая головою, а Согорский же испытал много больше злости.

– Верно, за то время ты не успел научиться порядку, Басманов, – молвил воевода.

Фёдор развёл руками.

– А ты испросил, с чем Гаврилко ко мне полез? – спросил Фёдор, вскинув бровь.

– Закрой пасть, Басманов! – повелел Согорский. – Гляжу, дерзости в тебе с лихвой хватает на позор что себе, что отцу – ещё детям твоим останется! Вывести его к лагерю да высечь, чтобы и другим неповадно было междоусобицу разводить!

Фёдор стиснул зубы, когда его под руки вывели прочь. Ратный народ, уж мающийся в ожидании, токмо и ждал, чем же дело разрешится. Руки Басманова вскинули над головою, привязав к столбу, да высекли на глазах у воевод да их оружейников. Били не в полную силу, боле для порядку, да тонкая кожа порой и расходилась под конским кнутом.

– И чтобы впредь не было распрей! – провозгласил Согорский, подходя к столбу.

Его люди уж ослабили путы на руках Фёдора.

– Я это припомню, Согорский, – молвил юноша, глядя исподлобья на воеводу.

– Надеюсь, на то и уповаю, – ответил Иван Степаныч, кинув Басманову под ноги его рубаху.

* * *

Сам Фёдор не ведал, взаправду ли то али снится – рассудок, казалось, изменял ему. Он лежал на каменном полу, закрыв глаза. Дверь отворилась, и послышались шаги – то точно был Луговский и, верно, кто из его приспешников. Об том ясно было Фёдору, даже покуда он не открывал глаз.

– Дышит хоть, Боря? – вполголоса спросил Михаил, притом на латинской речи, не на русской.

Верно, слуга его кивнул али иным жестом дал ответ. Послышался глубокий вздох Михаила.

– Толку от него нам не будет, кроме как выкупа, – молвил Луговский, всё продолжая нерусскую речь. – Времени у нас в обрез, луна уж всё убывает.

– Проще уж убить его, – ответил Борис.

– Я пока не решился. На смертном одре каков он – вот что надобно выведать, – произнёс Михаил.

Тяжёлые шаги мерно удалились, а за ними громыхнула тяжёлая дверь, и на том силы Фёдора иссякли, и он поддался сладостному забвению.

* * *

Алексей Басманов сидел подле сына своего. Старый воевода беспомощно созерцал короткие лихорадочные приступы, пронизывающие его чадо насквозь. Фёдор стенал, не приходя в сознание. Агаша не знала ни покоя, ни усталости. Вновь и вновь она вызывала рвоту у Фёдора, и тот исторгался желчью с тёмной кровью. То приводило в ужас не токмо крестьянских девок, но и самого Алексея – будучи человеком ратным да свирепым на поле брани, он нынче ужасался.

Едва ли Басмана-отца мог устрашить сам вид крови, но собственная беспомощность оковывала его неподъёмными цепями. Алексей смотрел, как сын его борется со страшным недугом и как холодное дыхание смерти уж окрестило юношу. Басман-отец уж было сложил руки в замке перед собою и всей душой пытался отыскать молитву в своём раненом сердце, но не находил. Усмехнувшись какой-то нелепой глупости этой затеи, Алексей опустил руки. Они повисли, безжизненно и безвольно.

Агаша же не сдавалась. Прикрикивая на девочек, что были поистине в ужасе от сего, знахарка не давала спуску крестьянским. Фёдора поили отварами, притом он не был в сознании. Агаша осторожно держала плошку, следя, как бы что не пошло не в то горло. Девки помладше занимались и другим ущербом, нанесённым юноше. Тяжёлые ушибы, но паче прочего – секущие следы от хлыста, а зачастую вокруг кровавой полосы выходили тёмно-лиловые синяки.

– Вытащим Федьку, как же ж не вытащить? – приговаривала она, выжимая полотенца, которыми обтирали пылающий лоб юноши.

Алексей кивал её словам и всем сердцем воспылал верою в то, притом идя наперекор всякому разуму. Штаден изредка проведывал Басманова, но не решался подойти, ибо не знал пока слов, с какими подступиться. Для себя немец уж порешил, что всё кончено. С тоской и страшною тревогой глядел он за стараниями Агаши, но про себя всё думал, что тщетны все потуги.

Иоанн не покидал своих покоев, не принимал никого. Крестьянские шептались, что владыка не может ни есть, ни пить и что как ни зайдут, всё стоит великий государь на коленях пред святыми образами, так и не отходит.

Стояла глубокая ночь. Алексей сидел в полудрёме, изредка покачивая головою, ежели сон делался более глубоким. Басман тяжело вздохнул, очнувшись от очередного погружения, и огляделся по уже осточертевшей комнате. Вдруг раздался резкий хриплый вздох. Алексей вмиг оживился и припал к кровати, окликнув Глашу. Всё походило, что грядёт новый приступ лихорадочного волнения. Басман навис над сыном, готовясь держать его тело, дабы юноша не повредился.

Сквозь тихий стон Басман будто бы смог различать не слова, но потуги юноши, силившегося молвить речь. Алексей припал ближе, как вдруг ощутил, как слабая хватка сына пытается удержать его за затылок. Отец затаил дыхание, взяв руку Фёдора.

– В былое, отец Тихон… – едва-едва слышно молвил юный Басманов, напрягая до страшной боли измученное огнём горло.

– Что?.. – спросил Алексей.

– Могила Тихона, при монастыре, схрон, там схрон выродка… – пробормотал Фёдор.

Басман-отец поднёс к губам юноши плошку с водой, но тот воротил голову, сколь много бы усилий то ни занимало.

– Спеши, – успел молвить Фёдор, прежде чем на порог залетела Агаша при прочих девках.

– Ась?! Живой! – провозгласила знахарка. – Давайте, Фёдор Алексеич, всё славно, всё славно! Господи милосердный, не остави нас, Спаситель! Боже милосердный, вы… Алексей Данилыч, кудой-то собрались?!

– Не видела меня нынче! – лишь рыкнул Басман-отец, прежде чем бросился прочь.

Фёдор, верно, хотел было улыбнуться – уж уста его малость озарились тихой радостью, как лицо тут же свело болью. Он простонал, но боле взгляд его не падал в приступ беспамятного безумства.

* * *

Мрачные пологие холмы безмолвно взирали на бесчинства, что делались на кладбище. Могила отца Тихона, убиенного ещё с десяток лет назад – а многие поговаривали, что и много ране, – и впрямь была разрыта.

Гроб казался бездонным – не было там святых мощей, а заместо них – вырыт ход, прямо в землю. Вырыто добротно, со знанием дела – сырая земля не портила стен и ступени были выбиты из камня с должной крутизной. Широта лаза позволяла одному здоровому мужику, да притом гружённому сверху разным добром, пройти вольготно. Тем и был занят некто, укутанный в холстину, промазанную пожелтевшим китовьим жиром. Мужик было сдержал крик в горле, когда едва поднял взгляд, выходя из тёмного лазу, да увидел у горла своего клинок.

– Ты не отвлекайся – делай что делал, – молвил Басманов, приставляя шашку к шее мужика. – Вона сколько у вас всякого! Да прямо тут, наземь кидай.

Мужик покорно исполнил повеление, а за его спиной замерли и прочие люди Луговского.

– Вытаскивайте всё на свет божий, на суд царский. Ежели покладисты будете да смиренны, авось и замолвлю за вас словечко, – повелел Басманов.

Ничего не оставалось мужикам, как подчиниться, ибо окружены они были. Услышав обрывистые слова сына, Алексей немедля взял людей своих, коим бы доверил жизнь свою, и помчался к монастырю. Лишь уже в дороге припомнил Басманов былые годы, и память оживала по мере того, как из-за горизонта поднимались тёмные развалины монастыря.

«А Федька-то как измудрился припомнить?» – дивился Алексей.

К заре работа была окончена. Басманов прохаживался меж мешков с товарами, что Луговский припрятал для торговли на западе. Уж часу не прошло с того времени, как Алексей сидел, лишённый всякой жизни в своём сердце и разуме, а нынче в нём поднималась такая сила, каковая уж едва была присуща роду человеческому. Алчностью и гордостью горели глаза Басмана, покуда он разглядывал княжеские венцы, шубы да скипетры, приоткрывая мешки, обитые изнутри грубой кожей для пущей сохранности. Мужиков луговских загнали обратно, в тайный лаз. Ратные люди на басманской службе принесли немало камней тяжёлых с развалин монастыря да и замуровали могилу отца Тихона.

– Пущай государь и рассудит, – довольно молвил Алексей, помогая грузить сокровища по телегам.

* * *

– Не вели казнить, но слово молвить, государь! – раздалось в коридоре.

Иоанн едва повёл головой, а руки его пуще прежнего вцепились в чётки. Стоял царь и впрямь, как и сказывали, на коленях пред святым образом Богородицы со Спасителем на руках.

– Так молви, – тихо повелел Иоанн.

– Очнулся Фёдор Алексеич! – доложил холоп.

Царь коротко кивнул да жестом велел идти прочь. Крестьянин, верно, смущён был, да всяко не дурил – и пошёл себе с миром подобру-поздорову. Нынче немало было дел, как братия в поместье явилась, едва хватало рук. Иоанн глубоко вздохнул, осеняя себя крестным знамением.

«Неужто Ты и впрямь не отвернулся от меня, Отче? Даю Тебе обет священный – изучусь я у Тебя, Безмерно Благой и Всепрощающий, изучусь у Тебя милосердию, изучусь у Тебя кротости и смирению».

Горячие слёзы выступили на глазах Иоанна. То было сродни божественному откровению, и такого чистого и преисполненного порыва давно уж не ведал царь. Настолько давно, уж отчаялся ждать сего.

* * *

Фёдор всё глядел перед собой, точно сквозь сон. Мысли юноши путались, всё мешалось в полной неразберихе. Больше всего нынче юношу тревожили те слова, что он молвил своему отцу – то было сон или явь? Тем паче что юный Басманов сам не мог точно уразуметь, насколько верна его догадка о схроне товара Луговского, и вся голова была лишь тем и занята.

Подле Фёдора хлопотали две крепостные, обтирая его лоб и тело настойкой – жар ослабел, но не сошёл полностью. Вдруг по спине прошёлся не то чтобы холод, но тот порыв заставил юношу обернуться. Лёгкий вздох сорвался с его губ, когда Фёдор увидел на пороге своей опочивальни высокую мрачную тень. Басманов улыбнулся, сколь бы ни было это нынче сделать больно. Царь медленно переступил порог, и девицы тотчас же испуганно принялись раскланиваться.

– Подите погуляйте, – тихо молвил Фёдор, тяжело вздохнув, садясь в кровати.

Крепостные тут же повиновались, оставив государя наедине с опричником. Какое-то время Иоанн оставался недвижим, глядя на юношу. Едва владыка находил в себе силы взглянуть на Фёдора. Царь плавно опустился на кровать. Взяв юношу за руку, Иоанн не мог скрыть всех мрачных чувств, что поднимались в его душе, покуда он глядел на следы пыток. Мертвенная холодность отступила, но синяки да кровавые потёки сделались хуже. Царь закрыл глаза. Страшные образы удушьем подступали к горлу.

– Я не предал тебя, – прошептал Фёдор.

Было слышно, с каким трудом нынче Басманову даётся каждое слово. Иоанн пресёк стенания, которыми он был готов разразиться при одном только виде измученного тела Фёдора. Заместо того владыка коротко кивнул.

– Я знаю, Федь, – тихо ответил Иоанн.

Его голос точно был сорван.

– И никогда не предам, – молвил Фёдор.

Руки Иоанна дрогнули. Стоило царю едва отверзнуть свои очи, он замер, собираясь с духом. Наконец владыка медленно поднял запястья юноши к себе. Следы верёвки, что впилась в кожу, розовели тёмными шрамами, окаймлёнными множеством синяков вокруг. Иоанн сглотнул, не в силах молвить ни слова. Царь прикрыл лицо рукой и отвёл взгляд, чувствуя, как силы подводят его.

– Он пожалеет об этом, – прошептал Иоанн, и слышно было, как он задыхается в отчаянной ярости.

– Ещё боле он пожалеет о том, что не убил меня наверняка. – Как бы ни был нынче слаб и измучен всякого рода болью Фёдор, присущая ему одному лукавая усмешка вернулась на его уста.

Иоанн же поглядел на Басманова, и настрой их явно разнился. Царь пребывал в смятении, в то время как Фёдор заверял владыку своего улыбкою, что нет нынче повода для тревог.

– Ждите на заре, – молвил Фёдор. – Мой батюшка принесёт вам добрую весть.

* * *

Светало. Верно, впервой при дневном свете разрывалась могила отца Тихона. Мужики втроём-вчетвером брались за огромные камни, коими накануне замуровали проход. Отворив, невольников вывели к холму. На старых воротах уже свисала петля да покачивалась на раннем прохладном ветру.

У самих ворот стоял прекрасный вороной конь Гром, на котором восседал сам владыка. Царь взирал на встревоженные лица, наблюдал, как искажаются они при виде петли, точно воочию узрев конечность своих жизней. Подле государя на лошадях восседали опричники его из ближней братии. Алексей прильнул спиною к воротам да скрестил руки на груди, всё выжидая, как царь молвит свою волю.

– Бог послал мне великую милость, – сказал царь, положив руку на сердце. – И дал я слово милость проявлять к рабам своим. Ваша измена прощена. Нынче готов я внимать вам – уши и очи мои открыты. Ежели нет у вас никаких слов ко мне – так воротят же слуги мои вас в Новгород Великий.

Люди Луговского тупили взоры, точно повинно свесили головы. Руки их уж были связаны за спиною. Басман всё стоял, почёсывая бороду да ожидая исхода царского суда.

– Молвите же мне о тяжкой службе своей, – продолжил Иоанн. – Неча утаивать тягот своих – всяко нынче прибавятся, коли не образумитесь.

– Молю о милости, государь! – сорвался один из мужиков, вскинув лик свой, преисполненный ужасом. – Не ведали мы, государь, не могли ведать, что слугу своего послали! Думали, кто из новгородских кровь пьёт!

Иоанн стиснул поводья в кулаке, но взгляд оставался недвижным.

– Кто был с тобою? – спросил владыка, и его взгляд пронзил всю череду изменников пред ним.

Ещё двое было вздрогнули, когда прозвучала отчаянная мольба. Иоанну уж не нужен был ответ.

– Этих троих – в Кремль. Прочих – в Новогород, – повелел Иоанн, разворачивая своего коня.

* * *

Фёдор сидел за столом по правую руку от государя. Преображение юноши сразу же бросалось в глаза – его плечи боле не были безвольно опущены, лицо постепенно утрачивало следы болезни. На подбородке да щеках уж проступила неровная щетина – всё было не до бритья. Губы степенно наливались былою краской. Глаза поблёскивали, выдавая перенесённый недуг, но было ясно – беда миновала. Юноша сидел вполоборота, откинувшись назад.

Владыка был облачён в величественное своё одеяние, ибо предстояло ему вершить суд над ближними своими. В ожидании Иоанн постукивал пальцами по столу да украдкою поглядывал на Фёдора. Младший Басманов замечал эти взгляды и время от времени коротко улыбался царю. Изнурённость лишила лицо юноши того коварного лукавства, коим он был одарён от природы, и нынче в каждой улыбке было что-то хрупкое и ранимое, что задевало Иоанна много сильнее, нежели сам владыка думал себе.

Алексей вовсе не глядел в сторону царя да сына своего. Его мысли были заняты другим, что было видно по насупленным густым бровям. Воевода неспешно прохаживался по палате, уперев руки в боки, изредка поглядывая на дверь. Все трое – государь да оба Басманова – ждали, когда им приведут Вяземского.

Наконец в коридоре послышались шаги. Князь не дал рындам вести его точно преступника. С порога Вяземский отдал поклон государю. Алексей молча взялся за спинку кресла да выволок его к князю и кивком повелел занять место. Афанасий хмуро вздохнул, предвкушая мрачный для себя расклад дела.

– Афонь, – молвил Иоанн, указав плавным жестом на Фёдора.

Вяземский сжал кулаки, поглядев на царя да на Басмановых – отца и сына. Князь опустил голову, и с его уст сорвался тяжёлый вздох. Собравшись с силами, Афанасий поднял свой взор на Фёдора.

– Молю вас о прощении, Фёдор Алексеич, – произнёс Вяземский.

Всем было понятно как ясный день – те слова дались князю с трудом. Юный Басманов вскинул брови.

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим, – ответил Фёдор. – Да право, за что же, Афанасий Иванович?

Вяземский смутился пуще прежнего. Иоанн поглядывал за сим, положив голову на руку свою.

– Мудрый государь? – обратился Фёдор. – Неужто Афанасий Иванович в чём провинился? Ибо предо мною у него никакой вины нет. Право, то я должен прощения молить, ибо предался сумасбродству, супротив его воли и вашей, добрый государь.

Иоанн сел ровно в кресле своём, слушая речь Фёдора.

– Стало быть, зря я вспылил на него? – спросил царь, косо поглядев на руку Афанасия.

Кисть была туго затянута повязкой. Раздался тихий свист Фёдора – юноша, верно, впервой заметил то.

– Боже правый… – тихо произнёс юноша.

Вяземский же молчал – уж своё всё молвил, что ведал.

– В чём же вина его? – спросил юный Басманов, обернувшись к царю. – Ежели и есть вина, то лишь моя, мудрый государь.

Царь постучал пальцами по столу, слушая речь Фёдора.

– А ведаешь ли, что молвил мне князь? – спросил Иоанн.

Юноша вскинул бровь да едва качнул головою.

– Будто бы ты без его ведома да сам и нарвался в плен к Луговскому, – молвил Басман-отец, проходя мимо Вяземского.

Фёдор глубоко вздохнул, разведя руками.

– Молюсь и уповаю на милость вашу, на доброту вашу, великий царь, – ответил юный Басманов. – Правду молвит вам Афанасий. Не повинен он в том, что сделалось со мною – супротив же, будь во мне та смиренность, что наполняет меня ныне, – кто ведает, как бы всё устроилось.

Вяземский ушам своим не верил, слушая, как Фёдор вступается за него.

«Эко чем же опоил его Михалыч?» – подумалось Афанасию.

Меж тем владыка глубоко вздохнул, закинув голову вверх.

– Стало быть, нет среди братьев моих возлюбленных ни измены, ни разладу? – произнёс Иоанн, и великий покой отдавался в его глубоком выдохе.

Фёдор мотнул головой да пожал плечами.

– Афанасий Иваныч был мне просто заместо отца родного. Не ревнуйте, батюшка, – с улыбкой молвил юноша.

Басман-отец усмехнулся. Воевода подошёл к князю да хлопнул дружески по плечу. Сам Афанасий всё пребывал в смятении. Всяко же нельзя было и скрыть той радости, которая наполнила душу Вяземского, когда царь отпустил всех жестом.

* * *

Крестьянка отворила дверь ногою, ибо руки её были заняты кадкой с горячею водой. С поклоном она поставила её на пол.

– Изволите чего? – спросила она, вытирая лоб рукой, а то и вовсе прятала взгляд, преисполнившись девичьей стыдливости.

– Ступай себе, – молвил Фёдор, лёжа в длинной кадке с водой, что принесли в его покои.

Немец сидел на низком табурете подле головы Басманова. Генрих так же отрицательно мотнул головой, и девчушка тотчас же покинула их. Фёдор глубоко вздохнул, вновь откинув голову назад и прикрыв глаза. Немец осторожно обхватил лицо друга рукой и принялся брить его. Генрих тихо мычал себе под нос мелодию, которой Фёдор не знал, – стало быть, то нерусская была.

Обрив правую щёку, немец ополоснул лицо Фёдора тёплой водой. Сам того не ожидая, Басманов резко подался вперёд, едва-едва не напоровшись на лезвие в руке Штадена. Немец бросил бритву на пол и резко заломил Фёдора, придавив ему шею, зажав в локте. В обуявшем приступе Басманов точно пытался вырваться из хватки немца, но тот сцепился намертво.

– Федь, Федь! – крикнул Штаден прямо на ухо Басманова. – Федь, глянь, где ты?!

Юноша не оставил попыток вырваться, и немец тряхнул Фёдора, не отпуская его из своей хватки.

– Эй! – вновь воззвал Генрих. – Федя!

Штаден придавил шею Басманова, чувствуя, как юноша бьётся головой, силясь вырваться. Наконец то короткое мгновение безумия стало стихать. Немец то понял по дрожи, которую ощутил.

– Тише, тише… – молвил Генрих, чуть ослабив хватку.

Фёдор уткнулся лицом в локоть немца, переводя сбившееся дыхание. Плечи юноши лихорадочно вздымались, но вскоре Басманов отпрянул от своего друга. Шмыгнув носом, он отвёл взгляд да прикрыл рукой лицо.

– Нынче всё позади, Федь, – молвил Генрих, положив руку на плечо друга.

– Ежели молвишь кому – прибью, – отозвался Фёдор, вскинув голову вверх.

Зрачки юноши сузились, будто бы смотрел он на ясный свет. Взгляд его отзывался жуткой тревогой, истинным ужасом. Он поднёс кулак к губам, сдерживая внутри злостный рык, который всё же вырвался, пущай сквозь стиснутые зубы.

– То пройдёт, – молвил Штаден, поднимая бритву с пола.

– Откуда знаешь? – спросил Фёдор, глядя в пустоту пред собой.

– Меня в тюрьме как токмо не отделывали, – молвил Генрих, промывая бритву водою. – Потом всюду бесновался от любого шуму. Но свыкся.

– Посадили тебя с чем? – спросил Фёдор, обернувшись через плечо.

– Да пустяк – в семинарии повздорил с другим учеником, – пожав плечами, ответил Генрих.

– По коему же поводу? – молвил Басманов.

– Поводу уж не припомню, да припомню, что вогнал ему шило в руку, да насквозь, – просто ответил Генрих.

Немец жестом просил Фёдора податься назад, дабы продолжить бритьё. Басманов глубоко вздохнул да исполнил то.

* * *

Фёдор возвращался в свои покои. Осторожная поступь его предупреждала резкую боль али судорогу, которой могли разразиться его ноги. Всяко же в Басманове была поразительная воля к исцелению. То стремление могло затмить всякую боль, всякий недуг. Юноша уж свыкся с тем, как глубокий вздох отдавался огнём где-то под сердцем, свыкся и с тем, как вывихнутая рука могла от любого шевеления отозваться накатом боли. Спина пошла на лад – синяки постепенно сходили – покой, пущай и обеспеченный отравою, – всяко дал закрыться шрамам. Всяко юноша мог сам ходить – пущай и держался он ближе к стене али иной опоре.

Царь строго-настрого запретил пускать Басманова к конюшням. Фёдору польстило то, и сам он не был настолько сумасброден, чтобы пускаться вскачь в таком состоянии. Наконец он был гладко выбрит, вымытые волосы касались плеч, да по ним стекали капли. Заметил Фёдор ещё из коридора, что дверь в его опочивальню открыта. Не успел он подойти к ней, как завидел, как из покоев выходит Вяземский.

– Афанасий Иваныч! – улыбнулся Фёдор, ступая к нему. – Как ваша рука?

– Славно, славно, – усмехнулся Афанасий, пропуская Басманова в его покои. – Вот, к тебе наведаться решил.

– Вот же любо, с чем же? – спросил Басманов, рухнув на кровать.

Дело не в том было, что Фёдор сильно уж утомился. Всяко ему было спокойнее вести толки, тем паче с Вяземским, ежели мог дотянуться до оружия. У Басманова под подушкою извечно было припрятано чего, ежели кто нагрянет. По виду князя юноша и не думал и впрямь браться за кинжал, но всяко так много спокойнее.

– Гляжу, тебе много лучше, – молвил Вяземский.

Фёдор указал ему на кресло близ своей кровати, но Афанасий отмахнулся.

– Не, я на миг зашёл. Право, Федь, не было на то приказу царского – просто явился молвить тебе, что уж подивил ты меня, – произнёс Вяземский.

Басманов пожал плечами.

– Уж не думал я, что вступишься за меня пред государем, – продолжил князь. – Не ты – так не избежать мне опалы.

– Да на кой мне чёрт твоя опала? – усмехнулся Фёдор. – Отныне ты в долгу у меня.

Вяземский глубоко вздохнул.

– Это ещё с какого чёрту? – спросил князь, скрестив руки на груди. – Ты ж всю только правду и сказал!

– А мог бы и не говорить, – произнёс Басманов, пожав плечами. – То-то мой батюшка да государь всё бы верно истолковали али как?

– Полно, Басманов! – отрезал Афанасий. – Вот алчный же ты подонок, ишь! Долг у меня перед ним! Чем же ты обделён, что в должниках меня видеть хочешь?

– Уж не серчайте, Афанасий Иванович, – молвил Фёдор, потянувшись. – Но я малость утомился, и пытки, коими я подвергся, будучи, к слову, под вашим покровительством…

– Полно! – вновь рявкнул князь, закипая уж от злости. – Ты сам повинен в том, уж мне не ври, Басманов!

– Пущай и так, – молвил Фёдор. – Ты ступай, Афонь, да поразмысли на досуге – нужна ли тебе вражда со мною. Да хорошенько поразмысли.

Афанасий сплюнул на пол.

– Откуда в тебе столько дури? – с презрением бросил князь. – Неужто Алёша попускает тебе, покуда позоришь его?

– Поди у него и спроси, – равнодушно ответил Фёдор.

Вяземский отмахнулся да пошёл вон, ибо чувствовал, как поднимается в нём страшный гнев, и князь уж не мог поручиться, что совладает с ним.

Глава 16

Сердце Фёдора снедала тревога, когда к нему спозаранок явился холоп да передал повеление владыки явиться.

«С чего же нынче такая спешность?» – думал опричник, быстро подпоясавшись.

Он живо покинул свои покои, едва ль не оступившись. Опёршись рукой о стену, пару мгновений Басманов переводил дыханье. Хоть и много времени минуло с возвращения с Новгорода, всяко иной раз как взвоет тело, как сведёт ногу али кисть подло затянет. От и нынче пришлось переждать маленько. Сердце колотилось часто-часто, а грудь сбивало так, будто бы ветер стоит такой лютый, что нету никакой мочи вздохнуть. Сей приступ и охватил нынче Басманова да скоро отступил.

Обрадовался Фёдор, явившись к трону, а царское место пустовало. Тотчас же гора с плеч, явился раньше государя. Спешные шаги в коридоре заставили опричника обернуться безо всякой тревоги – знал Басманов поступь царскую, и то никак не мог быть государь. Как верно и предположил Фёдор, вбежал к нему холоп да пал ниц с балалайкою наперевес.

– Фёдор Алексеич, – пробормотал мужичонка, снимая инструмент с плеча.

С тяжёлым вздохом молодой опричник принял инструмент да отпустил холопа. Перебирали белые пальцы струны, проверяя, ладен ли настрой, а думы невесёлые шли.

«Вот же, воротился с Новгорода ни жив ни мёртв, а царь всё видит меня разве что скоморохом…»

Струны продолжали отзываться каждому движению, как вдруг Фёдор прижал их ладонью. Стихло всё, ибо заслышалась величественная поступь да удар посоха о пол каменный. Замерло сердце Басманова, обернулся ко входу да встретил владыку низким поклоном.

– Играй, – приказал Иоанн, проходя мимо Фёдора, не удостоив и взглядом.

Вздохнул Басманов, видя скверное настроение государя да мрачные очи его, верно, проведшие нынче ночь без сна. Да всяко нечего делать было, и стал Басманов отыгрывать тихонько песенку.

– Громче играй, Басманов, – повелел царь, занимая трон да оправляя подол одеяния. – И не прерывай игры своей из-за речей моих. Всё пустое. Кажи мне удаль, пущай игра перекроет голос мой.

Подивился Басманов повелению государя своего. Пристукнул по дереву и занялся мелодией. Славно, бойко полилась она, наполнив залу живою своей силой.

– Не верю я боле клятвам, – молвил государь. – И твоей не верил. Пришёл щенок да вякает из-за плеча батюшки своего. Горделивый да на щедрые дары сокровищниц моих падкий. От и скверный же прислужник при мне, думалось мне.

Фёдор свёл брови, не прекращая игры своей. Царь жестом велел отвести свой взор, и опричник повиновался. Точно не желая вновь слышать скверную брань, Басманов принялся играть пуще прежнего. Царю же токмо того и надобно было.

– Неведомо мне, с чем посылал тебя в Новгород, – продолжал Иоанн.

Голос владыки понизился. Тонкий слух Басманова излавливал меж музыки речь государеву, с трудом, да излавливал.

– Неведомо мне, какого исхода ждал я, – молвил царь, постукивая пальцами по посоху резному. – Да всяко, исход остался один. Громче, Басманов, громче! Пущай в бренчании сим и сгинет прошение моё.

Фёдор весь обратился в слух, боясь и яро жаждая услышать, о чём же великий владыка может взывать к нему. Придавшись резвому запалу, едва ли Басманов смог бы прекратить игру, коли на то воля и была бы. Даже сквозь музыкальный шум страшился и трепетал опричник, тем паче не был готов внять воле царской, прозвучи она в тишине.

– Прощения прошу, – тихо молвил государь, пресильно сжимая посох в руке своей. – И ежели ты прощаешь неверие моё, и ненависть, и гнев мой бесстыдный, неправедный, так играй, Басманов, будто бы не слышал ты ни слова.

– Царе… – сорвалось с уст опричника да потонуло в отзвуках бойкой мелодии.

Залилась песня, задорная и прегромкая. Иной раз дурное созвучие било по ушам, оскверняя добрый слух, уж до того распалился Басманов, что уж бил невпопад. Те непокорные скверные огрехи разили будто бы мимо, да придавали пылкости звучанию. До того игра полнилась чувством, что слышна была в коридорах.

Посему Афанасий Вяземский и зарёкся нынче предстать с докладом своим пред государем.

«Не к месту я буду, ох не к месту…» – подумал князь да и едва ли прогадал.

* * *

1564 год. Смоленск. Весна.

Мягкая земля точно дышала. Воздух стоял чистый, тревожно выжидая чего-то. Под Смоленском воинство русское давно уж разбилось на стояние. Воеводою у сей дружины был Иван Степанович Согорский, удельный князь, муж храбрый да стойкий.

На царской службе не жалел живота своего и боле всего чтил порядок да волю государеву. Ратные же чтили его за доблесть. Согорский был безмерно верен своему слову. Из-за того ли говорил он мало и казался порою нелюдим – неведомо.

Нынче близилась заря. Иван Степаныч уж был при оружии да закован в броню, готовясь к наступлению, когда в его палату вошёл один из его воевод и отдал низкий поклон.

– Вольно, – молвил Иван, веля докладывать.

– Фёдор Басманов… – едва молвил воевода, как Согорский закатил глаза.

Одно то имя сулило премного невзгод. С первого дня Фёдор казал нрав свой. Он не провёл и месяца в полку, как был уличён в стычках и поножовщине, и вовсе не единожды. Помимо сего, Фёдор сделался виновником и разлада меж иных ратников – несмотря на юный возраст свой, Басманов уж был знатным подстрекателем.

При всём при этом юнец полюбился многим в полку. Задорный нрав юноши славно скрашивал попойки, которые устраивались втихаря от воевод – в первую очередь от Ивана Степаныча. Согорский не раз прилюдно наказывал Фёдора – уж и сёк, и к грязной работе принуждал, а выговоров и вовсе не счесть! Да, видать, оттого юноша сделался лишь изворотливее. Иной раз всё реже получалось уличить Басманова.

Ивану Степановичу много времени не надобно, дабы понять, какого человек толку. Оттого и подивился Согорский, подивился немало, как увидел, каков Фёдор на ратном поле. Он бился наравне со взрослыми воеводами и был не по годам ловок да силён. А наездником лихим Фёдор сделался ещё до того, как показался враг.

Очень скоро свершилось вовсе дурное для Согорского – Басманов сделался любимцем средь ратных людей, и тогда схватить за руку Фёдора и вовсе стало не возможным. Каждый оружейник да стрелец едва ли не под присягой клялся в том, что Фёдор был где угодно, но не на месте стычки али попойки. Премного бед учинил этот Басманов, премного. Заметив, как переменился вид князя, воевода умолк, да Иван жестом велел продолжить.

– И что же? – спросил Согорский. – Одну токмо смуту и наводит, бездельник, ащеул чёртов!

– Уж отбыл из полку, – был ответ.

– Слава тебе, Милосердный Боже! – выдохнул Иван, осенив себя крестным знамением. – И куда же?

– К отцу своему, Алексею Данилычу, под Рязань, – воевода продолжил свой доклад.

– Пущай таперича со своим выродком мается, – кивнул Иван. – Хоть нынче выступать будем без страху, как бы меж наших не случилось ссор да стычек. Токмо беды от Фёдора и были.

– Неужто? – спросил воевода, почёсывая бороду. – Дык я ж сам припоминаю, воочию видел – сил да удали Фёдору не занимать! Право, едва ли видал такую лихость в ратном поле.

– Что толку от той лихости, ежели не совладать с нею? – молвил Согорский. – Пущай в бою он и славен, да порядку не научен. Иди же, готовь людей.

Согорский жестом отпустил воеводу. Тот раскланялся да вышел прочь.

* * *

1565 год. Москва.

Великий князь Московский и царь всея Руси воротился с Новгорода в столицу. Владыка не скрывал, с какой отрадою он покидает сей град, это сосредоточие алчных торгашей, что паче продажных девок готовы услужить хоть латинам, хоть самому чёрту. Осточертел ему сам вид стен новгородских, опостылел. Переезд был скорым. Москва встретила братию нещадным солнцепёком. Всякая река измельчала под ярым летним жаром.

Пыли поднималось столько, что порою немало приходилось прождать, прежде чем хоть что-то углядеть можно было. Но улицы опустели не только потому, что москвичи уж никак не могли бороться с жарою. Уж много более страшное, более стихийное горе обрушилось на торговой площади.

Ох, и истосковались же опричники по службе своей, по погромам лютым! С яростью, что натомилась в сердцах слуг государевых, обрушились они на лавки, на которые донесли им новгородские. Всё добро уж поделили меж собой, а торгашам пообрубали руки. Девятерых купцов проволокли за ноги на глазах честного люда. Приговору зачитано не было – всё не до того уж было братии.

Наконец, утомившись от тяжкой службы своей, опричники воротились в Кремль с премногими богатствами. Чаяния их застать государя не оправдались – не было царя ни на троне, ни в своих покоях, не дал Иоанн Васильевич и вестей, где искать его. Всяко уж слух о скором бегстве али затворничестве владыки опровергся. Нынче царь спустился в мрачные подвалы Московского Кремля. Сопровождал его Фёдор – юноша день ото дня всё крепче стоял на ногах.

Басманов не обмолвился с государем ни словом, покуда они спускались в сырое подземелье. Царь провёл своего любимца к решётчатой двери, где держались люди, схваченные у заброшенного монастыря. Мужчин держали в цепях. Побои на их телах даже с натяжкой нельзя было назвать следами пыток. Пара синяков для пущего порядку – не боле.

И всяко же взгляды пленников уж преисполнились истинным ужасом, едва они завидели на пороге своей узницы самого государя да вместе с ним – Фёдора. Цепи ожили слабым лязгом, ибо изменниками овладела дрожь.

Иоанн держался чуть поодаль, давая молодому опричнику вглядеться в эти лица, которые всё полнились и полнились страхом. То было сразу видно – признали они Фёдора, и один только вид опричника заставлял их проникнуться лютым ужасом. Басманов скрестил руки на груди, его взгляд похолодел, покуда юноша смотрел в эти лица. Взор же Иоанна обратился на опричника, и государь всё выжидал, как Федор молвит волю свою.

Юноша же не спешил, потирая подбородок, он вновь и вновь окидывал узников в цепях пронзительным взглядом – ибо ведал Фёдор вес своему слову. Наконец юноша обратился взором к царю и коротко кивнул.

– Они точно были на службе у Луговского, – Фёдор нарушил мертвенную тишину.

Его тихий голос стелился отдалённым эхом сквозь мрак коридоров.

– Но, право, – Басманов помотал головою, сложив руки на груди, – едва ли будет от них проку.

– Они прислуживали Луговскому при пытках? – спросил царь, медленно и бесшумно ступая к опричнику.

Фёдор кивнул. Владыка вздохнул, и плечи его опустились. Едва вскинув голову, царь принялся перебирать деревянные чётки в своих руках.

– Эко же вас угораздило… – вздохнул Иоанн, глядя на низкие мрачные потолки узницы.

– Не ведали мы, не ведали! – взмолился один из изменников, и мольба та вернулась ему резким ударом по лицу.

То царь не дал и домолвить, как огрел изменника с лютой яростью – у того аж зуб скололся да вылетел с кровью на сырой каменный пол. Фёдор тихо усмехнулся, глядя на то.

– Вы предали меня – и я бы вас помиловал, – молвил царь, брезгливо тряхнув рукой. – Вы обокрали меня – и я бы вас помиловал. Посягни вы на жизнь мою – Богом клянусь, – отыскал бы прощения в сердце своём, ибо учил Спаситель милости. Но вы же посягнули на жизнь верного слуги моего. Сего простить не могу, ибо как мне потом ответ пред Богом держать за вверенных мне людей?

– Позволь, позволь, государь, искупить грех пред тобою! – вновь раздалась отчаянная мольба, и уж позабавила она владыку.

На губах Иоанна заиграла улыбка, сродни той, что пылала на устах его в беспамятственном безумии.

– Будь вы виновны предо мною – так тотчас же отпустил бы вам всякий грех. Не предо мною вам прощения молить, не предо мною… – молвил Иоанн, отходя от узников.

– Помилуйте, Христом Богом молю! Не ведали мы, чего творим! – взмолился узник.

Фёдор чуть нахмурился, коснулся уха своего да потёр маленько. Шикнул юноша, будто бы сильный недуг уж вновь приступил к нему.

– Всё звон в ушах никак не сойдёт, – пожаловался Басманов, мотая головою. – Оттого не слышно мне стенаний ваших.

Царь развёл руками, точно пребывая в бессилии. Владыка не переставал перебирать чётки, покуда Фёдор окликнул тюремщика. В коридорах раздались тяжёлые шаги, и через несколько мгновений подле кованой решётки возникла сутуловатая громоздкая фигура, одетая в грубое рубище.

– Неси воды, – приказал Басманов, обернувшись через плечо, – да мешок тряпичный.

Тюремщик откланялся да поспешил исполнить приказ опричника.

* * *

Уж притихла Москва – забилась по домам, затворила окна-двери. Хорошо горело нынче всякое дерево, иссушенное под палящим солнцем. В воздух поднимался горький дым. Лихая лошадь волокла на привязи по земле купца, повинного в торговле с Луговским. Бечёвка потёрлась больше всякой меры, да уж и езда была больно лихой – так и оборвалась, оставив тело на земле.

– Да чёрт тебя дери! – огрызнулся Грязной, изо всех сил пытаясь развернуть лошадь.

Всяко то времени заняло достаточно, чтобы запах свежей крови донёсся до грязных подворотен, али крылец разбитых, али ещё докуда – неведомо. Да привлёк сей запах злющего пса. Клоки чёрные его торчали во все стороны, взгляд горел страшным голодом. Со сдавленным рыком пёс вцепился клыками в тело да потащил в место поукромнее.

– Ах ты мразь! – уж было Грязной замахнулся кнутом, как путь ему преградил Штаден.

Немец быстро спешился – то и спасло его от удара кнутом.

– Поди, стегну в иной раз, латинская ты морда! – пригрозил Грязной.

Немец, верно, того али не приметил, али виду не подал. Заместо ответа Ваське Генрих медленно приблизился к псине, что тащила едва подъёмную ношу. Стоило немцу сделать лишний шаг, как пёс вздыбился пуще прежнего да зарычал, не выпуская добычи из стиснутых зубов.

– От же славный! – тихо усмехнулся Штаден, не сводя взгляда со зверя.

– Андрюх, заняться нечем али как? – спросил Грязной. – Ты ж глянь, не сыщешь чёрта злее!

Немец меж тем протянул руку к морде. Верно, зверюга всё не могла решиться пустить свою добычу, оттого пасть её оставалась плотно стиснутой.

– О даёт… – тихо произнёс Грязной, глазея на то.

Штаден тихо присвистнул, подавшись ещё вперёд. Рык пса поутих, но не перестал вовсе.

– Ну всё, всё… – тихо произнёс немец и коснулся грубой шерсти.

С того дня при кабаке своём Генрих держал эту псину на цепи, ночами же выпускал бродить вольно. Зверюга славно прикормилась, а оттого возвращалась поутру.

– Приучил бы ты его на нас не брехать, – молвил Басман-отец, переступая порог кабака.

Немец занят был своими письменными трудами, оттого и не сразу приметил пришлых. То был первый круг опричников – Басман, Вяземский да Малюта. Штаден поднял взгляд от своей рукописи. Присыпав последнюю запись песком, немец смахнул то на пол да принялся убирать пергамент, сворачивая трубою.

Опричники заняли места свои излюбленные, и Генрих махнул Шуре – холопу, коего он забрал к себе на службу едва ли не из петли, – дабы тот наливал гостям. Уж после службы своей братия славно выпивала чего покрепче. По обыкновению, захаживали по всей Москве боле всего ко Штадену. Чего уж у немца отнять нельзя было – так деловитости его да хозяйственности. Не понаслышке был сведущ Штаден в том, как ставить мёд да гнать водку – тем занимался он ещё до службы в опричнине.

Братия уж осушила не одну чашу – жажда стояла страшная от жары. Немец и сам выпивал изрядно, и уж доподлинно известно было среди опричников – неча силиться перепить чёртягу заморского.

Толки все и велись, что о добыче, о девках барских, как те визгу подымают, как стыдливо потом воротят взор.

– Да говорю ж вам, – молвил Алексей, – коли отымели – так убийте же, хоть из милосердия.

– Уж не скажи, Басман, не скажи! – замотал головой Вяземский. – Да авось чадо твоё под сердцем несёт?

– Да тем паче, на кой чёрт мне ублюдки-то? – усмехнулся Алексей. – А вообще, вона че, мужики – дабы не трястись, как бы девчушку вашу не обесчестили, рожать надобно сыновей.

– От это да, от это верно, – кивнул Вяземский. – Тем паче что уж ты-то своего сынка на готовенькое всё привёл.

– А ты, погляди, сыну моему безбородому завидуешь? Что в свои годы уж с тобою на равных служит? – лукаво усмехнулся Алексей.

– От ещё что! – отмахнулся Вяземский.

– Да неча нам меж собою ревновать! – молвил Малюта. – Москва красна, девиц тут – видимо-невидимо. Поди, он те и черноокие татарки, и белокурые девицы, – уж на всякого найдётся. От немец, ты мне скажи – зад али груди?

– Пущай не крикливая, а там уж… – отмахнулся Генрих.

Малюта усмехнулся.

– По мне, так зад пущай будет, – молвил Скуратов, пожав плечами.

Вяземский обрушил руку свою на стол да поглядел на немца.

– От чего, немец, – молвил князь, почёсывая бороду.

Генрих было хотел подлить ему ещё водки, но Афанасий отрезал жестом да мотнул головою.

– Ты-то должен про то ведать, – продолжил князь.

Штаден вопросительно вскинул бровь. Вяземский усмехнулся, чуть мотнув головою, да затем чуть прищурился.

– Всё же молви нам, друзьям сердечным, – с кем же всё-таки Фёдор Алексеич ночи-то проводит? – спросил Афанасий.

Басман-отец оторвался от выпивки, свёл брови хмуро да поднял взгляд. Малюта боле всех сокрыл, сколь любо и ему прознать об том. Штаден улыбнулся, взяв свою чашу с крепкой медовухой. Затем латин обвёл опричников взглядом.

– К сожалению, – грустно вздохнул Генрих, – не со мною. И коли вы об том вопрошаете, то и не с кем-либо из вас.

Афанасий посмеялся в голос, Малюта усмехнулся в рыжую бороду, а вот Алексей той шутки вовсе не позабавился.

– Ты бы так не шутил, Андрюш, уж всяко не при мне, – молвил Басман-отец, похлопав по столу ладонью.

– Да брось ты, Лёш, – молвил Малюта. – Сынок у тебя и впрямь славный.

Басманов хмуро поглядел на Штадена да отмахнулся. Продолжили опричники своё застолье, да было тише, нежели ранее. Порою кто поглядывал на гусли, заведённые тут ради громких игр, да нынче некому было на них бренчать. Генрих хотел предложить, чтобы Шура сыграл – то был черномазый цыган, он и впрямь был на ладу со всяким инструментом, да то не зашло братии.

– Пущай уж Федька поправляется, уж дождёмся, – молвил Басман-отец.

* * *

Согорский почувствовал, как тошнота подступила к его горлу. Обезображенные лица таращились на него выпученными глазами, покуда к глазницам подлезали коварные вороны, выискивая свою пищу. Даже когда воевода отвёл взгляд, покойник всё глядел на него, искривив шею, вдетую в петлю.

Немало повидал за свои двадцать пять лет князь, немало, но было что-то вымораживающее нынче в той казни. Иван обернулся к золотым крестам возвышающегося средь теремов собора да осенил себя крестным знамением. Острый слух его уловил свист да боевой клич.

– Гойда, гойда! – разносился страшный зов, и тому вторили удары хлыста.

Согорский обернулся да силился уразуметь, что ж творится на соседних улицах. Всё, что успел завидеть князь, – так мельком промчавшихся всадников, а по земле за ними волочилось тело на привязи. Тот образ мелькнул в кротком проёме меж теремов и столь же быстро скрылся. От мимолётного видения осталась лишь пыль, что поднялась буйными копытами в горячий воздух.

Согорский поддёрнул поводья, направляя лошадь свою дале. Ступая по тихой улице, не мог князь узнать столицы.

«Где ж народ честной?» – думалось воеводе, покуда ехал он вдоль безмолвных улиц.

Наконец конь его вывел ко двору Сицких. Приняли князя тепло, точно родного. Василий вышел на крыльцо да крепко обнял князя.

– Слава тебе Боже, воротился, да целёхонький! – молвил Сицкий, оглядывая дорогого гостя с головы до ног.

– Рад вас видеть, княже. Как ехал к вам, едва признаю Москву нашу. Что же за год сделалось? – спросил Согорский.

– Ты проходи, проходи, – молвил князь, ведя князя ко столу.

Уж и впрямь премного людей были подняты на ноги с раннего утра. Наготовили кушаний да подавались угощения с пылу с жару. Велел Сицкий достать из погребов терпкий мёд. На белоснежной скатерти уж некуда было ставить угощение, и крестьяне всё выжидали, как можно будет сменить блюда. Разливалось питьё в серебро: подавались и дичь, и рыба, пышущие сладким жаром.

Когда Ивана усадили за стол, спустилась к ним Варвара в белом сарафане, исшитом красными узорами. Две косы ниспадали ей на младую грудь, в ушах поблёскивала пара серебряных серёг. На покатых плечах лежал расшитый платок. Улыбнулся Согорский, глядя на девушку. Ладная, точно лебёдушка, села подле гостя, да всё взор отводит. Была в том некая потерянность. Точно искала у отца ответу, обратила к нему кроткий взор свой. Согорский то сразу заметил.

Князь же Сицкий не терял радушия на своём лице, и радость его была светлою и искренней, но нынче примешалось к тому и тихое сожаление. Отец глубоко вздохнул, готовясь нести тяжёлые вести дорогому гостю.

– Варь, поди с Марусею прогуляйся, – молвил Василий, собираясь с мрачными думами.

Иван уж нахмурился, да ни слова не молвил, покуда девица не покинула светлой палаты. Согорский всё глядел ей вслед, покуда хватало взору, а уж затем с уст князя сорвался тяжёлый вздох. Ещё не было молвлено ни слова, но близок был Иван с князем Сицким, да тут уж вовсе не мудрено было уразуметь – разговор нынче не из приятных уж будет. Василий всё не решался заговорить, поджав губы.

– Василий Андреич, выкладывайте уж, – молвил Согорский.

– Да что тут сказать… – вздохнул Василий, стуча по столу пальцами.

– Как есть уж, – Иван пожал плечами.

– Не будет вашей свадьбы, – с трудом молвил Василий.

Воевода хмуро посмотрел на Сицкого.

– Я давал вам слово, княже, – пламенно молвил Иван, положив руку на сердце, – что не трону дочери вашей, покуда на то не будет её воли. Вижу я, что она юна, вижу, не слеп. Я клянусь Господом Богом, клянусь своей честью никогда не делать ей дурного. Коли на то воля ваша – она не покинет отчего дома.

– Вань, я люблю тебя паче родного сына, – молвил Сицкий. – Но прими мой отказ. Так лучше сделается, прежде всего – для самой Вари.

Согорский сжал кулаки да злобно цокнул. Взяв чашу, воевода припал к питью. Отстранившись от чаши, Согорский поглядел в стол пред собой. Едва заметно качал он головой.

– Иного зятька подыскали? – спросил Иван, поднявши взгляд.

Сицкий кивнул, и лик его омрачился пуще прежнего.

– Варька его хоть любит? – Согорский поглядел на князя, тот лишь усмехнулся.

– Слюбится-стерпится, – ответил Сицкий, тяжело вздохнувши.

Иван пуще прежнего сделался хмурым.

– Да кто же это он таков? – допытывался Согорский.

– Фёдор Басманов, – ответил Сицкий.

Согорский было хотел верить, что ослышался.

– Алексеев сын? – молвил он, и уж хрипло голос его отозвался.

Сицкий кивнул. По виду гостя своего понял князь, что ведает Согорский, кто таков жених Варькин. Иван закрыл лицо рукой.

– Опричники ныне у царя в любимцах, – тяжело вздохнул князь, наливая гостю да себе крепкой медовухи. – Явились в дом мой, точно здесь им всё уж на владение передано. И ведь, чёрт бы их, так оно взаправду и есть. Нынче всякий суд гроша ломаного не стоит супротив слова опричника.

В памяти Согорского уж встала вновь пред глазами площадь, и повешенный глядел на него своим исступлённым безумным взором, и пыль поднималась в горьком воздухе, и страшный клич вновь отозвался эхом в его голове.

– Неужто отдашь им Варю на поруганье? – молвил Согорский, и голос подводил князя.

Василий в отчаянии и злости грохнул рукой о стол.

– А каков у меня выбор?! – выпалил Сицкий. – Каков?! То не те люди, коим отказ ведом – они волочат за волосы дочерей и жён да насмехаются всею оравой чёртовой! Благо Басмановы не брали дочь мою силою! Да на то есть у них дозволение, от самого царя есть! Каков выбор мой?!

– Я вернулся с ратного поля, весь в крови проклятых латинов, а много злее губители земли Русской вона где притаились… – замотал головой Согорский, бормоча себе под нос.

Иван вновь припал к медовухе, надеясь, что питьё скорее притупит его рассудок. Василий тяжело вздохнул, не находя никаких слов. Сейчас устами Согорского уж говорили страхи самого князя.

– Воля ваша, Василий Андреич, – тихо молвил Иван, вставая из-за стола.

– Вань, не отчаивайся да не твори чего сгоряча, – молвил Сицкий. – И ради Христа, не вступайся с ними во вражду.

– Благодарю за всю милость, за доброту вашу, княже, – с почтением молвил напоследок Иван, да всяко голос его был сломлен тягостной тоскою.

* * *

Тени делались всё длиннее. Солнце постепенно плыло вниз по безоблачному небу. Двери и окна кабака были распахнуты настежь, чтобы пустить внутрь немного вечерней прохлады.

Косматый пёс сидел у входа на привязи, ожидая, как хозяин спустит его вольно бродить по знакомым переулкам. Но покуда служба не была окончена, зверюга с поразительным старанием несла свой караул. Пёс поднял уши – одно из них было оторвано едва ли не полностью. Хмуро буркнув на прохожего, собака не стала в голос брехать. Того короткого знака хватило Генриху, что сидел в своём кабаке, чтобы обратить внимание на вход.

Немец не стал подниматься со своего места, но черномазый Шура уж поспешил. Пришлый мужчина был застан врасплох тем, что цыганский парнишка принялся его обыскивать да помотал головою, указывая на тяжёлый нож на поясе. Пришлым был не кто иной, как Согорский. Будучи человеком ратным, он вовсе не имел скверной привычки гулять без оружия.

– Пущай, – отмахнулся Генрих, видя, что князь не спешит остаться безоружным.

Сам Генрих не был шибко занят – он вёл учёт всему хозяйству. Пред ним на столе разложилось несколько записок, в коих значились расходы да прибыль, а по левую руку стояла бутыль с крепкою водкой.

Шура пожал плечами да отошёл в дальний свой угол, продолжил точить короткий ножик.

Генрих отложил свои рукописи, видя, что гость направился к нему. Немец радушно улыбнулся, отложив всякие дела, да указал на место подле себя. Им принесли ещё одну чарку, и Генрих налил гостю.

– За тебя, хозяин, – молвил Согорский.

Покуда князь ещё не досказал того, ко столу поднесли угощения. Они выпили со Штаденом и закусили полосками вяленого мяса.

– Откуда прибыли, сударь? – спросил Генрих.

Иван несколько помедлил с ответом. Пущай Штаден уж не первый год на Руси и речи его внять можно было безо всякого труда, всё же слышно было, что не здешний он.

«Неужто латин?» – подумал было Согорский.

– Со Смоленску, – ответил князь.

Генрих едва-едва улыбнулся краем губ, уяснив для себя причину смущения князя.

– Ты, верно, хозяин здешний? – спросил князь.

– Милостью царской, – кивнул Штаден.

– Стало быть, захожан здешних знаешь? – спросил Согорский.

Генрих кивнул, наливая гостю ещё.

– Окажи милость, – молвил князь, – не видал ли ты здесь Фёдора Алексеича? Говаривают, сюда захаживает частенько.

– Да много кто захаживает, – пожав плечами, ответил немец да припал к чарке, сокрыв улыбку.

Он резко выдохнул да закусил, а затем принялся обводить взглядом кабак, точно припоминая чего.

– А чьих будет этот твой Алексеич? – спросил Генрих.

– Басманов, – ответил князь. – Али Плещеев.

– А что за дело у тебя к нему? – молвил немец. – Поди, чем обидел тебя?

– Уж не серчай, хозяин, – с улыбкой Согорский помотал головою.

Штаден пожал плечами, не беря то на свой счёт.

– Ну, дело оно как, – произнёс немец, отряхивая руки свои. – Погляжу, ты токмо вернулся со Смоленску своего и здешних порядков ещё не ведаешь. Коли времени не жалко – ступай в Земской суд да проси там Ивана Петровича Челядина. На его заступничество и впрямь все уповают. Да ежели и рассудит он вас с этим, кого тебе? То могут прийти слуги государевы, опричники. Ежели не сочтут тот суд праведным – так и всё, пиши пропало.

– На кой же и вовсе суд такой сдался? – спросил Иван.

– Раз есть, стало быть – на кой-то да сдался, – пожав плечами, ответил Генрих.

– Неужто боле на Руси нету суда праведного? – вопрошал князь.

– О праведности судить – дело не моё, – ответил Генрих. – Но превыше опричников лишь игумен их, Иоанн Васильевич.

– Царёв тёзка? – смутился Иван.

– Сам царь и есть. Нарёк сам себя игуменом у братии, – молвил Штаден.

– От же святотатство… – вздохнул князь.

– Ты ещё не ведаешь всего, – коротко усмехнулся Генрих.

Согорский поглядел на немца, не зная ни коей причины для смеху. Штаден лишь отмахнулся.

– Впрочем, – продолжил Генрих, – можешь бить челом сразу уж государю. Ты, видать, роду знатного и небось немало ратных подвигов привёз, порубая латинов этих проклятых. Да полно, полно. Поди ко двору да проси у великого князя и проси суда честного.

Согорский кивнул, допивая свою водку. Уж было потянулся князь за кошелем, зашитым на поясе, да Генрих жестом отрезал то.

– Благодарствую, – молвил князь, выходя из-за стола.

Отдавши поклон Штадену, направился он восвояси. Едва скрылась его фигура, немец усмехнулся.

– Тео, Тео… – замотал головой Генрих, бормоча себе под нос, да вернулся к своим записям.

* * *

Тени от высоких стен Кремля с лихвою хватало, чтобы в ней можно было спастись от угасающего зноя. Данка мирно лежала на боку. Прильнув к ней спиной, полулежал Фёдор, сложив руки на груди. В волосах юноши от ветра трепетали полевые цветы, сплетённые в венке. Басманов находился в лёгкой дрёме, когда заслышал шаги. Он приоткрыл глаз, дабы поглядеть, кто к нему наведался. Уста юноши расплылись улыбкою, когда то оказался Штаден.

Немец окинул сию картину взором да усмехнулся. Фёдор пригласительно хлопнул рукой подле себя. Штаден глубоко вздохнул да последовал тому и расположился подле друга, заложив руки под голову. Данка было приподнялась глянуть, кто ж там прильнул к ней, и скоро уж обратно положила главу к молодой траве.

– Истолкуй мне, нерадивому, – молвил Штаден, глядя в вечереющее небо, – как же ты умудряешься себе врагов нажить?

– Так-так… – протянул Фёдор, обернувшись к немцу. – Кто уж на сей раз? Афоня вроде дурить ещё долго не будет, Малюте я дорогу особо-то не преграждал… С Луговским мы вообще, считай, полюбовно разошлись.

– Да как же! Всё ещё мочишься кровью? – спросил Штаден и тотчас получил локтем в бок.

– Ну уж выкладывай, раз разбудил! – велел Фёдор.

– Приоденься сегодня к пиру, – молвил Генрих.

– Уж об этом меня не проси. Для кого хоть? – допытывался Басманов.

Немец пожал плечами:

– Имени я не спросил, но, клянусь Пресвятой Девой Марией, он по твою душу.

Фёдор усмехнулся, устроившись поудобнее под боком у Данки. Немец глубоко вздохнул, чуть прищуривши взгляд.

– Будет ли ещё где такое раздолье? – спросил Штаден.

– Об чём ты? – спросил Фёдор.

– Да об опричниках. Уж много кому я перстни целовал, много где службу нёс. Такой щедрости, как от русского вашего царя, нигде не видывал. Но, право, – усмехнувшись, добавил немец, – и такой лютой ярости мало где я встречал. Верно, буду тосковать по сим временам.

Басманов хмуро свёл брови, обернувшись к немцу.

– Ты это куда уж собрался, тосковать он будет? – с деланой хмуростью спросил Фёдор.

Немец мотнул головой да отмахнулся.

– От так я тебе и сказал. Ты добрый малый, да покуда с царём свой совет тайный держишь, уже не серчай – не изложу всего, – ответил Штаден.

Басманов свёл брови, помрачнел.

– Спасибо тебе на том, – молвил Фёдор, – что не ставишь предо мною выбора, как поступить. Ибо лукавить пред государем…

Опричник смолк, не будучи в силах молвить боле. Генрих глубоко вдохнул, поведя косым взором на друга.

– Пущай и ради друга? – вопрошал немец.

– Спасибо, – повторил Басманов, – что неведомо мне доныне терзаний меж дружбой нашей и клятвою. Пусть так будет и впредь.

Генрих кивнул, на сим и условились.

* * *

Царское застолье вновь развернулось алчной пышностью. Белая скатерть уж тут и там замаралась в вине да терпком мёде, яства загромождали столы. Немалых сил музыкантам стоило заглушить мужицкий бас да звон посуды. Владыка был вновь радостен да весел, любуясь забавами скоморохов. Средь них, конечно, боле всех выделился Фёдор. Юноша облачился в летник, припасённый ещё со злосчастного поручения в Новгороде. Одеяние то и впрямь затмевало всякое, что доныне надевал он. Летник был застёгнут до самого вороту на золотые пуговицы. Красная ткань украшалась шёлком да жемчугом разной величины. Вдоль пуговиц, от горловины к самому полу тянулась лента чёрного шёлку, простёганного белыми узорами. К плечам прилегала накидка с узорчатою подкладкой. На ней невиданные цветы распускались да поблёскивали бисером. Вдоль подола тянулись колообразные нашивки всё из того тёмного бархата. На сей раз Фёдор был без маски. Заместо неё на голове его красовался венок со вплетёнными в него белоснежными лентами.

Уж видно было, как юноша оправился – едва ли кто мог нынче молвить, будто бы пару недель назад юный Басманов лежал при смерти. Былая дерзость всё оставалась при нём – Фёдор не раз и не два посягал на царственные святыни. Ежели иным не прощалось дерзновение подступить слишком близко к трону, то с Басмановым иное дело.

Увлечённый потехами с прочими скоморохами, юноша али сам оступился, али уклонялся от кого, да всяко пришлось ему опереться о подлокотник трона. Алексей затаил дыхание, и даже не от того, что сын его коснулся трона – то уж царь дозволял. Но именно в тот миг Иоанн было припал губами к своей чаше, но Фёдор – невольно ли? – толкнул руку государя. Вино пролилось на царское облачение, принявшись расходиться тёмным пятном.

На мгновение музыка поутихла, а взгляды со всего пиру уставились на владыку. Ни братия, ни рынды, ни стольники с кравчими не ведали, что нынче делать им. Иоанн же глядел на пятно, медленно отставляя на стол свою чашу, в коей ещё плескалось вино. Фёдор смотрел на то зачарованно, без вины али раскаяния.

Всё не находилось ни души, кто бы дерзнул нарушить повисшее молчание. Царь не проронил ни слова, и лик его величественный не отражал ничего, кроме лёгкой тени удивления. Иоанн медленно перевёл взгляд на опричника да подманил его к себе жестом. Басманов вскинул соболиные брови свои, будто бы и впрямь подивившись, с чем же подзывает его государь. Поддев рукою пышную юбку, Фёдор исполнил повеление владыки.

Едва меж ними оставалось не боле шага, царь окунул кончики пальцев в свою чашу да окропил лицо юного Басманова вином. От неожиданности Фёдор отпрянул, да скоро вновь заулыбались – что царь, что молодой опричник, что и вся братия, а опосля того и вовсе палата наполнилась звонким смехом. Юноша вытер капли со своего лица да поднял взор на владыку.

Иоанн отвёл взгляд, прикрыв своё лицо рукой. Тут уж подоспели стольники с белоснежными полотенцами, но царь одним взглядом своим велел держаться поодаль.

Пир игрался с большею силой, и уж оттого, верно, и не было примечено, как пожаловал гость. Первым на Согорского, что стоял на пороге, свой взор обратил государь. Владыка коротко кивнул рындам, допуская князя к пиру. Тот отдал низкий поклон, едва уловил на себе царский взор. Иоанн ответил коротким кивком.

– Будь гостем нашим, Иван Степанович, – молвил царь.

На тех словах уж всякий из братии приметил пришлого. Глядели на князя точно и вовсе на диковину какую.

– Благодарствую, добрый государь, за щедрость да за радушие, – молвил Согорский, невзирая на пытливые взоры опричников. – Но нынче явился я не пить с вами.

Иоанн тяжело вздохнул, сложив руки в замке пред собою.

– От же. А с чем же? – спросил владыка, пожав плечами.

– Пришёл я просить у тебя праведного суда, владыка, – молвил князь.

– Ну проси, – Иоанн развёл руками. – С кем же рассудить тебя, княже?

– С Фёдором Басмановым, – ответил Иван.

По братии пробежалась молва, а взоры, все как один, уставились ко скопищу скоморохов. В буйствующей пестроте нарядов и масок сложно было чего разобрать, да Фёдор сам медленно вышел вперёд, взявшись за юбку, побалтывая ею при ходьбе. Поглядывал юноша на Согорского, не скрывая ни лукавого прищура своего, ни коварной улыбки. Басманов тряхнул юбкой летника своего да раскланялся предо князем.

– Поглядите-ка, жив-здоров! – радостно молвил Фёдор, всплеснув руками.

Иван глядел на то, не в силах признать взаправду. Юноша улыбнулся тому смятению и не спеша прошёлся ко столу. Проходя мимо Генриха, Басманов мимолётно потрепал друга по голове. Фёдор взял со стола серебряное блюдо да вновь поглядел на Согорского, чуть склонив голову набок.

– С чем же пожаловали, Иван Степаныч? – спросил Басманов, щёлкнув пару раз.

Фёдор подозвал крепостных да взял у них полотенце. Сел Фёдор спиною к столу да положив ногу на ногу, принялся глядеться в отражение, выискивая, где он замарался.

– Я отдал жизнь служению тебе, царе, – молвил Иван, стараясь и вовсе не глядеть на юного Басманова. – Там земля красна от крови. Всяко, что есть у меня, всё отдано тебе, государь. И что же узнаю я, царе? Что нынче не у кого просить заступничества, что вся земля Русская отдана на поругание опричникам, на их бесчинства! Воротившись домой, узнаю я, что невеста моя супротив воли её просватана.

– Варька-то? – оживился Фёдор, глядя поверх серебра блюда.

Согорский бросил короткий взгляд, но полный желчи. Юный Басманов заметно повеселел, бросив блюдо обратно на стол, да громко присвистнул.

– Как-то ты не лихо сватался, родной, – молвил Басман-отец. – Нам что Варька, что Вася Сицкий про жениха ни-ни.

Иван усмехнулся.

– Я бы на твоём месте уж со стыду свету белому не показывал себя, – молвил князь, указывая на Фёдора. – Не срамно тебе видеть, как твой сын рядится да пляшет на потеху?

– Так ладно бы худо плясал! – усмехнулся Басманов, пожав плечами. – А пляшет славно. Верно, государь?

Царь с улыбкою кивнул. Всё то время перепалки владыка с живейшим интересом глядел на то, подперев рукою лицо.

– Надеюсь на вас, государь, и уповаю, – молвил Согорский, обратившись к государю. – И всякую волю твою исполню. Ежели быть твоему закону несправедливым – пущай.

Царь глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу. Его плечи тяжело опустились, и владыка развёл руками.

– Что же поделать мне с тобою, Иван Степаныч, что же поделать? – произнёс Иоанн.

– Отчего же смятение ваше, владыка? – спросил Фёдор, медленно ступая к трону.

Согорский брезгливо поморщился, воротя глаза от одного только наряду Басманова. Иоанн же не был в силах отвести взгляда от Фёдора. Чуть вскинув брови, царь уж был готов внимать опричнику, но юноша не торопился. Фёдор опёрся одной рукой о подлокотник трона, а второю посмел коснуться царского плеча да подался вперёд.

– Прошу вас о милости, царе, – полушёпотом молвил Басманов.

Иоанн сохранял холодный лик праведного судьи. Царь плавно подал свою руку, унизанную перстнями. Басманов прикрыл глаза, покуда припадал пылающими устами к царской руке. Владыка глядел на то, хранив суровую строгость во взгляде.

– Что же удумал ты, Басманов? – едва слышно молвил владыка.

Голос его звучал много ниже, нежели обычно. Фёдор отстранился от государя, взявшись за сердце, а в лице своём изобразил удивление. Наконец Басманов обернулся ко всей братии да к Согорскому.

– Пущай княже и явился в обитель нашу, пущай и поносит меня да отца моего – нет мне злобы на него. Едва ли припомню кого боле верного делу, да славного, благородного князя, нежели вы, Иван Степаныч, – молвил Фёдор, плавно потирая свои руки.

Согорский с холодным презрением слушал те речи, полные неприкрытой лести.

– Государь! Велите доброму князю причаститься нашей братии! – торжественно провозгласил Фёдор.

– Нет мне места подле вас! – отрёкся Иван.

– Так то измена? – спросил Фёдор, приподняв брови.

Согорский коротко выдохнул, глядя с палящей ненавистью на Басманова.

– Извольте, великий царь, служить вам в земщине, – просил князь.

– Представ пред моим судом, поклялся, помнится, принять любую волю мою? – спросил Иоанн, потирая затылок.

Согорский стиснул зубы, но кивнул.

– Отныне слово твоё будет равно слову каждого из братии, – молвил владыка, подав руку с царскою печатью вперёд себя. – Уж рассудите сами дело своё, ибо пущай и царь я, но грешен, слаб и немудр.

– Давай присягу, Согорский, – молвил Фёдор, проходя мимо князя да хлопнув его по плечу.

Иван резко отвёл плечо, глядя на юношу в гневливом презрении. До чего же то позабавило Фёдора – не сдержал он радостной улыбки на своём лице.

* * *

– Кому это не спится?.. – проворчал Вяземский, глядя на дверь своих покоев.

Афанасий сидел на кровати, подле него на табурете сидела знахарка, девчушка из подмастерья Агаши. Её волосы были убраны белой косынкой. Нынче рука разнылась пуще прежнего – то ли шибко туго стянулась повязка, али ещё какой недуг разыгрался, но надобно было переменить перевязь. Стук в дверь в столь поздний час застал врасплох обоих.

– Пошёл вон! – рявкнул Вяземский.

Несмотря на ярое недовольство в басистом голосе, дверь всяко отворилась.

– Ага, вот ты тем более! – закатив глаза, добавил князь.

– Вам лучше, Афанасий Иванович? – премило улыбнулся Фёдор, глядя на руку Вяземского.

Князь тяжело вздохнул да пожал плечами.

– Не томи уж. На кой явился? – спросил Афанасий, указав на сундук подле кровати.

– Я пришёл уж перед тобою заступиться за друга своего давнишнего, – молвил Фёдор, сев на указанное место.

Юноша сложил руки в замке да упёрся локтями в колени.

– То-то он от чувств дружеских, видать, был готов прирезать тебя, – усмехнулся Афанасий.

Фёдор улыбнулся, прикусив губу.

– Есть такое, – согласно кивнул Басманов, вскинув голову да тряхнув ею. Белоснежною рукой юноша откинул вороные волосы свои. Самодовольная улыбка не сходила с уст.

– Отчего ты у царя выпросил, дабы его в опричнину-то взяли? – спросил Афанасий, отводя взор от опричника.

– Говорю же, друг мой давнишний, – с улыбкою ответил Фёдор. – Так вот. Помнится, Афанасий Иваныч, должок у вас предо мною за заступничество перед владыкою нашим.

– Мне за тебя Согорского отделать? – спросил князь.

– О нет! – будто бы и впрямь ужаснулся Фёдор, отпрянув назад. – Напротив, дай мне слово, Афонь, что ни за что не возьмёшься казнить его.

– Эво как, – усмехнулся в бороду князь. – Уж есть за что?

– Будет, – молвил Басманов, глядя чуть исподлобья. – И подстреки Гришку за то не браться. С батюшкой я сам потолкую. Уж очень волнуюсь я за здравие Ивана Степаныча. Право, он славный малый. Боюсь, как бы с ним ненароком беда какая не приключилась.

Афанасий вновь усмехнулся, мотая головой.

– Вот всё в толк не возьму… Раз явился ты, стало быть, веришь слову моему, посему и взыскать решил должок за мною. Ладно бы чего дельного испросил бы? Чёрт с тобой да с Согорским твоим. Без понятия, чем тебе насолил друг твой сердечный, но ох как я ему не завидую, – молвил Вяземский.

– А я-то как не завидую… – ответил Фёдор, вставая да отряхивая подол своей рубахи.

* * *

Июльский жар принялся остывать. Хмурое небо точно давало отдышаться. Редкий дождь моросил с утра, да уж перестал, пущай и хмурые тучи пророчили вновь разразиться. Князь Согорский стоял подле своей лошади, хмуро глядя на разинутую иссушенную собачью пасть, креплённую к его седлу.

– Мало о вас слухов бродит, что нехристи вся братия ваша? – спросил Иван.

Малюта пожал плечами, выводя своего коня.

– Пущай и бродют слухи-то. Нам что с того? – спросил Григорий.

– Неужто у вас вовсе чести нет? – точно сам к себе обращался Согорский.

– От ты-то нас и научишь ратной доблести, – тихо усмехнувшись в рыжую бороду, молвил Малюта.

Опричники покинули конюшню, выходя к воротам. Там ожидали Басмановы со своими людьми, Штаден да Васька Грязной.

– Доброго здравия, Иван Степанович! – Фёдор уж издалека замахал рукою.

– Гляжу, много крови он тебе выпил, – усмехнулся Алексей, глядя, в какой азарт вошёл сын его.

– Сукин сын, видать, большой любитель порядку. Отныне пущай по нашим порядкам поживёт, – ответил юноша. – От и поглядим, на сколько хватит его.

Алексей окинул сына своего с изрядною гордостью.

– Тут ты прав, – кивнул Басман. – Для службы нашей люди надобны особого толку.

Братия уж была в сборе. Ворота Кремля отворились, и всадники принялись стегать лошадей своих. Прибывши к усадьбе, Малюта на пару с Басманом грубым натиском снесли ворота. Двор безмолвствовал, как безмолвствовало и крыльцо, и весь терем. Соседние дома будто бы в сговоре все разом заколотились наглухо. Никто не выдавал себя, слыша прибытие опричнины.

– От же крысы, вновь забилися по щелям, – сплюнул Алексей, шагая по двору.

– В чём их вина? – спросил Согорский.

– Воры, – молвил Малюта.

– Погодь, а не здешний ли боярин нашего-то на бою пристукнул насмерть? – спросил Вяземский.

Григорий поглядел-поглядел по сторонам да, пожав плечами, решил уж не спорить.

– Да всё одно. Повинен, – отмахнулся Скуратов.

– Над вами суд такой же будет? – спросил князь.

– Ты погляди на него, полдня опричником ходит, а уж порешить нас собрался! – усмехнулся Алексей, хлопнув Вяземского по плечу.

Братия рассмеялась, вынося дверь терема. Гулкий грохот раздался в сенях.

– Кабы не опоздали, – вздохнул Малюта, поднимаясь по лестнице.

Скрипуче отозвались деревянные ступени под тяжкою ношей. Фёдор с отцом, Штаденом да Согорским направились в горницу. Оттуда уж легко было приметить расписную печь. Басмановы переглянулись меж собою. Фёдор принялся медленно ступать, не издавая ни звука. Алексей взял Согорского за плечо – мало ли, чего дурить надумает княже?

Штаден оставался у входа в горницу, поглядывая острым взором своим на распахнутые окна. В руках немца был факел – он и озарял светом просторную, но мрачную светлицу. На подоконниках уж пробирались мелкие капли – вновь занялся слабый дождь.

Согорский отвёл взгляд, когда Фёдор уж подступил к самой печи. Замахнувшись, юноша бойко огрел жестяной заслон. Поднялся гулкий звон, а вместе с ним – и крики, и возня.

– От они где запрятались! – молвил юноша, закрыв заслон снаружи. – Андрюш, окажи честь Иван Степанычу.

Штаден приблизился к князю и всучил ему в руку факел с такою резкостью, что едва всё разом и не погорело. Князь принял то, но боле от безысходности. Алексей толкнул князя в спину, подводя к печи едва ль не силою. Фёдор глядел на то, скрестив руки на груди.

– Коли слово моё закон – не бывать тому, – твёрдо произнёс князь, уж ведая, к чему его нынче склоняют.

– То было, ежели слово опричника супротив земского, – усмехнулся Фёдор. – Не забывай – ты повязан клятвою и лишь могила снимет с тебя её.

– Вам не сделать меня палачом, – сквозь стиснутые зубы молвил Согорский.

– Да ну? – вновь усмехнулся юный Басманов.

Фёдор молниеносно схватил Согорского за руку, не давая бросить факела. Князь никак не ожидал такой силы в хватке юного Басманова. Алексей же вновь грубо толкнул Ивана в спину, и тот подался вперёд.

Когда смятение отступило, Согорский в ужасе метнулся назад, едва не выронив факел на пол. Всё случилось без воли, без ведома князя – уж мгновение, и слабый треск разрезал страшную тишину. Сухой хворост, что был уж заправлен в печь, схватился слишком ладно. Раздался приглушённый вопль. О жестяной заслон бились изнутри. Когда резкий запах горелого мяса ударил по ноздрям Согорского, князь не мог сдержать приступа тошноты. Ноги сами вели его, он не помнил, как выбежал на улицу, как выронил факел во дворе – благо пыль прибилась мелким дождём. Князя вырвало.

– Куда же вы, княже! – раздался голос Фёдора.

– Вот так вы служите?! – процедил сквозь зубы Согорский.

– Будто не жёг ты доселе люд честной! – усмехнулся Фёдор, опёршись спиной о перила да поглядывая на князя.

– То были проклятые латины! – огрызнулся князь.

Юноша зацокал, помотав головой.

– Ты того Андрюше-немцу не говори, он у нас нраву буйного да свирепого, пущай с виду и не скажешь! – не успел того договорить, как Согорский схватил Басманова за шиворот.

Той злости, что воспылала в князе, хватило, дабы ворот мантии Фёдора с треском порвался. Сам же Басманов с насмешкою, безо всякой тени тревоги глядел прямо в глаза князя. Ивану вдруг сделалось темно. Страшное волнение, ужас, неистовая ярость и лютая злоба снедали его ослабевший рассудок. Отступивши от Фёдора, князь пытался глубоко вдохнуть.

На крыльцо вышел Малюта, волоча за волосы боярскую жену. Раздета была почти донага – лишь сорочка, да и та замарана кровью. Не было сил уж ни кричать, ни вырываться. Женщина отчаянно вцепилась в руку опричника, ибо уж на лбу кровь выступила от грубой силы его. Красная струйка заливала глаза. Алые губы, разбитые в двух местах, безмолвно вздрагивали, пытаясь ухватить воздуху.

– А боярин? – громко спросил Фёдор, проверяя, сколь сильно порван воротник его.

– Да наверху висит себе, – ответил Малюта, даже не оглянувшись.

Фёдор с лукавой улыбкой глядел на Согорского, всё ожидая, когда до князя дойдёт. Иван хмуро свёл брови, а взгляд его метался по земле.

– Нет… – прошептал Иван, хватаясь за сердце.

– Где тогда дети боярские? – тихо спросил Басманов, медленно ступая с крыльца.

Всё было славно да отрадно Фёдору, да упивался он немощью давнишнего знакомого. Да токмо омрачился малость лик его, едва завидел хмурого отца. Верно, и видывал всё Басман-отец, да слыхивал. Не молвил Алексей ни слова, но злобно сплюнул наземь. Забравшись на лошадь, воевода прикрикивал на братию, чтобы те спешили с нажитым добром по коням, да сам ничего и не прибрал себе.

* * *

Ночью пошёл сильный дождь, будто бы небеса не могли уж нести своё горе. Домашняя церковь при Московском Кремле утопала в мягком полумраке. Владыка стоял пред алтарём, сложив руки пред собой. Пальцы его мерно перебирали чётки да вдруг замерли. Тонкий слух Иоанна уловил вдалеке шаги. Владыка не подал виду, оставаясь перед святыми образами. Иоанн прислушивался к той поступи, и сам подивился, что не может признать, кто явился к нему в час ночной молитвы. Царь чуть повёл головой да приметил поникшую фигуру князя Согорского. На нём не было лица – точно сама жизнь навеки потухла в его взгляде.

– Государь… – сипло молвил князь.

Царь осенил себя крестным знамением и обернулся к Ивану.

– Не на то я клятву давал, – с трудом произнёс Согорский.

– Не каждый в силах нести сию ношу, – ответил владыка.

– Во имя чего велишь ты губить свой народ? – Иван поднял опустевшие бездушные глаза на царя.

Этот лик жаждал ответа, молил о том.

– Ежели преступили законы мои – то не мой народ, – произнёс царь.

– Отчего жён? Чад неразумных? – вопрошал князь.

Иоанн усмехнулся, медленно ступая к слабо теплящейся лампадке.

– Отчего враги мои не щадят ни жену мою, ни детей моих? – спросил царь, наблюдая за слабым огоньком сквозь мутное тёмно-бордовое стекло.

– Сложи с меня клятву, царе, – взмолился князь. – Нет у меня сил.

Царь мотнул головою.

– Сам же молвишь – много греха уж на моих руках, – произнёс Иоанн. – Неча заставлять меня брать на душу и твою смерть. И без того многие являются мне. Нет, княже. Поди, средь разбойников моих и ищи себе палача.

Согорский горько усмехнулся.

– Стало быть, вы все в сговоре? – молвил Иван.

– Вечный покой – великая милость нынче, – ответил владыка.

– Благодарствую за всё, великий царь. Честию для меня было служение тебе, – когда Согорский отдал поклон, его тело, казалось, безвольно переломилось пополам.

Князь удалился прочь, оставив владыку пред святыми образами.

* * *

Раздался осторожный стук.

– Войди, – молвил царь.

На пороге опочивальни холоп согнулся в поклоне. Подняв свой встревоженный взор, он увидел сперва владыку, стоявшего подле окна, сложив руки за спиной, и лишь опосля того приметил юношу. Фёдор сидел на кресле государя. Стоило лишь раздаться осторожному стуку, как Басманов уж опустил руки на стол да с пылким чаянием поглядел на дверь.

– Великий царь, не прогневайся! Сей ночью князь Согорский руки на себя наложил… – молвил холоп.

Иоанн ответил коротким кивком.

– Какую кончину избрал себе Иван Степаныч? – спросил Басманов, вскинув бровь.

Холоп заметно смутился и не сразу дал ответ.

– Зарезался. В сердце, – доложил холоп, отдавая низкий поклон.

Фёдор заулыбался да жестом велел холопу пойти прочь. Когда дверь затворилась, юноша глубоко вздохнул, закинув голову назад. Молодая грудь поднялась, покуда полное дыхание наполняло её. Веки прикрыли небесные глаза его, а уста лукаво сияли улыбкою.

– Я уж стал бояться, будто бы ему не хватит духу, – тихо произнёс Фёдор.

Часть 4

Глава 1

Великий князь Московский и царь всея Руси Иоанн Васильевич не смыкал глаз. Покуда бессонница не давала ему отойти ко сну, государь отдавал себя трудам, коих было премного. Уж перевалило за полночь. Мертвенный холод проникал сквозь стены. Ударила в ноздри адская сера, чёртово дыхание преисподней.

«Боже, сбереги душу мою…» – взмолился Иоанн, возвращаясь к письму.

Царь ведал, что образ нынче ему привиделся лукавый. Разум, сколь нынче бы ни был ясен, не мог отогнать злого духа. Сей раз супостат облёкся Андреем Курбским. На нём была та же одёжа, что и в тот день их разлуки.

– Давненько же не виделись, царе, – молвил Андрей, глубоко вздохнув.

Иоанн не отвечал. Курбский, верно, понял намерения да настрой владыки, оттого тяжко вздохнул, сложив руки в замок. Тишина становилась до жуткого гнетущей.

– Тебе же ведомо, к чему то всё сведётся? – спросил Курбский.

Иоанн вновь обмакнул перо в чернильницу, но дважды пред тем промахнулся – рука сделалась ему неподвластной от дрожи.

– Ты сам-то ведал, куда отправляешь его? – вопрошал лукавый дух.

Царь не давал ответа.

– В тебе самом не было веры до сих пор, – продолжило видение.

– От и правда, – пробормотал Иоанн. – Отчего же, Иуда, нету в сердце моём никакой веры клятвам?

– Велика его верность клятве своей, пущай у тебя самого не было веры словам его. Велика же нынче власть твоя над ним, велика, – медленно кивая, произнёс Курбский. – Ты же воочию видал, каков вернулся он с Новгороду? Он прошёл чрез это во имя твоё, царе. Он бы пошёл и на большее нынче. Да только тебе и мне ведомо – рано али поздно, и он отречётся от тебя. Быть может, сбежит со страху пред гневом твоим. И тебе будет надобно решить – отпустишь его али предашь смерти. И всяко чем боле с тем тянуть, тем боле тяжко будет поступить верно.

– Как ни поступлюсь, то и сделается верным. Будет воля моя – помилую, – отрезал Иоанн.

– А часто ль поминаешь меня, друг мой, в молитве утренней аль вечерней? – спросил призрак.

Иоанн зло оскалился с резким выдохом.

– Ведомо ж тебе, что нету меня пред тобой и что с рассветом исчезнет облик мой, как исчезает дым, как исчезают звёзды поутру. И близится тот час, как покину я тебя. То будет дело твоё, и токмо, да оттого и лукавить не удастся. Представь же, будто бы меня, скверного предателя, приведут к тебе на расправу.

Пред владыкою вставала страшная картина из прошлых видений, облюбованная, желанная и вместе с тем ненавистная и горестная расправа. Руки царские била неистовая дрожь.

– Верю я, – продолжал Андрей, – что рука твоя не дрогнет и меча кованого не выронит. И разишь ты голову мою. В то верю я, и ясно мне как белый день. Как ясно и то, что не принесёт покоя. На какое-то мгновенье сердце твоё драконье упьется крови друга, но то будет миг, не боле. То грядёт. Премного крови ты прольёшь и себя изранишь вместе со всеми нами.

Иоанн отбросил перо на стол. Мелкие чернильные капли окропили бумагу да дерево. Владыка закрыл лицо рукой, гоня прочь дьявольский образ и моля о заступничестве у небесных покровителей. Пламенная мольба была услышана, и бесовский Курбский испарился. Царь глубоко вздохнул, переводя дыхание. Сердце его тревожно билось, всё пребывая в смятении. Владыка поднялся со своего места, отодвинув кресло. Оно отозвалось скрипом об пол.

* * *

Лесной покров крон зелен был да пышен. Одна услада была глядеть, как капли янтарного солнца пробиваются в чащу. Шептались меж собою деревья, покачиваясь под лёгкими ветрами. Стрелою мчался по здешним лесам кабан. Щетинистую спину его уж пронзило три стрелы, да зверь всё рвался прочь, перепрыгивая поваленные стволы могучих деревьев. Бег заставил хрипло вопить, но быстроногий зверь гнал что есть мочи в сопровождении собачьего лая. Гончие мчались следом, а за ними и двое всадников – Басман-отец да князь Василий Сицкий. Алексей встал на стременах, вновь натягивая стрелу на тугой тетиве. Притом лошадь не сбавляла ходу, пущай что уж у рта выступала пена от устали.

Со свистом Басман выпустил стрелу, и та впилась в бок кабана. От ранения дичь споткнулася, и подоспевший гончий пёс вцепился в ногу. Добыча отбилась, но далёко не ушла. Кабан вновь был настигнут одной из гончих и на сей раз уж не смог уйти. Он пал на бок, споткнувшись о корягу. Собаки подняли лай, подзывая охотников. Алексей спешился едва ли не на ходу. Резко свистнул да стегнул воздух. С тем псы отошли, да притом поджали уши да хвосты.

Алексей переводил дыхание, глядя куда-то в чащу. Отдалённые голоса холопов-загонщиков едва-едва были слышны. Басман не стал дожидаться, как те поспеют. Большой нож блеснул в его руке да тотчас же окропился кровью, покуда опричник перерезал горло кабану. Хлынул горячий поток, аж на сапоги Басмана.

– От сука… – отошёл Алексей, отирая нож от крови.

– Да гляди, какой толстенный, – молвил Василий.

Голос князя был сбит от лихой скачки за зверем.

– И не говори, – усмехнулся Басман, оглядывая добычу.

Василий да Алексей решили дождаться, как подоспеют загонщики, дабы разделать дичь. Басман расположился на большом поваленном дереве, чьи ветви походили уж на целый ствол. Василий сел подле на пень, потирая шею от жару.

– От же славно! – выдохнул Алексей, скинув с себя накидку, оставшись в одной рубахе, под коею приметно поблёскивала кольчуга.

Василий кивнул, обернувшись на убитую дичь. К тому времени уж подоспели загонщики. Загонщики обступили добычу да ловко принялись за тесаки свои заточенные, иные мужики уж складывали кострище. Басманову да Сицкому подали холодного квасу, покуда холопы принялись за разделку.

– Алексей Данилыч, – молвил Василий, ставя кувшин на землю подле себя.

– Ну-ка? – усмехнувшись в бороду, спросил Басман, утирая усы от пития.

– Знаю вас человеком прямым и верным и посему не буду бродить вокруг да около. Просить вас хочу, – произнёс князь Сицкий.

Басман хмыкнул, поглядев, сколько ещё квасу осталось, да разом всё и осушил, кинув кувшин себе под ноги. Парнишка из прислуживавших тут же метнулся подобрать то за боярином. Алексей откинулся чуть назад да размял шею, резко поведя её то в одну, то в другую сторону. Лишь опосля поглядел на Василия, чуть разведя руками.

– Проси уж, – ответил Алексей.

– Варя моя… – было начал князь, да Басман перебил его.

– Погодь, Вась, – встрял опричник, взмахнув рукою, – а то правда, что будто бы Согорский, Царствие ему, сватался к дочурке твоей малолетней?

Сицкий глубоко вздохнул, едва услышал про Согорского. Василий коротко кивнул, пристально глядя в самые очи Басманова. Алексея то, видать, знатно подивило – усмешкою озарился лик опричника, да присвистнул он.

– И что же молвил ты ему? – спросил Басманов с прищуром недобрым.

– Уж нынче чего об том? – молвил Василий, разведя руками.

– А сколько Варьке твоей было, и сколько же Согорскому? – продолжал расспросы Алексей.

– Иван Степаныч любил её. И неча так ухмыляться.

– Ну-ну, – усмехнулся Алексей, поглядев на раздел добычи. – Ты чего-то просить изволил?

– Варю мою не обижайте, – произнёс Василий, и голос его уж дрогнул.

Алексей поглядел на князя, чуть прищурившись, а затем сплюнул наземь.

– Да не боись, – отмахнулся Басманов, откинувшись назад да сложивши руки в замке на животе своём. – Разок кругом пустим, для пущего порядку, и токмо. Да полно, полно тебе!

Алексей разлился басовым своим смехом.

– Видал бы рожу свою! – молвил Басманов. – Шучу я над тобой, Вась, шучу.

Басманов глубоко вздохнул, переводя дыхание. Затем опричник цокнул, мотнув головой.

– Что ж делать-то с тобою… – протянул Алексей. – Не горюй, Вась, не печалься. Сам я тоже отец. К тому же на кой Федьке жёнушка-то, побранная всею братией, в конце-то концов?

Василий не мог ровно слушать речи Басмана. Точно уж ведал княже, какая власть в руках Басманова. Даже средь опричников едва кто мог супротив его слова идти, оттого же сердце лишь боле и боле полнилось страхом за родную кровушку.

– Благодарю, – с трудом выдавил из себя Василий, на деле же питая лишь много ярости к опричнику.

– Да гляди, – добавил Басманов. – Токмо вякни где, будто бы старик Басман размяк! Коли услышу толки об том – помяни моё слово, – сам к твоей Варьке наведаюсь – уж куда ей будет из нашего дома деться-то?

Василий стиснул зубы до скрипу, подняв взгляд, полный исступлённой ненависти и вместе с тем пустым отчаянием.

– Да, и вот ещё, – молвил Алексей, почёсывая бороду. – Где, говоришь, уезд ваш? Вниз по реке Москве?

Василий коротко кивнул.

– Ты погляди на меня, старика! Еле за сей животинкою угнался, – молвил Басман, кивая на тушу кабана. – Все раны ратные разнылись! Ну, право, уж сколько? Чёрт бы меня драл, шестой десяток!

Василий в раздражении вздохнул, утомляясь праздной болтовнёй Басманова.

– Ух и морока же будет мне мчаться в угодья ваши, Василий Андреич! – точно жаловался Алексей. – Не сослужите мне службу? Свезти велено мне с ваших две сотни девиц ко двору царскому. Да гляди, чтобы добротные были – здоровые да покладистые.

Василий кивнул, отведя взгляд долой.

* * *

Штаден хмуро поглядывал на собирающиеся тучи над главой. Тяготело небо, полнилось свинцом. Немец спешился подле двора близ Москвы. То было за рядами торговцев дублёною кожею. Ворота давно покосились. Петли пронзительно скрипнули, когда немец отворил их да вошёл во двор.

На привязи при дворе сидел пёс. Поведя голову на пришлого, сторож хвостатый не подал лаю, пущай и глядел на немца в упор – видать, не признал чужака в нём. Оттого Генрих и брёл по двору, чуть хмуро оглядываясь по сторонам. И разруха же, и сору немерено валялось под ногами! Ветошь драная да черепки битые, а подле крыльца уж смылась земля протоком.

Прямо на него глядело крыльцо, косое-битое. Не иначе как разинув рот, отворило оно дверь. Жилище и впрямь было жалкое, снаружи али с изнанки – всё вповалку, да кругом неразбериха. Сквозь полумрак Генрих различал изредка пробегавшие фигуры. Домашние были босоноги да неряшливы, раздавались детский плач да причитания мамок с няньками. В дверях стало чумазое дитё да уставилось на опричника. Генрих ступил на крыльцо, когда ребёнка подхватила на руки девица лет восемнадцати али годом старше.

– Чего вылупился? – спросила она, утирая лицо чада рукавом своего сарафана.

Стоило девице лишь обернуть взор к порогу, как из её груди вырвался крик. Тотчас же она прижала ребёнка к себе да поворотилася к опричнику. Немец переступил порог дома, оглядывая здешних. Прямо в сенях, на полу, лежал человек, закутавшись в истёртое шерстяное одеяло. Его сон не тревожили многочисленные домочадцы, что без устали носились по дому. У печки хлопотали взрослые тётки, подвязавши волосы косынками. Девица же опустила ребёнка, да с тем и поклонилась пришлому опричнику. Генрих оглядывался, выискивая в том беспорядке кого-то.

– Доброго вам здравия, сударь, – пролепетала девушка, боясь поднять взору.

– Агаша, знахарка, тутошняя? – спросил немец, проходя в дом.

Дети вытаращили глаза на грозного гостя, а меж тем мамки с няньками опускали лица нерадивым чадам своим али огревали подзатыльниками.

– Тутошняя, боярин, да вот нынче нет её, – доложила девушка.

– Куда ж подевалась? – спросил Генрих, садясь на скамью у стола. Доски скрипнули под ним, уж знатно обветшавши.

– Роды принимает у Бельских, – с поясным поклоном ответила крестьянка.

– Вона как… – вздохнул Генрих да окинул девицу взглядом.

Высока да ладна, по плечам покатым стелются косы, точно медные. Взор пытливый, пущай и малость косила девушка. Простенькое платье её поштопано-перештопано, и всяко гляделась она опрятнее иных домочадцев.

– Как звать? – спросил Генрих.

– Алёною, – вновь поклонившись, ответила девица.

– Славно, – кивнул опричник, хлопнув по столу. – Осенью играет свадьбу друг мой сердечный – Фёдор Алексеич, да просил меня в дружку себе. Истолкуй, Алён, что к чему. Малость нездешний я, ведать не ведаю, что за дружка таков.

С сердца девичьего как камень упал. Пущай всякий страх не отступился от домочадцев, Алёна уж воспрянула духом. Всякое дело домашнее девка оставила на потом да принялась опричнику рассказывать обряд весь. Чай она была сведуща в том и припомнить могла всякий уклад, всякий порядок.

В убогом домишке и впрямь яблоку было негде упасть, да уж изворотились домашние оставить Алёнку с Генрихом в горнице да подслушивали мимоходом – мало ли чего. Немец же славный сделался слушатель – Алёнку не перебивал. Крестьянка же подала скудное угощение ко столу. Генрих не притронулся к кушанью – с того ли, что брезговал, с того ли, что и впрямь отдался речам Алёнкиным.

Час минул, затем другой – уж стемнело, а девка уж и половины не выложила. Притом Алёна девка была бойкая, да язык подвешен. Складный рассказ её затянулся много боле по воле немца – всякий раз то и дело расспрашивал о стороннем, помимо долга своего. По ходу рассказа своего девка хлопотала подле гостя, наливая ему здешнего самогону. Первую чарку Генрих велел выпить самой крестьянке, и та исполнила. Как сомнения немца развеялись, беседа продолжалась столь же ладно.

Всё мрачнели небеса за окнами, и всё боле подступалася Алёна в рассказе своём, как дружка должен вести новобрачных к первой их ночи.

– И как придёте, стегнёте о ложе – духа нечистого прогнать, – молвила Алёна.

– Со слуху так не припомню всего, – ответил Генрих, мотнув головой.

Опричник опрокинул ещё чарку самогону. Девица было поднялась, чтобы подлить гостю, да тот резко по плечу осадил порыв её да провёл рукою по шее, по косе её медной. Сглотнула Алёна, дыхание замерло, да не отпрянула. Глаза её распахнуты уставились на немца, покуда тот расплёл ленту в волосах.

* * *

Царь спустился к трапезе в особо славном расположении духа. Длинные рукава красного кафтана едва касались полу, покуда владыка входил в палату. Наряд исшит был золотом, и стебли невиданных да диковинных цветов сплеталися меж собою причудливым узором. Мария уж приступилась к трапезе, равно как и царевичи Фёдор и Иоанн. Как только владыка переступил порог, взоры царской семьи тотчас же устремились на него, а опосля – сразу же на Фёдора, что следовал за Иоанном.

Как и государь, молодой опричник в самом деле был в добром расположении духа. С утра юноша был гладко выбрит, чувственная кожа его ещё алела спелым румянцем после бритья. В ушах поблёскивали длинные серьги, на пальцах – кольца. Наряду с тем, как Фёдору уж пристало представать при дворе, нынче одёжу юноши можно было наречь и вовсе скромной. Кафтан цвета налитой вишни распахнут был, под ним же – льняная рубаха, подпоясанная широким поясом, за него же заткнут нож.

Опричник отдал низкий поклон государыне, верно, вовсе не смутившись от холодного её взора, полного смятения. Она безмолвно вопрошала владыку, сведя чёрные брови свои. Царь же, проходя мимо сыновей своих, ласково потрепал их по светлым головушкам. Царевичи не были балованы ласкою отца своего грозного, сурового, оттого нынче же на лицах их юных засияли светлые улыбки. Царица Мария всё глядела на опричника, который, несомненно, видел али нутром должен чуять, как глядит на него государыня. Царь занял место своё во главе стола, подав руку супруге. Жена покорно припала устами к кисти Иоанна.

Фёдор щёлкнул холопам, подзывая стольника с кувшином вина. Приняв сосуд, Басманов наполнил чашу царя, затем, обойдя владыку, вопрошающе взглянул на супругу царскую. Мария хмыкнула себе под нос, подставляя ему свою чашу. Фёдор в учтивом поклоне наполнил её. Царица нахмурилась пуще прежнего, заметив царский перстень на большом пальце юноши – то была государственная печать. Вновь поглядела Мария на супруга своего, да тот и бровью не повёл. Усмехнувшись, царица продолжила трапезу.

Когда Басманов обходил царевичей, он поднял взор к Иоанну, точно вопрошая его.

– А пущай, – кивнул владыка.

Опричник отдал поклон. Царевичи с превеликим любопытством отверзли очи свои, покуда чаши их наполнялись тёмным вином. Иоанн же подозвал жестом стольника да коротким кивком указал на Фёдора. Холоп тотчас же раскланялся да поспешил накрыть для Басманова.

Мария не сводила злого, пронзительного взгляда со стольника, который ставил по левую руку от государя. Как приготовления были закончены, Фёдор занял место своё. Безо всякого спеху юноша приступил к трапезе.

Мария с тяжёлым вздохом припомнила всю гневливость, которая охватила её супруга, покуда уж спровадили Афанасия да Фёдора в Новгород. Доселе неведомая ревность наполнила горьким ядом сердце царицы. Такой злости не питала она ни к одной девице, сколь ни была бы та молода аль хороша собой. Могла Мария поквитаться с любой девкой. На худой конец, пущай и сыскать гнева супруга, да всяко затравить зверьми было дозволено великой царице.

Нынче же иное. Едва ли Мария поверила бы, будто бы супруг её, гневливый и грозный, сменит обычай свой. Не верила царица ни смеху, такому доброму и беззлобному, которым владыка отвечал на незатейливые шутки опричника. Премного видала царица мужа среди ближнего круга своего, и никогда не пребывал он в столь мирном настрое.

– Не желаете ли, царе, чтобы оставила я вас с Фёдором Алексеичем? – вопрошала Мария.

Резкий голос государыни переменился со злости, что стоял в её горле. Царь же единовременно с опричником своим обернулись на неё. Иоанн пожал плечами.

– Ежели то угодно сердцу твоему, – ответил владыка.

Голос его был спокоен, точно морская гладь в безветрии. Мария поднялась, ударивши руками о стол. Царевичи было вздрогнули, но остались у мест своих, внемля величественному спокойствию на лице отца своего. Иоанн проводил супругу холодным взглядом, не молвив ей вслед ни слова. Когда же царица удалилась, снедаемая тягостными терзаньями, Фёдор тихо присвистнул, постукивая в ладный такт пальцами по столу. Иоанн коротко кивнул на место подле себя, по правую руку. Басманов вскинул брови, знатно подивившись, а уста его озарились улыбкою.

– Право, неужто заслужил я пред вами милость такую? – вопрошал юноша, вовсе не брезгуя оказанной чести.

– Милость невозможно заслужить, – молвил владыка, пододвинув к Фёдору пустую свою чашу.

Фёдор цокнул и будто бы в недовольстве помотал головою, да принялся наполнять чашу Иоанна, а опосля и свою.

* * *

– Видать, дела и впрямь скверны, – молвил Малюта, отряхивая щипцы от крови.

Пред ним в колодке едва дышал слуга при дворе Ивана Петровича Челядина, видного боярина из земских. Самого Ивана Петровича приказу трогать не было, да всяко уж шибко за ним рассуженного супротив опричников. Уж посему государь велел Малюте дознаться, какие люди бывают у Челядина, какие толки ведутся, да прочее всякое прознать – о домашних, о посыльных да гонцах, словом – держать ухо востро.

– Не так уж и скверно, – усмехнулся Вяземский, снимая накидку свою, дабы не измараться в крови.

Князь Вяземский токмо подоспел спуститься в подземелие, покуда Скуратов уж трудился не покладая рук с часу.

– Да ты ж не ведаешь, об чём толкуешь, – вздохнул Малюта, утирая пот, выступивший от труда его тяжкого.

– Так не томи же, – молвил Афанасий.

Григорий сел на пень, что уж вобрал в себя немало крови, ух, немало! Почернел весь изнутри, изъелся всяким вредителем подпольным, да всяко иного места, где бы присесть мог тюремщик али опричник в трудах своих, и не было.

– Токмо не говори, будто бы басманский ублюдок чего учудил! – произнёс Афанасий, поднимая лицо крестьянина в колодках.

Оно было залито кровию до той меры, что, право, мать родная б не признала.

– Раз так, то молчу, – молвил Малюта, всплеснув руками.

Афанасий со страшною злостью ударил крестьянина по лицу. Глава его, разбитая вусмерть, безвольно повисла, будто бы замертво.

– Так что же?! Выкладывай! – выпалил Вяземский.

– А то, Афоня, что нынче он царскую печать при себе носит, – молвил Малюта, почёсывая бороду.

Вяземский едва ли так отроду дивился.

– Врёшь, дурак! – произнёс Афанасий.

– От воротится он – то и поглядим, – молвил Малюта. – А сведения те от самого кравчего царского. Нынче Фёдор не спустился к трапезе, а вот ты, Афонька, ведаешь отчего? Да оттого, что трапезничал он с семьёю царской. И отчего-то вспылила царица да вышла вон. От тепереча поди знай – чем оскорбилася она.

– Да Мария нраву сама такого, что, пущай, второю по злости да гневливости будет, сразу после государя нашего светлого, – молвил Афанасий.

– Да чёрт с ней, с царицею! Ежели Федька и впрямь печатью царской завладел, так это ж за какие такие заслуги? – вопрошал Малюта, тупо пялясь в мрачный нависший потолок. – Коли уж сам Басман, служивший ещё при Василии Ивановиче, да потом при Иоанне, с самого малолетства его, и то старик такой честию не одарён. Да и мы с тобою, да и Курбский при себе печати не держали. Но младой Феденька наш белолицый-чернобровый, от он-то и сыскал расположение царское. От скажи-ка мне, уж не обмолвился ты с Федькой в Новгороде али во столице чем?

– Совсем меня полудурком держишь? – спросил Вяземский. – Нету мне никакой охоты с Басмановым откровенничать. Ни с Алёшкой, ни, чего подавно, с гадёнышем его.

– Да, видать, – потирая бороду, протянул Малюта, – царю-батюшке уж охоты много на то стало. Видать, совсем затрусил Васильевич, раз подле себя решил держать мальчишку этого заместо советника. От помяни моё слово – они держат тайный совет.

– То вздор! – отсёк Вяземский.

– А ежели нет, – продолжил Малюта, взведя руку да указывая на Афанасия, – так-то ясное дело делается, куда же Федька по ночам шляется и отчего государь всё и прознаёт. Докладывает ему Федька Басманов, да видать, и нас с тобой добрым словом не преминул помянуть перед царём. Для порядку чего молвил, да и токмо! Али и то всё вздор, то молви же мне, Афонь, в чём же иной толк Феде скрываться в похождениях своих?

От тех слов Афанасий вспылил да обрушил ярость на тело крестьянина – бездыханное ли? Сокрушивши ряд беспорядочных ударов – уж куда придётся, Вяземский взвёлся, разойдясь в лютой свирепости. Малюта молча глядел да малость подивился этой злости. Вскоре же – быть может, и смутившись взору Скуратова, – князь Вяземкий отряхнул руки, замаранные в крови, да вскинул голову вверх, переводя дыхание.

– Верно, обознался кравчий твой, – отмахнулся Афанасий.

– Ежели он обознался, я сам выколю глаз ему! – молвил Малюта. – Неужто думаешь, что я подле себя уродов убогих держу? Говорю тебе – кажись, Федька и впрямь службу особо подлую служит.

Афанасий поморщился, отведя взгляд к кровавой лужице, что расходилась липким пятном на грязном полу, присыпанном старою подгнившей соломой.

– Срослась ли рука твоя, которую государь в гневе ранил, едва завидев, что Фёдор при смерти? – спросил Малюта.

Афанасий сплюнул на пол.

– Полно об том! – отрезал Вяземский.

* * *

С треском шашка врезалась в сундук, да застрявши, заскрипела в тесных путах. Как бы ни силилась Мария, обуянная гневом, всё без толку – клинок плотно засел и не поддавался ни в какую. Короткий рык сорвался с уст её, и она в отчаянии выпустила рукоять оружия. Пряди чёрных волос ниспадали ей на лицо, затмевая взор. Лишь сейчас на неё обрушивалась усталь за всё то буйство, которому она предавалась, как покинула мужа. Царица опустилась в резное глубокое кресло, чувствуя, будто силы незримые прибивают её к земле.

На глазах выступали горячие слёзы бессилия, и та всепожирающая ярость была страшным откровением для самой Марии. Её сердце убивалось, точно была предана великою любовью, да сама царица никогда не пылала сколь бы ни было светлыми чувствами к супругу. Отношения их были холодны, и Мария снесла много унижений. Муж открыто, порою и вовсе на людях называл её скверной супругой, коей не пожелает он даже заклятому врагу своему.

Изучила Мария за долгие годы тяжкого своего замужества нрав Иоанна. Владыка припоминал ей каждый проступок, каждую дерзость, будь то свершено волей-неволей. О вспыльчивом нраве владыки Мария на собственной шкуре прознала паче всякого при дворе. Приступы безумия, что находили на Иоанна, приучили Марию покидать опочивальню мужа, как исполнит супружеский долг. Не единожды царица просыпалась от резких побоев своего гневного супруга. В приступах Иоанн бормотал что-то, и ни слова разобрать нельзя было, ни спросонья, ни после уж окончательного пробуждения.

Когда царь подверг Марию иному унижению, открыто вводя к ложу своему невольниц, царица то приняла едва ли не как отраду. Боле ей приходилось реже делить ложе с супругом, но то никак не избавляло её от гнева государева. И с тем же Иоанн не скрывал своей близости с девицами, и те были моложе Марии. То боле всего задевало самолюбие да гордость государыни, но, право, не было проку в причитаниях. Заместо того она срывала весь гнев свой на невольницах, стегая их, аки скотину бездушную, до крови.

Царь не вступался за крестьянок при дворе. Средь них было немало и боярских, чьи отцы, мужья али братья сыскали опалу. Делаться царскою любовницей значило сыскать злобу и царицы. Мария уж давно ведала, что муж ей неверен, что нет в душе его ни капли любви, почитания али людской жалости. Напрасно она предавала нежное сердце своё, напрасно она изучилась любить казни кровавые и быть подле супруга своего в любом злодеянии, угодном душе его чёрной.

Всё нынче кануло. Доныне тешилась Мария надеждой, будто бы подле Иоанна вовсе нету места ни одной живой душе и всякого гонит владыка прочь от себя али мучит, якоже мучит супругу свою. Жаждая научиться любить, озлобилась царица, выучилась ненавидеть люто.

Мария в бессилии ожидала, как придут с её поручением, в исступлении пялясь в потолок. Наконец в отдалении послышались тяжёлые шаги. Царица откинула волосы со своего лица да подалась вперёд. Двое ратных мужчин силою едва ли не волокли за собой Дуню. Девка была босая, коса уж распущена – чуть у основания ещё плетенье держалось, а так простоволосая предстала перед государыней. Один из ратных подал государыне кнут, и Мария тотчас же сжала его в своих похолодевших от ярости руках. Дуня что-то залепетала в земном поклоне, да сбитое дыхание не давало никак изъясниться толком.

– Чёй-то ты там мямлишь? Поди же ко мне, голубушка! – повелела царица.

Едва Дуня уж сделала шаг, как рынды принялись сдирать с неё платье. Взор царицы наполнился жестоким безумием, покуда пред нею донага раздевали крестьянку.

– Сука! – Мария огрела девушку хлыстом.

Дуня завопила от боли, покуда её держали рынды, разведя руки в стороны.

– От ты какая ладная! Уж думала, большего унижения мне не будет! – сквозь зубы процедила Мария, принявшись яростно хлестать Дуню.

С уст царицы ссыпались проклятья да скверная грубая брань, и лишь когда рука Марии судорожно задрожала в усталости, лишь тогда она опустилась в кресло, выронив окровавленную плеть на пол. Усталым да небрежным жестом повелела царица уволочить прочь крестьянку – та, видать, уж была без сознания. Лютая злоба звенела в висках царицы, а глаза всё никак не просыхали от слёз подлого унижения.

* * *

Солнце ещё не взошло над Москвой. Вдалеке протянулись ленты серого дыма от пожарища. Слабый огонь, что и доныне теплился в обгоревших головёшках, ещё долго будет смертоносным дыханием своим глодать то, что осталось от усадьбы. Вороны уж слетелись к разорванным искалеченным телам. Перекладина с повешенными, по страшной прихоти пламени, уцелела, и казнённые всё таращились мертвенным взглядом на погоревший дом свой.

Подле товарных рядов уже мало-помалу посыпался люд честной. Самые ранние поднимались к рынку али за водою – пока ещё не занялась заря. Дверь кабака, коим заправлял Штаден, отворилась, и Басман-отец вдохнул полною грудью свежий утренний воздух. Уж скоро в нём подымется и пыль, и жар, но нынче – раздолье.

Алексей опёрся плечом о дверной косяк, с похмела глядя пред собой. Широко зевнув, Басман растёр себе лицо, приходя в чувство. Подле кабака стояла бочка – накануне, во время грозного ливня, собралось в ней дождевой воды до самого краю. Басман умыл лицо своё, исполнившись живительной бодрости. Он обернулся к кабаку, окидывая взглядом братию, спящую вповалку. Ещё вчера Алексей приметил славную девчушку – Алёну, да притом немец дал знать, чтобы опричники не посягали на неё. Немудрено, что нынче девка лежала подле Генриха. В их ногах храпел здоровенный пёс. Будучи спущенный с цепи, не нашёл он места нигде лучше, как у ног хозяина своего. Басман-отец затворил дверь да вышел на крыльцо, как вдруг оклинут был.

– Доброго здравия, батюшка, – молвил Фёдор, вытирая лицо своё расшитым полотенцем да закидывая его за плечо.

– Ах ты чертяга, не ложился? – спросил Басман, всё же малость вздрогнув от неожиданности.

– Подремал маленько, да и полно мне, – пожав плечами, ответил Фёдор.

Алексей принялся глядеть на сына своего, отчего-то по-новому. Гордость грела сердце отцовское, покуда глядел на доброго молодца, на стать его, на крепость.

– Эво какой жених завидный! – усмехнулся Алексей, похлопав сына по щеке.

Фёдор усмехнулся, радуясь отцовской гордости.

– Тять? – спросил юноша, потянувшись.

– Ась? – молвил Басман, вновь отходя к бочке с водой.

– А ты любишь маму-то? – спросил Фёдор, чуть склоняя голову.

Басман-отец усмехнулся, вновь умывши лицо водою. Фёдор снял полотенце с плеча, и старый воевода принял то. Утеревшись, Басман потрепал сына по голове, а суровый лик воеводы озарился едва ли не ребяческою радостью.

– До свадьбы – Бог мне судья, не шибко-то. Видная бабёха, ничё не сказать, да и что с того? Видимо-невидимо их на Руси – бери не хочу! Но как же, чёрт бы меня драл, всё переменилось, токмо она родила мне тебя. Вот Бог мне судья, Федь! И ты Варьку пущай сейчас не больно-то любишь, но помяни моё слово, ох всё переменится, как она тебе Фёдоровичей народит!

Фёдор улыбнулся, внимая речи отца да отведя взор свой к востоку, где уж небо светлело и светлело.

– Но это! – добавил Алексей, обрушив руку на плечо сына. – Гляди мне – ублюдков безродных не плоди мне!

– Не тревожься за то, не тревожься! – усмехнулся юноша, опустив взгляд наземь.

Добрый настрой опричника лишь самую малость омрачился, как случалось всякий раз, как речь заходила об ублюдках Глашиных. Не смел Фёдор испрашивать того у отца родного. И всяко гнусно саднило сердце его, ибо ходили слухи об том, как Басман-отец впрягается за детвору босоногую, безродную. Видел Алексей перемену в облике сына своего.

– А ну-ка, сына, подь сюды, – молвил старый воевода да как прижал со всей силы к сердцу отцовскому.

Ежели и хотел было Фёдор что молвить, так отложил до следующего раза. Заместо того обнял батюшку своего в ответ, да крепко-крепко, боясь отпустить.

* * *

Воротившись в Кремль, Фёдор направился в свои покои переменить одёжи, дабы поспеть к заутрене. Едва подходя к своим покоям, Басманов не смог сразу признать ту, что ожидала его.

– Кто посмел? – сведя брови, молвил опричник.

Рука его уж сама собою опустилась на рукоять шашки. Дуня мялась, не в силах сразу молить боярина о заступничестве. Суровый тон его лишь боле тревоги нагнал на её изуродованное лицо. Шрам рассёк Дуне лицо от брови до самого подбородку, и с того увечия заплыл глаз девушки. Она приоткрыла уста и тихо-тихо молвила:

– Царица, Фёдор Алексеич, – неловкий поклон её подкосил шаткую позу, и девушка опёрлась о стену, чтобы устоять на ногах.

Басманов скрестил руки на груди, глубоко вздыхая. Губы его в негодовании поджались.

– Она меня на дух не переносит… – пролепетала Дуня, теребя скромненькое платье своё. – Того и гляди, забьёт до смерти, боярин…

– Полно! – цокнул Фёдор.

Нынче раболепство этой девушки лишь раздражало опричника.

– Не горюй, – молвил Басманов, поглядев на девку перепуганную.

Дуня закивала, боясь прогневать опричника.

– Поедешь в имение наше с батюшкой, – молвил Фёдор, проходя в свои покои. – Заодно и передашь весточку матушке.

– Храни вас Бог, Фёдор Алексеич! – пылко взмолилась Дуня.

– А пока будь ниже травы, тише воды, и царице на глаза не попадайся! – напутственно молвил опричник, распахнув ворот рубахи.

Раскланялась Дуня да и вышла прочь.

Глава 2

– Это ж надо, Фёдор Алексеич! – усмехнувшись, молвила наконец царица.

Выдался славный день – ясное небо ласкало Москву в своём тепле. Редкие облака мирно плыли по небу, следуя в одни им ведомые дали. Царица Мария просила к себе Фёдора Алексеевича, и непременно его одного, дабы опричник сопровождал её на прогулке. Басманов вёл под уздцы царскую лошадь, покуда Данка вольно резвилась без хозяина. Фёдор украдкою, с тихой завистью глядел, как любимица его предаётся ретивости. Уж извалялась лошадь в траве, местами пожелтевшей к осени, и пронеслась вдоль высоких белых стен Кремля, и всё удаль не угасала в ней. Царская же гнедая лошадь плавно ступала, не резвясь и не суетясь, точно подобилась во всём нынче нраву госпожи своей. Услышав возглас Марии, Фёдор вскинул бровь да пожал плечами.

– Не подскажете ли, Фёдор Алексеич, вам лет сколько полных? – молвила царица чуть погодя.

– Уж семнадцать весною исполнилось, – ответил юноша.

Голос его был лёгок да беззаботен.

– А царю-батюшке, Иоанну Васильевичу нашему ненаглядному, уж… уж что получается? Четвертый десяток пошёл? – Мария чуть вскинула голову, укрытую расшитым платком к небесам, якобы уж силилась припомнить. – Стало быть, вдвое старше владыка тебя?

– Стало быть, – просто молвил Фёдор, пожав плечами.

Едва он молвил то, как усмехнулся, мотнув головою, подняв лицо к небу.

– И впрямь так, – добавил Басманов, пресветло улыбаясь своим мыслям.

Фёдор принялся тихо насвистывать простецкую песенку, которую сызмальства выучился играть да петь. Мария слушала игривую, ладную мелодию, как вдруг прервала её тяжким вздохом, в коем звучало премного горького сожаления.

– Забила бы тебя, будь ты не из братии, – молвила царица да мечтательно оглядела знакомые окрестности Кремля. – Как драла всякую дрянь, забывшую о стыде.

– Нам обоим же, премудрая государыня, доподлинно известно, что того вам не даст свершить владыка, – ответил опричник, и лукавая улыбка вновь озарила его уста.

– А сам-то ты будто не видишь, что странная дружба ваша. Держит тебя государь подле себя и одаривает щедро, и уж не думается ли тебе, что попросту по доброте душевной? Уж будто бы больно полюбился ты ему? – вопрошала Мария.

– Никак в толк не возьму вашей ревности, государыня, – произнёс Фёдор. – Уж с вами-то, добрая моя владычица, нам неча делить.

Царица усмехнулась, да голос её будто бы дрогнул в волнении.

– Неужто вы и впрямь любите светлого своего супруга? – насмешка в голосе опричника граничила с истинною жестокостью, притом облачённой в снисходительную жалость али огорчение.

Мария себе не могла на то ответить за все годы супружества. Слишком переменчив был владыка, не поспевала она за гневом его али ласкою – одно переменяло другое, обжигая, точно хлёсткая плеть. Нынче же с супругом всё больше было разладу, и царица неволею обхватила себя за локоть, припоминая премногое зло, что сносила она от супруга.

– Столь жестокосердного, гневливого самодура, как светлый наш владыка, возможно ль любить? – вопрошала Мария, а руки её меж тем вцепились в поводья.

То не ускользнуло от пылкого взору молодого опричника, да чай Фёдору хватило благоразумия принять вид, будто бы ничего и не видел.

– А ежели и впрямь кто полюбит царя нашего грозного, за того бедолагу и впрямь готова я молиться на воскресной службе, – добавила Мария, и голос её будто бы и впрямь сделался беспечнее.

На беду царицы, юноша был не по годам прозорлив, да к тому же изучился при дворе слышать эту едва уловимую дрожь, точно лазейку в неприступной стене. Ясно далось ему, что царица не опустится до страшного унижения, выложить начистоту все тревоги свои уж для неё равносильно гибели. Было жестокое упоение в чужой ревности. Фёдор бы нашёл усладу в этих словах, не будь он столь искренне и всецело предан государю.

Басманов в ответ лишь пожал плечами, обернувшись на Данку. Лошадь малость отстранилась от них и носилась своею дорогою. Столь много было сил да рвения, любо-дорого глядеть. Давно сошла с тропинки, да всё резвилась средь подсушенной жарким летом поросли.

– И всяко скверны дела твои да плохи. Ежели я разглядела особое положение твоё, так за братией не постоит. То лишь вопрос времени, как задымятся загривки псов скалозубых. Гришка, поди, давнишно присматривается к тебе. Того не миновать, коли добился уж милости царской. Совет мой тебе: скоромнее будь, да совет запоздалый. Уж не думаешь ты, Феденька, будто бы государь-то будет на твоей стороне, когда свора решится изжить тебя? – спросила Мария, наклонивши голову свою да заглядывая в белое лицо царёва любимца.

Басманов ничем не выдал себя, лишь поводья прихватил покрепче.

– Стало быть, надобно боле прочего владыку занимать, чтобы не смог он сыскать слуги боле славного. Авось и будет государь на моей стороне, коль и впрямь неминуема расправа, – молвил юноша.

Уж и лето прошло – а всяко никак не опалилась кожа Басманова. На белых пальцах поблёскивали прещедрые дары государя, и средь них красовался дар особой ценности. Крупное кольцо с царскою печатью уж больно приметно было – даже на большом пальце гляделось великоватым. Фёдор горделиво улыбнулся, созерцая знак царского отличия. Басманов наискось поднял взор на государыню. Не могла она вновь не приметить, сколь щедро одарен царёв любимец, как не могла и смириться с доселе невиданною злобою, что поднималась в её сердце.

– Да и право, что ж нынче толковать об том, – произнёс Фёдор, поглядывая куда-то вдаль, будто бы выискивая Данку. – Помилует али смерти позорной предаст – всё одно. Во власти я его, отныне и вовек.

После сих слов Басманов продолжил насвистывать. Мария вскинула смольные брови, поглядывая свысока на молодого опричника. Взор юноши был обращён к поросшему славному лугу, который уж степенно отцветал своё. Редкие космы высокой колосистой травы уж предались золотой сухости да пожелтели к осени. Беспечная, до дерзновенного беспечная улыбка на алых устах юноши пуще прежнего гневила государыню.

– От же полудурок! – усмехнулась царица, стиснув поводья. – И право, Федь, жаль мне тебя.

Фёдор положил руку на сердце да коротко поклонился, точно внимал предупреждениям государыни.

– Благодарствую за сердобольность вашу, – молвил опричник.

Во сердце царицы уж поднялось брезгливое отвращение к юноше. Она с мужицкою грубостью сплюнула оземь, и на лике её отразилась вся неприязнь.

* * *

На Москву опустилась ночь тихая, безлунная. Звёзды издалека лили холодный свой свет, будто бы с жадности припрятав при себе роскошное своё серебро. В доме Сицких немало находилось людей, да не слышно было ни смеху, ни шуму радостного. Напротив – в каждом мрачном углу будто бы поселилось уныние да тоска. Варя собралась с подругами своими за рукоделием. Уж отплакала девица своё – глаза докрасна довела. Нынче не было сил ни к песням, ни к причитаниям. Молча сидела она, склонившись над своим приданым, вышивая скатерть.

Подле Вари, кроме Оли да Маруси – славных девок, пущай и крепостных, сидела княгиня Евдокия Старицкая, супруга брата царского, Владимира. Семьи их были в особом ладу меж собою, и Старицкие часто бывали в гостях у Сицких, и наоборот. Они дружны были, пущай Старицкая была восьмью летами старше Варвары. Немало вечеров они скоротали за рукоделием да за песнями.

Не понаслышке знала Евдокия об участи младшей подруги своей. С тяжёлым сердцем глядела княгиня на девицу да вспоминала свои годы, как сама была отдана под венец. Супружество было для Евдокии крестом, и крестом тяжёлым. Владимир не был ей мил, равно как и жестокосердная да громогласная мать его, так и деверь её, великий князь всея Руси.

Владимир было не успел к ней посвататься, как о любви его к княжне прознал царь. Иоанн не внял даже уговорам Курбского – в те времена Андрей был первым человеком при дворе. Приходился же он Евдокии двоюродным братом. Много дружны они были и все тревоги и сомнения делили меж собою. Супружество с Владимиром Старицким разлучило их. Евдокия со смирением несла своё бремя, и весть о бегстве любимого брата едва ли не сломила её. Княгиня сделалась с супругом ещё холоднее, нежели прежде.

Князь Старицкий видел страдания жены своей, но не было у него никакой власти помочь ей. В приступе отчаяния Евдокия на коленях молила мужа дать ей свидеться с братом, да тот лишь зажал ей рот, боясь, как бы кто из домашних то не услышал да доложил о сих речах государю.

Годы шли, и Евдокия свыклась со своей болью, со своею жизнью в нелюбви. Сейчас она глядела на совсем юную Вареньку. Всем сердцем княгиня Старицкая боялась, кабы участь подруги не была хуже её собственной. Не был Владимир безгрешен – боле всех пороков его являлось малодушие, тем паче коли речь шла о матери его Ефросинье. Матушка его, княгиня Старицкая, нраву делалась всё сквернее. Нынче не давала уж жизни домашним, и сам Владимир, бывало, страдал от воли её жестокой.

Старая княгиня сноху откровенно изводила, бранила почём зря, да прилюдно. Не гнушалась и побивать Евдокию, но тут уж Владимир всяко вступался, ежели был рядом. Вся тяжкая участь её меркла в сравнении с тем, что было уготовано Варе. О Басмане – что об отце, что о сыне – уж вся Москва была наслышана. Василий всякий раз наказывал не ступать за порог, ведая, как эти черти в мантиях чёрных да с собачьими башками у колчанов беснуются в городе средь бела дня.

Сам Василий Сицкий принимал гостей внизу. То были князь Владимир Старицкий, какой и проводил супругу, да князь Иван Дмитриевич Бельский. Давно князья знакомы были меж собою, давно дружны были, и нынче князь Сицкий всяко был рад принять у себя старинных друзей своих.

Василий пытался выжечь крепкой водкой всю боль, что сжимала его сердце тугим кольцом. Иван Дмитриевич Бельский пил вместе с хозяином и был удручён ничуть не меньше князя Сицкого. Князья в печали были, не отойдя от страшной кончины ратного их друга верного, Согорского. Весть о бесславном его, отчаянном самоубиенстве потрясла князей. Бельский не успел и свидеться с Иваном Степанычем, как тот вернулся с поля ратного. Нынче уж новое несчастье подступилось к порогу и всё ждало часу своего.

– Что из Степаныча муж бы славный вышел для Вари – готов руку дать на отсечение, – тяжко вздохнул Бельский. – От же… видать, латины были милосерднее, нежели твари злостные, что у царского престола на цепи сидят.

Василий провёл рукой по лицу, выпив водки. Пуст взгляд отцовский, пуст и холоден, точно та беззвёздная глухая ночь за окном.

– На кой чёрт полез к разбойникам этим… – процедил Сицкий, зажмурившись. – Паскуды подлые, чтоб их…

Владимир Старицкий тяжело вздохнул, слушая редкие, тяжёлые да горестные причитания князей. Имеючи заведомую слабость к крепкому питью, Владимир не пил ничего, окромя квасу.

– Не гневайтесь, княже, да не горюйте, – молвил Старицкий.

Василий слабо усмехнулся речи князя. Глаза Сицкого уж остекленели, обезумели, и всякий рассудок уж утратился.

– Нынче будешь братца своего, кровопийцу, выгораживать? И гадов его? – спросил Сицкий.

Голос Василия едва ли не осип, преисполнившись лютых терзаний. Едва ли ведал, едва ли сам внимал Сицкий преступным речам своим. Владимир же, заслышав, как поносят брата его, великого государя, уж было отпрянул назад.

– Я понимаю горе твоё, – хмуро молвил Владимир, смутившись словам Василия. – А посему пропущу то мимо ушей.

Эти слова донеслись до Сицкого, точно жалкая подачка. Пущай на уме Старицкого не было ничего худого, Василий взвёлся во гневе, схвативши Владимира за ворот.

– Ты взаправду не видишь, дурка мамкин, каков Иоанн, каков суд его? – вопрошал Сицкий.

Князь уж заходился в чувствах, с трудом проговаривая эти слова, полные горячей желчи.

– Вась, остынь! – встрял Бельский да принялся их разнимать.

Едва Иван коснулся плеча его, Василий точно прозрел. Взор безутешного отца вновь сделался ежели не ясным, то мало-мальски разумным. Владимир медленно отступил прочь, с тревогою глядевши на князя Сицкого. Василий быстро ослабил хватку свою да, к превеликому стыду, опустил взор в пол. Владимир отшагнул, переводя дух – настигнувшая безумная ярость застала всех врасплох. Василий пошёл вон, пристыженный собственною гневливостью.

Старицкий уж было метнулся остановить хозяина дома, молвить, что нет меж ними никакой обиды, как ощутил на плече своём руку Бельского. Иван помотал головою, безмолвно отговаривая Владимира от затеи его. Старицкий поджал губы да коротко кивнул. Сам того и не приметил, как Владимир обхватил себя руками, глядя вслед Василию. Поступь князя Сицкого уж сделалась неровной.

– Не в твоих силах совладать с его горем, – молвил Иван Дмитриевич.

Владимир поджал губы, и тяжёлый вздох тронул его плечи. Бельский опустился обратно в глубокое кресло да поглядел в окно. Не было видно ни зги. Давненько на Руси не бывало таких ночей безлунных.

– Не станешь же ты просить Иоанна? – спросил Бельский, как бы невзначай, как бы ненарочно.

Владимир поглядел на Ивана Дмитриевича.

– О чём просить? – тихо молвил Старицкий.

– Полно, полно, – отмахнулся Бельский. – Неча тебе об том тревожиться. Опричники ему дороже крови родственной. Не испытывай судьбы, не то ещё и гнева царского сыщешь на голову свою.

– Не столь уж ты и пьян, – Владимир сложил руки на груди, – чтобы я спустил тебе речь твою. Али думаешь, не вижу я, как ты меня с братом рассорить жаждешь?

Бельский усмехнулся, откинув голову к потолку.

– И то верно, – прикрыв глаза, молвил Иван Дмитриевич. – Прости, Володюшка, прости… Тяжко мне на сердце, тяжко. Вот Согорского не стало, и Варю выдают чертям на поругание… Прости, Володь.

* * *

В полумраке едва-едва слышалась тихая безмолвная песнь. Мария устало напевала под нос себе песни юности своей, пылкой поры. Сидела она в одной сорочке до полу пред зеркалом да расплетала косы. Красою своей царица, право, гордилась, но с каждою осенью всё делались думы её сквернее. С уст её сорвалось едкое проклятье, ибо во смольных прядях серебрилось две нити первой седины.

Во гневе она обрушила руки о стол с такою силой, что едва зеркало не рухнуло плашмя. Царица хмуро выдохнула, поправляя зеркало, как резкий возглас ужаса сорвался с губ её. Мрачная тень возникла за её спиною и взирала через отражение. Мария не успела и обернуться к супругу, как Иоанн грубо вцепился в её волосы да со злобною резкостью поднял лик жены на себя. От боли царица сдавленно всхлипнула, плотно стиснув зубы.

– С чем к нему приставала, гадюка? – вопрошал царь и тем боле сжал кулак.

– Будто тебе взаправду есть до того дело! – сквозь боль процедила Мария в ответ, тщетно силившаяся вырваться из цепкой хватки.

Иоанн отпустил её, и лик его исказился презрительным отвращением. Он тряхнул рукою, будто бы прикоснулся к какой-то зломерзкой дряни, и уж силился избавиться ото всякой связи с нею. Мария держалась за затылок, едва поглаживая его. Взор её насторожился да уставился на разъярённого мужа.

– Я нуждался в тебе, – с холодящей душу твёрдостью молвил царь. – Я нуждался в тебе, покуда страдал в безутешной нощи, оплакивая покойную супругу мою. Я нуждался в тебе, жена, покуда нощь слала в ответ на мольбы мои проклятья и испытания. Я нуждался в тебе, но тебя не было подле меня. Нынче же – пущай. Я не нуждаюсь в тебе.

– Я нуждалась в тебе, царе! – взмолилась Мария в отчаянном крике. – Неужто не видел ты, муж мой, как сделаться хотела твоею женой, подругой, твоей отрадой и утешением? Научилась я ликовать на расправах, смеяться на попойках бесстыдных! Отчего ты не давал мне ни одного доброго знака? Отчего ты мучишь меня и поныне? Нуждалась отчаянно, покуда оставлял ты меня одну, как невольницу заперши в четырёх стенах, покуда уходил забавляться с…

Иоанн пресёк её возглас, огрев по щеке хлёсткой пощёчиной. Мария умолкла, не смея воротить взора на мужа.

– Отчего вы рвётесь сгубить всякого, кто дарует покой душе моей? – тихо прошептал владыка. – Никогда ты не желала быть мне супругою – так милосерден я и исполню волю твою. Носи свои сарафаны расшитые, ешь и пей угощения мои, разъезжай в граде моём, запрягши скакунов из конюшен моих.

Мария подняла взор свой черноокий, и полон он был гневного укору. Уста царицы были плотно сжаты, покуда слушала она, что глаголет государь. Иоанн глядел на Марию сверху вниз, будучи премного выше супруги.

– Твои очи сверкают лишь при земных богатствах, не так ли? – усмехнулся владыка.

Злобно царица сплюнула на пол. Царь отстранился, и лик его вновь окутал неприступный холод.

– Коли был бы Федя волен над судьбою своей, остался бы подле тебя? – спросила Мария.

Иоанн улыбнулся краем губ, разведя руками. Взгляд его точно обратился в глубь его собственной души. Горькие терзания вновь колыхнули его сердце, но не впервой было владыке унимать всякую дрожь, всякое волнение от стороннего взгляда.

– Но он не волен, – ответил Иоанн, точно скалился. – Ибо по воле Господа принадлежит мне. Как и ты. Как и вся земля Русская.

Слыша, как голос супруга полнился ледяною жестокостью, Мария умолкла. Сердце сжалось в ожидании, как гнев мужа вновь обрушится на неё. Это ожидание было сродни извращённой надежде. Иоанн же хранил пугающе холодное спокойствие, при том что голос его был злобен, безжалостен. Царь перевёл дыхание, прикрывая глаза. За несколько мгновений лик его от яростного сделался безмятежным, а затем и вовсе сменился жестокой усмешкой.

Иоанн будто бы хотел что молвить, да не стал. Мария хмуро глядела вслед супругу, покуда тот ступал прочь из покоев. Царь покинул её, не удостоив напоследок и взглядом. Рынды, что несли службу подле опочивальни царицы, и впрямь уж озадачились словами, что Иоанн бросил напоследок. Иоанн в отдалении слышал, как Мария в ярости швырнула зеркало о стену да разразилась проклятьями, но, право – то отчаянное безумие ничуть ныне не волновало душу царя. На сей раз её буйство даже не позабавило его, не поддразнивало в нём тщеславия.

* * *

Воздух уж отпустил летнюю жару. Небесное ярило позднее вставало на востоке, но всяко ещё дни были полны светом. На ранней заре опричники стояли у ворот, ожидая весь ближний круг в сборе. На сёдлах да колчанах покачивались мётла да головы псовьи, будто бы нынче мчаться им вновь по делам, по службе нелёгкой.

На деле же попросту лень было братии возиться со снаряжением своим, и решили всё оставить как есть. Заря уж разлилась по небосводу, когда прибыла братия ко двору Сицких. Фёдор Басманов вместе со Штаденом ехали во главе.

С немцем в седле, впереди него сидела Алёна. Пока путь-дорога, девка вновь проговаривала да поучала Генриха, каково ему дружкою быть. Сложно было немцу всего припомнить, оттого и решил, что проще уж Алёну с собой-то и прихватить. Чего таить – полюбилася девушка ему – славная была, научена премного, складно изъясняла всякое немцу. Труженицею показала себя на службе в кабаке, так и порешил Генрих свозить её на свадьбу Федину, заодно – чтобы припоминала ему долг дружки.

Генрих, видать, ей тоже полюбился – али девке вовсе опостылел дом её родной, и уж рада была Алёна сбежать оттудова хоть с чёртом рогатым, а всё одно – своею волей она была подле Генриха и всякое его хотенье, бывало, и вовсе упреждает. К Алёне уж привыкли опричники, видя её в кабаке при немце, знали, что уж его подруга, и лезть к ней не лезли. Дружка на свадьбе должен быть подвязанным через плечо полотенцем. Алёна же своими руками расшила то полотенце причудливым узором, где угадывались звери меж лесной поросли.

Немец и впрямь подивился сему подарку, особенно тем, что работы у девки было стокмо, что и не продохнуть. С того уж закрепилось всякое расположение немца. Прямо велел ей жаловаться ему, коли что неладное с ней учинится.

Так уж прибыли Фёдор да немец с подругою своей и спешились подле ворот. Их-то первыми и встретил Василий Сицкий, ожидая с крепостными перед воротами.

– Отворяй ворота, отче! – крикнул Штаден, стегнув плетью.

– Отворим, да погодя, выкупайте ворота, – ответил Василий.

Фёдор Басманов отстегнул один из кошелей с седла своего, готовясь, что нынче за каждый шаг ему надобно выкуп давать. Штаден же поглядывал на Алёну – авось чего ещё надо исполнить. Девка же поощрительно кивнула, выжидая, как Фёдор выплатит десять рублей тестю своему. К тому времени как выкуплены ворота были, уж и братия подоспела во главе с Басманом-отцом. Едва ль когда Алексей Данилыч столь горд был, столь весел.

Крыльцо пришлось тоже выкупать, и лишь опосля жених первым зашёл в дом, а за ним уж и отец его, и дружка, и следом братия. В красном углу стояла девица, укутанная в подвенечный наряд свой. Стояла ни жива ни мертва. Фёдор поглядел на невесту, чуть прищурившись, да отдал Василию выкуп за девицу.

– Уж думал, Федьку выкупать будем, – с усмешкою молвил Малюта, толкнув Афанасия в бок.

– Уж Луговский первой тебя про то шутил, – с тяжёлым вздохом молвил Вяземский, припоминая прескверную поездку в чёртов град.

Григорий усмехнулся, глядя, как Фёдор подходит к юной супруге своей.

– Порою и вовсе тоска берёт, как припомню нрав Михал Михалыча, – с грустью о былом молвил Малюта. – Али запамятовал уж царёв мальчишник?

– Да поди ты! Забудешь эдакое! – отмахнулся князь Вяземский, да лицо его озарилось такой улыбкою, с коей припоминаем далёкие да любимые сердцу времена.

Меж тем же Алексей Басманов радушно поприветствовал Василия. Они крепко обнялись да поцеловались в щёки. Басман-отец добро похлопал Сицкого по плечу, глядя, как Фёдор выводит невесту из дому. Почесав бороду, Алексей пригляделся и к приданому, да мельком – ещё успеет разглядеть всё. Василий же стоял, скрестив руки на груди, и всё же совладал с собою, гляделся и впрямь гостеприимным хозяином, покуда до боли ненавистные ему опричники расхаживали по дому. Басман-отец присвистнул, глядя, как братия уж позабыла, что нынче ехать им ещё к венчанию.

– Эй, черти супостатные! А ну, гойда на выход! Пошли-пошли! – махнул Алексей, повелевая братией.

Грязной хмуро цокнул – ведь едва-едва углядел он, как столы во светлице ломятся от праздничных кушаний, да на кухне всё не стихала возня прислуги. Уж когда братия вместе с домашними Сицких сели по коням, на половине пути Фёдор развернул лошадь свою.

– Езжайте и уж пока без меня затейте чего! – молвил Басманов, помогая спешиться подложной невесте своей.

Заместо Вари под фатой скрылась Оля, подруга Варькина. Девчонка едва коснулась земли, тотчас же метнулась прочь с дороги, боясь, кабы не попасть под копыта опричников. Штаден уж было положил руку на шашку, как Алёна, сидевшая позади него, принялась нашёптывать, мол, обряд такой и нету никакого ни злого умыслу, ни обману.

– Эко ж как нам без жениха свадьбу-то играть? – усмехнулся Басман-отец.

– Уж батюшка, измыслите чего! Я скорёхонько, – молвил Фёдор, пнув Данку в бока.

* * *

Варвара сидела в своих покоях, изредка выглядывая чрез приотворённую дверь. Уж стихло всё внизу, поуспокоилось. Ведала невеста, что подмену ту уж скоро признают, оттого и ожидала, как с минуты на минуту воротятся за нею. Вновь выглянула в дверь, в коридор – не слышно никого. Вздохнувши, Варвара уж высунулась поглядеть – неужто всё не нейдёт никто? Обернулась же она, лишь заслышав, как громыхнула ставня. Резкий звонкий возглас вырвался из девичьей груди.

– Да тише ты! – с усмешкой молвил Фёдор, спрыгивая с подоконника на пол, в покои невесты.

– С какого ляду в окно-то, Фёдор Алексеич?.. – вопрошала Варвара, оглядывая жениха.

Басманов затворил ставни за собою да отряхнул подол своего кафтана.

– Да захотелось, от и порешил, – ответил Фёдор, глядя на невесту.

Пуще Оли подложной одета была невеста. Точно лебёдушка белокрылая стояла девица в подвенечном платье, всё не придя в себя. Грудь её девичья в тревоге вздымалась, переживая трепетное волнение. Фёдор медленно приблизился к невесте да укрыл лицо её фатою.

– Верно, заждались нас, – тихо молвил Басманов.

* * *

Как подъезжали молодые к собору, над Москвою уж разливался малиновый звон, несомый с самой колокольни. Ведал Фёдор, что нынче при алтаре токмо их с невестою и ждут, и всяко Басманов присмирил Данку. Варвара не пускалась в расспросы – сердце девичье полнилось многими тревогами, оттого она вовсе не глядела на суженого.

А Фёдор меж тем вглядывался, напрягая острый взор свой, в высокую колокольню. Слух Басманова уловил, что ныне звонит не кто иной, как сам государь. Когда уж звон притих, Басманов всё стоял точно заворожённый, глядя да выискивая высокую мрачную фигуру в чёрном облачении. С такого расстояния да супротив солнца нынешнего звонаря и впрямь запросто было принять за послушника али монаха.

Накануне владыке не шёл сон. Фёдор был занят всеми приготовлениями до самой нощи вместе с отцом своим. Царь даже не ложился в постель, ибо ведал, что не сомкнёт нынче очей своих. Чувство, доселе неведомое, наполняло его душу.

– Да пущай, пущай, – отмахнулся Иоанн, оглядывая юношу с головы до ног.

Фёдору же показалось, что такой простой и скорый ответ, такое щедрое дозволение имело под собою премного подноготной. Басманов уж ведал о мнительности царя, о ревности его, а посему искренне подивился, получив благословение на женитьбу.

Всяко же в тот утренний час опричник и владыка взирали друг на друга. Фёдор глубоко вздохнул, положив руку себе на сердце, да склонил главу. С колокольни раздался громовой раскат самого большого колокола.

* * *

После венчания гуляли у Сицких. Новобрачных да родителей их славили все наперебой. Василий закатил поистине славный пир – ничем не обидел гостей – ни вином, ни угощением, ни музыкой али потехами. Ко двору уж свезены были и девки славные, ибо давал намёки Басман-отец, мол, подумай, чем братию задобрить бы, помимо питья да кушаний.

Фёдор с Варею сидели почётно во главе стола. Подстелили им шкуру медвежью, чтобы крепка семья была, чтобы в ладу жили.

Разгулялись, равно что со стороны жениха, что со стороны невесты. Шуму стояло на всю Москву, да всё будто бы во мгновение стихло, как прибыл сам владыка. Одеянием своим сокрыл царь всякие свои чины, всякое своё благородство. Рубище его простое, да чётки деревянные, и токмо крест златой на груди выдавал уж, что явился к ним вовсе не странник, не монах во строгой схиме али ещё какой бродяга.

Василий принял гостя, предлагая отведать угощений, да царь же явно не был в духе праздновать. Мало кто ведал, отчего переменился владыка – ибо накануне паче прочих ратовал за славные гуляния. Нынче же бессонная ночь али иная скорбь окутывала сердце владыки. Иоанн оглядывал застолие, и пущай на устах царских оставалась улыбка, уж больно недоброй она была. Взор очей царских горел тем же огнём, какой воспылал в них накануне жестокой расправы, лютой казни, но никак не на пиру.

Фёдор заметил ту перемену – ещё накануне свадьбы Иоанн был беспечен, как казалось молодому жениху – слишком беспечен, коли речь заходила о грядущем торжестве.

– И чего ж царю неймётся-то? – спросил Малюта, обратившись к Вяземскому.

Афанасий утёр усы, поглядывая в сторону государя. Не слышали опричники, о чём толкует владыка с князем Сицким, да видели, как Иоанн скоро перебирает чётки – то верный признак, что нынче владыка ох и в прескверном расположении духа. Афанасий украдкой глянул в сторону новобрачных. К Фёдору склонился дружка его, немец, да что-то нашёптывал ему. Басманов же, внимая сказу Генриха, иной раз нет-нет да и поглядывал на царя.

А меж тем и перевалило за полдень. К Басману-отцу подошёл один из конюших, что ждали снаружи. Алексей уж был изрядно весел, испив сполна угощений княжеских. Лишь парой слов Басман перекинулся с холопом да прегромко присвистнул.

Вечеряющие тени протянулись полозом по земле, когда гулянья перешли в поместье Басмановых. Путь неблизкий лежал – дорога отняла порядка нескольких часов. Будь толпа пособраннее, да чего греха таить – не столь уж выпившей, верно, быстрее добрались, но нынче уж как есть.

Крестьянские вместе с хозяйкою-боярыней, Светланой Александровной, уж ожидали, как нагрянет.

Фёдор помог спешиться невесте, возводя её на крыльцо. Варвара подняла кроткий взор на свекровь. В матери Фёдора угадывала она черты супруга своего – брови соболиные, гнутые, нравные. Бела лицом Светлана, да волосы черны как смоль – едва и выбилась пара прядей из-под расшитого платка. Женщиной она была видной, что нынче, в годах жатной осени своей, что двадцать лет тому назад, когда просватана была да отдана за Алексея Даниловича.

Взгляд у боярыни был холодный, пронзительный. Юной невестке сразу сделалось не по себе. Упала Варвара в поклоне в ноги свекрови, да Светлана подняла девицу, чуть придержавши за плечо.

– Экую ж ухватил! – громыхнул голос Басмана-отца.

Алексей взошёл на крыльцо, опёршись рукой о перила, да оглядел жену, залюбовался. Свекровь благословила молодых. Гуляния продолжились во дворе – никому неохота было заходить в терем, покуда такое раздолье!

Государя, верно, и впрямь ожидали на свадьбе, ибо было уготовано особое место, притом не лишь для Иоанна, но и для царицы, и для царевичей. Занял место своё владыка, так подле него особые слуги и прислуживали, у коих не было боле никакого поручения. Сам же великий князь, не переменявший скромного своего одеяния, верно, вовсе и не примечал холопов, что с замираньем сердца бдели, кабы волю царскую исполнить. Много боле занимался Иоанн, внимая песне юного Басманова.

В поместье держались гусли, едва ль уступающие тем, что бренчали на царских пирах. Фёдор затевал простецкие песни, чтобы уж что братия, что друзья Сицких могли подхватить, и всяко Иоанн внимал лишь одному голосу. И то не было столь уж сложно для владыки – пьяные басистые раскаты будто вовсе меркли, стоило Фёдору раскрыться да распеться. Юношеский голос силён был, силён да звонок.

Притом плясали и девицы из крестьянских. Ко свадебному застолию сыскали самых ладных да бойких на пляски. Фёдор же с лихой удалью кружился в их хороводах и сам пребойко подыгрывал да распевался с ними.

Вдоль деревеньки реченька течёт,

Чёрны волны плескаются,

Вдоль деревеньки, вдоль родной

Течёт, течёт, да не кончается.

Душенька мятежная лишь о нём поёт,

Лишь о нём поёт, да он всё не явится.

Душенька мятежная лишь о нём поёт,

Лишь о нём поёт, да он всё не явится.

Над печалью моей, над тоскою,

Да над горем моим, горем горьким,

Плачут ивы млады над рекою.

Плескаются волны звонки.

Милый мой, ненаглядный,

Сколько зим, сколько лет минёт?

Милый мой, нежный, добрый, славный,

Лишь о тебе моя душенька поёт,

Что же ты ко мне всё не явишься?

Лишь о тебе моя душенька поёт,

Что же ты ко мне всё не явишься?

Али ночью тёмной, али ночью лютой

Ты в лесу дремучем уж забродил?

Али нож разбойничий, али нож лукавый

Сердце твоё пылкое подло поразил?

Лишь о тебе моя душенька поёт,

О тебе все печали и скорби.

Верю-уповаю, милый мой придёт,

Что же ты ко мне всё не явишься?

Верю-уповаю, милый мой придёт,

Что же ты ко мне всё не явишься?

Холопы, приставленные к государю, уж и впрямь тревожились – али они чего не так служат? Отчего лик царский всё делается суровее, грознее? Отчего нелюдимость его да безмолвность разрезаются резкими возгласами, славящими новобрачных, а затем вновь царь делался угрюмее, нежели был до сих пор.

Премного гостей пировали за столом, и премного из них отошли, растянув гуляние по всему раскинутому по реке поместью. В нескольких верстах от дому, ежели миновать славные басманские конюшни да скотный двор и ежели не сворачивать к пасеке, а идти прочь от неё, так прийти можно к пологому песчаному берегу.

Уж осень стояла, так что не за купанием сбрелись нынче мужики. Поснимали рубахи да вымазались свиным жиром, чтобы противнику сложнее ухватить было. Алёна уж здесь была с прочими холопами, растирая спину и грудь Штадена. Генрих уж стягивал руки грубой тряпицею, готовясь к кулачному бою.

– С Богом, Андрюш, – прошептала Алёна на ухо опричнику.

Штаден ответил грубым рыком да сплюнул наземь. Поводу для драки не было и в помине – то была просто славная забава. Немец уж было маленько заскучал у Сицких, проверяя, кабы всё славно шло.

Мало о коих страстях Андрея-немца знала братия, да уж что не дурак он подраться – то к бабке не ходи. Свирепел он паче, нежели на службе супротив усадеб да дворов изменников, паче, нежели на казнях, хоть и был Штаден лютейшим палачом. Нынче же он сцеплялся в пьянящем упоении. Немец мог снести много ударов, хоть кувалдой дубась – а всяко выжидал Генрих, как придёт его черёд – и уж тогда не поздоровится никому. Всё одно, ежели враг обходил Штадена ростом да размахом. В сердце Генриха поднималась всё сжирающая ярость, неистовый огонь, затмевающий всё белой пеленой.

Генрих приходил в себя, возвращаясь разумом в пресную трезвость да здравость рассудка, когда уж враг его лежал на земле, придушенный захватом, али хрипло сплёвывал кровь с разбитым лицом. Нынче же Генрих не ведал, с кем сцепился на берегу речушки, но всяко были из крестьянских – здоровенные детины, видать, по празднику-то и дорвались до свирепой водки.

«Ну, всяко же Тео не станет серчать да гневаться, ежели чего!» – думал Генрих, отряхивая руки от свежей крови.

– Надобно будет вернуться к пиру, – молвила Алёна, привставая на цыпочки, чтобы утереть разбитую бровь Штадена.

Генрих глубоко вздохнул, подаваясь к девушке. Руки её были несколько грубы – а иначе как, ежели всё в работе да трудах? Её сосредоточенный взгляд скользнул по лицу немца. Не приметила Алёна ничего страшного – бывало много хуже, глядя на шрамы Штадена что на лице, что на всём теле. Выучилась Алёна у Агаши, как что делается, как подтёки снимать да залечивать тяжёлые разрывы, удары и ссадины, чем врачевать, ежели какая зараза в кровь попала.

Штаден вздохнул, обернувшись к берегу. Продолжали махач свой крестьяне да гости, коих немец едва-едва знал, токмо по имени. Генрих сплюнул наземь, тряхнув плечами. Когда он воротился к свадебному застолью, схватил первую же чашу, что под руку попалась, да вскинул над головой.

– Горько! – крикнул Штаден.

– Горько, горько! – подхватили гости.

Жених мимолётно оглядел всё застолье. На мгновение он пересёкся с пронзительным мрачным взором своего владыки. Сколь ни было бы то мгновение мимолётно, всяко его хватило, чтобы душу юноши кольнуло необъяснимое волнение. Сам владыка безмолвствовал, покуда гости ратовали: «Горько! Горько!» Уж сам Басман-отец было подходил да испрашивал, чего угодно государю. Царь был сдержан в ответах своих да велел Алексею не тревожиться нынче средь торжества.

Варвара подняла робкий взгляд на жениха. Фёдор не выдавал на лице своём никаких тревог, нежно обхватывая лицо невесты, обращая его боле к себе. Уста Фёдора едва коснулись уст девицы, как Варвара вздрогнула. От взоров, уставленных на новобрачных, делалось токмо хуже, стыдливое волнение подступало тошнотою к горлу. И всяко же их поцелуй сопроводился бравыми возгласами.

Уж вечерело, но пир не смолкал, а напротив же – бушевал всё боле. Опричники, подобно и пирам царским, выведывали, кто из братии на что горазд, ежели упиться едва ль не до пределу. Басман-отец нынче, вопреки обыкновению своему, не состязался в том. Как хозяин поместья, Алексей Данилыч на пару с Василием Сицким бдели, кабы кто не убился.

Меж тем братия точно имела мнение о том, что немец, эдакий чудила заморский, мог взять на душу лютейшего самогона да выстоять, и паче того. Генрих перепил уже двух мужиков со стороны Сицких, которые не ведали, с кем тягаться принялись. Штаден похвалялся, что нынче может из лука стрелять без промаху. Фёдор вызвался держать яблоко в руке своей, и пущай немец встанет на расстоянии ста шагов али боле. Басман-отец больно занят был перепившими, а посему и вовсе не слышал, какие забавы затевает братия его, услышал бы – запретил строго-настрого подставляться.

Но всяко запрет на то прозвучал – не устами старика Басмана, но царскими устами. Плечи Фёдора резко опустились в недовольстве. Иоанн улыбнулся, глядя, сколь резко осаждена потеха для Басманова. В спор с государем пускаться ни у кого охоты не было. Заместо Фёдора поставили парнишку – кого-то из крестьянских. Дрожал холоп как осиновый лист, покуда Штаден натягивал тугую тетиву. Особенно приметна была дрожь в руке, в которой держал яблоко. Волей-неволей, да холоп метнулся, покуда свистнула тетива, и тот роковой рывок стоил парню тяжкой раны. Стрела раздробила насквозь руку.

Холоп опешил и несколько мгновений не чуял боли вовсе, хоть горячая кровь и текла рекой. Смешались возгласы ужаса, пьяный крик да смех раскатистый, покуда парнишку отвели в сторону. Сам раненый уж залился страшным криком, оттого и спровадили его с глаз долой, дабы не портил застолья. К слову, толком-то он никак и не портил пир – всяко братии даже потешно было с того.

– К чёрту идите! – отмахнулся Штаден. – Стой он ровно – обошлось бы!

– Да и впрямь, поделом ему! – с тем опричники подзывали стольников со сладким мёдом да винами.

Фёдор уж утомился, распевая да отплясывая прямо на столе. Несмотря на прохладу, которая заметно ощущалась в вечернем воздухе, Фёдор не накидывал плаща али тёплого кафтану, разгорячившись от ярого веселия. Варвара испросила на то дозволение у супруга да покинула шумное застолье. Фёдор проводил её в боярский терем да свёл с матерью. Светлана взялась приглядеть за невесткой, покуда идут гулянья.

Фёдор же воротился во двор под громкие возгласы опричников. Выйдя из дому, почуял юный Басманов, сколь в горле его пересохло, да поспешил напиться с застолья. Пойдя к столу, жених взялся за кувшин да испил прямо из него, усевшись спиною ко столу. Лишь испив до дна, Фёдор приметил подле себя Афанасия Вяземского да улыбнулся князю, утирая губы свои.

– Уж молви без лукавства окольного, – начал Вяземский, оглядев Басманова, – рядиться в бабу нынче будешь али как?

Фёдор рассмеялся. Высоко-высоко в вечеряющей пелене уже робко мерцали первые звёзды.

– Думалось мне, – протянул Фёдор, – тебе не по сердцу эта отрада моя.

– Ох, не по сердцу! – с улыбкой кивнул Афанасий да поднял чашу.

Юноша обернулся вполоборота да схватил чью-то чашу. Лишь мельком поглядел – полна ли? – а уж чем – безо всякой разницы.

– Да вот поставил я алтын, мол, предстанешь нынче не токмо в мужеском платье, – произнёс Вяземский.

Фёдор вскинул бровь, глядя на князя. Лукавый взор Басманова сверкнул ещё большею радостью.

– Стало быть, вовсе рядиться не буду, – усмехнулся юноша.

Со звоном чокнулись они да выпили чрез рукав. Едва Басманов хотел было отстраниться, как Вяземский прихватил его за затылок.

– И не боязно тебе сплоховать нынче перед Варькою? – шёпотом спросил Афанасий.

Фёдор усмехнулся, глядя куда-то вдаль да покручивая на пальце перстень.

Меж тем пьянка продолжалась. Немец, видать, вовсе не пьянел. Хоть от него несло, паче чем от пропащего пропойцы, всяко мог он держаться на доске, возложенной на покатую бочку. Не каждый в трезвости мог удержаться, а немцу было хоть бы хны. Порой к Генриху подходила Алёна, наполняя чашу его да наставляя – время какого обряду пришло. Тихонько то шептала она, да немец отвечал коротким кивком и в целом славно нёс бремя своё.

Меж тем же Басман-отец на пару с князем Сицким внесли одного из гостей в опочивальню да скинули на постель.

– От же, а с виду тот ещё крепыш! – усмехнулся Алексей, вытирая лоб да обрушившись с устали в кресло, заставленное в угол.

Василий вздохнул, переводя дух, да опустился подле мертвецки пьяного гостя на постели.

– Славный ты мужик, Вась! – молвил Алексей, всплеснув руками. – И от что хошь, то и думай, да рад я, что породнилися мы с тобою.

Князь Сицкий положил руку на сердце да кивнул. Басман-отец провёл рукою по лицу, откинувшись назад.

– Ежели чего, – молвил опричник, – ты уж не робей да испроси сам. Быть может, для прочих детей своих али ещё чего.

– Щедр ты, Данилыч, уж неча тут и молвить, – произнёс Василий. – Да всяко боюсь, нечем мне на щедрость твою ответить.

Алексей усмехнулся, поглядывая на князя.

– Не пристало тебе, гляжу, пред опричниками в должниках ходить? – с теми словами Алексей подался вперёд, сложив руки в замке.

Василий усмехнулся, разводя руками. Раздался робкий стук. Сицкий разом с Басмановым обернулись на порог опочивальни. В дверях стояла Дуня.

– Изволите чего? – спросила крестьянка.

Василий нахмурился, не будучи в силах воротить взор от страшных увечий на девичьем лице.

– Поди лучше к боярыне да испроси, чего она изволит, – молвил Басман-отец. – И проверь, как разместятся гости – чтобы всё устроено было с толком!

Дуня раскланялась и тотчас же удалилась прочь.

– За что так её? – спросил Сицкий, указав на своё лицо.

– А чёрт знает, не я порол, – молвил Алексей. – Стало быть, было за что.

Князь глубоко вздохнул, обернувшись к двери.

– Надобно к пиру воротиться – поди, бзыри эти спьяну учудят чего! – молвил Басман, подымаясь с места своего.

– И откуда силы в тебе столько? – протянул Василий, мотая головою.

– Али выбор есть? – усмехнулся опричник, польстившись словам Сицкого.

– От я уж еле на ногах стою, – произнёс князь, и видно было, с каким усильем поднялся он с постели.

– Нощью-то накануне хоть смог очи-то сомкнуть, княже? – спросил Алексей.

Василий глубоко вздохнул, проводя рукой по лицу.

– Не одно то, не одно… – протянул Сицкий. – Ты, Лёш, сына женишь. Я же дочерь отдаю. Не одно это, Данилыч, да и ты об том ведаешь. Не злись на меня – уж заручился я дружбою с тобой, но всяко же тяжко мне нынче – уж не серчай.

Алексей выслушал князя, почёсывая бороду, да кивнул.

– Верно всё, Вась, – кивнул Басман да хлопнул по плечу Сицкого. – Ступай к себе. Поди, приляг – авось уж и сон к тебе придёт. Уж сам я за гулянкою послежу.

Князь закивал, положив свою руку поверх руки басманской. На том и разошлись – и Василий направился к своим покоям, да, верно, не шибко торопился. Али с устали, али ещё с чем, да брёл по коридорам, выискивая белокурую крестьянку с лицом рассечённым, да всё тщетно. Оставив то, Сицкий нашёл свои покои. Едва успел он раздеться, как рухнул на кровать, вовсе не расстилая её, да провалился в сон глубокий.

* * *

Уж ночь опустилась на двор, а он всяко не опустел, хотя и приутих. Земля да воздух не полнились студёными холодами, пущай и наступила осень. Сумрак нагонял лёгкую прохладу, отчего и склонило в сон премногих из братии. Засыпали, где приходилось, да и не сильно заботились об том. Штаден хмуро поморщился сквозь сон, ощутив, как кто-то тряхнул его за плечо. Лениво да неохотно он приоткрыл глаз, поглядывая, кто по его душу наведался. Над ним нависала фигурка Алёны. Простоволосая девушка принялась смелее будить опричника.

– Проводить новобрачных надобно, – молвила она тихим шёпотом.

Штаден ухватил девку чуть выше локтя да притянул к себе, приобнявши за плечо.

– Без меня управятся, – вздохнул Штаден, закрывая глаза.

Алёна выпуталась из его объятий, да тому немец и не противился.

– Подымайтесь, Андрей Владимирович, – произнесла девушка, собирая волосы свои в косу.

Штаден хмуро вздохнул, резко садясь. Спиною прислонился немец к бревенчатой стене бани. Нынче её никто не топил, и место было славное. Генрих глядел пред собой, потирая затёкшую шею – немец уснул прямо на крыльце, не подложив под голову ничего. Отсюда открывался славный вид на реку. Её холодное манящее серебро пробивалось сквозь бережную поросль да молоденькие липы, что сбились рощею неподалёку. Немец зевнул да потянулся, подымаясь уж на ноги, поглядел на Алёну. Она глядела на опричника, продолжая заплетать косу.

– Поди разыщи Варьку-то. Спит уже небось, – повелел Генрих.

Алёна кивнула, внимая поручению Штадена.

– Да затем выведай, где в тереме мне постелено, – молвил немец, сходя с крыльца. – Мол, велел я проведать. Приляг хоть, отдохни. Я следом приду.

* * *

Хлёсткий удар плети рассёк ночную тишину. Перина встрепыхнулась, да поднялся в воздух пух. Штаден вновь стегнул ложе, стеленное для новобрачных, да оглянулся через плечо. Фёдор внёс супругу свою молодую через порог. Видно было, что Варю растолкали ото сна несколько минут назад, но с каждым мгновением всё боле и боле всякий сон гнался прочь с девичьего лица. Растерянность менялась тревожным выжиданием. Она стыдливо воротила взор. Когда Фёдор опустил жену на кровать, неволею девицу передёрнуло. Басманов обхватил руки Варвары да силился унять дрожь, плавно поглаживая кисти её. Взор девичий всё опущен был, пусть и тревожно метался по полу.

Штаден опустил руку на плечо Фёдора. Потрепав друга на прощанье, Генрих вышел вон. Басманов глубоко вздохнул, чуть отходя от супруги.

– Хочешь? – спросил Фёдор, кивнув на водку, что стояла на сундуке подле входной двери.

Варвара подняла очи, да не сразу было ей понятно, о чём супруг её вопрошает. Фёдор то сразу понял, а посему вновь указал на водку. Девица кивнула, стиснувши губы. Басманов налил жене чарку да подал, и она зараз осушила её. Варя тотчас же зажала рот себе кулаком, усмиряя огонь, что полоснул ей горло.

– Много не пей, – молвил Фёдор, отставляя чарку. – Токмо хуже с утра будет.

Варвара кивнула, утерев выступившие слёзы. Басманов глядел на жену свою, совсем юную, запуганную, точно в лапы зверя дикого отдана, не иначе. Сам же Фёдор меж тем был также преисполнен волнением, но вовсе иного толку.

Варвара принялась раздеваться сама, не дожидаясь, пока супруг сам прикоснётся к ней. Движения её сразу выдавали страшное волнение. Руки то и дело соскальзывали али путались, подолгу возясь с каждою пуговицей распашного свадебного летника.

Басманов же сидел подле неё, стараясь не предаваться собственным тревогам. Варя осталась в одной сорочке, сгорая со страху да стыда. Она прятала взор пуще прежнего, подбородок вздрагивал, покуда уста трепетали в безмолвном плаче. Нависнув над супругою, Фёдор расплёл её косу, и мало-помалу, но опасения стали сбываться.

Юноша коснулся её тела, проводя по шее, по покатому плечу. Нежное тепло так и веяло от совсем ещё юной девушки. Фёдор поджал губы, к неудовольствию своему не ощущая ничего. Он глубоко выдохнул, унимая пылкий дух. Верно, Варвара уж то приметила, что супруг не приступился к ней. То дало ей смелости поднять взор на мужа. Девица привстала на локтях, вглядываясь в лицо супруга, сокрытое волнами вороных волос.

Басманов не шевельнулся, покуда его щеки коснулась нежная ручка Варвары. Фёдор прикрыл веки да сглотнул, собираясь с духом. Каждое мгновение сей близости боле и боле будило тело, взывая к упоительной дрожи, которой полнится всё естество, а кожа покрывается мурашками, будто бы от стужи. Дыхание притом часто-часто срывается с уст, будто бы под зноем палящим.

Варвара была в оцепенении, боясь помыслить о чём угодно. Когда её девственное лоно разразилось резкой болью, она громко вскрикнула, и Фёдор тотчас же зажал ей рот, вдавливая в ложе. Девушке едва хватало воздуху, когда хватка Басманова ослабла. Она еле была в чувстве, когда Фёдор отпрянул от неё, извергнув семя. Переводя дух, он лёг подле супруги. Сама того Варя не заметила, как переменилась она, легла спиною к супругу своему да волей-неволей подтянула колени к себе, пущай и каждое шевеление могло отзываться болью.

Фёдор лежал, глядя в потолок. В нём поднимались доселе невиданные чувства после того, как он едва ли не воочию узрел всю непристойность собственных грёз. Лёгкая улыбка теплилась в углу его губ, ибо он доподлинно уж знал, что сие откровение останется с ним, и лишь с ним одним. Молодого опричника клонило в сон, и тяжёлые веки сомкнулись сами собой.

Глава 3

Фёдор спросонья едва не вдарил Генриху по лицу, али уж куда придётся, да немец был не лыком шит. Штаден перехватил руку Басманова да отпустил, едва проснулся рассудок Фёдора. С лёгкой улыбкой немец поглядывал на ложе новобрачных, прибирая сорочку невесты.

Раздалось невнятное ворчание, в коем нельзя разобрать было толком никакой разумной речи. Уразумев, кто пред ним, Фёдор выдохнул, проведя рукой по лицу своему. Пару мгновений юноша провожал негу, окутавшую его нежным теплом. Басманов несколько раз потянулся, покуда Варвара оставалась во власти крепкого сна – лежала юная жена на боку, поджав одеяло плотно к груди своей, и едва-едва слышно было её дыхание.

Генрих тихо присвистнул, расправляя Варькину сорочку да поднося её к слабому свету ранней зари, что лился из окна – уж сложно было не приметить красных пятен. То было верным сведеньем к тому, что невеста была взаправду чиста, что являлось предметом для гордости.

Басманов приложил палец к губам, вставая с постели, и то с явною неохотой. Он потёр глаза, сгоняя всякий сон, да бросил взор к изножию кровати, откуда свисали рубаха да кафтан. Фёдор прихватил одеяние своё, малость поискавши пояс – тот ниспал на пол, и в ранних сумерках едва приметен был, да наспех вышел со Штаденом, оставив Варвару в опочивальне.

Басманов зевнул да вновь потянулся, едва они в коридор вышли, а затем оглядел немца привычным прищуром своим, почёсывая затылок. Генрих усмехнулся, потрепав друга по голове, и, право, зазря – и так Фёдор растреплен был немало спросонья. Басманов недовольно шикнул да отвёл голову, кивнув на коридор к лестнице.

Проходя мимо одной из опочивален, Фёдор хмуро свёл брови. Будто не веривши очам своим, он стал на месте, пущай, что Генрих ушёл вперёд. Одна из дверей была приотворена. То были светлые покои с богатым убранством – резною мебелью да расшитыми покрывалами. Белые занавесы подрагивали от дыхания ветра. Окна не затворялись – верно, крестьянские всё не заходили сюда со вчерашнего дня. Постель была не тронута – узорное покрывало лежало ровно, без единой складки.

Тревожные мысли, сомнения вольны быстро выдворять всякую дремоту али сонность с уму-разуму. Оттого нынче Басманов и пробудился окончательно – взгляд его наполнился трезвенной ясностью, покуда оглядывал опочивальню, стараясь приметить хоть робкое знамение людского присутствия. Убедился же Фёдор, что тщетны чаяния его, поджал губы и обернулся в коридор, где уж немец приметил смятение друга своего.

– Где царе? – вопрошал Басманов, опираясь на дверной косяк.

– Ещё нощью воротился в столицу со Скуратовым, – молвил Генрих.

Фёдор поджал губу да потёр затылок. Белые пальцы юноши принялись барабанить о дверной косяк.

– И притом, – добавил немец, поглядывая, не подслушивают ли их лишние уши, – верно, великий князь не в духе пребывал накануне. И велел передать тебе, мол, не даст он тебе отпуску со службы, свадьбу доигрывать да на медовый месяц.

Фёдор закатил глаза да всплеснул руками, недовольно цокнув.

– Да больно надо! – вздохнул Басманов, и пущай на устах его теплилась светлая улыбка, глаза не утратили смятения.

Фёдор вновь оглядел покои, уготованные для самого государя, точно тот взгляд мог что-то переменить. Мгновение, и Фёдор точно вновь собрался с мыслями.

– Что ж… – молвил он, веля Генриху жестом следовать за собой.

Немец повиновался – уж больно много удали предалось Фёдору, едва дверь была затворена.

* * *

Небо прикрылось серыми облаками, пряча где-то в глубине своей летнюю ясную лазурь. Над поместьем раскинулась холодная тень, когда Генрих и Фёдор шли мимо скотного двора. С реки веяли ветра, уж дышавшие ранней осенью. Отсюда видны были редкие пожелтевшие листья, что опали с лип на водную гладь. Мерное течение плавно несло их вдоль берега, где безо всякой привязи али присмотру гуляли лошади молодых опричников.

– Фёдор Алексеич! – донеслось со стороны скотного двора.

Басманов оживился, заслышав знакомый голос своей няньки Фроси. Он обернулся да помахал тотчас же рослой женщине в пёстрой косынке. Её цветастая юбка малость притемнилась с самого краю, покуда свежая роса цеплялась за подол. Фёдор добро улыбнулся да пошёл навстречу к кормилице, покуда Генрих оставался в стороне.

Крестьянка вела на привязи чёрного козла, который ступал неумело, будто бы вчера родился, несмотря на то что скотинка была упитанна. Не иначе как лет шесть ему али ещё больше. Фёдор улыбнулся, будучи премного рад увидеть крестьянку, да затем покосился на козла.

– Эйто вам, Алексеич, – кивнула Фрося, читая негласный вопрос юноши. – Подарок по женитьбе твоей.

– И кто ж лишь на второй день подоспел? – спросил Басманов, подавшись вперёд да уперев руки в колени.

Принялся Басманов оглядывать дарёного козла. Добротный был тот – неча сказать. Шерсть чёрная лоснилась, не было в ней впутано никакого сору. Глаза, точно густого мёду преисполнены, прехитро глядели, подёрнутые влажным блеском. Фёдор плавно опустил руку промеж рогов, поглаживая козлиную башку.

– От этого не ведаю, Фёдор Алексеич, – ответила Фрося. – Видать, мужик какой, с деревни пришёл. Велел вам передать, да притом не представился, молвил, дескать, милости он вашей, боярин, не запямятовал, а посему он чё дарует. Молвил вдобавок, всяко ещё свидитесь.

Басманов свёл брови, слушая, что сказывает Фрося, и всё боле насторожился.

– В сарай сведи его, – молвил Басманов, глубоко вздохнув.

Фрося кивнула, потянув козла на себя.

* * *

Каменные стены Вознесенского собора, что находится близ Московского Кремля, укрывали в ранних сумерках прихожан. Пред святыми образами теплились лампады. Сквозь красное стекло пробивались огоньки, что горели внутри, отбрасывая рассеянный тёпло-янтарный свет на иконы.

Среди прихожан возвышалась и мрачная фигура царя. Владыка глядел на расписной иконостас, утопающий в полумраке. В охладевшей руке перебирал деревянные чётки, вновь и вновь, бусина за бусиной, и покой всё никак не настигал царёву душу, никак лукавые образы не отставали от него в этот предрассветный час. Второй рукой владыка опирался о посох свой, точно немощный странник. Затаив дыхание, он краем глаза оглядывался, замечая юных девиц, укрывших плечи лёгкими платками. Девушки едва-едва покинули годы нежного отрочества. Их белые сарафаны ниспадали до самого пола. Лиц Иоанн не видел, не мог видеть. Он вновь обращал взор ко Спасителю, что взвёл руку над прихожанами.

– Отчего ты воротишь взор от них? – раздался тихий голос царицы Анастасии.

Иоанн сжал чётки в кулаке, и те скрипнули друг о друга.

– Неужто не милы тебе дочери наши? – вновь прошептала покойная царица.

Сей образ явился ему накануне – на женитьбе Фёдора. Заместо Варвары подле царя сидела жена его в белом облачении. И то было вовсе не подвенечное платье, но саван погребальный. То видение и заставило царя немедля покинуть торжество. Не ведал Иоанн, от чего бегство его, не ведал, обретёт ли он покой, покровительство и заступничество небесное здесь, в Москве, в городе отцов его, но бежал тотчас же. Доныне его не покидало видение и нынче уж заговорило.

– Оставь меня, – прошептал Иоанн, не смея отверзнуть очей своих, ибо чуял нутром – призрак не отступил.

– Как сокрушался ты, как горевал в день кончины моей, а нынче гонишь прочь? – вопрошала Анастасия.

– Назови имена убийц твоих, – требовал Иоанн.

– Не настал ещё час для того, – ответила царица.

– Хочешь погибели моей? – молвил владыка. – Ежели ты сокрываешь их, жаждешь, как подступятся ко мне али к детям нашим?

– Али ещё к кому? – вздохнула Анастасия.

– Назови имена, – повторил Иоанн.

– Нынче ты пред ними беспомощен, царе, – ответил тихий голос.

Иоанна пробрала дрожь, точно в стенах собора лютовала неистовая январская зима. Он не чувствовал пальцев, и те едва подёргивались, всё крепче сжимая чётки.

– Нет здесь тебя, – сквозь зубы процедил владыка.

– Я подле тебя, Иоанн, – вторил ответ гневному выдоху.

– Нет здесь тебя! – рыкнул царь, ударивши посохом оземь.

Гулкое эхо вознеслось к самому куполу собора. Иоанн силился обратиться всею душой ко святым образам, но они дрожали, точно объятые адским жаром. Владыка слышал отзвуки собственного удара, и то звучало безмерно далеко, ежели и вовсе звучало. В один миг всё стихло. Иоанн впервые смог перевести дух, узрев, что в окна проглядывает бледная заря, гоня прочь супостатных призраков и всю нечисть, что многие годы терзают душу Иоаннову.

* * *

Москва хмуро встретила опричников своих. Оттого ли, что запоздали они, оттого ли, что, напротив, раньше положенного явились, да всё одно – хмурое небо безмолвно супилось, сгущая к вечеру тучи свои. Когда уж ночь окутала столицу, в царских покоях раздался стук. Сердце владыки замерло. Он прикрыл веки, выдохнув с облегчением.

Он не давал ответа, но знал, что наконец его страшное одиночество будет нарушено. Фёдор дерзнул переступить порог, не дождавшись, покуда владыка изъявит волю свою. Одного взгляду хватило Басманову, чтоб уразуметь – нынче тяжкие думы въелись в разум и сердце владыки. Взгляд оставался точно стеклянным, едва-едва разумным.

Фёдор медленно подошёл к царю, заглядывая в его изнеможённое бессонницею да кошмарами лицо. Басманов вглядывался в царский лик, чуть наклонив голову вбок, вычитывая следы тяжёлых душевных терзаний. Недолгая разлука их – да можно ль одну нощь взаправду считать разлукою? – несла за собою разительные перемены. Иоанн медленно поднял руку, указывая на пустующее, или, по крайней мере, так казалось Фёдору, резное кресло подле стола.

– Ты можешь кого узреть, помимо нас с тобою? – полушёпотом вопрошал Иоанн.

От этого голоса у Фёдора прошёлся холодок по коже. Ему вдруг поистине боязно было взглянуть, ибо в самом воздухе стоял неистовый, но безмолвный ужас. Опричник совладал с собою, взглянул на кресло, огляделся по полумраку опочивальни царской. Наконец Фёдор, всё же веря своему рассудку, мотнул головою, воочию не узрев ничего. С уст владыки сорвался облегчённый вздох, и он, прикрыв глаза, вслепую принялся искать опору, когда тёплые руки Басманова взяли его под локоть да увлекли владыку ко второму креслу, что было приставлено ближе к окну. Иоанн опустился в него, давая Фёдору направить себя. Откинувши голову назад, царь вновь глубоко вздохнул.

– Как Варя? – всё так же тихо, но много более спокойно произнёс Иоанн.

Фёдор мягко улыбнулся, мотая головою.

– Она славная, – сухо ответил Басманов.

– Не любишь её – в том твоё счастье, – молвил царь. – Опосля уразумеешь словам моим.

Юноша глядел на владыку, стараясь уловить всё то, что гложет душу царскую.

– Женился я впервой, будучи в твоих летах, – протянул Иоанн, глядя куда-то в потолок.

Уста его озарились теплом, нежным и чистым, но вскоре лик сделался поистине скорбным. Фёдору припомнилось то полубезумное откровение, коего он исполнился в ночь на Ивана Купалу. Те раскаты, клочья и обрывки горя разверзлись пред младым сердцем опричника, и не ведал он, как поступить тогда. Нынче владыка иначе держал себя. Ежели в ту ночь буря застала Басманова врасплох и он сделался много больше нежели свидетелем тяжкого стенания, то нынче великий владыка говорил именно с ним, с Фёдором. То не был случай, то была царская воля, и Басманов трепетно внимал ей.

– Будучи юнцом наивным, уверовал – жениться надобно по любви, и токмо. Нынче же… – Иоанн усмехнулся, точно заслышал нелепую глупость, да рукою ухватился за сердце. – Нынче же доподлинно знаю, что всё как раз иначе. И не было другого пути познать мне то, как утративши всё.

Фёдор невольно кивнул, слушая это наставление. Чуждые младому сердцу горести охватывали душу его, слыша боль Иоаннову.

– Всё проходит, – молвил Басманов, не ведая боле, что и сказать в утешение владыки.

Иоанн коротко кивнул, отведя взор к окну. Помнил владыка ту бурю, помнил, как он в безрассудстве, в беспамятстве изливал душу свою пред слугой.

– Ты нужен мне, Басманов, – тихо молвил владыка, не обращаясь взором к опричнику.

– Царе, – Фёдор положил руку на сердце и склонился в поклоне.

Весь день опричник провёл подле государя. Басманову позволялось не токмо глядеть да прикасаться к посланиям, которые складывал государь. Нынче царь доверил складывать грамоты государственные. С большою отрадой и честью Фёдор запечатывал послания, кладя их стопкой чуть поодаль. Средь много писчего труда владыка занимал Фёдора думами своими. Царь не ждал от младого советника своего должного мудрого наставления. Боле походило, что владыке попросту стоило облечь мысль вострую да подлую во слова. Много разных бесед велось в тот день, али то была единая да разрозненная, никто не мог сказать. За сим советом и прошёл день. Засиделся опричник, как уж и бывало, допоздна, и не стал владыка будить верного слугу своего.

* * *

Робкий серый свет лился из окна царской опочивальни. Фёдор глубоко вздохнул, проснувшись в то тихое утро. Сквозь сон он чувствовал тяжёлое покрывало, наброшенное на его плечи. Басманов смежил сонные веки, точно пытался вновь предаться сладкому сну. Но дремота всё отступала и отступала. Фёдор вновь открыл глаза да огляделся, полулёжа в резном устланном кресле. Покои казались непривычными, залитые даже тем малым светом, что нынче был уготован небесами.

Вдруг взор опричника замер и сердце замерло. Сим утром Фёдор узрел, как пребывает в мирном сне великий царь. Редко видел он, чтобы Иоанн предавался столь крепкому сну. Зачастую, отверзнув очи свои, молодой опричник заставал владыку уже в трудах али вовсе не заставал его. Нынче же безмятежность окутала Иоанна благодатным сном. Его грудь мерно вздымалась, и глубокое дыхание едва отдавалось низким отзвуком.

Едва ли кто при дворе мог узреть царский лик, не скованный тревогами, яростью али неистовством, гневливостью али жестокостью. И в сей ранний час, покуда владыка не вырвался из мира грёз разумом, его лицо оставалось блаженно мирным.

Помнил Фёдор тревоги в царских очах накануне, а нынче всякая суета, всё рассеялось. В покоях уж воцарился холод, коего юноша не испытывал доселе. Басманову пришлось растереть свои руки, чтобы малость согреться, да вскоре свыкся с тем. Чай, не январские морозы же!

Первым же, что попалось взору басманскому, – то многие труды и рукописи, расстилающиеся бессчётными листами по столу. Книги распахнулись, преграждая друг друга, точно кроны деревьев в диких чащах силятся выше подняться к солнцу.

«Покуда я отошёл ко сну, владыка всё не смыкал глаз… Доколе?»

Фёдор глядел на рукописи, и взору не за что было зацепиться – линии посеревших от времени чернил тянулись во все стороны до ряби в глазах. Вперемешку с ними лежали и чистые листы, и те, на которых было написано лишь имя и регалии адресата. Басманов принялся разбирать письма, грамоты, челобитные и ответы на них. Он осторожно приподнимал тяжёлые книги, дабы высвободить из-под них пустые листы – пущай и малость примятые. Под самою грудой бумаг, грамот и писем лежали книги, и их-то уж Фёдор всяко решил закрыть – верно, не скоро ещё государь испытает нужду в них. Право, остерегаясь за сие дерзновение, он заложил меж раскрытых страниц закладку.

Юноша обернулся ко книгохранительнице, стоявшей вдоль стены. Едва ли на её полках было больше порядку, нежели на столе, но всяко было место, чтобы прибрать тома Священного Писания. Водрузив один из них в тяжёлом переплёте, Фёдор приметил на полках, средь прочих сочинений, изысканную работу. То был сосуд, похожий на бутылку, да отлитый из серебра, и размеру был меньший, нежели обычно подают ко столу. Фёдор взял сосуд, разглядывая, как узор, оплетаясь снизу, тянется к самому горлышку. Когда Басманов едва наклонил бутыль, изнутри раздался тихий плеск.

Поднеся горлышко к носу, юноша ощутил богатый запах, отдающий спелостью невиданных, но манящих плодов, но в следующее мгновение сердце его кольнуло сомнение. Сам не ведал отчего, Фёдор отстранил от себя сосуд, как услышал из-за спины насмешку. Молодой опричник обернулся, прислонившись спиною к полкам книгохранительницы. Голова его будто сама собой склонилась набок, и вороные волосы скользнули вниз по плечу.

Иоанн глядел на Фёдора, приподнявшись на локте. Его сонное лицо не успело исполниться той холодной жестокой величественности, к коей уж привыкли и подданные, да чего таить – и сам Иоанн. Нынче удивительная мягкость разгладила его лоб, взгляд безо всяких уловок любовался юношей.

– Уж потешь любопытство своё – испробуй, – молвил владыка, кивая на серебро в руках опричника.

– Не ведомо мне, что за запах? – спросил юноша, вновь прикрыв веки да прислушиваясь к пряному звучанью. – Что это?

Басманов уж было поднёс к губам бутыль, как царь дал ответ свой:

– Это, Феденька, яд.

Фёдор замер, пристально глядя на владыку. Усмехнувшись, юноша воротил сосуд на исконное место, сокрытое полумраком тяжёлых полок. Покуда юноша плавным, лёгким шагом своим ступал к креслу, мягкий взор владыки следовал за ним, сопровождал каждый жест, каждое шевеление. Упоение несколько охладело на царском лике, стоило лишь приметить письмо, сочинённое накануне. Владыка глубоко вздохнул, откинувшись на изголовье. Широкие плечи заметно поднялись, покуда воздух наполнял грудь Иоанна. Главу взвёл вверх государь, и лицо всё преобразилось. Былая привычная грозность легла вновь на чело его.

– Неужто и впрямь в том есть нужда, мой государь? – спросил Фёдор, кивнув на грамоту.

Иоанн горько усмехнулся, опуская тёмные очи на Басманова:

– Когда в том уж нужда будет, поздно вступаться в любые сношения – с англичанами али с кем ещё.

– Стало быть, – протянул Фёдор, поддевая грамоту да проглядывая её мимолётом, – в Лондоне просите прибежища?

Иоанн кивнул, обратившись взором к окну. Фёдор глубоко вздохнул, кладя послание обратно на стол.

– И от кого же ждёте измены? – вопрошал Басманов, проведя по бумаге кончиками пальцев.

– Ото всех, – не глядя на опричника, ответил владыка.

Мрачные очи государя приоткрывали завесу, являя в своих глубинах отзвуки тяжёлых дум. С тем, как отступала ночь, с тем же отступали и покой, и благодать прохладных сумерек. Взгляд царя обратился к опричнику. Владыка предавался своим размышлениям, и его несколько помутнённый взор блуждал, оглядывая Басманова, да будто бы глядел сквозь, точно юноша вовсе был бестелесным призраком. Иоанн не отгонял от себя ни одной думы, которые копились и множились, сбиваясь друг о друга. Спозаранку, покуда солнце ещё не восстало на небосводе, разум владыки был открыт к измышлениям разного толку.

– От же бремя моё… – протянул Иоанн.

Тот тихий шёпот, коим преисполнились слова царя, не позволил утратиться ни глубине, ни звучности низкого голоса владыки. Фёдор едва заметно наклонил голову вбок, как делал всяко, ежели что его занимало.

– И с ложа не поднялся, а уж всё в заботах да трудах… – тихо сокрушался Иоанн, мотнув головою.

– Повелите нынче никого не принимать? – спросил Басманов.

– Была б на то моя воля… – прошептал Иоанн.

* * *

День выдался смурным. Небеса серо-пунцовыми тучами грозились разразиться проливным дождём. Но что с того службе? Братия несла бремя своё, разъезжая по Москве. Одно дело – прий-ти во дворе али тереме порядок навести, дурное дело нехитрое, иное же – нынче. Столица заполнилась уличными бродягами. Забились они по проулкам да дворикам, едва заслышали клич опричников.

Вот уж взаправду пришлось выметать сор со всей Москвы – попрошайки, увечьями своими клянчащие свою жалкую краюху хлеба, сильно гневили государя. Пущай ранее владыка мог и позабавиться с их причуд, но нынче каким-то бесовским проклятием столица красная обратилась скопищем богомерзкого отродья. Многие средь бродяг ранее служили при боярах, сыскавших опалу, при торговцах, чей товар сграбили, али попросту скинули в реку, али пожгли. Спасаясь от опричников, никто не имел иного пути, как по улицам ходить да побираться. Кто мог – пошёл счастия искать в других городах, да мало вестей от сих не доходило.

Словом, дел было и впрямь невпроворот. С утра до самого вечера братия расправлялась с бродягами. Кого резали, кого вздёргивали, на некоторых улицах спускали зверей – двух молодых медведей да с дюжину псов гончих, а кого плетьми гнали прочь из города. Ежели кто и вступался за убогих, так непременно сыскивал расправу и на себя, да право, мало уж было таких сумасбродов. Всякий, кому было что терять, сидел тише воды, ниже травы, затаился, заставивши ворота на засовы.

Опустился тёмный вечер. Небо было беззвёздным, безлунным – всё сплошной мрак. Генрих простился с братией, ибо нынче не собирался воротиться в Кремль – надобно ехать в кабак его, сверять, как всё устроено. Фёдор решил поехать с немцем.

* * *

Нависавшие над Москвою тучи не были праздны, и ближе к полуночи хлынул крупный дождь. Беспощадно барабаня по закрытым ставням, он словно в гневе вновь и вновь стучался в кабак. Очередной порыв ливня заставил Фёдора на мгновение остановить свою игру, да всяко вскоре юноша продолжил бренчать на лютне, свезённой с самого Новгороду Великого. Музыка перебивала дождь, и Басманов в такт покачивал ногою, ибо сам лежал на столе, глядя в мрачный потолок кабака.

Федор было засобирался в путь-дорогу, да ливень от же лично назло ему супротив всяких замыслов и грянул, да грянул знатный. Решил опричник переждать, покуда хоть малость распогодится. Отчего-то стихия уж и впрямь воспротивилась-разыгралась и сходиться никак не желала. От и лежал Фёдор бездельником, бренча складные куплеты.

Генрих сидел чуть поодаль, разложив на своём столе записки от купцов, счёты и несколько кошелей. Немец безмолвно скользил взглядом со строки на строку, перекидывая бусины счётов. По правую руку стояла чаша сладкого мёду, и стоило ей опустошиться боле чем наполовину, Алёна, обходя Генриха со стороны, доливала что немцу, что Фёдору.

Пёс, взятый для охраны кабака, сидел в ногах Генриха, изредка водя ушами. Немец зачастую кормил пса со стола, оттого зверюга давно уж переменилась. Проплешины на боках заросли густой шерстью, скрывая шрамы и рубцы. Если раньше пёс выглядел до жалости доходяжным, то нынче уж не каждую кость бросался глодать.

Покуда протекал вечер да близился полночный час, дождь не намеревался стихать, а лишь с большею и большею яростью ломился в окна и двери.

– Ступай уж отдохни, – молвил Генрих, когда Алёна вновь обходила с тем, чтобы наполнить чашу немца. – Я скоро подойду.

Девушка положила руку на плечо опричника и, слегка потрепав, поцеловала Штадена в висок. Фёдор нарочно глядел в потолок, да всяко следил краем глаза, а посему и улыбнулся по-доброму, вовсе беззлобно. Безо всякой зависти али злого умыслу полюбилась Алёна Басманову, и тем паче уж полюбилась с того, что на Штадене преславно общество её сказывалось. Девицею она была чудной, у Агаши изучилась всякому врачеванию. Чего-чего, а это знание всяко было преполезно приобрести, как и поступал Генрих, иной раз диву даваясь от наставлений да советов Алёниных.

Силились уж и свести рубцы на лице Штадена – хотя бы самые броские, да не сказать, что без толку – всяко сделались раны да отметины боевые менее приметными. Уж девица подошла к ступеням, утопающим в полумраке кабака.

– Фёдору Алексеичу стелить? – спросила Алёна, обернувшись чрез плечо с лестницы.

– Стелить вам, Алексеич? – молвил Генрих, глядя исподлобья на друга своего.

Юный Басманов сперва сел на столе, откладывая гусли, а затем и спрыгнул, оправляя подол одеяния. Фёдор ударил себя в грудь, откланявшись.

– Не могу остаться, – произнёс юноша, едва ли не торжественно.

– Там дождь стеной, – предупредил Генрих, да по голосу его слышно было, что нет у него никакой охоты спорить да препираться.

И без ухмылки Фёдора ясно было, что Басманов уж решился воротиться в Кремль и не разубедить его в том.

Конюшие при дворе промокли насквозь, принимая лошадь Фёдора. Дивились меж собой они, уж не ожидая, что в такую-то непогоду кто помчится. От той неожиданности чернявый конюх Юрка засмотрелся на боярина прибывшего али по какой иной причине, неведомо. Да токмо одно ясно – отдавая поводья свои, Фёдор было и не глянул на холопа, а уж спешившись и пойдя прочь, всё же бегло оглянулся. Пущай же Фёдор проделал и короткий путь – не так уж и далёко был кабак немца, но всяко той дороги хватало, чтобы измокнуть насквозь. Притом летнее тепло давно остыло, и то был настоящий холодный ливень, но, несмотря на лютую непогоду, молодой опричник ничуть не жалел о своём решении.

Он явился во палаты, преисполненный неясного, но безмерно пылкого чувства. Вода с него стекала ручьём, пущай, что юноша не раз и не два выжимал свои волосы да подол кафтана. Дрожь пробила волною всё тело опричника, а затем по телу разлилось бодрящее тепло. Фёдор, едва переступив порог, принялся прямо на ходу расстёгивать свой кафтан, широким да бойким шагом пресекая коридор. Едва юноша приметил холопа, тотчас щёлкнул перстами, подзывая его к себе.

– Высушить да в мои покои воротить, – повелел Фёдор, на ходу кинув в холопа одеянием, знатно отяжелевшим с ливня.

Юноша уж издалека заслышал шум застолья.

«От же черти, без меня пируют!» – ухмыльнулся Фёдор, смахивая волосы с лица своего.

* * *

Ливень за окном заглушала музыка, звон чаш и раскатистый грубый смех братии. Нынче гуляли на славу, да всяко пир едва ли трогал душу Иоанна. Сквозь громкий смех да заливистые розыгрыши музыкантов царский слух пробирался к широким окнам, по которым бился неистовый ливень. Иоанн постукивал пальцами по подлокотнику, глядя холодным взором пред собой. Его не веселили песни, не трогали речи опричников. Пестрота скоморохов мешалась в одно целое неделимое пятно. Та сущность, гремя и распеваясь, точно облако, рассеивалась по всей палате сразу, точно старалась заполонить собою всю залу.

Утомлённый взор Иоанна медленно блуждал по зале, покуда слух улавливал обрывки разговоров, как на пороге явилась фигура, столь близкая сердцу владыки. Иоанну хватило мимолётного, ускользающего средь мельтешащих скоморохов силуэта, чтобы разгадать в нём Фёдора. Юноша на ходу выхватил у стольника чистое полотенце и отёр им волосы, оглядывая пирушку. Один за другим опричники примечали появление молодого Басманова как его собственное прибытие ко пиру. Бросил он полотенце белое прямо на пол, заведя волосы назад.

Мгновение, которое столь трепетно, сколь и неуловимо, и вновь загремели трубы да гудки, вновь полился сладкий мёд, и звон вновь и вновь вторил возгласам братии, и тапереча уж и Иоанн предавался забавам.

Глава 4

Звон посуды вторил крику, полному истинного ужаса. Опосля же грянул грубый пересмех меж опричников.

– Да полно тебе, чегось чураешься? – с усмешкой бросил Грязной, поглядывая на крестьянку.

Та стояла ни жива ни мертва, воротя взор в пол не столько от опричников, сколько от жуткой ноши их. Нынче каждый мужчина из братии нёс в руке одну али две головы. Предсмертная агония исказила лица убиенных, и они едва хранили людской облик, обезобразившись до неузнаваемости. Жёлтые, залитые кровью глаза навыкате обезумевши таращились. Были башки с отбитыми челюстями, еле болтавшимися на уж подгнивающей плоти, али и вовсе отпавшими. Со своею славной добычей опричники брели по коридорам, громко толкуя меж собой. Их раскатистый грубый бас сокрушал коридор к главной зале, где нынче ожидал их игумен, великий князь и государь.

Во главе братии ступали двое Басмановых, Скуратов, Штаден, Вяземский. Подле Афанасия был верный человек его, Кузьма, таща на плече мешок, дно которого уже успело насквозь измараться чёрной кровью. Трупный запах гнили удушающе приступал к горлу – осень давала о себе знать, и во палатах уже топили печи. В тёплом воздухе мерзостная гниль расплывалась едким облаком. Едва ли для братии тот запах был чем-то чуждым. Супротив того, ремесло их сподвигало к утрате всякого не токмо отвращения, но всякого примечания подобного.

Уж подступились слуги государевы к самим дверям. Рынды несли свой долг, и, будучи мужами ратными, видавшими взаправду премного, но даже у них что-то передёрнуло, едва они разглядели кровавое подношение опричников своему государю. Их смятение не отразилось на лицах, лишь едва-едва приметить можно было, как руки их сильнее вцепились в длинные рукояти секир. Едва рынды взялись за кованые кольца да приотворили дверь, Фёдор Басманов выпустил голову из рук своих да принялся тотчас же затворять ворота. Никто не поспел уразуметь, в чём дело. Штаден и без того стал с Фёдором затворять дверь, да придержал толпу опричников, ибо те продолжали шествие своё и давки было уж не избежать при закрытых воротах.

Рынды приняли натиск, позволив двум опричникам затворить тяжёлые двери. То сопровождалось гулким ударом. Иоанн едва повёл головой на шум, доносящийся из-за двери. Ругань Басмана-отца донеслась сквозь затворённые двери. Послы, коих принимал владыка и коих успел приметить Фёдор сквозь приоткрытую дверь, переглядывались меж собою. Иоанн вскинул бровь, будто и сам подивился поднятому шуму за дверьми.

– Стало быть, послания мои дошли до королевского престолу? – молвил царь, воротясь к разговору.

– Дошли, великий князь, – кивнул один из лордов, прибывших нынче накануне со своею свитой. – Отчего же вы, владыка, ищете заступничества в наших землях?

– Не ищу заступничества, – молвил царь, мотнув головой. – Но ищу мира, ладу и согласия с владычицей вашей и великой дружбы.

– Покорнейше благодарим вас, великий князь, – ответил лорд, кладя руку на сердце, отдавая поклон Иоанну, – за щедрость вашу. И премного ценим доброе расположение и добрые порывы ваши. Посланные торговцы воистину удивление своё передали королеве, как воротились на родину. Милостивый князь Московский, будьте гостем нашим, ежели вам в том будет какая нужда.

– Великий князь, – молвил Иоанн, постукивая пальцами по подлокотнику трона.

Лорд сохранял холодную учтивую улыбку на своём лице, покуда государь точно упрекнул посла. Иоанн пронзительно глядел на присланного из-за моря вельможу, который ни разу не стал величать владыку священным титулом.

– И царь всея Руси, – добавил владыка, взирая на посла.

Лорд глубоко вздохнул, поджав тонкие губы. Английский вельможа вновь поклонился, точно соглашаясь с речью царской, но прищуренные глаза посла хранили холодную учтивость, не боле. То будто забавило Иоанна. Он едва заметно повёл головою, оглядывая пришлых вельмож. Пронзительный царский взор читал всё, что не было высказано.

– Королева готова принять при дворе своём, великий князь, – произнёс лорд.

Иоанн вскинул бровь, и лицо его будто бы озарилось искренним удивлением. Владыка поднялся с трона, медленно ступая к заморским посланникам.

– Вместе с женою вашей, вместе с сыновьями вашими, вместе с ближними вельможами, – произнёс посол, плавно кивая в такт речи своей.

Иоанн поднял руку, точно и не заметил, сколь близко подле него стоит посланник Англии. Резкий щелчок прямо над ухом лорда заставил вздрогнуть вельможу и ещё отступить назад. На жест Иоанна приблизился некто боярин Михаил Морозов. То был советник царёв, приближённый с недавних пор – примерно в годы учреждения опричнины и приметил государь подле себя Морозова в числе прочих новых людей при дворе.

Боярин проводил англичанина вместе со свитою его прочь, оставив русского царя одного. Лорд покосился на кровавый след, оставленный в коридоре, прямо подле входа в просторную залу.

– Пойдёмте, сударь, – поторопил англичанина Морозов. – Неча тут глядеть. Ну, расплескали вин маленько, с кем не бывает?

– Что за запах? – спросил англичанин на своём наречии, мельком оглядев свою свиту.

Спутники его преисполнились той же тревожности, коей голос лорда. Нынче же порешили послы безмолвно следовать за Морозовым.

* * *

– Да черти эти прибыть когда должны были?! – негодовал Басман-отец. – Откудова знать нам было-то?

– А всяко славно бы сложилося, ежели б заявились с башками к государю, – молвил Малюта, утирая усы да бороду.

– Эй, ты! – крикнул Басман, подзывая холопа. – Поди и выкинь их! Уж никакого виду. Да собакам выкинь али свиньям, безо всякой разницы. И шустрее – провоняло всё уж!

– Эт же труд, и всё насмарку! – грустно вздохнул Малюта, глядя, как парнишка с дрожью во всём теле приступается к приказанию своему.

Заставши государя с послами заморскими, опричники порешили меж собою пока перехорониться да отобедать – видно, уж нынче без государя. Всякий из братии точно ведал о наказе царском во сношениях с чужеземцами. Нет, дескать, никакой опричнины – уж наказали конюхам поотстёгивать башки собачьи да мётла с сёдел, кабы какой латин не проведал об том.

Заморские гости застали братию врасплох, а посему сидели нынче они всё одно что с крестьянами. Строго-настрого воспрещалось опричнику с чужеземцами якшаться, оттого никто и вовсе не хотел явиться на глаза послам.

Посему же сбилися опричники ныне в трапезной, что в премногом отдалении была ото всяких ходов, от тронной палаты, да и велели подавать на стол.

– Не иначе как намеренно раньше приехать удумали, гниды! – сплюнул Басман-отец. – Так что глядите в оба! Видали глаза их? Ну право, крысьи!

– Кабы они добрых вестей не нанесли из-за моря… – протянул Афанасий.

Алексей хмуро поглядел на князя, поглаживая бороду.

– И то верно… – молвил Алексей. – Долго ж они толкуют…

– Ох, токмо бы не про Курбского али ещё какого гада беглого! – вздохнул Малюта. – Они-то гневу царского подымут, а нам как с ним совладать! От оно, эти башки выкинуть всё не можем управиться, а то и гляди, новые полетят!

На сих словах в полутёмную трапезную вошёл Кузьма, и виду он был мрачного. Мужик обошёл стол, за которым сидел первый круг опричников, да остановился подле Вяземского.

– Скверно, – молвил Кузьма, да так, чтобы все речи его внять могли.

– Неужто прям скверно? – усмехнулся Алексей, всплеснув руками.

– Скверно, – повторил Кузьма. – Владыка во гневе ослепил всех стольников и кравчих, служивших ему при послах, да языки поотрубал своею рукой.

– Всего-то! – Алексей усмехнулся, пожав плечами. – Оно что, садись с нами, пей за царя!

Афанасий улыбнулся да кивнул, будучи с Кузьмою в довольно тёплом свойстве. Не раз они сближали чаши на застольях, и мало кому Вяземский довериться мог так, как доверялся он Кузьме. Притом мужик-то и вправду был верный, и службу нёс свою исправно, за что полюбился не токмо князю, но и всей братии, и посему никто не возражал супротив сего.

– От же гады эти черти латинские, никогда от них добра не жди! – Малюта долил свою чашу едва ли не до самых краёв. – Тьфу, чтобы сдохли они, окаянные!

– Верно толкуешь, Гриш! – молвил Штаден.

Короткая пересмешка прокатилась по братии.

– А ты чегой-то? – вполголоса спросил Алексей, заметя, что сын его уж было ногу перекинул чрез скамью – не иначе как решился прочь из-за стола идти.

– Что-то неспокойно мне за Данку – поглядеть надобно, – молвил юноша и уж было встал, да Алексей осадил сына за плечо.

Тяжёлый вздох сорвался с уст Басмана-отца. Кратко потрепав сына по плечу, Алексей заглянул ему в глаза.

– Не дури, Федь, – молвил старый воевода. – На кой тебе неймётся всё под горячую руку лезть?

Юноша едва поджал губы да всплеснул руками, глядя в ответ на отца, точно бы сам юный Басманов вовсе и не ведал, с чем он нынче покидает братию.

* * *

Дверь в царские покои едва приотворилась, как в стену врезалась чаша да со звоном отлетела в сторону. Раздался тяжёлый вздох молодого Басманова. Он вновь приоткрыл дверь, осторожно переступая порог. Иоанн стоял, опёршись рукой о стол. Гневный взгляд его уставился на порог.

– Пошёл вон, – отмахнулся Иоанн. – Не до тебя мне нынче.

Юноша воспротивился приказу царскому, медленно затворяя за собой дверь. Иоанн с тихим рыком упёрся руками о стол, склонив голову. Басманов тихо наклонился, поддевая золотую чашу с пола. Юноша едва свёл брови, оглядывая, как та погнулась от яростного удара о стену. Невольно Басманов поморщился, представив, с какой силой чаша могла бы дать по лбу. Короткий вздох сорвался с его уст.

Царь нависал мрачной тенью над столом, и дрожь в руках его всё не унималась, тяжёлое дыхание не отпускало его груди, будто бы пылающей изнутри. То состояние звериного безумства ужасало всякого, кто ведал о гневливости царя, и всякий знал, что надобно сторониться владыки. Супротив же того Фёдор медленно подходил ко столу, о который опирался владыка. К тому приставлен был посох. Басманов видел, как царский взор украдкой взирает на него. Стоило юноше опустить погнутую чашу, как Иоанн грозно обрушился кулаками на стол. Юноша содрогнулся, но не отпрянул назад.

– Оглох, Федя? – сквозь зубы процедил владыка. – Вон!

Заместо приказа Басманов принялся всё чинить, как велено было ему собственною волей. Государь резко схватил со стола резной ларь с покатою крышкой на изящных златых петлях и в гневе швырнул его в сторону опричника.

Промедление хоть на миг – и Фёдор бы не успел уклониться. Басманов невольно закрылся рукой да отпрянул от государя, когда услышал, как ларь ударился за спиною о стену. Жемчужные бусы застучали об пол, раскатившись. Юноша поднял хмурый взгляд, пристально глядя на Иоанна. Басманов медленно отступал к книгохранительнице, не отводя взора от владыки. Плечи государя вздымались да опускались при каждом гневном вздохе.

Фёдор вслепую поддел кожаный переплёт книги, не сводя пристального взгляда со своего владыки. Видя мгновенное замешательство, промелькнувшее еле уловимою тенью на челе царя, молодой опричник одним лёгким движением, будто бы и вовсе ненарочным, скинул книгу на пол. Смятение на лице Иоанна переменилось открытым недоумением. Царский взор метнулся на книгу – тяжёлый переплёт раскрылся, упав плашмя на холодный каменный пол. В полумраке едва пробивался слабый блеск драгоценных камней, уставленных искусными мастерами.

Когда Иоанн вновь воротил взор свой на Фёдора, тот глядел с лукавым прищуром, откинувшись к стене. Едва царь подступил к юноше, Басманов отошёл прочь, обходя за стол, точно сторонясь владыки, да притом ни на мгновение не отводя взору.

– Басманов! – злобно бросил владыка.

Не собирался царь вступать в какую бы то ни было забаву, учиняемую ныне юношей. Фёдор же продолжал обходить стол кругом, двигаясь супротив того, куда ступал владыка. Царь хмуро поглядел на Фёдора, постукивая пальцами по столу. Затем владыка окинул взглядом стол, заставленный письменными трудами и одиноко стоящими свечами, истаявшими более чем наполовину.

Владыка схватил край стола да резко двинул его на Басманова. Той силы, что ныне была в государе, с лихвою хватало на то, чтобы тяжёлый дубовый стол подался да, разразившись резким пронзительным скрипом, сошёл с места. Юноша, не ожидавший, верно, подобного, невольно наклонился вперёд, упёршись руками, а лишь того Иоанн и желал – царь схватил опричника за ворот чёрного кафтана, проволочив к себе через весь стол.

Фёдор только и поспел, что невольно ухватился за руку Иоанна да стиснул зубы прежде, чем ощутил, как брошен был на каменный пол подле владыки. Пребольный удар затылком заставил Басманова зажмуриться, покуда звон, поднявшийся от удара, не стихнет. Брови Фёдора ещё были хмуро сведены, пока он скоро оглядывался. Над ним стояла мрачная фигура государя, взирая на него свысока. Притом владыка уж подобрал посох свой да мерно постукивал указательным пальцем, точно предаваясь жестоким размышленьям.

Фёдор не шевелился, точно не чувствуя на то дозволения в холодном взоре Иоанна. Басманов оставался покойным, чувствуя, как холод пронизывает его тело. Короткий вздох вторил громкому удару об пол, прямо подле лица Фёдора. Юноша невольно прикрыл очи. Владыка же медленно отошёл к резному креслу. Фёдор приподнялся на локте, обративши взор к государю. Опричник безмолвно наблюдал за каждым движением Иоанна, покуда владыка медленно опустился в кресло.

– На кой чёрт явился, Басманов? – угрюмо молвил владыка, оглядывая беспорядок, учинённый ныне.

Фёдор поднялся с полу, оправляя смятый кафтан да потёрши ушибленный затылок. Басманов подступил ко владыке, переступая через книги и письма, раскрытые лари, стопки посланий, скрученные телячьей кожею, поваленные на пол. Пробираясь сквозь сей бардак, юноша приблизился к Иоанну, опёршись спиной ко столу. Он плавно взвёл руку, касаясь резного посоха. Владыка, разразившись тяжёлым вздохом, дал Басманову забрать его.

Царь, пущай и сохранял угрюмую хмурость, жестокость на челе своём, всяко допустил, чтобы юноша стал подле него, преклонив колена. Едва то бормотание, которое срывалось с уст Фёдора, можно было назвать песнью. Ещё не перевёл юноша пылкого дыхания своего, и всяко мелодия да лад лились всё боле и боле ровно.

Взор Иоанна не утратил того гнева, коим полнился с самой встречи с послами, но всяко гнёт удручающих мыслей отступал. Наконец владыка глубоко вздохнул, прикрывая веки. Тогда Фёдор наклонился к самому уху государя.

– Лишь слово твоё, мой царь, – прошептал Басманов, – и я подам на златом блюде их языки лукавые, я наполню их кровью златые чаши и подам их тебе, царе. Лишь слово твоё.

– Аминь, – ответил владыка, благословляя слугу своего, осеняя крестным знамением.

* * *

Утренние сумерки не давали почти никакого свету, и посему коридоры утопали во мраке. В той полутьме и прошёлся Кузьма с кадкою тёплой воды, куском поташного мыла да белым полотенцем, исшитым красными узорами, ожидая, как ему отворят двери. Мужик поднят был с кровати совсем недавно, и крепкий пьяный сон ещё тяготел на его шее тяжким грузом. У самых покоев был встречен крестьянской бабой в белёхонькой косынке да сарафане.

– Чай, сама подам всё в покои, – молвила она, коротко приветствуя Кузьму кивком.

Мужик не спешил отдавать ноши своей.

– Экий труд? Она, два шагу-то? – пробормотал Кузьма. Голос его спросонья не окреп да хрипел – тем паче что спьяну.

– От велено-то мне, – настаивала женщина, не давая проходу.

Сквозь ту пелену, что окутала разум Кузьмы, всяко проклюнулась неясная смута, коя не отразилась на хмуром да угрюмом лице его. Решив не вступаться в споры с крестьянкой – а так бабёха явно была не робкого десятку, Кузьма смирился с приказанием да отдал ей всё. Сам же побрёл уж прочь, как показалось то что женщине, что рындам, нёсшим службу свою. Никто не приметил, как Кузьма притаился в полумраке, едва зашёл за угол, да лукаво выглядывал, чуя чего неладного.

Кое-как удержавши тяжёлую кадку в руках своих, крестьянка постучала в дверь. Кузьма выжидал, не издавая ни единого звука. Несколько мгновений, и дверь отворилась, да Кузьма всею душой уверовать захотел, что спьяну обознался. Украдкою он углядеть мог лишь мимолётный жест, подзывающий в комнату. Даже в воцарившемся мраке признал Кузьма белизну сей кожи, которою лишь один-единственный при дворе отличиться мог.

* * *

В покои Вяземского раздался стук.

– Кузьма, – коротко представился мужик.

– Войди, – отозвался князь.

Отворив дверь, мужик застал своего покровителя за ранней трапезой. Князь собирался с утра по службе, оттого перекусывал стоя, единовременно собирая снаряжение своё. Афанасий радушно подозвал Кузьму к себе, указывая на скромное застолье своё. Мужик же, положа руку на сердце, отказался от этой милости, коротко мотнув головой. Князь пожал плечами, оставив то право за ратным человеком своим.

Кузьма подошёл к покровителю, наклоняясь поближе, да тихо доложил князю. Афанасий тотчас же отпрянул назад, кусок стал в горле. Вяземский пресильно вдарил себе в грудь пару раз и тотчас же запил водкою, поданной Кузьмою. Резко выдохнув, Афанасий поглядел в пол, мотая головой.

– Врёшь же! Врёшь же, сукин ты сын! – не переведя духу, бросил Афанасий.

Кузьма отшагнул от князя, боясь вступаться за правоту свою, ибо сам он был много больше бы рад, ежели б ошибался.

– От и изыскал ж, по ком гнусь эту плести, паршивое ты пьяное отродье! – усмехнулся Вяземский, всплеснув руками.

– Каюсь, Афанасий Ивыныч! – молвил Кузьма. – Да разве когда лукавил я на службе вам?

Вяземский усмехнулся, мотая головою да поглаживая светлую бороду свою. Взор его заметался мятежно, беспокойно, и ум, едва пробудившийся с утра, силился противиться страшному подступающему лукавству.

– Тебе то спьяну привиделось, – тихо произнёс князь, отмахнувшись, да не подымая взору на мужика.

Кузьма кивнул, сглотнув. Вяземский прошёлся безо всякой цели по покоям, глядя в пол, как вновь замер на месте подле окна. Опёршись на подоконник, княже разразился тяжким вздохом.

– Кто прознает, что распускаешь слухи эти, прирежу, своей рукой прирежу, Кузя! – пригрозил Вяземский, обернувшись чрез плечо на мужика. – Рука не дрогнет – не боись!

Кузьма отвёл взгляд, отступивши в сторону от князя, ни в коем разе не желая сыскать гнева опричника. Вяземский же злобно сплюнул на пол, искривив лицо в пресильном отвращении.

– Поди, готовь мою лошадь! – бросил Афанасий, указывая на дверь. – И токмо попробуй пасть свою разевать, пьянь ты подзаборная!

Кузьма откланялся, не подымая угрюмого взору, да вышел прочь исполнять волю хозяйскую. Афанасий рухнул на ложе своё, упёршись руками в колени. Пальцы постукивали, покуда взгляд Вяземского метался по покоям.

* * *

Алчущее огненное дыхание пожрало резные крыши, вздымаясь к небесам, вскидывая клубы горького дыма. Воздух полнился гарью. В оглушительном треске обрушилась крыша. Поднялся сноп искр, взмывая вверх. То вторило тихому присвисту Малюты. Рыжебородый опричник стоял, опёршись о могучую секиру, да глядел, как полыхает усадебный терем. Подле Скуратова сидел Афанасий на ларе, выволоченном из дома. В грубой спешке резной сундук оцарапали, да всяко в целости схоронилися внутренние богатства. За спинами опричников покачивались два висельника, к ним уж слетелось вороньё, не боясь ни пожарищ, ни криков, коими нынче полнился сей двор.

– Я об том ещё когда говаривал с тобою? – спросил Малюта, почёсывая подбородок.

Афанасий сплюнул наземь.

– Вздор ты несёшь, Гриш, вздор и крамолу, – отмахнулся Вяземский.

– Стало быть, Кузьму отделать надобно? – спросил Григорий, проводя пальцем по лезвию секиры своей.

В едва-едва притупившемся лезвии плясали отблески пожарища, метались тени беспокойные – то были домашний люд, что служил при опальном князе. Выволакивали их во двор, да каждый опричник и поступал с ними на свой лад.

– Ты сперва оно что, – кивнул Вяземский ко крыльцу. – Поди сперва средь них всякого отделай, а там уж и потолкуем.

– Мне то токмо в радость, – усмехнулся Малюта, поглядывая на расправы со стороны.

Меж тем Басман-отец выволок под руку мужика – на вид мог быть и из знатных, да нынче никто в расспросы не пускался. Алексей швырнул мужика наземь, и тот пал, лишь и поспев, что выставить руки вперёд себя. То было лишь с руки Фёдору – шашка уж была наготове. В один удар сокрушил главу. Хлынувшая кровь изрядно замарала сапоги да подол чёрной мантии, подбитой мехом, да верно, то нисколько не заботило юношу. Малюта усмехнулся, поглядывая за складною службою отца да сына.

– Того глядишь, Федька-то ублюдок, – бросил себе под нос да сплюнул. – И вовсе не Алёшин.

Афанасий усмехнулся.

– Эк тебя распирает, Малют! – вплеснул руками Вяземский. – Ты поди и всё то прилюдно где молви – а я погляжу на то!

Григорий рассмеялся, потрепав князя за плечо, да пошли они вдвоём со всею братией башки сечь.

* * *

Двери в покои Басмана-отца были открыты.

Первые холода уж давали знать о себе – суровая осень дышала за окнами в преддверии зимней стужи. В покоях Алексея Данилыча стоял жар от печи, и посему дверей нынче опричник не затворял – кабы не угореть. Сам Алексей откинулся в кресле, переводя дух да собираясь с мыслями. Чай, не столь уж беззаботен и весел был век его – старый воевода уж не раз подумывал, что недалёк тот день, как придётся уж сложить оружие.

Те тяжкие думы находили на него каждый раз, когда старые раны давали о себе знать, когда былые увечья будто пробуждались от временного забытья и казали Алексею слабость его да немощь. Едва ли кто дерзнул молвить, что Алексей уже старик дряхлый – стати, удали да силы и впрямь хоть отбавляй, да чуток был Басман к плоти своей и слышал, как подступается она к угасанию.

Басман не был из тех отчаянных ратных людей, что жаждали сложить главу свою в бою, и старости он ничуть не страшился, лишь собирался с духом принять тот день, как рука его утратит былую мощь, и боле не держать ему меча булатного, и придётся переменить весь уклад свой.

«Сколько ещё?» – думал Алексей, как заслышал шаги в коридоре, и Басманов скоро воротился к делам насущным.

На ум пришёл Старицкий да поручение царское про него – сыскать, куда ж нынче переселить брата царского с семьёю. Такие расклады доподлинно твердили – вновь у Иоанна с братом его разлад, и вернее же, не столько с братом, сколько с обществом его, с княгиней Старицкой да с земскими. Покуда Алексей был занят сими думами, порог опочивальни переступил Фёдор, а за ним и холопы, нагруженные разной ношей. Фёдор плавными жестами распоряжался, куда ставить высокий кувшин со сладким мёдом, где разложить карты, где оставить списки земель и поместий, размежёванных после опричнины сызнова.

Алексей, не спеша вставать с кресла, поглядывал, какой стати преисполнился его сын, и гордость брала Басманова за отпрыска своего. Наконец холопские услужили всяко, в чём была треба с них, раскланялись пред обоими Басмановыми да вышли прочь. Фёдор растёр руки, протягивая их к огню. Поднимающийся жар мягко касался белых ладоней. Лишь после того Фёдор обратился взором к отцу.

– Ну, што ж там? – проворчал Алексей, притом храня улыбку на устах, покуда подымался с места своего.

– Да вот же ж… – произнёс Фёдор, разглаживая карту на столе. Старая бумага так и норовила свернуться.

– От же неймётся чертям, – вздохнул Алексей, глядя на земли Русские, опёршись руками о стол.

Фёдор посторонился, не закрывая собою света, да принялся разливать мёд по чашам. Подав его отцу, юноша и сам отпил.

– Погодь… – молвил Алексей, принимая чашу с медовухою.

Фёдор поджал губы да вскинул бровь. Басман-отец хмуро поглядел на сына, сведя густые брови свои.

– Чёй-то? – Алексей кивнул на правую руку юноши.

Фёдор отставил чашу на стол. Взгляд молодого опричника метнулся – он спешил смекнуть, что именно волнует нынче отца. Короткого взору на собственную руку хватило – то был перстень с царственной печатью. На сей раз он забыл сокрыть дар царский от взору, но, право, волнение Фёдора постепенно утихло – ничего в том нет. Догадки его подтвердились, когда Басман и впрямь стал вглядываться в крупный перстень на большом пальце юноши.

– Царе мнителен, тебе ль, батюшка, не знать? – спросил Фёдор, легко пожав плечами. Голос его был ровен, спокоен, дышал обыденной беспечностью. –  Наш добрый государь полон тревог. И чудится ему, будто бы кто ворует, притом из самих покоев его, – продолжил Фёдор. – Дал мне печать на сохранение.

– Не много ль чести тебе? – недоверчиво усмехнулся Алексей.

– Стало быть, в самый раз, – усмехнулся юноша.

Басман-отец ответил на усмешку сына, потрепав парня по плечу.

– Славно, славно… – приговаривал гордо Алексей. – Всяко я бы на твоём месте малость поскромничал да припрятал бы сие-то знамение любви-то царской. Да знаю ж нрав твой – всё на свой лад сделаешь.

Фёдор улыбнулся, любуясь крупным перстнем. Наглядевшись вдоволь, юноша коротко вздохнул со светлою какой-то, лёгкой тоской да снял кольцо, припрятывая его в поясной кошели.

– И право, – кивнул Фёдор. – Малость великоват – кабы не потерять ненароком.

Алексей улыбнулся, оглядывая сына своего. Вечер провели отец да сын, сверяя, где уезд чей. Распили не один кувшин при том – ведь дело всяко слаженнее будет, ежели освободиться от тяжких да тревожных дум, и нет тому лучшего спасения, нежели выпить сполна сладкой медовухи.

* * *

Мрачные стены подвала Кремля безмолвно внимали прерывистому стону да хриплому дыханию. Вяземский сидел на низком пне, в обессилении опустивши руки на колени. Князь глядел вперёд устало, да не без довольствия трудом своим. Подле полулежало растерзанное, едва живое тело, дрожащею рукою выводя требуемые строки с признанием вины, а также поимённым нареченьем всех союзников своих.

Покуда в запытанном ещё теплилась жизнь, за коею он уже давно не цеплялся, Афанасий переводил дух. Стон и дребезжание зубов не смолкали, покуда грамота не была сложена. Вяземский подобрал бумагу и едва прищурился, угадывая в полумраке начертанные буквы. Кивнул князь, заверившись, что всё как надобно изложено, да отдал Кузьме – мужик стоял подле решётки. Когда Афанасий вновь воротился к изменнику, раздалось едва слышное шевеление, и стон стих.

Князь Вяземский вышел из камеры, умывая руки в бочке с холодной водой – каменные подвалы едва ли знали сколько-нибудь тепла хоть летом, чего и говорить о сей холодной поре? Обтерев руки о подол кафтана, Вяземский принял от Кузьмы грамоту. Поднявшись по ступеням, разошлись мужчины каждый своим путём.

Ежели на сердце Кузьмы было спокойно, чего сложно было понять по извечно угрюмому лицу его, то Вяземского тяготили думы. Мало-помалу Афанасий сам того не заметил, как и предстал пред царскими покоями.

– Доложите о Вяземском, – молвил опричник, потирая переносицу.

Рынды, наученные, что нынче государь ожидает слугу своего, отворили двери. Афанасий с поклоном переступил порог опочивальни, застав владыку во мрачном облачении за столом. У входа подле сундука стояло двое юношей из крепостных. Они поклонились князю, едва Вяземский только появился на пороге. Чрез плечо одного из холопов был перетянут ремень, а вместе с ним и ящик писарский. Второй же сидел безо всякого снаряжения.

Вяземский не смог сразу приметить, что именно коробит внутренний дух его, да точно что-то переменилось. Мельком оглядевшись, Вяземский что и приметил, так это слабый огонь печи. Поленья уже догорали. Афанасий было порешил, что нынче ему едва ли не душно в покоях государевых попросту с того, что больно резко поднялся он из сырых да хладных подземелий. Нынче же Вяземский подивился с того, что владыка изменяет обыкновению своему. Премного раз, даже лютою зимой, на морозы государю указывал кто из сторонних. Царь али взаправду не чуял холоду, али попросту не придавал тому значения.

Впрочем, Афанасий нынче лишь рад был, что можно отогреться – руки с холоду уж начали краснеть. Вяземский положил на стол пред государем грамоту, подписанную несколько мгновений назад. Чернила ещё продолжали сереть, не успевши просохнуть. Иоанн безмолвно поддел послание, подтянул чуть к себе, и его холодный мрачный взгляд пробежался по строкам.

На устах едва затеплилась улыбка, и очи государя обратились к своему слуге. Владыка плавно взвёл рукою, и один из холопов поспешил подать на стол чашу для князя да наполнил её сладким вином. Вяземский положил руку на сердце, склоняясь в благодарственном жесте, да занял место, указанное государем. Иоанн медленно, безо всякой спешки поднял свою чашу. Раздался согласный звон. Иоанн и Афанасий испили, с уст Вяземского слетел тихий вздох. Афанасий расстегнул ворот своей рубахи – и впрямь натоплено с лихвою на всю ночь уж было в покоях царских.

– Славно, Афонь, славно, – устало, но, верно, в самом добром расположении духа произнёс Иоанн, едва заметно кивнув.

Вяземский улыбнулся, хотя взор всё по-прежнему был окутан иными думами. Точно пытался снять их, князь провёл рукою по своему лицу, глубоко вздохнул и откинулся в кресле.

– Но всяко, – пробормотал Афанасий, точно сам себе, – трудов мне поприбавилось.

– Это ж коих? – вопрошал владыка, вновь отпивая вина.

– Управлюсь, – молвил Вяземский, уж упрекая себя во словах своих.

Иоанн глубоко вздохнул. Стук, с коим владыка опустил чашу на стол, заставил опричника посмотреть на государя. Царь глядел прямо на Афанасия тем взором, что пронимал всякого, будь то даже ратный муж лютой закалки. Во твёрдом взоре Иоанна, как потом украдкою шептали при дворе, будто бы утрачивался сам огонь души человеческой. Его очи обращались самим мраком безмерно алчущей бездны.

– Афонь, – произнёс Иоанн.

В той непоколебимой твёрдости голоса жила сила, супротив которой ни умолчать, ни слукавить.

– Скверные слухи, молва, – коротко ответил Вяземский, но всяко было ощущение, что молвил он то супротив воли своей.

Уста Иоанна озарились улыбкой, и та радость, что и теплилась в ней, была окрашена жестокостью. Пальцы государя, унизанные драгоценными перстами, стучали о стол.

– Что за молва? – молвил владыка, вглядываясь внутрь чаши своей.

Вяземский чуял сердцем, как стоит на роковом распутье, и неча выбрать, чтобы гневу государева не сыскать. Уж молчать да препираться али высказать?

– Я пресеку всякую гнусность, – твёрдо произнёс князь.

– Что за молва? – повторил владыка, и рука его замерла, унявши стучанье по столу.

Голос же так же переменился, и ведал Афанасий, что третьего разу владыка вопрошать не станет.

– Порой средь коридоров писк крысиный слышен, – тихо да неразборчиво молвил Вяземский.

Мгновение – тишина. И тотчас же Иоанн вцепился в ворот Вяземского да прижал его локтем к горлу, вдавив великой силою своей в спинку кресла, что то аж со скрипом пошатнулось.

– А с виду столь разумен! – усмехнулся Иоанн, оскалившись в гневливой жестокости. – Как же твой язык поганый повернулся молвить об том мне в лицо?

– Молю, государь! – сквозь стиснутые зубы процедил князь.

Иоанн вцепился за плечо Афанасия, склонившись к его уху.

– Токмо из-за поданной грамоты, – тихо произнёс владыка, и мрачный взор его украдкою скользнул по столу, к донесению, – лишь посему я, как милостивый государь, прощаю тебя.

С теми словами владыка похлопал Вяземского по плечу.

– Пущай, и обоим нам ведомо, что речам твоим нет прощения, – провозгласил Иоанн во всеуслышание, отходя к окну.

Вяземский сглотнул, потирая горло.

– Великой милостью вашей, государь, – с тихой хрипотцой молвил Вяземский, кратко прочистив горло.

– Вон, – твёрдо бросил Иоанн, указывая на дверь.

Вяземский отдал низкий поклон да поспешил удалиться прочь, покуда владыка не разошёлся пуще прежнего в гневе. Затем Иоанн прогнал и холопов и, оставшись один, не сводил взгляда с окна. Едва ли чего можно рассмотреть было в поздних сумерках. Боле всего различимо было его собственное мутное да дроблёное отражение.

* * *

Ступая же по коридору, Вяземский люто журил себя за эдакую глупость. Уж в злости он зашёлся до того, что проклинал сам себя да зарёкся при подобном дурном помысле впредь самолично язык себе отрезать, как заслышал шаги в коридоре, притом совсем рядом. Да не токмо шаги – то в меру каждому шевелению раздавался тихий звон, коим отзывались многие украшения, главным образом – длинные серьги, сверкающие лунным холодом из-под вороных локонов.

Афанасий хмуро свёл брови, задолго до приближенья Басманова признав молодого опричника, Фёдор же приметил Вяземского пару мгновений погодя. Замерев на месте, Вяземский всё пребывал в скверном духе после разговора с государем. Басманов же был боле радостен – разодетый в прекрасные шелка, беспечно брёл, явно не удручённый никакими заботами.

Не говоря ни слова, оба опричника, что так разнились меж собой, глядели друг на друга. Афанасий смутился пуще прежнего, силясь увязать все многие толки, что поднялись при дворе где-то с начала лета сего года. Тотчас же пронеслись все речи, брошенные пред Фёдором, и дурно сделалось. Басманов приметил уж больно пристальный взор Вяземского на себе, и то уж явно не любованье было одёжею причудливой – хотя, право, премного торжества было в нынешнем облачении.

Фёдор вскинул бровь да едва повёл головою, уж призывая князя дознаваться, что ж гложет его. Уставши сверх всякой меры, Афанасий отмахнулся да отвёл взгляд. Басманов тихо усмехнулся, пожав плечами, да сам не имел никаких слов к Вяземскому, а посему – на том и разошлись.

Глава 5

Немец переступил порог и ненароком задел ногою сундук. Едва боярин мог устоять на покатой крышке подставленного ларя – одно шевеление, и мужик свис. Шея его хрустнула, лик навеки исказился.

– Да сукин ты сын! – огрызнулся Малюта, подымая взор.

Григорий даже приостановил сгребание всякого серебра да золота с резного поставца. Подле него ко столу Афанасий прижал девицу – на вид ей было не больше шестнадцати. Медная коса уж растрепалась, а сквозь юбку проступали темнеющие пятна крови. Зажмурилась дочка боярская, и тельце её совсем юное охвачено было дрожью лютой, придавленная грубой рукой Афанасия за шею ко столу. Подле же них Алексей надругался и над женою боярской, заломив ей руку за спиною до такой боли, что руку вовсе отняло.

Генрих обернулся, глядя на повешенного, покуда Малюта с досадой сплюнул на пол.

– Глядеть ему должно! – бросил Скуратов, указывая на стол.

– Да плевать, и так славно! – с усмешкой отозвался Вяземский, придавив девушку сильнее.

* * *

Тёмная река делила пожелтевшие дали. Мелколесье догорало последним дыханием поздней осени. Вода скоро покроется толщей льда, но пока что чёрное течение степенно шло своим ходом, точно засыпая на ходу. Воздух в тревоге замер в преддверии зимней поры, как выжидали и безлюдные просторы. Река огибала скромное возвышение, с коего тянулись тонкие берёзы, утративши премного листвы своей, а та, что осталась, переполнилась осенним цветом. Средь сих берёз сидел мужик в коротком тулупе. Мех поредел, затёрся. Общий облик мужика сразу выдавал крестьянского. Холоп потирал грубые руки свои, отмеченные мозолями, да всё вглядывался в даль.

Его неказистая кобылка с худыми, впавшими боками стояла у самого берега и пила холодную речную воду. Изредка она водила ушами, когда крестьянин вновь и вновь тяжко вздыхал да в волнении семенил на месте, али прохаживался из стороны в сторону. Наконец мужик замер, завидев вдалеке одинокого всадника. Отойдя от белоствольных берёз, крестьянин поднял руку да присвистнул на наученный манер.

Когда князь Иван Андреевич Бельский спешился, мужик поспешил снять шапку да отдал низкий поклон. Княжеское облачение было едва ли не беднее, нежели старый тулуп крестьянина. На сих встречах Бельский прибеднялся в одёже, и то верно – внимания никакого нынче не надобно было ни князю земскому, ни крестьянину, что служит в самом Кремле Московском. Холоп невольно огляделся – мало ли?

– Иван Андреич, – молвил холоп, положа руку на сердце да подавшись вперёд.

– Что же нынче? – спросил князь.

– Скверно всё нынче, княже! – сплюнул наземь холоп.

– Об чём же мне неведомо? – вопрошал Бельский, снимая кошель с пояса своего. – Неужто царь и впрямь всё паче безумству предаётся?

Заслышав звон монет, крестьянин сглотнул да вновь украдкой огляделся.

– Ох уж наш царь-батюшка такому предаётся… Об том лишь шепчутся, наверняка того не ведаю… – забормотал крестьянин, понизив голос свой. – От же и слухи ходют, что срамно об том и вслух молвить.

Бельский подался вперёд, готовый внимать.

* * *

– От бабы пошли, щепки худосочные! – причитал Малюта, с грохотом обрушив руку свою на стол и с тем подзывая холопа наполнить сызнова чашу его. – Грудей нормальных уж не видывали сколько? Все точно нежить, не на что и позариться!

– Да что ж ты брешешь-то почём зря? Славные девки боярские! – заспорил Афанасий.

Малюта с усмешкой отмахнулся от Вяземского.

– Тебе, поди, малолеток подавать – а те уж вовсе без грудей! – молвил Скуратов.

– Да не в том же дело, – возразил Афанасий, упреждая Малюту жестом. – Впервой, чтобы сосцы были малые, а где ж такое, чтобы на грудях больших? Чё хочешь думай, а младые груди всяко сладостней, нежели у мамок, обвислые! Пущай и взаправду и вовсе грудей не будет.

– Так то и сказал Малюта – тебе токмо малолеток бы да мучить! – усмехнулся Алексей, утирая усы. – От и нынче принялся за мелюзгу эту, боярскую дочурку. Там и глядеть неча – не то что мамка ейная! От баба что надо!

– Да видали и покраше! – пожал плечами Малюта.

– А где Фёдор? – протянул царь, окидывая взором братию.

Алексею кусок пошёл не в то горло – благо Скуратов крепко огрел Басмана по спине. Прочистив горло, Алексей в недоумении поглядел на царя. Иоанн же осматривал братию – иные опричники слышали речь его да переглядывались меж собою, хранясь в безмолвии. Афанасий отвёл глаза да уткнулся в кулак, сдерживая смех. Точно прочищая горло, Вяземский резко выдохнул и вновь припал к чаше.

– Так с немцем в кабаке остался али нет? – молвил Хворостинин.

– Всё так, – кивнул Афанасий, вскинув брови да прихватывая осетра с серебряного блюда.

Басман-отец уж оправился, вдарив пару раз себя в грудь, да уж и усмехнулся, продолжая застолье.

* * *

Деревья мало-помалу утрачивали пышность крон своих. Пожелтевшие леса отыграли буйну осень, и ныне степенно опадала богатая листва. Ветви голо чернели, покуда последняя дичь готовилась ко спячке. То было крайним временем, как можно было выйти на охоту пред лютою зимой. Земля уже остыла, и поздними вечерами да спозаранку увидать можно было первые хрупкие кромки льда. Стояли последние дни пред лютыми морозами, которые уж нависли незримым зимним дыханием над землёю Русской.

Поредела дичь, запрятавшись в норы свои, али суетливо да украдкою готовилась ко спячке. Голые ветви изредка покачивались, согласно кивая меж собою, – то скакали торопливые белки от дерева к дереву, припрятывая запасы. Последняя охотничья пора встречала нынче князя Ивана Андреевича Бельского и ратного друга его, князя Димитрия Фёдоровича Овчинина. Свела судьба их уж много лет назад. Бельский главенствовал над Овчиной, покуда был воеводою в Крыму. С Овчининым они скоро сделались в особом свойстве, в коем пребывали и по сей день.

Димитрий Фёдорович был человеком простым, душа нараспашку, но вовсе не дурак. Преславно показал себя Овчинин на службе Бельского, не раз был отмечен почестями за ратные подвиги. Воротившись в Москву, верно, как и многие, Овчинин на душу не переносил новых порядков, да хватало уму не лезть на рожон. Димитрий Фёдорович страшно сокрушался, понося новый уклад, но Бельский надоумил друга своего – на людях не пускаться в брань супротив опричников.

– Ежели своей головы не жалеешь, о жене думай, – твёрдо бросил Иван Андреевич.

Овчинин не мог оставаться глухим к словам князя Бельского, и поумерил он ненависть и гнев свой. Всяко любил Димитрий супругу и лишь мыслью о ней и спасался в дальних походах на службе царской. Не будь её, не будь сыновей его малолетних – почём знать? Быть может, и воспрянул бы Овчина супротив царя, супротив дьявольских его законов, супротив чёртовой опричнины, как знать? Быть может, так оно и было бы. Именно так и сказывал Овчинин друзьям ратным, близким на застольях, предавшись крепкой медовухе.

Приходилось мириться с новым уставом. Прознал Димитрий, что нету царю никакой жалости к князьям благородным, к чести их, к ратной выслуге да верности – что нашепчет ему лукавый опричник, так то и будет. Чувствовал тот, как нависла не токмо над ним, но и над всею столицей красной чёрная тень да скалила из-за тёмных закоулков псиную пасть. Посему же, как и прочим земским, опротивела князьям Москва, по коей шныряют безбожники царские с шашкой наперевес.

Оттого одною излюбленною забавой оставалась охота для князя. Леса княжества Бельского богаты дичью, да и сам князь был не прочь иной раз изловить дичь покрупнее. Загонщики уж известили князей о добыче – здоровенный кабан с жёлтыми клыками, торчавшими в разные стороны. Уж брали зверя в кольцо, и сбежать ему не будет никакой мощи.

Углядев вдали ускользающую дичь, князья стегнули ловких лошадей своих да погнались в погоню. Бросивши копьё своё в нетерпении, Бельский грубо выругался, ибо дал маху. Меж тем кабан смог уйти, скрывшись меж лазов под поваленными многолетними древами. Та преграда была слишком крута для княжеских скакунов.

– Да брось! – отмахнувшись, молвил Овчинин, переводя дыхание. – Чай, не последняя охота!

Бельский с досадой цокнул, мотнув головой да всё глядя вслед зверюге – покачивалась одинокая, голая поросль бурьяна, и лишь по тому шевелению прознать можно было, куда умчался кабан.

– И то верно, – вздохнул Иван Андреевич, переводя взгляд на Овчинина.

– Поди, сейчас нагоним! – молвил Димитрий, разворачивая лошадь свою в объезд.

– Да чёрт с ним, – отмахнулся Иван. – Да и ты мне молви, с какого ж чёрту мы лишь на охоте-то и свидеться можем?

– Эйто ж вы, Андреич, к чему? – недоумённо вопрошал Овчинин.

С уст Бельского сорвался тяжёлый вздох, да он тотчас же замотал головою, вновь направляя взор куда-то вдаль.

– Снизошла на меня велика милость – сам царь пригласил к пиру, – произнёс Иван.

Лицо Овчинина тотчас же исказилось омерзительным презрением, и князь злобно сплюнул наземь.

– Не должно мне одному идти, – добавил Бельский.

– Чур меня, княже! – открестился Димитрий. – Помилуй, избави меня подле сих разбойников ещё сидеть! Пущай царь и окружил себя злодеями – от убейте, я с сим злом вовек не примирюсь!

– Ежели пригласил царь, нет мне воли отказать, – произнёс князь Бельский.

– Да чёрт с тобой, Андреич! Как можно ж вам-то, вашего имени и роду, да за один стол с кровопийцами-то безродными?! – сокрушался Овчинин. – Нету мне места подле чертей этих! Али уж позабыл эти рожи, едва ли человечьи? Что Скуратова али Морозова? Али Басмана, чёрта этого проклятого? Чур меня, княже! Нет мне места подле них, хоть убей!

Димитрий сплюнул наземь, исполнившись лютой ненависти к разбойникам, кои накануне терзали народ честной на площади. Помнил Овчина, как своей рукой воротил взор малолетних детей своих от зрелища страшного, кровавого. И пущай же князь подоспел, пущай и закрыли дланью своей очи чада своего, но никак не стереть из памяти молодого всадника, облачённого во мрачное одеяние, да руку его, вздёрнутую ввысь со страшною ношею. Отрубленная голова покачивалась в крепкой хватке, исказившись таким ужасом, что кровь стынет в жилах. Сейчас всё встало пред глазами, и капли ещё горячей крови окропили толпу, стекая что с шеи, что с шашки опричника.

Овчинин стиснул зубы до скрипу, но то никак не давало очиститься от страшного видения пред глазами. Иван видел, сколь много злостного чувства подымает одна лишь память о чёртовой братии, но сам же Бельский оставался верным намерению своему. Князь кивнул, внимая речи Овчины, да ничего не переменялось в душе его.

– Ежели не явлюсь я к царю, стало быть, Иоанну Васильевичу и впрямь нету опоры иной, как в убийцах бесславных, – ответил Бельский. – И ежели и впрямь отречёмся от государя, не будем подле него, стало быть, то это и вовсе отступничество. Такого греха брать я не могу на душу свою, никак не могу.

Овчинин внимал словам Бельского да хмуро глядел в землю, что уплывала назад по мере плавного шага коня его.

– Пущай, – отмахнулся Бельский. – Ежели нынче нету воли твоей – пущай. Иное уж, иное, и не главенствую я над тобой. То прошу не как воина на службе, но как друга. А посему нет мощи али власти мне повелевать тобою.

Князь Овчина глубоко вздохнул, подымая взор на Бельского.

* * *

– Выблядки крысиные, чтоб вас чумные язвы изъели! – пробормотал Басман-отец, глядя, как корабль отбывает по Москве-реке.

Холода не успели сковать реки ледяным панцирем, и посему послы поспешили отбыть столь скоро, сколь то было возможно. Басмановы отправились проводить дорогих гостей, уверяя, что государь бы непременно оказал им ещё большей милости да радушия, да то никак не в его силах – всё в трудах да заботах он.

Иной раз Фёдор улавливал отдельные отрывки, которые он способен был сколь-нибудь разгадать, но, к большой своей досаде, он отметил всю ничтожность познаний своих в латинской речи. Оба Басманова хранили молчание, покуда провожали англичан на корабль, и лишь сейчас, когда Алексей разразился проклятьями, Фёдор вопросительно взглянул на отца. Старый воевода харкнул наземь.

– Вынюхивали, черти, денно и нощно, – хмуро добавил Алексей. – От отойдёшь по любой нужде – нет-нет да и мелькнёт моська эта криворылая! От пусть их дьявол морской пожрёт!

Фёдор усмехнулся, слушая негодование отца своего, да подобрал гальку с земли.

– Да полно ж тебе, батюшка! – молвил юноша, тряхнув плечами.

Алексей хмуро развёл руками.

– То будто мне одному есть дело до подонков этих! – всё не унимался Алексей. – А они ж, поди, и вынюхали чего – от морды больно хитрые! Их счастие, что государь запретил с ними побеседовать по-свойски – ох бы побеседовал!

– Ну, нынче уж чего? – просто молвил Фёдор, поглаживая в руках своих гладкий камешек.

– И то верно, – хмуро вздохнул Алексей, глядя, как всё отходит вдаль судно с послами английской королевы.

Фёдор прищурился на морскую гладь, замахнулся да бросил камень – тот шлёпнулся четыре раза о воду и на пятый уж потонул.

* * *

К вечеру Овчинин воротился в своё имение. Темнело рано – князь надеялся успеть дотемна. Когда он стал на крыльцо дома своего, вечерние сумерки уже премного сгустились. И всяко же, несмотря на час поздний, ненаглядная супруга его с большою радостью встретила мужа. Усталость опустила её плечи, да очи глядели сонно, но всяко с нежною любовною заботой. Димитрий крепко обнял княгиню свою, целуя в румяные щёки.

– Как охотится нынче? – тихо спросила она, пребывая в объятьях мужа.

– Преславно, голубка, – молвил тот, боясь навести много шуму – дети уж уложены были, и ведал княже, что то требует много труда.

– Как здравие Ивана Андреича? – вопрошала княгиня.

– Славно, славно… – кивнул Овчина. – Звал меня с собою на царский пир.

Супруга его тотчас же отпрянула, встревоженно сведя брови.

– И дал отказ ты? – спросила она.

Димитрий отвёл взор, потирая затылок.

– Как мог? – молвил князь, пожав плечами. – Али нынче вовсе честному народу не бывать подле царя! Кто, ежели не люди толку нашего, наставят государя?

– Уж сколько лет миновало – Бельский давно не первый при дворе! – твёрдо да холодно бросила супруга, и слова те точно полоснули ледяным лезвием душу княжескую.

Овчинин похмурнел на глазах. Многое сносил князь, смиряя нрав свой. Укротив всякую гордыню в душе своей, внимал князь наставлениям Бельского против опричников не вступаться, терпел поборы, пущай уж и люди ратные навостряли Димитрия воспрянуть ото гнёта. Боле же всего князь Овчина страшился, что то взаправду и нету никакой ныне власти у земских.

– Неча вам соваться, неча, милый! – взмолилась женщина, и голос её сделался много мягче, едва узрела она, сколь сильно ранят слова её.

Князь пресёк её причитания резким жестом:

– Полно!

* * *

Осень напоследок предалась суровости, которая возвещает о неминуемой лютой, холодной зиме. Воздух всё промерзал боле и боле с каждым днём. Ночью прошёл первый снег, но его тонкий покров растаял уже к утру, и посему этот робкий снегопад успели застать лишь те, кто пробудился ещё до зари.

Василий Сицкий успел узреть, как мелкие снежинки падали наземь и тотчас же исчезали. Князь спозаранку был уж в дороге с четырьмя спутниками из своей дружины. Недолгий путь их лежал к площади, раскинувшейся пред Московским Кремлём. Место было легко признать – заря только-только занималась на северном холодном небе, как площадь готовилась встречать буйные гуляния.

Василий спешился, озираясь по сторонам. Алексей Басманов отвлёкся от ругани да побоев нерадивых холопов да поднял руку над главою своей, призывая Сицкого к себе. Василий коротко обернулся к дружинникам своим, и те принялись держаться несколько поодаль от князя. Басман-отец с широкой улыбкой распахнул свои объятия. Василий ответил на объятия с не меньшим теплом.

– А зять мой где? – спросил Василий.

– А чёрт знает! – усмехнулся Алексей. – Пойдём.

Басманов всё ждал, как прибудет князь, ибо с неделю назад заручился его поддержкою в возведении торжества застольного. Сам царь послал от имени своего приглашение князю Сицкому. Едва гонец зачёл грамоту от самого государя, Василий тотчас же смекнул – то владыку надоумил Алексей, не иначе.

– От всё же славно, что с опричником породнились! – усмехался сам себе Сицкий.

Покуда восходило солнце, Алексей да Василий вели толки разные – не только о предстоящем пире да о житейском своём быте. Басманов заверял, как жёнушка его не нарадуется снохе, и Василий сам немало получал вестей от дочери своей. Своею рукой писала Варвара в отчий дом о славном укладе новой жизни своей.

– Да право, Светка моя, чай, не нарадуется Варьке твоей! – молвил Басман, прохаживаясь вдоль площади.

Они остановились подле длинного стола, устланного расшитой скатертью, на коей ещё предстояло водрузить роскошные кушания. Басман-отец поглаживал бороду да цокнул с мягкою улыбкой.

– Она всегда хотела дочерь, – молвил Алексей. – То и вменяла мне – что от, сына родила, так и вовсе не видится! А ежели и свидится с ним, так едва ли признает. От нынче ей большая отрада, Варенька-то твоя ненаглядная.

– Славно, славно! – молвил Сицкий, опускаясь подле Алексея. – Ох уж чего и сказать, был о вас, Басмановых, дурного мнения!

– От и будь, чёрт Сицкий! – Алексей обрушил ручищу на плечо князя, подымаясь с места своего. – Она чё! Прибыли! Пойду, расторопных братьев встречу!

С теми словами Алексей вышел навстречу опричникам первым – Вяземскому, Скуратову да Хворостинину, кои уж спешивались подле площади. Сицкий сидел на скамье за столом, покуда холопы шныряли тут и там, кутаясь в короткие плешивые полушубки да растирая красные руки от холоду.

Покуда Василий переводил дух, замельтешили на площади скоморохи. Ещё не пускалися в пляс – тому и не давали музыки, да всяко пестрели костюмы, развеваясь длинными лентами да звеня-перезванивая колокольчиками нашитыми. Подле Василия в столь резкой близости опустилась фигура в расшитом летнике да маске, за поясом же изгибался нож. Князь подался назад да хмуро оглядел наряд, от коего взгляд и разбегался с узору на узор.

На грудь опускались косы длинные, кроваво-красные, меж прядей вплеталась лента. На грудь ниспадали длинные бусы, в два оборота обходящие горло, да длины их с лихвою хватило бы ещё на столько же. Цветное стекло игриво поблёскивало в раннем робком солнце, что токмо-токмо занималось на утреннем небосводе.

Видать, откупиться от сего можно, как подумалось Василию, но едва князь потянулся к кошели, как маска отвелась в сторону. Под нею же открылось белое лицо Фёдора Басманова. Князь Сицкий замер на мгновение да сызнова оглядел зятя с ног до головы. Притом смятение на лице тестя премного забавляло Басманова – то видно было по лукавой улыбке, что расплылась по алым устам его.

– Не признал… – молвил князь Сицкий. – Богатым будешь.

– Гляжу, с батюшкой моим уж обтолковали всё, Василий Андреич? – произнёс Фёдор, оправляя рукава одеяния своего. Малость примялась оборка, когда поверх неё надевали ряд звонких колокольчиков.

– Обтолковали, – кивнул князь, всё разглядывая наряд Фёдора.

– А часом, – протянул тот, едва вскинув бровь соболиную, – не ты ль послал козла?

Сицкий, верно, ещё больше смутился, нежели когда признал Фёдора за маскою скоморошьей. Тот с улыбкой отмахнулся от тестя, воротил маску на лицо да отдал низкий поклон. Крутанувшись, да так, что подол юбки взмыл в воздух, он пошёл прочь, заправлять дураками ряжеными.

Когда солнце уже занялось на далёком холодном небе, пир открывался во всей красе, пылая благолепием златым да алчностью. Не жалели ни вина, ни кушаний, подавая ко столу угощение из дичи да рыбы, что местных, что привезённых. Гуси-лебеди пылали жаром, поданные на златых блюдах. На сим застолье собралась вся братия опричная во главе с государем, но было и премного лиц из земских князей.

Нынче почтили приездом своим князь Бельский со сторонниками – Микитой Зуевым да Димитрием Овчининым. Заняли почётные места свои, уготованные им загодя. Помимо сих, а также многих прочих земских князей, прибыли и двое славных молодцев – то были двое сродников отца Филиппа – племянники его, Иван да Василий Колычёвы. С большою честью приняли они дозволение явиться на пир царский. Сих Колычёвых пригласил владыка, как получил отказ от святого отца. Сперва же царь исполнился лютым гневом, но внял увещеваниям Фёдора Басманова, послал гонцов за Иваном и Василием.

Нынче же, явившись на пир, нагляден был нрав их – видать, впервой пред ними расстилалось такое раздолье. Скромный, суровый нрав их шёл супротив настроя братьев Колычёвых – нельзя было никоим разом оскорбить государя и друзей его. Посему же к застолию приступили что Василий, что Иван со славным, даже похвальным рвением.

Гости уж окончили сбор свой и приступались к еде, покуда вокруг поднимался шум забав – трещоток, гудков да звонких гуслей. Под сим шумом Малюта и склонился к уху государеву.

– Иван Петрович не явился, – доложил Скуратов.

Царь бросил короткий взгляд на место, уготованное земскому судье. Вздохнув, точно с сожалением, владыка не утратил улыбки на устах, пущай она и преисполнилась жестокостью.

– Избери дурака, да пострашнее, – повелел Иоанн. – Да нареки его Иваном Петровичем, да усади заместо Челядина.

Малюта поклонился, отходя от трона. Вскоре наставление царское было исполнено. Опричники, подстрекаемые Малютой, величали косорылого горбуна Иваном Петровичем, молили и взывали к великодушному и милосердному заступничеству. Наперебой опричники горланили, прося рассудить тяжбы их меж собою – кому нынче первым браться за девку боярскую, кому злато определять, а кому меха, да как велено нынче тела скидывать в реку – головою вниз, али ногами, али вовсе кусками рубить да помаленьку всё и сплавлять. То ли уродец, избранный на роль Челядина, и впрямь был слабоумен али подыгрывал на потеху, на забаву опричникам, да вёл он себя аки дитя неразумное али вовсе зверьё какое. Едва приступая к кушаниям, забывал прикрыть рот, покуда жевал пищу, и всё липкими комьями валилось обратно. Глупый взор его метался, откликаясь на каждый позыв, что разносился наперебой со всех сторон.

Та потеха забавляла братию, ибо истинный князь Челядин не раз выступал супротив опричников. Прямое покровительство государя лишь и ограждало князя да семейство его от расправы. Земские же знали Челядина единственным заступником, единственным судьёю правдивым.

– Сукины сыны, – хмуро сплюнул Овчинин, глядя на это мерзкое лицедейство. Димитрий принялся глушить ярость, подымающуюся в душе его.

– Ты об люде этом ещё всего и не ведаешь… – вздохнул Иван Бельский, поглядывая на братию.

– От и не зли меня! – огрызнулся Овчина, громыхнув чашею о стол.

Бельский поглядел на друга своего, изнемогающего от праведного сокрушительного гнева, да всяко видел, что нет нынче поводу для тревог.

Меж тем братья Колычёвы, большею степенью Иван, малость осмелели. Набравшись духу, принялись они отвечать на заигрыши девок ряженых. Так и норовили ухватить какую за ленту али подол платья. Иван зашёлся, выйдя из-за стола. Уж не давала ему покоя фигура, что была заметно ростом выше прочих девчонок. Лица разглядеть не мог за маскою, да всяко видел белизну кожи да истинные чёрные локоны, припрятанные за накладными красными косами, что волочились едва ли не до самой земли. Устремился Колычёв за нею в погоню, так и норовя ухватить беглянку, да всё прыти не хватало. Славный звон колокольчиков вторил сей беготне.

Не чурались в том игрище запрыгивать прямо на стол, сшибая в потехе своей посуду с кушаньем да питьём что на пол, что на колени пирующим. Ни у кого с того гневу не подымалось, лишь больше раззадоривало. За сею погоней с премногим интересом наблюдали многие опричники, прекрасно ведая, кто скрывается под маскою да сим расшитым летником. Особым лукавством нынче вспыхнули очи Иоанна. Кравчий, обходя государя, было хотел наполнить царёву чашу, да владыка отказал в том жестом, не отводя взору от игривой погони.

Не меньше же любопытства преисполнился Афанасий, выжидая, когда же Колычёв прознает истину о ненаглядной своей. Едва Иван настиг заветный образ сей, под маскою открылось лицо. На мгновение Иван не внял, не уразумел, а затем резко отпрянул, отдёрнув руки точно от огня.

– Неужто нынче не мил я тебе? – усмехнулся Фёдор, поглаживая переливистые бусы свои.

Покуда Басманов обмахивался маскою, нагоняя к лицу, вспыхнувшему румянцем, холодный воздух, Иван попятился назад, упёршись спиною о стол, да ненароком задел рукою две чаши. Едва они пали наземь, стольники метнулись заменить их да вновь наполнить сладкими винами из царских погребов. Колычёва встретило улюлюканье, притом то насмехались не токмо опричники, но и кто из земских. Овчинин свёл брови, вглядываясь в лицо молодого опричника. Бельский же глубоко вздохнул да поглядел на чашу свою, опустевшую.

– Это же чёрт этого, как его? – Овчинин прищёлкнул пальцами, пытаясь припомнить.

Ударив себя по лбу, точно в наказание за такое беспамятство, будто в бессилии, Димитрий указал на Басмана-отца, который нынче с Сицким превесело испивали да радовались застольным забавам. Князь Бельский кивнул, сам даваясь диву, как разнятся отец да сын.

– Басманов, – кивнул Иван Андреич, касаясь чаши своей.

– Точно, Басманов! – Овчина вдарил рукою по столу. – От ишь не стыдно ж Данилычу за эдакое?

– Ты же всего и не ведаешь… – тихо вздохнул Бельский.

Однако князь не услышал ответа друга своего, всё пытаясь примирить два образа, что никак не хотели сходиться в голове его, уж изрядно затуманенной испитым. Фёдор же Басманов, маленько запыхавшись с беготни, принялся плавным шагом обходить застолье, услужливо наполняя опустевшие чаши.

Как настала очередь самого великого князя да царя всея Руси, Фёдор, будто бы и вовсе не приметив никого на троне, обошёл владыку стороною и, верно, уж намеревался ступать дальше, да царь не дал. Едва поспел Басманов опереться свободной рукою о стол, когда владыка схватил ряд звонких бус да резко притянул к себе Фёдора.

Не разобрать было слов, что сходили с уст Басманова, – застолье занимало собою весь воздух и вся площадь полнилась беспорядочным шумом да бойкою музыкой. Царская хватка медленно ослабла, покуда молодой опричник наполнял чашу владыки. Пущай Басманова уж не держала никакая сила, он оставался подле государя, склонившись по левую сторону и продолжая нашёптывать свои речи.

Земские премного дивились, разразившись меж собою смятенным ропотом, как завидели, что владыка дозволяет слуге своему касаться трона. Иоанн внимал опричнику, глядя, как в чаше подрагивает тёмная гладь вина. Уста владыки полнились улыбкою, а затем и вовсе с них сорвался короткий смешок. Как Фёдор отпрянул от трона, владыка поднял свою чашу и впервой испил.

Овчинин откинулся назад, усмехнувшись себе под нос, да мотнул головою. Бельский кратко усмехнулся, обернувшись к другу своему. Димитрий, заметив перемену в князе, подался вперёд, готовясь внимать. Иван Андреевич испил чашу до дна да наклонился к нему. По мере того как Бельский сказывал речь свою, лицо Димитрия переменилось на весёлый лад. Овчина разразился громким пьяным смехом, вдарив много раз по столу рукою, да стал примечать, что лик князя Бельского остаётся серьёзным.

– Ты же для потехи то молвил? – всё не теряя шутливости, вопрошал Димитрий.

Иван коротко мотнул головою. Овчинин свёл брови, всё ещё недоверчиво глядя на друга своего и всё ещё не примиряясь со словами Бельского.

Меж тем же скоморохи загремели, загудели, да загудели прегромко. Фёдор же, по обыкновению, главенствовал над ними, заводя толпу всю, да под его лад и подстраивались дураки, играючи каждый на своём. Излюбленные Басмановым гусли забренчали, разнося песню по всей площади, да прочие же дудки, бубенцы да гудочки вторили песне.

От уж был бы я царём,

Сребром-златом окружён,

От уж был бы я царём!

Окружён да ослеплён

Благолепием!

Сам бы свой народ казнил,

Изживал да изводил,

Саморучно свой народ

Сжил бы со свету!

Ох и будучи царём

Сам пограбил каждый дом,

Сам пожёг бы каждый дом,

От и славно же!

Да родился дураком,

Дураком безродным,

От и буду дураком,

Дураком голодным!

Неча попросту стенать,

Причитать да докучать!

Поди лучше петь-плясать

На пиру на царском!

Государев жест велел вознаградить дерзновенное пенье их да игру – дуракам налили сполна, боясь, кабы в начале пира не выбились из сил. Меж тем как разнузданные куплеты раздавались один за другим, премного была видна разница меж земскими да братией. Ежели опричники уж ведали о нраве царском, об обыкновении его, об особой усладе в отношении дерзновений скоморошьих, то прочие князья то и дело переглядывались меж собой да смотрели на царя – кабы тот не начал расправу над ряжеными дураками, предавшись скверному нраву своему, нраву злостному.

Покуда лилась песня, стол обходил мужичок, сгорбленный летами, да лицо его, особенно очи, теплилось истинно юною прытью да силою. На груди своей таскал он короб, сколоченный, верно, наспех из грубых досок. В самом же коробе побряцывали кости. Среди той ноши затесались по меньшей мере два обломка людского черепа. Мужичок с раболепною услужливостью предлагал опричникам поглодать кости, взамен моля о жалком медячке. То вызывало смех, и не боле, да общая потеха поумерилась, стоило дураку подойти к трону царскому.

Государь обратил свой взор на несчастного урода, который протянул владыке кость.

– Вы ж равно что звери – от и поглодайте, – молвил холоп, осмелясь положить кость прямо на златое блюдо пред государем.

– На потеху ли али истинно зверем чтишь меня да братию? – вопрошал владыка.

Опустились перста царские, серебром-златом унизанные, на кость, ему брошенную, да медленно провели по ней.

– Да якая же уж потеха, покуда от велика града до деревеньки Богом проклятой всё пылает во пожарах, всюду стон стоит неустанный? Якая же тут потеха, царе? – просто молвил дурак.

Иоанн с улыбкой внял речам скоромошьим да смахнул со стола дар, ему принесённый. Златое блюдо от удару погнулось да со звоном пало.

– Стало быть, – владыка развёл руками, – это ж надо столь Господа прогневать, это в каких грехах без милости, без покаяния погрязли вы, скоты бездушные, раз послал Он вам во цари зверя лютого?

Мужик подобрал свой коробок, прогремев вновь костями, да пошёл себе с миром обходить застолье. Дурака, что костьми угощал опричнину, уж усадили за стол, подле недавно наречённого Челядина, поили вином да угощали наравне с пирующими князьями.

Овчинин же всё не мог надивиться тому, что видал нынче. Пьяный ум его мешал да путал и уж решил всё принять за правду.

– Ну даёт… – дивился Димитрий, растирая лицо рукою. – От ежели кто бы из наших, из земских рот пораскрывал – прибили бы, прямо на месте и прибили бы!

– С чего же порешил об том? – спросил Бельский. – Нынче мы почётные гости, самим царём званные на пир наравне с опричниками царскими.

– Ага, как же! – насмешливо молвил Овчина, вновь припадая к питию, пущай, что разум его уж и впрямь захмелел преславно.

Князь же Бельский слышал тон Димитрия, да не принимал издёвки на свой счёт. Поднялся Иван с места своего да поднял чашу над главою. То разом же обратило на себя внимание царя, а вместе с ним и пирующих.

– За тебя, государь! – провозгласил князь Бельский. – За тебя и братию твою славную! Пущай и впредь горит Москва и вся Русь Святая, пущай и впредь кровь льётся русская! За тебя, царе, и за славных опричников твоих! За царя!

Иоанн едва заметно прищурился. Несколько мгновений владыка точно выжидал какого-то знамения, постукивая пальцами по столу. Затем же поднялся с трона, подзывая князя к себе. Фёдор Басманов, находясь чуть поодаль, плавно обходил трон. Юбка расшитая переливалась узорными расшивками, покуда ткань колыхалась от мерного шага. Притом рука опричника уж покоилась на изогнутой рукояти ножа. Князь Бельский безо всякого страху на лице вышел ко владыке. Царь окинул взглядом Ивана с ног до головы.

– Будет на то воля моя – и будет пылать что Москва, что любой град! – молвил владыка, поднимая чашу свою.

Князь сомкнул со владыкою чаши да испил до дна. Меж тем же Басманов воротился к застолью, ведая мирную волю государеву.

– За царя! – провозгласил Фёдор, поднявши свою чашу.

– За царя! – подхватили равно что опричники, что земские.

Когда Бельский воротился на место своё, Димитрий радостно принял Ивана, радушно похлопав друга по плечу.

– От же даёшь! – усмехнулся Димитрий.

– Ты ж не верил, – самодовольно усмехнулся Бельский, – что есть нынче глас наш при дворе?

Овчина пуще прежнего налёг на вина, упиваясь царскими угощениями. До рокового раскрепощения допился Димитрий, когда молодой опричник Басманов, всё не переменявший женского платья, обходил застолье. Фёдор же было поднял кувшин над чашею Овчины, да Димитрий резко отнял чашу, не дав наполнить её. Басманов протяжно присвистнул да сел подле Овчины спиною ко столу.

– Отчего же, сударь, – вопрошал Фёдор, опёршись на локоть, да кивнул на чашу князя, – отказываешься от угощения?

Овчинин обернулся на Басманова, откровенно таращившись на пёстрый наряд его. От украшательств, да тем паче спьяну, у князя уж рябь в глазах стояла.

– Али что не по нраву тебе на пиру царском? – спросил Фёдор, поглядывая на бусы свои.

С недовольным цоканием Басманов заприметил мелкий скол. Овчинина же занимали, верно, отнюдь иные мысли. Поглядел на Фёдора, припоминая страшную казнь накануне, припоминая многую боль и жестокость, разбои, погромы и огонь, пожравшие по Москве свет земли Русской. В разуме Димитрия ожили и слова Бельского, прошёптанные на сим пиру, и нынче у Овчины не было иного, как отступиться. Не мог и присно безмолвствовать князь, да разошёлся в гневе, обрушивши кулак о стол.

Князь Бельский, сидевший подле него, было схватил Димитрия за плечо, да тот сумел вырваться. Поднявшись с сим шумом из-за стола, князь привлёк премного внимания к себе, равно как и к Фёдору, который неспешно поднялся из-за стола следом за Димитрием.

Приутихла музыка, поумерили плясуны жар свой да в одышке уставились на то, что, ведомо было каждому, должно было нынче стрястись – то земский с опричником вздорить начали. Овчинин разразился громким смехом, в котором отчаянной боли было премного больше, нежели пьяного веселия. Князь закрыл лицо рукою, покуда плечи его продолжали вздыматься. Бельский подал знак Миките Зуеву, и князья попытались утихомирить перепившего друга своего – да то тщетно. Хоть Димитрий и шатко стоял на ногах, едва подступились к нему Иван да Микита, откуда-то взялась в нём и прыть, и ловкость, и не дал князь изловить себя под руки.

– От ты гляньте, каков! – усмехнулся Овчина, не сдерживая голос свой. – Вы ж поглядите!

– Дим! – твёрдо произнёс Иван Бельский, обрушив руку на плечо князя.

На то Димитрий обернулся к князю да, сокрушаясь, замотал головою.

– Ох, и чего ж молвил ты!.. – пробормотал себе под нос Овчина, вновь воротя взор на опричника.

Фёдор же стоял и с лукавой хитростной забавою глядел на гостя пира царского, улыбался да посмеивался на гнев княжеский.

– Начистоту, Басманов! – огрызнулся Димитрий. – От она, служба твоя! Пред мужиками пляшешь, как девка базарная! От она нынче в чём, служба царская!

Улыбка Фёдора переменилась. Нисколь не угасла, но переменилась. Точно впервой он оглядел наряд свой, ниспадающий пышным летником до самой земли.

– Пасть-то захлопни! – рявкнул Басман-отец, уж порываясь встать из-за стола, да Василий Сицкий сдержал воеводу, не давая случиться мордобою.

Молодой Басманов скрестил руки на груди да малость склонил главу свою, кратко предавшись думам. Вскоре же, вновь оглядев платье своё, глубоко вздохнул. Поднял свои очи Фёдор к государю, да тот едва ли переменился в лице, точно и вовсе пропустил мимо ушей и эту дерзость, словно прощал на пиру всякого сумасбродного дурака да скомороха.

– От же как! – молвил Басманов, всплеснув руками да пойдя ко трону царскому. – Стало быть, пристало мне нынче сложить службу, коли примет то великий царь!

Вынувши из-за пояса тяжёлый нож, Фёдор припал на колено пред царём. Взор Иоанна был холоден, под стать ледяному воздуху, коим полнилась нынче площадь. Басманов склонил главу, точно провинившись премного пред владыкою своим, и царь принял оружие его.

Алексей хмуро насупил брови, заслышав впервой на людях паскудные слухи. Холод пробежался по спине воеводы, когда сын его сложил оружие, а царь вовсе с убийственным равнодушием принял тот жест. Но, всяко зная нрав Иоанна и зная нрав Фёдора, Алексей уж чуял какую подноготную за тем, а посему всё выжидал, чем разрешится сие действо.

Фёдор медленно поднял взор на Иоанна. Царь взирал пронизывающим холодом, свысока, надменно. Опричник же коротко кивнул, отходя от трона да вставая в полный рост. Царь поднял руку, благословляя застолье. Казалось бы, то уж малость запоздало – трапеза была едва ли не окончена, да все сидели, затаивши дух. Меж собой обменивались короткими взглядами опричники. Боле всех наготове выжидал первый круг, ибо и впрямь, как дикие звери, чуяли грядущее.

Иоанн же казался усталым да безучастным. На его лице не было и тени лютой жестокости али ярого гнева, коим зачастую распалялся владыка. Царь подозвал к себе Овчинина. Покуда князь, пусть и пошатываясь, да всяко стойко приблизился ко владыке, Иоанн глядел за крыши домов столицы.

Терема обрисовывали зубчатый край, за который уже склонялось солнце. Дни сделались уж короткими на зимний лад, тени всё длиннее, и недалёк был тот час, как начнёт темнеть. Иоанн подал князю чашу, наполненную до самых краёв. Едва тот принял её, невольно часть выплеснулась за край, омочив руку Димитрия.

– Испей же до дна, – велел Иоанн, – и будет мне вера в любви твоей, в верности твоей и рода твоего славного.

Овчинин с трудом мог удержать тяжёлую чашу в руках, что и говорить – осушить её целиком не было никакой мощи. Но всяко же отступиться, тем паче что это оскорбит великого владыку, никак нельзя. Набравшись духу, Димитрий принялся исполнять повеление царское, но, едва испив треть, отпрянул назад, уж насилу вливши в себя последние глотки. Князь залился тяжёлым кашлем – верно, вино не в то горло пошло.

Иоанн поднялся со трона да придержал слугу своего за плечо, а затем и вовсе по-свойски похлопал по спине, помогая перевести дух. Не успел Димитрий откашляться, как ощутил резкую хватку – то царь схватил его за ворот плаща, подбитого мехом. Одного того хватало, чтобы Малюта поднялся со своего места да схватил Овчинина, заломивши руки ему таким ладом, что не мог князь никак дотянуться до сабли своей. Иоанн, не глядя, схватил нож, принесённый Басмановым, да оголил клинок. В мгновение ока царь пронзил живот князя да распорол его.

Раздался надрывный крик, притом будто бы погодя, когда уже чёрная кровь хлынула бурным потоком, замарывая собою всё вокруг. Никакие слабые порывы князя не могли управиться с хваткой Малюты – тот не давал воротиться ни на шаг. От раны повалил пар, и царь вновь вонзил лезвие под ребро, вогнав его по самую рукоять.

За столом опричники уж поднялись с мест своих, да держали сабли и палаши наготове, да всё поглядывали, кабы кто из земских не решился вступаться в драку.

Иоанн нанёс последний удар, пробивши грудь князя земского. За сим наблюдал Фёдор, и каждый шаг его сопровождался лёгким тихим звоном. Тёмная лужа, что в мгновение собралась и всё ширилась подле трона, завораживала. Басманов поднял взор, глядя, как тело князя слабеет. Мгновение – и неминуемая кончина настигла его. Иоанн вынул нож из ещё тёплого тела, в коем уж вовек не забьётся сердце. Вбив лезвие в стол, владыка занял трон свой. Откинувшись назад, прикрыл веки, внимая тому страшному да упоительному покою, который приходил к нему, точно в утешение, после жестоких расправ.

* * *

Закат взялся за холодное северное небо, когда Малюта волок бездыханное, уж порядком одеревенелое тело к реке. Двое же из братии – Вяземский да Басман-отец – пошли с ним, скорее не столько помочь с чем, сколько так, от праздности. Добравшись до первой же набережной, Малюта лихо скинул тело в реку, оттирая руки от липкой крови. Трое опричников, не сговариваясь, стали на берегу да глядели на чёрные волны.

– И всяко нету в том никоей справедливости, – вздохнул Скуратов, когда уж тело злосчастного Овчинина бесславно кануло в толще мрачных вод.

Афанасий да Алексей подняли взгляд на Скуратова, покуда тот измышлял о своём, поглаживая рыжую бороду.

– То же у всякого на уме, да на языке так и вертится, – произнёс Григорий.

Афанасий едва заметно подался назад, покосившись на Басманова. Алексей же усмехнулся да громко хлопнул над самым ухом Малюты. Стоило Скуратову обернуться, Басманов размашистым жестом точно поприветствовал опричника.

– Ежели очи старые твои притупились, от он я, – молвил Алексей. – Прямо подле тебя, Гриша, прямо подле тебя, родный.

Лишь долгая служба близ Басмана дала услышать что Вяземскому, что Скуратову угрозу в том голосе.

– Да посему то молвить-то и должно, – произнёс Малюта.

– Пасть захлопнул, Гриш, – холодно отрезал Басман.

– От неча меня злословником каким выставлять! Едва пришёлся сынишка твой ко двору, так тотчас же безо всякой заслуги. Али взаправду токмо нынче-то сей слушок и прознал? – вопрошал Малюта.

Алексей врезал Скуратову по лицу, приложивши столько силы, что Григорий рухнул наземь, и будь Басманов малость злостнее – как знать? – пришлось бы Малюте из реки ледяной выбираться. Алексей сплюнул да отошёл прочь, не имея никакого желания к драке. Вяземский, хоть и стоял подле Скуратова, молча взирал на него. Супротив обычной дружности их, князь даже не подал руки Григорию, покуда тот подымался на ноги.

– Напрасно нарывался, – холодно бросил Вяземский, пожавши плечами.

Малюта отмахнулся, утирая кровь из побитого носа.

* * *

Ночью опустился взаправду сильный холод. Во всём Кремле уж топили по-зимнему. В покоях Фёдора Басманова раздался одинокий стук, да двери тотчас же отворились. На пороге стоял Алексей, и тяжкий вздох его дал явственно понять, что уж и не чаял он застать нынче сына своего. Басман опустился на сундук подле стены да упёрся руками о колени. Дверь оставалась отворённой настежь, из коридора слышалось гуляние ветра. Проведя рукою по лицу, Алексей не мог противиться мрачным думам.

«Порадовался я ото сердца всего отцовского, что Федька милость царскую сыскал… Как ни погляжу – так чем новым одарен… От и славно же! Неча там взяться ни ревности к ублюдкам, ни, стало быть, злобы супротив отца родного. Старый я, блаженный, так и не представлял, чем же Федька мой сыскал милость царскую. Смышлёный парень он у меня, так и что же? Али при дворе кого нет смышлёней? Воин славный, так сыщутся и те, кто резвее шашкой машут. От сердце моё, видать, рано возрадовалось за сынка, ой, видать, зря… Васильевич-то не дурак и подле себя понапрасну никого не держит. Чёрт возьми, и ведь Федька-то о чём угодно испросит у меня, да сам не докладывает о беседах своих… Как бы не втянули в заговор, дурная башка его уж смекнёт, что к чему, уж когда поздно будет! Да мне ль винить его? Как припомню себя в годы его, так сам язык за зубами держал, что сам дьявол не дознался бы о намерениях моих. Посему же из-за скрытности его такая молва и ходит, мрази псоватые!» – думал Басман, хмуро оглядывая опочивальню сына.

Недолго пребыл Алексей в молчаливом уединении. Прескоро то начало уж больно угнетать, и Басманов, воспрянувши духом, вышел прочь, в коридор, уж бросивши всякую тень помысла разыскать Фёдора. Не успел Алексей и зайти за угол, как заприметил крестьянина. Мужик невольно сглотнул да снял шапку перед боярином, прибрав одной рукой охапку поленьев.

Не ведал Басман, сколь много ужасу нынче поднялось в крестьянской душе. Ведь именно сей холоп накануне и якшался тайно с земским князем Бельским. Холоп сам не заметил, как вжался в стену – и подеваться от опричника не было места. Алексей же, верно, пущай и поглядел хмуро, недобро, но всяко пока не имел ничего супротив холопа.

– Сыщи да пошли в опочивальню мою Глашу, – повелел Алексей. – Да поживее. И пущай с водкою явится.

Холоп, верно, понял настрой опричника и посему малость выдохнул, не найдя в том для себя никакой угрозы. Откланявшись наперевес со своею ношей, поспешил он исполнять волю опричника.

Алексей же вовсе не торопился, бредя по мрачным коридорам. Наступила такая же осень, которая однажды встретила их в Слободе, всего-то год тому назад, и сын его впервой предстал пред царём. Всего-то год назад при дворе ошивался чертила этот подлый, Курбский, и не было никакой опричнины. Нынче же всё иначе.

Рассуждая на сей лад, Басманов переступил порог своей опочивальни да рухнул на ложе, не снявши даже сапог. Взгляд Алексея, уставленный в потолок, оставался недвижим до той самой поры, как одиночество его было прервано робким стуком в дверь.

– Войди! – окрикнул Басман, привставая в кровати.

На пороге стояла Глаша – сонная, простоволосая, в одной белой сорочке, закутанная шерстяным платком. В руке несла она бутыль водки. Зная нрав Алексея Даниловича, не стала заморачиваться, сыскивая чарку али ещё какую чашу – донесено крестьянке было, чтобы пошустрее явилася к Басману, и вот она предстала пред ним. Алексей коротко кивнул, приглашая зайти да сесть подле него, чему женщина и повиновалась. Стоило лишь ей предложить водку, как опричник мотнул головою.

– Пей, – повелел Басманов.

Глаша глубоко вздохнула, набравши в грудь воздуха, да, зажмурившись, испила добротно – аж горло ожгло.

* * *

Князь Бельский не успел переступить порога собственного дому, как встречен был страшной яростью. Не поспел Иван и слова молвить, как резкая пощёчина огрела его по лицу. То было порывом безутешной, отчаянной скорби. Жена, вернее уж, вдова князя Овчинина, не могла отворотить взору своего.

– Взгляни в глаза мне, княже! – пламенно требовала она.

Уж подоспели домашние – крестьянские да малолетний сын княжеский. Бельский жестом велел всем идти прочь, обратившись ко вдове.

– Мало мне горя, так глумится царь надо мною, вдовою! Шлёт в дом мой гонца своего – дескать, мужа моего сыскать не могут! – причитала женщина, и глаза её, не успевшие просохнуть, вновь полнились горячими слезами.

– Я даю слово тебе отомстить сим убийцам, – твёрдо произнёс Бельский.

– На кой чёрт мне это! – выпалила вдова, обрушившись в отчаянном ударе о стену. – Мне нужен токмо супруг мой, отец детей моих!

Вдова сползла по стенке, беззвучные рыдания заставляли плечи её содрогаться, а обезумевший взгляд пялился куда-то в пустоту пред собой. Бельский глубоко вздохнул да опустился на колено пред несчастной. Всё же силился Иван воззвать к остаткам разума, который, верно, ещё не покинул княгиню.

– Нету мне силы воротить его. Но есть сила воздать опричникам царским по заслугам, – произнёс Иван.

Вдова на мгновение умерила стенания свои да плюнула в лицо. Бельский опешил от такой дерзости. Покуда княже пребывал в ошеломлении, женщина поднялась на ноги да оправила облачение своё.

– Ты хуже, нежели все они, вместе взятые! – бросила вдова, прежде чем дверь за нею яростно захлопнулась.

Глава 6

Слабый шум в ушах да хмельная пелена перед глазами мало-помалу угасали, покуда рассудок Иоанна пробуждался ото сна. Тело юного государя пребывало в упоительном плену сонных оков. Владыка лежал, раскинувшись на полу, устланном узорными коврами и расшитыми одеялами. Тело утопало в сонливом бессилии, а разум покойно дремал, не чуя подле себя никакой скверны али угрозы. Иоанн глубоко вздохнул, оглядывая светлые палаты. Глаза лениво и медленно блуждали по потолкам да сводам. Мягкая заря едва занималась, пробираясь чрез отверзнутые окна.

Ставни едва поскрипывали на весеннем ветру, повинуясь каждому лёгкому мановению. Благодатная прохлада стелилась, напаивая палату душистым запахом нежной весны.

Владыка поднялся с пола. Сонный взор устремился к окну. Звёзды ещё не угасли в предрассветном солнце, и робкий свет их успевал доносить последние вести от далёких-далёких небес. На царских устах теплилась лёгкая улыбка, покуда глядел он в полумраке, как весеннее солнце всё боле занимается на небосводе. В полумраке проглядывались поваленные скамьи, откинутые от длинного застолья. Иной раз темнели очертания посуды, блюд, чаш и кувшинов. Ткани – не то одеяния, скинутые в душном пире, не то покрывала, брошенные на пол, дабы уж почивать спьяну не на голом камне. В тех же очертаниях владыка оглядывал фигуры дремлющих подданных своих – рухнули кто где.

Заслышав шевеление, Иоанн опустил взгляд. В шаге от него дремал, вернее, только-только отходил ото сна Басманов. Средь смольно-чёрных прядей поблёскивали серебряные бусины, да где-то и вовсе рубль перезванивал от малейшего шевеления. Алексей был довольно молод, чтобы носить седину, но так уж случилось, что к своим годам – а ему едва перевалило за тридцать – уже затесались белые нити в вороной и грубой гриве. А меж тем седина проступала ещё до сей поры, но всяко не столь приметно.

Басман медленно потянулся, не теряя тёплой улыбки на устах, что не сходила с лика его всю ночь. Иоанн коротко улыбнулся, припоминая повод сего застолья, припоминая безмерную радость друга своего и советника. Алексей полулёжа подозвал жестом к себе бодрствующего юного царя. Воевода подался вперёд, протянувши руку ко владыке.

Иоанн мотнул головою, разминая затёкшую шею. Потёрши затылок, царь было подал руку своему воеводе, да тот и не пытался встать, а лишь завалил Иоанна подле себя, крепко обнявши. Владыка со смехом пал на мягкие одеяла, устланные на полу, задев подле себя кувшин. Медный звон вторил падению на каменный пол, но то нисколь не занимало ни царя, ни его верного воеводу.

– У меня сын родился, – сонно пробормотал Алексей, покуда слабый отзвук ещё стоял в воздухе.

Иоанн вновь усмехнулся, завалившись подле Басманова. Лицо этого бывалого воина, ратное, суровое, сейчас спросонья было полно такого света, коего царь мало где мог видеть.

– Правда, что ли? – молвил царь, будто бы впервые слышал эту весть, будто бы всё гуляние не славило народившегося Алексеича.

Басман-отец преисполнился чувства такой всезанимающей радости, что поцеловал Иоанна в щёки.

– Самому не верится, – протянул воевода, проводя рукой по лицу.

– Ну что ж! – молвил царь, обернувшись к Алексею. – Малость подрастёт, и приводи мне на службу Фёдора Алексеича!

Басманов широко улыбнулся, заслышав имя сына, да притом устами своего владыки. Басманов глядел в высокий сводчатый потолок, расписной премудро да искусно, да не стал сдерживать своего смеха, пущай что голова и гудела с похмела.

* * *

Блеск стали зачаровал юношу. Он вглядывался в изогнутую саблю, примечая, как изящный клинок гнётся. Сведущ юноша был к своим юным летам в оружии и не мог приметить порока ни на клинке, ни на рукояти. Весу шашка была лёгкого и так же прытко поддавалась каждому манёвру. Фёдор взмахнул саблей в воздухе, нанося рубящий удар с такой силой, что поднялся свист. Клинок был полным отражением воли юноши – он покорно исполнял каждое движение, описывая в воздухе короткий рисунок. Фёдор обратился взором, преисполненным ребяческого восторга и вместе с тем преданной благодарности, к отцу.

– Ну всё, полно махаться! – усмехнулся Алексей, похлопав сына по плечу.

Фёдор напоследок полюбовался роскошным подарком, что преподнёс ему отче, да убрал клинок в ножны. Доныне юный Басманов держал в руках клинки, что боле не несли службу свою да покоились в семейной оружейне, али кто из ратных друзей отцовских давал попробовать силы со своим оружием. Но всяко нынче Фёдор преисполнился истинной гордости, будучи отмечен отцом столь значимым даром.

– Ну всё, поди спать, – молвил Алексей, потянувшись.

Былой восторг, и радость, и оживление сошли с лица Фёдора, покуда он услышал наказ отцовский. В столь ранний час едва ли юноша мог бы глаза сомкнуть – чай, он уж не чадо малолетнее. Уж, право – Фёдору не терпелось испытать оружие да столкнуться в дружеском поединке с ратными людьми Алексея, что ныне были в поместье. Да на худой конец – попросту порубить тюки, набитые ветошью, али ещё чего. Наказ отца прервал тот восторг, которым воспылала душа Фёдора. Однако же, поникнув, не мог ничего Фёдор сказать супротив отцовской воли.

– И неча, – добавил Басман-отец, видя перемену на лике Фёдора. – На заре выезжаем, надобно крепко выспаться.

Едва осознание коснулось разума Фёдора, так пуще прежнего сердце его забилось радостною тревогою. Не помня себя от преисполняющего восторга, Фёдор бросился к отцу да прекрепко обнял его. Что нынче и было разговоров последние месяцы, так об том, что будто бы Алексей и впрямь готов сына своего брать на ратные дела, и не так, как раньше – чтобы чадо поглядело, будучи укрытое вдали от рубища.

Нынче же Алексей сим образом признал в сыне своём воина, и радости Фёдора не было предела. Уж по пылкому нраву своему давно порывался юный Басманов прыть, да удаль, да смелость свою казать – да всё противился отец тому, мол, рано.

Не смыкал Фёдор глаз в ту ночь, преисполненный такого чувства, от коего сам пребывал во смятении. Охваченный измышлениями, давними мечтами, отчаянными дерзновениями, никак не мог юноша предаться сну. Как и было обещано, на заре Басмановы отбыли из поместья.

* * *

Ступени деревянного помоста приняли чёрные капли крови. Они скрипели от холода при каждом шаге, покуда юноша восходил по ним, крепче взялся за пряди волос. Отрубленная голова покачивалась, уставившись безумным взглядом. Обезображенный предсмертной агонией, лик вобрал в себя лютый ужас, точно воочию узрел пламенную пасть преисподней.

Взойдя близ царского трона, Фёдор Басманов бросил главу к царским ногам. Принеся свою жертву, он откинул голову назад, ибо на белоснежный лик пали чёрные пряди, слипшиеся от крови.

Владыка, восседая на троне, взирал на то подношение, точно бы в измышлениях – сколь ценна та жизнь, которую оборвали по воле царской. Улыбка невольно озарила уста Иоанна, а во мрачных очах жестокость воспылала новой страстью, точно бы во слабое пламя подлили горючего масла.

Фёдор широко улыбнулся, переводя дух. Пылкая грудь его вздымалась, наполняясь холодным воздухом. Зима лишь не казала лютых снегов, но во всём прочем уж опустилась на Москву, пронизав каждую улочку собачьим холодом. Юноша приблизился к трону, подле которого пребывал и ближний круг опричнины да трое рынд. Мимолётно он поглядывал на продолжение казни, которую чинили Малюта со своими людьми на площади.

Скуратов отбросил свежий шматок кожи, отодранный целостно с плотью. Народ честной, согнанный к сей расправе, разразился страшным криком, глядя на бесовство опричников. Слуги же государевы в одобрении прикрикнули, подзадоривая палачей. Алексей, стоя подле трона царского, потрепал сына своего по плечу.

Басмановы наперебой свистели, вторя предсмертным воплям. Фёдор отошёл от отца к самому краю помоста да прищурился, глядя, как мчится славная вороная Данка. За лошадью по земле волочилось тело, привязанное за ноги. Голова была залита кровью да сшиблена едва ль не наполовину. По промёрзлой земле стелился кровавый след. Выждав, как лошадь на полном ходу промчится в должной близости, Фёдор спрыгнул к ней и со всею ловкостью ухватился за гриву Данки, покуда она продолжала скачку. Первые мгновения Басманов не успел ещё занять места в седле и едва не упал наземь.

Видать, были средь братии и те, кто вовсе не прочь поглядеть и на страдание ближнего своего. Но всяко Фёдор не дал той потехи своим неприятелям. Всадник выправился в седле да принялся объезжать ограждённую площадь, прегромко присвистывая на сложный манер, коему был обучен едва ль не один во всей Москве.

Опричники же подняли клич свой:

Гойда, гойда!

* * *

Из всей братии позднее всех ко двору воротились Вяземский с Малютой. Шли они не спеша, выдыхая холодный воздух белым паром. Стоял в ушах гул от толпы шумной да от звенящей крови. Григорий Скуратов был во много боле славном расположении духа, нежели друг его. Всё ехали они дорогой своей и как проходили двором безлюдным, так и стали на месте безо всякого условного знака.

– Малют, – хмуро начал Вяземский, – от смотрю на тебя, так и разбирает. От поделись-ка со мною, друг сердечный, – отчего ж так славно тебе нынче, покуда этот щенок басманский вьётся подле Иоанна?

– Али есть повод тревожиться о нём? – спрашивал Скуратов, пребывая в добром духе после сладостной расправы.

– Князь Овчинин, – молвил Афанасий, – дурак дураком был, да плевать на него. От токмо по единому знамению Федькиному сам владыка прирезал слугу своего.

– Земской, – буркнул Скуратов да отмахнулся.

– Булатов в опричнине служил. Али уж запамятовал такого? – вопрошал Вяземский.

– Мудрый царь оттого и кормит вертихвоста этого, полудурка ряженого подле себя, – ответил Малюта. – Сам и посуди: от расправа над Овчининым. На честном пиру да при всех зарезан, как скот. И что ж? Даже ты, Афонь, славный малый, и ум твой добрый за разум ещё не зашёл. Да сам ты рассудил, будто бы то была вовсе не воля государя и вовсе милосердный владыка не жаждал расправы над очередным земским прихвостнем. То было в угоду Федьке чёртовому. Как что грядёт, так в него и полетят каменья.

Вяземский совладал с собой, сдерживая жуткий порыв. Дрогнуло сердце его, затревожилось, да не подал виду князь.

«Что же грядёт, рыжемордый ты упырь?»

– А всяко на Федьку нету управы, – вздохнул Афанасий, отводя взгляд.

Малюта широко улыбнулся да посмеялся в бороду.

– От давай об заклад биться? – предложил Малюта.

– Ага, делать мне больше неча, – пресёк то Вяземский.

Скуратов пожал плечами да, видать, больше прежнего повеселел. С тем и продолжили путь свой по промёрзшим опустелым дворам. Долго ли ехали они в безмолвии – неведомо. Как воротились в Кремль, так и спешились. Отдал Вяземский свои поводья холопам да сам поглядывал за Малютой.

«Удумал что-то, медведь сварливый…» – думал Афоня.

Скуратов же отдал поводья конюху Юрке, ублюдку Глашкиному. И как-то странно похлопал парнишку по плечу, и почудилось Афоньке, будто бы и пару слов молвил.

* * *

«Вот как пить дать, не к добру…» – думал Алексей Басманов, поднимаясь по каменной лестнице.

Ум его занимался мрачными мыслями, но иначе как? Ежели посреди ночи вызывает царь, стало быть – пиши пропало. Уж навряд ли какая милость али добрая весть не ждёт до утра. Алексей Басманов дождался, как рында доложил о прибытии опричника, и лишь опосля с поклоном переступил порог царской опочивальни. В первые же мгновения воевода уразумел для себя – ныне скверен по духу государь.

Мрачная фигура стояла подле окна. Не удостоил Иоанн слугу своего и взглядом, продолжая всматриваться в далёкие, едва различимые фигуры, изредка пересекающие двор. Пальцы скоро перебирали чётки, бусины отдавали тихим стуком друг о друга.

«Гадство…» – подумал про себя Алексей, собравшись с духом.

Взор Басмана упал на стол, за коим обычно Иоанн занимался писчими трудами. Боле всего примечательна была грамота. Мимолётного взгляда хватило, чтобы Басманов понял, в чём же ныне настрой Иоаннов, с чем же его и вызвали. То было послание из Костромы. Басманов уж бывал там, бывал ещё осенью, наводя порядки. Смута точно повисла в тамошнем воздухе. Алексей употребил всю свою силу, всю грозность свою, упраздняя любое вольнодумство средь костромских князей. Нынче же пред ним лежало донесение, что так и не извелася скверна с мест тамошних и будто бы взаправду лишь приумножился лукавый дух да окреп. Доносчик складывал, будто бы на улицах уж заслышать можно гласное и безверное порицание что царя, что братии его.

– Как долго мне сие терпеть должно? – вопрошал царь, наконец сподобившись удостоить опричника суровым взором.

– То на мне, государь, и то в силах моих уладить, – с поклоном молвил Алексей.

– Я уже слышал это, Басманов. Ещё с лета внимаю пустым речам, – произнёс Иоанн, медленно ступая к слуге.

– Изведу смутьянов, царе! – пламенно поклялся Басманов, да его речи вторил грозный удар – царь яростно обрушил руку на стол.

– Выведай, какого нраву князь костромской. И без указу моего не отделывать – гляди, пригодится живьём мразь малодушная, – молвил владыка, стиснувши зубы от злости.

Басман ударил в себя в грудь, склонивши главу.

– Велите же, государь, с сыном тотчас же мчаться в Кострому, – просил Алексей.

Ежели кто бывал при дворе впервой, мог подумать, что самою страшною участью было сыскать гневную речь государеву. Алексей же, будучи воеводою ещё на службе при отце Иоанновом, Василии, ведал, что много хуже расклад, ежели владыка предаётся смеху. На сей раз именно тем и ответил Иоанн, мотая головою. Едва жестокая улыбка наметилась на царских устах, так сразу же поверил Басман просчёту своему.

– От оно что! – молвил Иоанн, едва переведя дыхание. – Токмо и видишь, как удрать, сучье ты отродье! Не испытывай доброты моей! Будет время – пошлю, и тебя, и недоноска твоего вертихвостого – гуляйте, черти татарские – хоть на все четыре стороны!

– Помилуй, царе! – уж премного раскаявшись в словах своих, молвил Алексей.

Иоанн провёл по лицу своему, вновь обратившись взором к окну.

– Покуда нет вестей о Пронском, будешь подле меня, как пёс цепной, – столь же резко переменившись в голосе, сказал царь.

Былая горячая радость, с примешанною лютой жестокостью, угасла столь быстро, сколь и поднялась.

– Там видно будет, – тихо добавил Иоанн, продолжая перебирать чётки, отсчитывая бусину за бусиной. – Пошёл вон.

Алексей откланялся да покинул покои царские. Едва пройдясь по коридору, где уж стоял холодный воздух, Басманов со всей силы вдарил кулаком о стену. Болью отозвались костяшки, да то отрезвило уж закипающий со злости ум.

Ступая к своим покоям, Алексей было начал остывать, когда заприметил спешащего к нему.

– Чего тебе, собака? – первый спросил Басман да жестом велел прекратить всякие раскланивания.

* * *

Мальчонка уж зажмурился, готовясь к порке. Раздался лютый удар, свистнув в воздухе, и тому вторил крик, да вовсе не детский. Не помня себя со страху, мальчонка не сплоховал, и едва крепкая хватка, державшая его, ослабела, так тотчас же ринулся прочь, прикрываясь скромною одёжкой. Покуда холопский голодранец драпанул куда глаза глядят, Алексей Басманов огрел двумя хлёсткими ударами плети крестьян, что вознамерились сечь мальчонка за вороватость – нынче поймали мелкого чёрта, покуда стянул с крестьянской кухни рыбину, всё одно, что кошак поганый.

Не раз и не два чернявый сорванец малолетний ускользал да отнекивался, но на сей раз не свезло – поймали за руку, и уж премного за ним числилось всяких проказ. Порешили крестьянские меж собою высечь парнишку, да так, чтобы припомнил надолго, что дозволено, а чего – нет. Как об том прознала мамка, Глаша, так тотчас же послала сыскать Алексея Данилыча, да как можно скорее.

Мальчик тотчас же метнулся да спрятался за юбку мамкину. От и сидел чертёнок, сидел и поглядывал из-за неё, как здоровенный опричник приструнил иных крестьянских. А Басманов же и впрямь разошёлся! Тяжела была рука его – сёк он так, что и кости переломить мог, ежели предавался ярости, а ныне, бесспорно, опричник разгневан был немало. И вскоре же ярость отступила. Бросивши плеть на пол, Басманов выдохнул, даже рыкнув со злости.

– А ты, клуша тупая, – пригрозивши Глаше, – следи за ублюдком своим! Не то, чай, и расправятся с ним, и поделом будет, что тебе, что крысёнышу твоему!

Крестьянка пролепетала благодарность свою, припав губами к руке покровителя и заступника своего, да то лишь опротивело Алексею. Хмурый опричник пошёл прочь, взведясь со гневу. В таком прескверном нраве столкнулся Басман с сыном своим.

– Чего? – бросил Алексей.

Басман-отец не таил нраву своего да того, что разборки эти житейские и впрямь вывели опричника из себя.

– Снова Глашкино отродье? – спросил Фёдор, поглядывая за спину отца.

Он заприметил, как крестьянка удирает прочь, прибравши сына своего – лишь чернявую макушку и успел разглядеть молодой Басманов. Алексей же к разговору менее всего настроен был.

– Так, Федь! – хмуро отмахнулся Басман-отец. – Я ж тоже расспросами могу разразиться! От ты поди и скажи мне – ночами шляешься где да с кем? А ну, чего молчишь?

Фёдор тотчас же вскинул руки, как бы сдаваясь. Притом в правой руке держал он письмо, закрытое печатью.

– Вот то-то! – молвил Басман-отец, принимая послание из рук сына.

По мере того как Алексей принялся вглядываться токмо в саму печать, так гнев что в душе, что на лике его суровом всё стихал да усмирялся. Быстро опричник признал, ещё не открывая письма, что это весточка из дому, от жены его ненаглядной.

* * *

Тёмные воды рек да озёр давно сковались льдом, и тяжёлое дыхание предстоящих морозов рисовало узорчатый цвет на глади. Солнце всё чаще пряталось средь хмурых туч, точно сторонясь назойливых взоров, и всё реже тёплое злато его ниспадало бледными лучами на землю Русскую. Ещё оставалось пару дней до зимы, как снегу привалило видимо-невидимо. Ранние морозы пронизывали воздух, делая его тяжким да жгучим при дыхании. Белизна снежного покрова слепила очи. То было верным обещанием самой природы – мол, бывать сей зиме лютою, морозною да ещё пуще прежней.

Ставни с трудом отворялись, ибо уж за ночь ощутимо преснежилось. Посему Фёдор и впрямь приложил силу, чтобы приоткрыть окно царской опочивальни, выпуская душный жар. Набрав белу снега в ладони, Басманов растёр им лицо своё. Скоро выступил румянец. Он растёр шею да грудь, тем самым ободряя себя. Прихватив снегу побольше, молодой опричник токмо принялся слеплять ком, завидя под стенами бредущего сторожа, как обернулся на тихий голос.

– Не смей, пёс, – пробормотал Иоанн, даже не оборачиваясь на Басманова.

Фёдор с тяжёлым вздохом оставил ту затею. Вернее, попросту выронил слепленный снежок наземь, не целясь, не разя никого. Фёдор опёрся руками о подоконник да вглядывался в заснеженные просторы. Тишина и вольный ядрёный воздух наполняло всё вокруг. Тяжёлые шапки снегов громоздились друг на друга, уютно укрыв всю землю, куда глаз хватало. От сего морозного славного раздолья захватывало дух. Кожа Басманова покрылась мелкими мурашками, и даже тогда молодой опричник не спешил воротиться к теплу, а всё стоял, объятый любованием заснеженного двора. Иоанн меж тем лишь дважды повёл головой, отрываясь от своих трудов. С уст царских сошёл глубокий вздох. Опричник оглянулся на своего владыку.

– А вот на сей раз, – протянул Иоанн, – на сей раз пущай все катятся к чёрту.

Фёдор усмехнулся.

– От и славно, – прошептал Басманов, вновь прибирая горстями снег.

* * *

– Господи! – пробормотал себе под нос Вяземский и тотчас же затворил дверь. – Ты ж говорил, до вечеру тебя не будет?

– Бог послал быстрее управиться с дельцем сим, – молвил Скуратов, прохаживая по покоям князя.

– С чем пришёл? – вопрошал Афанасий.

Ох и разошёлся Малюта улыбкою, прямо уж засиял, что даже Вяземскому стало не по себе.

– Гляди-ка, что надыбал, – произнёс Скуратов, приподнимая письмо.

Афанасий смутился, не столько посланию, сколь следам крови на ногтях Малюты. Как пригляделся князь, так и подол, и рукав замарались чёрными пятнами. Тотчас же ясно стало, что письмецо в самом деле чего-то да стоит, ибо кровию уже уплачено.

– От кого ж? – спросил Вяземский.

– Поди знай, – пожал плечами Малюта, – да чует сердце моё, что приметишь ты весточку от друга нашего старинного, коего всё ловим, ловим, а он, скользкий паршивец, сквозь невод и уходит на дно.

Афанасий заметно подивился словам друга своего.

– Эво ж как… и к кому? – спросил Вяземский.

– Без имени, – пожал плечами Скуратов.

Нахмурился Афанасий да поглядел на послание. Печать не была сломлена.

– Как же узнал ты, ежели послания не вскрывал? – вопрошал князь.

– Тебе, Афонь, паче прочих вверился. Уж дай мне награду, пущай то не будет понапрасну. Держи язык за зубами. Накануне обмолвился ты, опечалился, будто бы на Федьку управы нету никакой. Поди, друг мой, в голову тебе и не приходило Басмановых рассорить?

– Неужто?.. – недоумевал Вяземский.

– От помалкивай, дружище, да предоставь то мне, – молвил Малюта да прибрал письмо себе за пазуху.

С тем и оставил Григорий князя Вяземского. Опустился Афанасий в кресло своё, призадумался.

* * *

Раскланялся холоп, да видно было – ни с чем пришёл.

– Помилуйте, помилуйте, боярин! – взмолился он, разводя руками. – Нету ответа с государевых покоев!

Алексей Басманов поджал губы, хмуро глядя на холопа.

– А Федя? – вопрошал опричник, явственно давая уразуметь – неча ныне испытывать гневу его.

Глаза крестьянина трусливо и беспомощно забегали, и во страхе пред опричником сглотнул несчастный.

– Не сыскал… – боязливо признался холоп.

С уст опричника сорвалась глухая брань. С его малого замаху холоп уж прикрылся, да сдержался Басман, чтобы не пуститься с кулаками на окаянного.

– Пошёл вон, пока не велел задрать собаками! – огрызнулся Алексей.

Когда нерадивый мужичок раскланялся да судорожно уж ноги уносил, трое опричников – Басманов, Скуратов да Вяземский – переглянулись между собой.

– И что ж? – спросил Афанасий, обращаясь к Алексею.

– Неужто мне то ведомо? – всплеснул руками Басманов.

Малюта почесал затылок. Опричники украдкою поглядывали – мельком, ненароком – на пустовавший трон царский.

– От же Владыка Небесный бережёт Федьку твоего, – произнёс Малюта.

Алексей поглядел на Скуратова, пребывая в духе скверном, суровом.

– Ежели и проспал, али запил, али иною судьбинушкой не является к часу должному на службу, так и государь уж не зрит сего промаха, – произнёс Скуратов. – От и нынче – славно же, Алёш! И впрямь славно – ежели сынишка твой и запропастится, так и государя нигде не видать.

Басманов с короткой усмешкой пропустил мимо ушей слова Скуратова, не найдя сей миг пригодным для склоки да распрей. Дело шло уж к полудню, когда Алексей вышел навстречу сыну. Сразу же Басман-отец принялся поглядывать за спину отпрыска али в иной стороне коридора выискивать высокую фигуру владыки.

– А царе? – тихо спросил Алексей, покуда с сыном переступали порог просторной палаты, где безмолвно пустовал трон.

Глаза Фёдора разбегались от расстилающегося пред ним богатства. Вдоль стен уж некуда было ступить – всюду парчовые ткани, да тафта, да одеяния княжеские, подбитые мехом, подушки с кисточками из златых сплетений, сундуки распахивали алчные пасти, являя миру драгоценные кольца, серьги, браслеты, скипетры, гордо возвещающие своими знамёнами о величии родов. Разворачивались тяжёлыми полотнами ковры, что дышали неистово цветом, коего на Руси не сыскать, – багряный, красный яро будоражили кровь с одного лишь взгляду, синева была сродни глубинам далёких северных морей. Вдоль того тянулись да плелись премудрые узоры.

Подле сбруй, украшенных златом да самоцветами, да подле сёдел расшитых блестели палаши чистою сталью, вынутые из ножен узорных. Мимо сих благолепных подношений бродил Малюта, точно пёс сторожевой обходил сохранение своё. Опричник коротко кивнул Фёдору, когда Басмановы переступили порог палаты.

Подле трона царского сидел писец, да сидел без дела. Видать, праздное ожидание истомило что его, что стоявшего подле него князя Вяземского. Помимо опричников нынче же ожидали часу своего многие из земщины. После беглого осмотра толпы, что прямо уж вопрошала, Фёдор порешил на том, что это прибыли купцы, притом многие были не здешние.

– Великий князь и царь всея Руси, – произнёс юный Басманов, положа руку на сердце, – велел доложить просьбы свои верной братии.

С теми словами Фёдор отдал короткий поклон, опричники же меж собой переглянулись. Никто из братии нынче не получал приказу принимать купеческих, всё ждали государя. Неча было боле тянуть да мешкать. Появление Фёдора заставило уж приняться за дело.

Афанасий жестом приказал писцу быть наготове, дабы опосля доложить речи государю истинно, безо всякого сору да потерь. Малюта стал подле рынд, издали глядя на сей приём, да притом стерёг сабли да ножи, отобранные у купцов ещё при входе.

Уж Алексей занял место за столом, где остыло угощение, поданное с утра, молодой же Басманов послал холопов, прислуживающих нынче при столе, нести сладкого пития да кушаний новых.

Опричники скоро да негласно распределили долг свой, и Афанасий уж подозвал двоих из купеческих, дабы внять их просьбе к государю. Пущай сама братия была застигнута врасплох, да всяко уж свыклись с переменчивым нравом царя-батюшки. Чай, не в иной город отбыл государь средь бела дня, да и на том спасибо. Купцы же, верно, много опешили от воли царской, да уж куда и подеваться? По платью их дорожному легко прознать было, что многие из пришлых немалый путь держали, дабы предстать при дворе. Уж верно, надеялись самому царю из уст в уста передать пламенные речи да прошения свои, да, видно, уж в иной раз.

Афанасий принял на плечи свои премногие полномочия. Князь отдавал писцу повеления подготовить ту али иную грамоту, по надобности скреплял своею печатью али подписью али на корню пресекал прошение, ежели оно заведомо гневило бы царя.

Меж тем уже подавали кушанья, и Фёдор наливал, равно что опричникам, что купцам. Покуда он наполнял чашу отца своего, Алексей махнул рукой, подманивая сына податься ближе, что тот и сделал. Лишь сейчас Басман-отец приметил, что сыну недостаёт одной серьги на левом ухе, да не придал тому никакого значения. В конце концов, не впервой Фёдор представал на людях с одною серьгой, от и ныне лишь справа поблёскивало серебро да белый жемчуг меж смоли чёрных локонов.

– Это ж чем же царь-батюшка разгневался, что не сошёл даров принять? – вопрошал Алексей, понизив басистый голос свой.

– Отчего же сразу-то разгневался? – молвил Фёдор, пожав плечами.

– А что же? – вопрошал Алексей.

– Неужто мне то ведомо? – спросил молодой Басманов, пожавши плечами.

– А сам-то с утра где был? – спросил Алексей, почёсывая бороду. – Не видать тебя было на трапезе.

– Неужто бранить будешь, что проспал я? – вопрошал Фёдор.

Алексей было хотел продолжить расспрос да бросил. Лишь глубоко вздохнул, постукивая по столу, и уж сердце его вдруг зачуяло неладное. Притом лукавое ощущение никак не могло облечься во слова, и не ведал воевода, никак не ведал, что именно не даёт нынче ему покоя.

Фёдор же продолжил обходить застолье, не упустив и Малюту, что стоял поодаль да бдел за порядком. На подобной службе взор у Скуратова делался вовсе лютым, отчего же и сыскал молву народную, мол, сродник он медвежий.

Басманов прищёлкнул кравчим, заметив, как скоро убывает сладкое вино. Холопы с поклоном спешно удалились. Фёдор тем временем обходил Вяземского и, склонившись, наполнил чашу опричника. Вяземский отвлёкся от размышлений над судьбами семей купеческих, коих сам Афанасий сроду не видывал – да видеть-то и не горел желанием. Опричник провёл по лицу, глядя, как белая рука юноши придерживает тяжёлый серебряный кувшин и тёмное вино полнится, пребывая в золотой чаше. Самоцветы на перстнях Фёдора поигрывали мягкими отблесками.

То действо отчего-то заворожило князя, и он отмер, лишь когда белая ткань полотенца утёрла гнутый край кувшина. Лишь тогда Вяземский заметил, что пришлые купцы стояли пред ним, всё выжидая, как князь даст ведать волю свою. Боле всего Афанасия покоробил взор Фёдора – тот лукавый взор со вскинутою бровью соболиной на белом лице. Вяземский отмахнулся, возвращая грамоту купцам.

– Просите у царя. Нет на то воли моей, – бросил опричник, пресекая резким тоном своим всякие моления да упования.

* * *

Вечер наступил по-зимнему быстро. Когда опричники простились с купцами да выпроводили их со двора, уже начало темнеть, и снега сделались тёмно-голубыми. Сухой воздух было иной раз больно вдохнуть. Фёдор спускался по каменной лестнице, где его будто бы поджидал Малюта. Басманов едва закинул голову назад и, не сходя с лестницы, а оттого высясь над Григорием, приветственно кивнул.

– Ну не иначе как сам Господь послал, Федь! – всплеснул руками Малюта.

Фёдор с улыбкой положил руку на грудь да отдал поклон.

– Видать, чем-то услужить могу? – вопрошал Басманов.

– От услужишь так услужишь… Али не в тягость, Фёдор Алексеич! – молвил Скуратов, изымая письмецо, которое накануне показывал Вяземскому. – Ведаю, что сыщет премного гнева всяк посланник, кто передаст послание лукавое, с чужбины. Нету у меня пред государем таких заслуг, какие есть у тебя.

Басманов прищурился то ли от ветру холодного, то ли призадумавшись над словами Малюты.

– Неужто сам ты тотчас же опалу сыщешь? – вопрошал Фёдор, не спеша принимать письмо.

– Что-то нету никакой охоты проверять да испытывать милость царскую, – ответил Григорий.

– А мне будто бы есть охота? – усмехнулся Басманов.

Посмеялся Скуратов да развёл руками.

– Славный ты, Федюш, – кивнул Малюта. – То-то ум твой и пришёлся ко двору. Ладно, пущай, сам доложу владыке. Ох и скверное же дельце обрушилось на головушку мою, ох и скверное…

Басманов с поклоном посторонился, пропуская Скуратова.

– Держи ухо востро, – молвил напоследок Григорий, – видать, кто-то средь братии с земскими знается… Гадёныша изловили, который принял весточку от изменника, да всяко надобно выведать, кому оно писано.

Басманов резко обернулся на тех словах, и Скуратов, в глубине души ликуя, медлил.

– Стало быть, дело нешуточное? – вопрошал Басманов.

– Иначе бы тревожил бы тебя, Фёдор Алексеич? – вопрошал Малюта.

– Чёрт с тобой, – кивнул Басманов, вытянув руку да жестом повелевая вложить в нее послание.

Григорий повиновался, боясь лишь одного – не совладать с поднявшейся в душе радостью, выдать да спугнуть юнца заносчивого.

* * *

Стук в дверь заставил Иоанна вздрогнуть. Не оттого, что владыка никак не ожидал, что нынче явятся к нему, но супротив того. Гнусно сгущались тучи рассудка, не спеша разразиться грозою. Оттого лишь тягостнее было ожидание, и при всей власти своей бессилен был владыка. Неминуемо то было, и пущай всё нутро уже готовилось к той встрече. С тревожным замиранием Иоанн велел пустить.

– Скверную весть принёс я, государь, – пал ниц опричник у ног владыки своего.

– Доложи уж, – тяжко опустились плечи царские.

– Изловлено письмо с печатью изменника, – доложил Басманов, передавая государю послание.

Взялся Иоанн за письмо да бросил тотчас же, точно ожёгся.

«Не здесь та скверна, что мучит меня, не здесь…»

– Царе? – вопрошал Басманов, положа руку на плечо царское.

– Кто дал его тебе? – дыхание владыки успело сбиться, и всяко голос его был силён.

– Скуратов, – без промедления молвил Фёдор, и имя то точно бы полоснуло по сердцу царя.

Взялся владыка за грудь, уж точно чуя беду, иного быть не могло. Все знамения, которые сопутствовали сему явлению, всё твердили одно – нынче что-то грядёт.

– Разыскать его, – повелел царь, – разыскать и всё выведать, кому пришло и с чем.

Басманов тотчас же метнулся к двери, переняв все тревоги владыки своего.

«Чёрт бы его побрал, как пить дать, дело дрянь…»

С теми мыслями Фёдор нёсся сломя голову по лестницам, минуя разом по несколько ступеней. Не было сомнений, куда деспот рыжебородый пошёл службу свою служить, и всё боялся Басманов, что не поспеет. Сбежав в подвал, уж трудно было не сыскать Скуратова, ибо хриплые стенания гулко возносились к тяжёлым сводам. На то и явился Басманов, запыхавшись.

– Чёрт тебя дери! – крикнул Федор, резко толкнул Малюту прочь от дыбы, на коей распластался уличённый в измене.

Скуратов было отпрянул да вытер лоб раскрасневшийся. Быстро распалялся Малюта, занявшись ремеслом своим кровавым. Едва Фёдор обратил взор на дыбу, так тотчас же сквозь стиснутые зубы посыпались ругательства да проклятья.

– Чего творишь! – было возмутился Григорий, покуда Фёдор принялся освобождать невольника.

Не ответил ничего Басманов, а мысли его судорожно дрожали, бились в голове, не находя никакого облачения в речь человеческую. Пред ним предстал тот самый Юрка проклятый, Глашкин ублюдок, будь он неладен. Едва-едва живой, холоп хрипло дышал разбитым до крови носом, и каждый вздох отдавал омерзительным хриплым свистом. Запеклась кровь на теле, на лице его. Взор уже застилало отупевшее безумие. Силился Басманов совладать с собой да чуял, что нет воли над сим ужасом, который настигает его хищной птицей. Так и вонзились когти, и пробила дрожь молодого опричника.

– Чёртов ублюдок, а ну живи, – бормотал Фёдор себе под нос.

– От ты, Федюш, зазря это… – молвил Малюта, потирая бороду.

Поднял очи Басманов на Григория, тут-то Скуратов и оторопел. Едва ли видывал столь много кипящей ярости на сим младом лице, что вечно ухмыляется да скалится на потеху. Так и стоял Скуратов, подивившись, а меж тем Фёдор отдал приказ.

– Царя веди, – повелел Басманов.

– Неча государя тревожить по всякому пустяку – сознался ублюдок в сговоре. Осталось дознаться токмо, для кого письмо берёг, – молвил Скуратов.

– Если он издохнет – шепну государю, так, на ушко, в беседе свойской, что для тебя. От будет слово супротив твоего, – злобно да жестоко усмехнулся Фёдор.

– Эво как не хочешь милость царскую испытывать! – ухмыльнулся Малюта. – Да полно, полно! Твоя взяла!

С теми словами поспешил Скуратов взаправду исполнить волю Фёдора Алексеевича. Уж поднявшись из подземелий, потёр Гриша глаза. Снедала их копоть, и уж на свету прям совсем дурно стало. Как оправился Малюта да уж было направился государя сыскать, повстречал на лестнице Вяземского. Прерадостно махнул Скуратов князю.

– Афонь, где нынче государь? Делишко у меня, уж никак не ждёт, – молвил Малюта.

– Всё попрекал крысёныша татарского в беспечности, а сам-то нынче? – обеспокоился Вяземский. – В чём нынче план твой? С кем Юрка?

– Да с крысёнышем, как же иначе? – молвил Малюта, потирая руки. – От же любо-дорого будет поглядеть, каково Алёшке сделается… Поди пока Глашку покличь. А она уж Алёшку сыщет.

– А не просчитался ль ты? – спросил князь.

Малюта пожал плечами да улыбнулся мысли своей.

– Поживём – увидим, – молвил Скуратов.

* * *

Фёдор сидел на колоде, глядя то в пол, то на Юрку-конюха. Лишь хриплое дыхание давало понять, что парнишка живой ещё. Басманов сложил руки замком, будто бы молился, да не шла ему на ум ни одна молитва. Боялся он, как бы всё исправилось.

«У государя испросим милости… Тем паче что это Глашкин выродок, а стало быть… От чёрт бы меня побрал, как пить дать, сродники мы… Токмо бы царя дождаться, он пошлёт милость и прощение, токмо бы царь явился…»

Так и сидел Басманов, лишь изредка поглядывая на Глашкиного ублюдка. Холоп оказался крепок, и жизнь мало-помалу возвращалась к нему. Сидел Юрка на каменном полу, нет-нет да шевельнётся.

– Живой?.. – вопрошал Басманов.

Кивнул Юрка, вытирая кровь с глаз. Опричник глубоко вздохнул, потирая затылок да оглядываясь по мрачным стенам. Одна от другой неотличима была в царящем мраке. Нависали камни подземелья, и будто бы комната делалась всё меньше. Раздался резкий писк, и Фёдор, будучи на взводе, невольно обернулся на сей звук.

Вспышка, и Басманов не ведал, отчего тело его само собой подскочило на ноги. Уже когда был повален плашмя наземь, опричник хоть малость разумел, что переменилось. Во мгновение Юрка ожил, освирепел, и видать, где-то в стене был припрятан нож, который сейчас Фёдор сжал голою рукой. Юрка резко крутанул лезвие, и Басманов успел отпустить прежде, чем поранился.

Горячая кровь выступила на ладони. Та боль взывала к ответу, и тело ведало, чем ответить. Ведомый слепым и зверским запалом, сам ослеплённый и одурманенный болью, Фёдор достал из сапога припрятанный кинжал. Юрка успел замахнуться, метя непременно в горло, да удару не успел нанести. Резкая боль пронзила живот его, поднимаясь вверх, до самой груди, до пылкого сердца.

Басманов не слышал того бесчеловечного предсмертного крика, видать, оно и к лучшему. Он лежал на холодном камне, оглушённый собственным сердцебиением. Так рьяно оно не колотилось ни разу в жизни. То был неуёмный стук, упрямый, вопреки.

Глаза горели, невольные слёзы жгли его. Давно Басманов разучился сожалеть об убиенных. Едва ли когда сожалел. Неведомо ему было, сколь жгуча на руках кровь сродника, пущай и ненавистного. Неведомо ему было до сего момента.

* * *

Фёдор сидел ни жив ни мёртв. Каждый вдох обжигал его и обдавал лютым холодом. Холод пронизывал подвал насквозь, пробирал до самых костей. Видно, оттого и стучали зубы, оттого и дрожали руки одеревенелые. Не мог двинуться с места Басманов, всё сидел, боясь глянуть на тело. Так и сидел на голом полу, продолжая расчёсывать руки до крови, не ведая, отчего же не перестаёт жечь.

Не успела кровь засохнуть на лукавом кинжале, как заслышались шаги в коридоре. Закрыл глаза Басманов и слышал, как с каждым шагом близится участь его, и жаждал, всем сердцем жаждал такой расправы, чтобы прервалось это жжение на руках.

Не было сил открыть очи, не было силы поднять взора, ибо ведал по поступи, кто стоял на пороге. Царь не подавал голоса, по правде, не сразу и приметив, будто бы опричник его вовсе был тут. Впал владыка в оцепенение, не ведая ещё, но чуя великое прегрешение, свершившееся в сих стенах.

– Боже… – сорвался жуткий шёпот государя.

Голос великого владыки дрогнул при виде Басманова. Фёдор закрыл лицо руками, не смея поднять глаз.

– Что свершилось? Скажи мне! – вопрошал владыка, осторожно подступаясь к опричнику.

Не было никаких слов, чтобы молвить их. Лишь горестное стенание сорвалось с уст опричника. Так полнился сей крик страшного отчаяния, что пробрало Иоанна до дрожи. Все страшные знамения представали нынче пред владыкой, насмехались над немощью его, над слепотой его. Теперь владыка в расплату за то, что не узрел, не счёл знаков, ниспосланных накануне, должен был пересилить себя.

– Федь… – молвил владыка и было хотел наклониться к Басманову, как страшный звук заслышался далёким гулким эхом.

Молодого опричника всего передёрнуло. Дыханье отнялось. Грудь точно зажата была меж тяжёлых камней. Жжение загорелось с новой силой и будто бы разъедало под кожей.

– Нет, нет, нет… – бормотал Фёдор, начиная задыхаться, пряча лицо в своих руках.

– Федь, вставай! – приказал Иоанн да поднял Басманова на ноги, прихватив выше локтя.

– Царе, прошу! – отчаянно взмолился опричник, вцепившись в рукав царский.

– Федя! – Владыка отнял руку, но лишь с тем, чтобы обхватить лицо Басманова, да направил свой взгляд на себя.

Видел владыка, как слуга его занимается страшным приступом, как зрачки сделались точками, пущай и мрак кромешный стоит кругом.

– Воротись ко мне, – повелел Иоанн, и власть его возымела действо.

Очнулся Фёдор будто бы от кошмара, но узрел, что кровь на кинжале всё так же свежа и блестит лукавым отблеском, а тело брата всё так же бездыханно лежит. Единственною переменой, и самой жуткой, сделалась могучая фигура, что стала на пороге. Безмолвно стоял Алексей, ибо не шло ни слова из горла его. Очи Басмана-отца опустились на покойника, ещё хранившего тепло. Так и глядел безмолвно, не находя в сердце своём никакой веры увиденному. Медленно поднял очи свои, лютые да свирепеющие, сначала на Фёдора, а затем на владыку. И вновь супротив воли старого воеводы глядел он на Юрку. Смотрел и на кинжал Федин, окроплённый свежей живой кровью.

– Уверьте, что лгут мне глаза мои, – произнёс Басман-отец, и голос его звучал иначе, нежели должно человеку.

Фёдор насилу стоял на ногах, и голову вело от удушья. Синие губы дрожали, искусанные до крови, а руки исходили новой кровью, и страшное жжение пронизывало до костей.

– Уверьте же, – сипло взмолился Алексей, – и я поверю вам!

Фёдор приоткрыл оледеневшие губы, чтобы глотнуть хоть малость воздуха, ибо силы и рассудок покидали его, да только голос Иоанна воротил опричнику остатки духа.

– Басман, – твёрдо молвил владыка, подняв руку.

– От здесь ты, царе… – прохрипел Алексей, мотая головой, – верши же суд свой.

– Ведомо горе твоё, – произнёс владыка.

Алексей опустил взгляд, и сурово сжались кулаки его.

– Ведомо?.. – усмехнулся Басман-отец.

– Коли жаждешь возмездия – бери и верши сам, – велел владыка. – Уж ночь проклята и без того, и кровь сродника пролилась. Так верши же. Не буду нынче судить ни тебя, ни Фёдора.

Басман-отец поглядел из-под бровей суровых на сына своего, и до того взор тот был жесток да суров, что сам владыка невольно руку опустил на нож булатный, заткнутый за пояс. Алексей сплюнул наземь, точно испил сполна этого яду.

– Руки ещё об него марать, – процедил старый воевода да поглядел на сына своего. – Пущай то тебе отрадой придётся… Прирезал его, ибо ублюдок Юрка-то? Меня ты зарезал, сердце моё старое, – молвил Басман-отец, и содрогнулся Фёдор от великой боли в голосе том.

– Отче, я… – с трудом произнёс молодой опричник.

– Отныне не смей, – упредил грозно Алексей, – не смей. Ревность твою уважу. Услышу, что именем моим называешься, – клянусь, при царе великом клянусь! – прирежу собственной рукой.

Вздрогнул Фёдор, отпрянул назад.

– Басман! – сурово призвал Иоанн.

– Прими волю мою али зарежь меня. Нету боле в нём ни куска живого, поди, удар милосердный сдастся, безбольный, – процедил Алексей, – али нет – так бью челом. Неча мне больше сказать вам обоим.

На сим и покинул подвал Басман-отец. Обернулся владыка к Фёдору, так и замер. Басманов стоял бледным полотном. Руки дрожали, обагрённые кровью. В остекленевших пустых и неживых глазах угасло всё. Ужаснулся владыка, да подавил страх свой. Иоанн взял за руки опричника, но тот и бровью не повёл. Ничего не дрогнуло во всём его облике. Покуда пребывал Басманов в том безвольном оцепенении, Иоанн взвёл взор вверх, не давая горячим слезам пролиться сейчас.

– Да простит тебе все согрешения твои, и аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, – покуда владыка читал ту молитву, Фёдор медленно поднимал свой остекленевший взор.

Иоанну был знаком этот взгляд. С таким являлись ему призраки, клянущие его, морящие тело и душу его. Лишь оттого, что владыка крепко держал дрожащие, холодные и липкие от пота и крови руки слуги своего, лишь оттого Иоанн знал, что пред ним его Фёдор.

– Аминь, – молвил царь, осеняя слугу своего крестным знамением.

* * *

Фёдор сидел у окна, закрывши лицо рукою. Бездумно глядел во двор, следя за крохотными чёрными точками, что бродили туда-сюда по снегу, оставляя потемневшие полосы протоптанных тропинок. Стук в дверь пробудил Фёдора, хотя он вовсе и не спал.

– Боярин, изволите отужинать? Нынче не видать вас было в трапезной. Велено было подать вам кушаний в покои.

Басманов неволею свёл брови, и то отозвалось слабой болью. Гул от побоев временами давал о себе знать.

«Сколько времени?» – подумалось Фёдору.

Он точно выпал в мягкий сон и не примечал ходу обыденного. Даже сейчас опричник не мог припомнить, сколько времени минуло с того времени, как… Мысли его прервались вновь.

– Боярин? – вновь раздался голос холопки.

– Да-да, заходи, – отозвался Фёдор, вставая с подоконника.

Дверь отворилась, зашла краснолицая рослая женщина, неся на подносе уху из щуки, варёного осетра, несколько ломтей хлеба и полную кружку терпкой медовухи. Фёдор было хотел затворить за ней дверь, да следом за крестьянкой явился Вяземский. Фёдор невольно отпрянул назад, удивлённый появлением князя, да неволею быстро переменился. Скинувши всякую задумчивость, Фёдор легко и беспечно улыбнулся, коротким кивком приветствуя князя.

– Афоня? – вопрошал Фёдор, указывая на кресло подле стола, куда накрывала холопка.

Вяземский усмехнулся да перевёл короткий взгляд на бабу, точно выжидая, как она исполнит долг свой да выйдет прочь. Ждать долго не пришлось, и вскоре Вяземский занял указанное место.

– От зашёл проведать тебя, – молвил Вяземский.

Его тон можно было наречь и впрямь дружелюбным, однако Фёдор уже вернул рассудок и, по крайней мере, не спешил обмануться этим.

– Не ведал ничего. О даёт Басман – взял да умчался прочь – ищи-свищи! Али не секрет – в чём раздор-то меж вами? – всплеснул руками князь.

Фёдор коротко усмехнулся, пожав плечами. Афанасий ухмыльнулся пуще прежнего, мельком примечая побои на лице юноши, и уж паче прочего пришлось рукам. Сам Фёдор принимал вид обыденной своей беспечности, но князь, не без лукавой услады, примечал, что то всё напускное, для виду. Поджав губы, Афанасий дёрнул плечами да отмахнулся от Басманова.

– Пущай, – молвил Вяземский просто. – Неча мне в то лезть.

Князь Вяземский перевёл взгляд на стол да поднялся с места своего. От угощения валил ароматный пар.

– От досада будет, ежели остынет. Вы б покушали, Фёдор Алек… Ох, и право… Просто Фёдор, – молвил князь, исправивши себя на полуслове, да по-приятельски похлопал Фёдора по щеке.

Басманов тотчас же отпрянул назад. Страшные слова вновь ожили пред ним и с новой, лютой силой вонзились в сердце. Тогда, в сумраке подвала, всё сделалось далёким и гулким кошмаром, но нынче князь чётко и ясно человеческой речью припомнил и тем оживил проклятье отцовское. Очи Фёдора разверзлись пуще прежнего, как глядел он на опричника. Басманов невольно сглотнул, ощутив, как холод подступает к его сердцу. Страшные шевеления души его, тяжёлое волнение не ушли от пытливого взора Вяземского. Немой вопрос стоял на устах Басманова, и князь упивался тем, как это надменное и беспечное лицо нынче пребывает в потерянном смятении.

– Он отрёкся от тебя, – со всею беспощадной жестокостью заявил Афанасий.

Фёдор сглотнул, и сердце его пронзил лютый холод. Неволею Басманов качнул головой, отводя взгляд. Видел Вяземский, как речь его коробит Фёдора, как тот беспомощен пред ним.

– Пошёл вон, – приказал Басманов, указав на дверь.

Вяземский усмехнулся, разведя руками.

– Да полно вам! Я, что ль, в том повинен? – молвил Афанасий, будто бы обидевшись.

Но всяко князь исполнил волю Фёдора да вышел прочь, раскланявшись напоследок. Едва за Вяземским закрылась дверь, поднос был скинут в безудержной ярости наземь.

* * *

Точно гром средь ясного неба, скорый да внезапный отъезд Алексея Басманова пустил много слухов при дворе. Где там правда – чёрт ногу сломит, да и нет толку в том. Коли кто и норовил расспросить Фёдора, всякий получал пустой ответ али не получал его вовсе. Так и осталось, думать да гадать, что меж Басмановыми ссору затеяло. Ни Малюта, ни Вяземский своего мнения на людях не высказывали.

Той же ночью опричники громили двор, по навету одного из холопов тамошних. Данка пресекала двор кругом, и Фёдор рубил всякого, удирающего прочь. Премного кто спасенья искал, да находила их шашка басманская. Одного рубящего удара хватало, чтобы злосчастный крестьянин пал на землю ледяную и предавался лютой холодной смерти.

Когда Фёдор воротился ко главным воротам, с них уже свисал ряд петель, готовых принять в смертельном объятии грешников Святой Руси. Из дому валил дым, но огня пока не видать. По снегу выволочили домашних к виселице. Фёдор спешился, тряхнувши окровавленной шашкой. Снег окропился уже охладевшей чёрной кровью.

– Обождите-ка с хозяином! – с усмешкой повелел Фёдор.

Опричники отпустили купца. Тот стоял в рубахе на голо тело, виднелась кровь – его али чья ещё – неведомо то, ежели судить по чёрным пятнам. Мужик был крепок собой – широка его грудь да плечи, пущай и сутулился, прикрывши живот свой израненный.

– Прими милость – на суд Божий тебя вызываю! – провозгласил опричник.

Чёрная свора братии засвистела, заулюлюкала, готовясь к потехе. Купец поднял с земли палаш, кинутый ему под ноги с плевком в лицо. Повременила братия уж и сродников его вешать – пущай поглядят. Окружили опричники двор купеческий пред самым крыльцом да посмеивались меж собой.

Фёдор присвистывал да водил в воздухе шашкой в такт, точно играючись. Не спешил купец порываться в бой, ибо и сам не ведал он, сколь сильно раненный. Будучи зачинщиком, Фёдор всё обходил купца да приглядывался. Первым уж и пришлось вступиться опричнику, ибо мужик всё тянул да бездействовал. Полоснула поперёк да встретилась сталь о сталь. Видать, купец делу ратному изучился где – крепкий хват его не слабел, точно силился, и пущай, что кровию исходилось чрево. То умение лишь подзадорило Фёдора.

– Чай, не дашься без того, чтобы потехой быть! – молвил опричник, глядя кругом себя.

Братия уже вся подтянулась – побросали, кто что сграбил, да примкнули глазеть за судилищем. Вновь сцепились они на оружии. Оттого Штаден сделался больно хмурым, примечая, что Фёдор и вполовину не столь скор да ловок, как бывало.

А меж тем свирепел купец, всё с новою силой обрушивался. Поспевал Фёдор за ним, да в мгновение вдруг оступился – пал ниц на землю промозглую. Разила шашка, да пришлась клинок о клинок, и со страшного удара преломилась. Разнёсся шум средь опричников, когда шашку свою погубил Фёдор, да притом в бою. Уж было замахнулся купец, как пал, сражённый в висок. Фёдор поднялся, отряхнувши руки от земли да снегу, кои зачерпнул, покуда прихватил крепкий булыжник. Сим камнем и сразил купца.

Ликование братии вторило ужасу домочадцев, кои уж коченели от холоду и ужаса. Купец едва дышал, судорожно глотая воздух разбитыми в кровь губами. Фёдор оглядел оружие своё – лезвие отломилось, отступив от рукояти полторы пяди, не боле.

– Стало быть, такая кончина уж и уготована тебе Господом милосердным, – произнёс Фёдор себе под нос, опускаясь подле поверженного.

Стиснув зубы, Фёдор в ярости обрушил на поверженного град тяжких ударов, пронзая его коротким лезвием. Сердце купца уж замерло, но молодой опричник продолжал вновь и вновь терзать плоть врага.

– От те на, – усмехнулся Малюта, пихая в бок Афанасия.

Князь Вяземский кивнул, не сводя взора с яростной расправы. Руки и лицо Фёдора окропились горячей кровью, от пылкого дыхания валили клубы пара. На лице опричника разгорелась зверская жёсткость, доныне неведомая. Фёдор не замечал ни дрожи, охватившей руки, ни того, как липкая чёрная кровь замарала его одеяния, примерзая к длинному плащу, подбитому мехом. Он не взирал ни на что, покуда не ощутил крепкий хват на запястьях своих. Опричник поднял очи, точно полные пьяного исступления. Подле него был Генрих, точно возникший из ниоткуда.

– Всё, твоя взяла, – молвил немец, медленно разжимая хватку.

Фёдор принялся жадно глотать холодный воздух, точно впервые почуяв удушье, что терзало его за всё побоище. Он оглядел тело купца пред собой. Признать его стало невозможно – плоть, казалось, была разорвана бездушными зверьми. На сей раз противно было глядеть на свою победу, и в брезгливом отвращении Фёдор перевёл взор на белый снег. Дыхание постепенно переводилось, сердце всё никак не унималось, объятое жестокой жаждой. Воздух явнее занимался запахом гари. Наземь падали частички светло-серого пепла вперемешку со снегом. С треском принялся обваливаться терем.

* * *

Опричники пировали, ныне без игумена и царя своего. Иоанн, как ведомо было уж при дворе, ещё с самого утра не в духе. Дивилась нынче братия тому слуху, что Басмановы повздорили – токмо глянь, как Фёдор предавался веселию, и всякое сомнение рукой снимало. Сцепившись на пару с Ваською Грязным, они пили на спор, разгорячившись больше обычного.

Уже в середине пира за стол воротился Вяземский. Князь должен был отправляться по особому поручению, о коем не распространялся даже среди братии. На дела такого толка не мог он идти без Кузьмы – ему доверял князь паче себя самого. Уладить должно всё было сей ночью. Как назло Кузьма запропастился где-то с приготовлениями к тому самому делу.

Уставши ждать на холоде, Вяземский воротился к застолью. Как раз как вошёл князь, Фёдор под общий стук кулаков о стол вгонял в себя чистую водку, как сперва Вяземский принял то, да приглядевшись, признал, что это, много вернее, самогон. Юноша пил спешными глотками, порою пропуская мимо горла. По шее стекало пойло, которым Фёдор упивался заметно насилу. Оставалась пара глотков, и перекрики опричников усилились паче прежнего.

– До дна, Федька! – пламенно палил Грязной, пущай то и означало его проигрыш в споре.

– До дна! – крикнул Вяземский, ударивши о стол, вторя неистовому пьяному задору братии.

Мгновение, и ещё – и Фёдор отстранился от опустевшей бутыли, уткнувшись лицом в локоть. Плечи резко содрогнулись, пошатнулся опричник.

В оглушительной радости загремела братия, продолжая безбожно барабанить по столу. Фёдор спрыгнул, выпустив бутыль из руки. Стекло разбилось о каменный пол, но того звону и слышно не было – всю душную палату наполнял нестихаемый грохот, басистый смех, перемешанные с пьяным затеванием застольных песен.

К Фёдору подошёл Генрих. Положа руку на плечо, немец не успел и двух слов молвить, как юноша отпрянул прочь, крикнув что-то невнятное, да столь громко, что вся братия обернулась. То точно была не русская речь и, судя по выражению лица Штадена, не латиница.

– Федь! – воззвал немец.

Молодой опричник залился громким смехом, запрокидывая голову назад, убирая пряди с белого лица. На щеках пылал румянец спьяну.

– Пошли все к чёрту! – провозгласил Фёдор, осеняя братию широким крестным знамением. – Гореть, гореть нам всем!

Генрих сплюнул наземь, отмахнулся да пошёл прочь, оставивши попытки вразумить перепившего друга. Глядеть на эти игрища у Штадена нынче не было никакой охоты. Вся же братия с лихвою подхватила игру.

– Аминь! – подхватил Грязной да пал ниц на колени перед Фёдором.

Молитвенные руки Васьки точно взывали о благословении, и Грязной получил его. Фёдор обхватил лицо Грязного и поцеловал его в лоб. Расхохотавшись, многие бросились молить благословения друг у друга. С тем же сыпались проклятья и пьяная брань, надругательства мешались с невнятными лобзаниями, покуда братия строила из себя божьих слуг. Фёдор громко смеялся, глядя, как подхваченная его забава разошлася нынче.

Глубоко вздохнувши, Фёдор провёл по горлу. Голова шла кругом, грозясь обернуться полным беспамятством. По мятежному взгляду его легко было понять, что не хватает ему воздуха. Уход Фёдора остался незамеченным. Коли кто и видел – так не придал тому никакого значения.

Басманов стоял в одной рубахе на морозе, раскинув руки. Он прикрыл глаза, отдаваясь освежающей стуже. Тело щекотливо пробрало мурашками. Фёдора преисполняла неистовая жажда жизни. Его кожа внимала каждому шевелению, каждому холодному порыву, что касался его разгорячённого тела. На устах горела улыбка, в то время как на глазах выступала влага. То было лишь от духоты али от того, что перепил, али лукавый ветер нагонял слёзы – только и всего. На душе вовсе не было никаких страхов, тревог, и уж упаси Боже – печали. Сердце отчаянно билось, и Фёдор слышал этот стук. Каждый удар упрямо, наперекор всему твердил о жизни.

Он растворился в упоительном ощущении. Он не мог бы облечь это в слова, даже когда ум его протрезвеет. Чувства – единственное, чему он мог внять. Рассудок почему-то медленно провалился в мягкий сон, запирая всякие скорби.

* * *

Кузьма поморщился, когда душный жар ударил ему в лицо. Разгулялась братия, расшумелась! Принялся мужик взглядом выискивать Афанасия средь застолья, да князь первый нашёл его. Стало быть, пора – опричник допил своё, напоследок закусил, да и пошёл на выход. Не пройдя и двух шагов, Вяземский присвистнул. Немудрено было средь бела снега приметить фигуру уж и впрямь до боли знакомую. Афанасий первым делом огляделся по сторонам – не видать кого, кто стащит ненаглядного в тепло.

С досадой Вяземский и впрямь порешил, что нынче – час поздний, и хоть велено холопам служить и денно, и нощно – сейчас кого дозваться! – проще уж самому всё поделать.

– Не, коли так мягче – так валяй! – усмехнулся Афанасий, поддев носком сапога Фёдора.

Юноша спьяну рухнул в снег. Улыбка Вяземского поугасла, едва он заметил, как побледнели уста Федькины. Видать, уж полежал на холоде-морозе.

– Живой хоть, царский-то любимец? – вопрошал князь, сильнее пнув его. – Неужто окочурился, дьявол басманский?

Вяземский хмуро свёл брови, на мгновение и впрямь испугавшись худшего.

– Афанасий Иваныч, уж близится крайний час, – молвил Кузьма.

– Я, что ль, дотянул доныне? Окаёмничал да шатался по подворотням? – Вяземский вскинул бровь, не отводя взгляда от Фёдора. Снег не таял на его вороных волосах.

– Помилуйте, княже, – коротко произнёс Кузьма с поклоном.

Вяземский ступил в снег, наклоняясь к молодому опричнику.

«Да куда он помрёт, живучий сукин сын!» – думал князь.

– От впредь и научишься к должному сроку являться, – произнёс Афанасий, закидывая руку Фёдора на своё плечо. – Иди сам и поутру ко мне явишься, доложишь всё.

Вяземский не на шутку подивился, как хлад зимний пробрал тело юноши. Фёдор едва-едва шевелился, разразившись тихим бормотанием. До слуха Вяземского донёсся слабый стук зубов от мороза. На удивление князя, слишком поздно пришла ему мысль лукавая – авось никто к утру бы не приметил пропажи, и ведь частенько, бывало, по полдня искали – от Фёдора ни слуху ни духу. Да хоть накануне! Но сделанного уже не воротишь.

Стоило им ступить в натопленную залу, как Фёдор оживился, чем поначалу славно обрадовал Афанасия. К белому лицу скоро прилила кровь – уши, нос да щёки молодого опричника вспыхнули алым запалом. Он сам стоял на ногах, пущай и шатко – чай, и вовсе без опоры мог бы добраться до покоев. Князь наивно порешил, что может уж и оставить с тем, да не тут-то было.

Молодой опричник опёрся одной рукой о плечо князя, второй схватился за ухо. Частое дыхание срывалось с бледных уст. Поморщившись, Фёдор обеими руками закрыл себе уши да закричал во всё горло. Ноги сами подкосились, ослабевшие, окоченевшие от холода. Фёдор пал на колени, согнувшись в земном поклоне. Всякая сила точно покинула тело, когда его охватила лихорадочная дрожь.

– Да тише ты! – молвил Афанасий, опустившись на колено подле него. – Впервой до водки дорвался, что ли, не пойму?

Едва князь молвил, как Фёдора вырвало на пол. Вяземский поднял юношу на ноги, отводя от лица его волосы. Покуда молодой опричник боролся – довольно безуспешно – с новыми приступами тошноты, Вяземский прищёлкнул, подзывая нерадивых холопов, что брели как сонные мухи после работы во дворе.

Их красные лица тотчас же обратились на Фёдора – и впрямь, оставить подобное безо всякого внимания было не под силу даже холопам, которые никогда не славились особым любопытством. Усталость их сонливая исчезла, переменившись готовностью служить – не впервой, кто перепил при дворе.

– Приберёте тут опосля, а теперь – подать воды, да побольше, в покои Фёдора Алексеича, и пошустрее. И кадки снесите, что найдёте, – приказал Афанасий. – И принесите закуси да самое крепкое пойло, что найдёте в погребе.

Басманов не отнимал рук от ушей – всё заглушал неведомый доселе шум, и не мог Фёдор никак отгородиться от него. Неведомо ему было, откуда берётся этот всё никак не стихающий гул, как и неведомо было, отчего начал он мало-помалу уходить. Холод давал о себе знать лишь сейчас. Судорога резко пробила всё тело его. Он принялся часто и прерывисто дышать на задубевшие ладони да растирать свою грудь, покуда не преисполнился царившего вокруг тепла. Дыхание успокаивалось, когда внутри разливался мягкий покой. Зимняя стужа осталась позади.

Белые руки безвольно пали, пальцы ещё не были податливы, не до конца отогревшись, глава свисла, будто пригорюнившись. Фёдор уж было и прикорнул, прильнув к стене. Вяземского смех пронял.

– От нет, Феденька, не угадал, – молвил Афанасий, вновь закинувши на плечо себе руку Фёдора.

Князь не внимал тихому, явно недовольному бормотанию, которое едва ли походило на речь. Слов и впрямь было не разобрать в пьяной, расхлябанной скороговорке. Немало труда понадобилось Вяземскому, чтобы поднять Фёдора по лестнице. Наконец князь скинул ношу свою да тряхнул руками, поглядывая на юношу. Фёдор бормотал что-то невнятное, водя головой из стороны в сторону. Афанасий опустился в кресло, в коем сидел накануне.

Князь переводил дыхание, ожидая, как явятся холопы да принесут всё, что было велено. Праздный взор Вяземского блуждал по покоям. Афанасий не мог не приглядеть украшений, что поблёскивали в ларе на столе. Мрак, окутывавший комнату, скрывал, смирял таинственный блеск самоцветов. От скуки опричник взял один из перстней. Тонкое серебряное кольцо с тремя малахитовыми камнями. По охвату оно могло быть лишь девичьим. С усмешкой княже воротил драгоценность обратно на стол, подле приоткрытого резного ларца, откуда тянулись нити жемчугов.

Не дивился Вяземский серебру-злату, ни жемчугам, ни переливистым каменьям – уж сложно было представить Фёдора без сих украшательств, да отчего-то было любо поглядеть на сокровищницу эту. Среди драгоценного злата да перелива самоцветов темнела деревянная фигурка лошади тонкой резной работы. То малость озадачило князя.

«Какой в ней-то единой прок?»

Но более всего Вяземского привлёк крупный перстень из потемневшего золота. У князя не оставалось сомнения после первого же беглого взгляда – то был символ царской власти, государственная печать.

– От же как… – глубоко вздохнул Афанасий, проводя по усам своим. – И наломал же ты дров, Фёдор Алексеич…

Юноша, верно, уже спал, да и не дал ответа.

«Почему ж он, царе? Уж право, не сыскалось иного советника тебе?» – усмехнулся Вяземский, мотая головою, безропотно и даже с каким-то неведомым смирением сокрушаясь о наречённом порядке. Опричник прислушивался – не идут ли холопы в коридоре – сколько можно их ждать-то? Тишина. Лишь редкие да тихие завывания холодных ветров доносились до слуха.

Афанасий поджал губы, вновь воротя взор на печать государеву. Несколько мгновений душа его металась, однако же он позволил себе коснуться царственной печати, но сразу отнял руку, отчего-то смутившись своего порыва. С кровати послышалось тихое стенание, а затем и шевеление. Афанасий вовремя подоспел, не давая Фёдору рухнуть с кровати на пол.

– От и я о чём! – молвил Вяземский, откинувши Фёдора за плечо обратно на ложе его, а сам уселся подле.

Ведь того гляди – ненароком свалится. Проку ныне оттого никакого не было. Афанасий подался малость ближе, приметив, что уста юноши безмолвно шевелились.

– Бате не говори, что нарезался, – пробормотал Фёдор, из последних сил мотая головою.

Князь с трудом разобрал эти слова, а как дошло до разуму, так и вовсе подивился.

– Не скажу, не боись, – кивая, пробормотал Афанасий.

– Убьёт меня, – с трудом произнёс Фёдор, малость поворочавшись в постели.

– Да полно тебе! Покричит, пристукнет для проку – дело житейское! – молвил Афанасий. – И вообще – хотел бы прибить – давно б прибил.

К тому уж подоспели холопы. Князь тотчас же поднялся с ложа, дав короткие распоряжения, и поспешил прочь. Он не мог боле вынести в покоях Фёдора – резкая духота мутила разум его.

* * *

Этим утром впервой голова Фёдора раскалывалась адским похмельем. Пробуждение было столь мучительным, насколько это было возможным. Не разверзнувши очей, он повёл головою в сторону, да скоро, как мог, приблизился к краю кровати, чувствуя невыносимый приступ тошноты. Во рту стояла желчь, живот крутило, точно кишки его жарили на горящих углях. Голова пульсировала беспощадной болью в висках, на лбу выступал крупный пот. Протерев глаза, Фёдор огляделся.

Первое, что приметил он, – высокий медный кувшин подле кровати. В неутолимой жажде уста его припали к питию. Большие глотки успокаивали жжение во рту, в горле, прохладная влага была истинным исцелением. Вода стекала на щёки, шею, на плечи и грудь.

Отпрянувши с тем, чтобы вздохнуть вольно, Фёдор уставился вперёд себя. Как только память плавно пробуждалась, пробираясь сквозь мрачный сумрак пьяной завесы, он с ужасом ощутил то проклятое жжение.

– Аминь, – прошептал опричник, чуть запоздало вторя той страшной исповеди, которая свершилась накануне.

К глазам подступили жгучие слёзы. Так паршиво давно не бывало. Фёдор резко отпрянул назад, ибо привиделось ему прямо нынче, посреди бела дня, тело убиенного сродника. Не находилось тела в покоях, но оно было там, внизу. В том подвале, куда нет сил спуститься и едва ли будет. Там, на холодном каменном полу он лежит, бездыханный, и сделанного уже не воротить.

– Отче, – пробормотал Фёдор, прикрывая свой рот, ибо припомнились ему грозные слова, все до единого.

Шашка подвела. Впервые за столько лет – да подвела. Да и пущай – нынче новой обзаведётся, и сносу ей не будет, и ещё славнее прежней будет.

Пир запомнился обжигающим пойлом. Самогон был вполовину такой же забойный, каким его угощал Луговский. Фёдор забылся, теряя счёт выпитому. Горло до сих пор горело, иссохнув. Он вновь припал к питью. Фёдор призадумался – кто же повелел снести ему что водицы, что кадку? Так ладно, к месту подставлена была, прямо подле кровати, что приступ тошноты нисколь не замарал полу.

Тотчас же Фёдор приглядел на сундуке подле ложа своего кружку, наполненную наполовину. Напиток исходил резким запахом.

«Была не была!» – подумал он да опохмелился неведомым пойлом.

Ядрёно вдарило в башку, что звон в ушах поднялся. Фёдор зажмурился, стиснувши зубы до скрипу, да пребольно вдарил себя в грудь, откашлявшись. Пробрало лихо – ничего не сказать. Он сел в кровати да потянулся. Мысли постепенно прояснились – не то чтобы опричник был шибко рад этому. Приводя себя в порядок, Фёдор принялся за утреннее бритьё. Руки не дрожали до того самого момента, как прояснившийся разум Фёдора не припомнил ту грубость, брошенную на пиру Генриху. В тот же момент кисть дрогнула, оставляя на щеке порез.

– Сука! – сдавленно бросил Фёдор себе под нос, быстро схватил белое полотенце, придерживая кровь.

Отчего-то померещилось ему, будто бы серебряные твари, сидевшие вокруг отражения, скалились боле обычного, точно в усмешке над ним. Фёдор отнял полотенце от лица – благо порез едва ли можно было назвать глубоким. По мере того как кровь расходилась тёмно-вишнёвым пятном на белом полотне, память всё боле прояснялась. С тем же скверным воспоминанием к Фёдору пришло и то, где стоял он, разгорячённый, на морозе, в одной-единственной рубахе на голо тело. Опосля того – темным-темно.

Он вновь оглядел свои покои, присмотрелся к порядку на столе – пара мелочей выдала Фёдору, что кто-то накануне заходил к нему. С лёгкой тревогой он оглядел – не своровано чего? Заверившись, что всё ладно, всё на местах, Фёдор глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу.

* * *

– Куда пропал-то с пиру? – вопрошал Генрих.

Фёдор замер, уж поднося ложку ко рту. Он унял мгновенное смятение, которое охватило его разум.

«Ежели не Генрих, тогда?..» – с этими мыслями молодой опричник невольно оглядел братию.

Сам того не ожидая, Фёдор встретился взглядом с Вяземским. Князь глядел куда-то перед собой, и едва Афанасий сам приметил Фёдора, так плавно отвёл голову к Малюте да что-то ответил Скуратову.

Глава 7

Жаркий вздох сорвался с уст Фёдора. Бусы, перестукиваясь меж собою, ниспадали длинными нитями. Юноша опёрся спиной и локтями о стол, мимолётно смахнув пряди с белого лица. На щеках пылал румянец, разогнанный в лихой пляске да упоённый сладким мёдом. Грудь младая пылко вздымалась, покуда он переводил дух. Раскинулся опричник, утомлённый разгульным веселием, танцами, да пением, да игрою на диковинном инструменте, что мгновением ранее поднесли в дар ко двору царскому, и глядел по сторонам, где какая игра али драка затевается.

Сглотнув, ощутил Фёдор, сколь в горле пересохло – не было никакой мочи того приметить, забывшися в забавах. Его влажный взгляд поглядывал куда-то за плечо, выискивая свою чашу. Застолье меж тем гремело-заливалось скоморошьей игрою да пением. Белые пальцы, унизанные крупными перстнями, обхватили драгоценную чашу со сладким вином, и алые запёкшиеся уста припали к благородному питью. Веки опустились сами собою, прикрывая очи густыми чёрными ресницами, и юноша унимал свою жажду большими глотками и наконец отнял уста от чаши. По горлу стелилось благодатное тепло, и ум всё меньше насылал терзаний.

– Нынче ты особо весел, Федюш, – произнёс владыка.

Царь не сводил глаз с юноши, пущай взор Иоанна и казался холодным. Едва ли его можно ныне наречь безучастным али – упаси Боже! – разгневанным. Скорее, владыка свой ум занимал чем-то иным, что уводило его прочь от гремящего застолья. Царь глядел нынче на пляс его иным взором. Былая оторопь, былой огонь сменились чем-то сродни укору али печали.

Сейчас, когда опричник переводил жаркий дух свой, холод в царском взоре стал боле всех заметен самому Фёдору. Он обернулся к царю. Юноша утёр край губы большим пальцем. Их взгляды встретились. То мгновение затянулось, ибо ни царь, ни опричник не давали слабины, выдерживая взгляд друг друга. Молчание меж ними не могли заглушить ни музыка, ни общий шум застольный.

Иоанн кивнул на свою чашу. Короткая ухмылка промелькнула да тотчас же улетучилась с алых уст Фёдора. Юноша внял тому немому приказу. Поднялся из-за стола опричник, оправляя летник-распашник. Расправился узор, вышитый на облачении нарядном, покуда ниспал до полу. Жар, стоявший в палате, где затеялся алчный пир, заставил Басманова распахнуть одеяние на верхних пуговицах, обнажая шею и грудь.

– А с чего же мне пригорюниться-то, добрый государь? – вопрошал юноша, потянувшись за тяжёлым серебряным кувшином. – Али вам есть тоска какая?

Края посуды отгибались пастью али клювом, ручка вилась чешуёю, точно змея. Фёдор наполнил царскую чашу, опёршись рукой о самый подлокотник трона.

«Ежели отпустил сей грех, стало быть, неча нынче и поминать о том», – думалось владыке, глядя на настрой опричника своего.

– И право, – с тихим вздохом обронил Иоанн, глядя, как Фёдор служит ему.

Поднявши свою чашу, Басманов сомкнул её с царём.

– На сей раз до беспамятства не напивайся, – просто молвил Иоанн и испил вина.

Едва вняв речи царской, опричник припал к своей чаше да отстранился после пары глотков. Взор юноши пытливо обежал грохочущее грубым басом застолье. Меж тем же попойка продолжалась. Опричники пировали, пив вина сладкие, бранясь – по делу али понапрасну. Малюта поднёс чашу ко своим рыжим усам, да больше с тем, чтобы укрыться.

– Ты ж глянь на щенка, хоть бы хны! – пробормотал Григорий, что едва чего и разобрать-то можно.

Но всяко же то разобрал Вяземский, сидевший прямо подле Скуратова. Когда Афанасий перевёл взгляд, куда указывал Григорий, завидел, как молодой Басманов навис над троном царским. Белое лицо юноши едва ли не полностью сокрывалось чёрными волосами, а стоило приоткрыться ему – так проглядывалась лукавая улыбка, живой, блестящий взгляд.

Царь вёл беседу, едва шевеля губами. С большим трудом удавалось чего расслышать на пиру, да видно, что владыка, что младой его опричник внимали каждому слову друг друга. Фёдор в лёгкой беспечности обошёл трон справа. Юноша опустил руку на плечо царя, и, наклонившись подле владыки, продолжал опричник складывать речь свою. Царь внимал, посматривая тёмным взглядом на вино, что чернело в златой чаше.

* * *

Отражение тонуло в полумраке раннего утра. Фёдор глядел в зеркало, скидывая с себя последнюю сонность. Мягкие сумерки не спешили развеиваться. Зимою солнце восходит поздно, и сейчас небосвод никак не спешил расцветать бледной зарёй. В покоях стояла такая тишина, от которой порою становилось не по себе. Не свистел ветер, доносясь из коридора, во дворе ни души. Слишком тихо. Вздох юноши занял всё пространство, казался чем-то чужеродным в холодном безмолвии.

Фёдор смотрел пред собой в отражение, как будто забыл нечто больно важное. Мысль уже ускользнула, не давала поймать себя за хвост. Опричник цокнул, взявшись за только что заточенный кинжал. Лезвие готово было на весу резать шёлк. Мутное тёмное отражение в воде дрожало средь мелких волн. Серебряная поверхность зеркала была куда сподручнее, дабы глядеться в него.

Фёдор провёл рукой по подбородку, на котором уж выступила неравномерная щетина. Приблизившись к зеркалу, он на мгновение замер, не приступая к бритью. Чёрные брови опричника хмуро сошлись, заподозря неладное. В следующий же миг Фёдор завидел, что и впрямь нынче дело нечисто – по ту сторону отражения двойник его самовольно отвёл взгляд да разошёлся в лукавой улыбке.

Басманов замер, не смея поверить очам своим. Покуда опричник мешкал, отражение отпрянуло назад да, стиснув зубы, отчаянно полоснуло себя поперёк белого горла, залившись бесовским лаем. Горло Фёдора ожгло, и в сей агонии юноша отверз очи. Спросонья перво-наперво провёл по шее. Не было ни ран, ни горячей крови, которая почудилась ему в дьявольском видении.

Фёдор сглотнул, проводя рукой по лицу. В горле пересохло. Он сел в кровати, оглядывая свои покои. Ночная тьма безмятежно покоилась в каждом уголке, и лишь слабый свет луны давал предметам хоть малость явить себя. Фёдор было хотел усмехнуться, но с уст сошёл скорее злостный рык. Тряхнув головой, Басманов рухнул обратно в ложе.

«К чёрту всё…» – думал Фёдор, обессиленно возвращаясь в мир грёз.

До назначенного часу Басманов впал в ещё более глубокий сон, нежели до полночного пробуждения.

* * *

Три, четыре, пять… Пять колец кольчуги были пробиты. Генрих сидел на простом табурете да хмуро всматривался в рваную дыру в стальном полотне. Ясный день пробирался чрез окно золотистым светом. Комната, в которой пребывал немец, звалась «хозяйскими покоями». Убранством своим отличалась от тех помещений, что отдавались постояльцам. Большую часть времени здесь хозяйствовала Алёна, и посему много было расставлено на её лад. Также в сих покоях хранились засушенные травы, пряности, особое питьё, которое не наливали в кабаке без поводу даже братии.

Ни Генрих, ни Алёна даже меж собою ни разу не обмолвились и тем, что в сей же опочивальне в сокрытом лазу хранятся и деньги, вырученные доныне. Сей секрет они хранили меж собой как зеницу ока. Ход к лазу скрывали ковёр да тяжёлый сундук, на котором сидел сейчас Генрих. Девушка хлопотала подле опричника, занимаясь раной. Медно-рыжие волосы выбивались мягкими прядками из-под белой узорчатой косынки.

Коварный удар сразил Генриха под ребро. Наёмника собственная кровь приводила в лютое свирепство, вплоть до беспамятства. Немец особое рвение имел в бою, особый пыл. Порою было в столкновениях его много дружелюбия и попросту беззлобного ребячества. Но когда речь заходила о службе, тут Генрих и впрямь обращался лютым зверем, тем паче ежели ранен был. Сии приступы токмо и берегли Штадена во всех сражениях. Как, к слову, и ныне, на службе царской.

Алёна выхватила из рук Штадена кольчужное полотно да швырнула на сундук за своей спиной. Она перевела дух, сложивши руки на груди, да глядела на Генриха. Опричник слабо плечьми повёл, точно вопрошая – в чём укор? Да так, будто бы и не видит, как сквозь хмурость теплится мягкая улыбка на устах да сколь много заботы в очах, сколь много тепла.

– От прибьют тебя бесславно – куда мне податься? – вопрошала Алёна, понарошку браня немца. – Ей-богу – не вернуся в тот гадюшник.

Генрих усмехнулся, приобнявши Алёну да привлекая к себе.

– Али так – молись за меня, – просто произнёс Штаден, и едва он прильнул к животу девушки, Алёна не без строгости подняла его взор на себя.

– А там, на чужбине, за тебя кто-то молится? – спросила она, прищурившись.

Штаден пожал плечами, глядя на Алёну.

– Не думаю, – ответил наёмник.

Сей ответ много смягчил взор Алёны. Наклонилась она да припала устами ко лбу Штадена, запечатляя тёплый поцелуй. Не спеша отстраняться, приблизила лицо своё к самому уху опричника.

– Посему береги себя, – наказала Алёна.

Генрих тотчас же привлёк её ближе. Из крепкой хватки Штадена выпутаться было гиблым делом – всяк знал – то точно капкан. Ведала уж и Алёна, да малость в ином толке. И, право, противилась, да беззлобно, скорее играючи, лишь боле задоря немца.

* * *

О боярах – Басманове и Штадене – доложил холоп, ударившись широким раскрасневшимся лбом о каменный пол. Коренастый мужичок кивнул, вытирая лицо белым платком – от жару али от ропота пред опричниками. Тяжёлое дыхание его легко давалось объяснению. То был оружейник, о коем молва ходила – об нём да о товаре его. Благолепие своё уж разложил купец на застланных столах. Волнением полнилась грудь его, покуда выжидал, как явятся слуги ближнего круга царского.

Едва двери отворились, мужик отдал поклон. Фёдор скоро заворожился, даже опешил от такого выбору оружия. Опричник присвистнул да всплеснул руками. Первым делом внимание его привлекли клинки уж больно диковинной формы. Лезвие вилось змеёю, коварно изгибалось частыми волнами. Фёдор взялся за рукоять да повёл причудливым мечом в воздухе. Штаден поглядел на восторг, в коем пребывал друг его.

– Сей клинок, сударь, в большом ходу в тамошних землях, средь латинов, – с поклонами доложил купец.

Фёдор коротко кивнул, поводя клинком, да положил обратно.

– От всё не как у людей! – усмехнулся Фёдор, обернувшись через плечо на Штадена.

– Коварный клинок, подлый, – молвил Генрих да усмехнулся, окидывая Басманова коротким взглядом с ног до головы. – Таким верхом не помашешь.

– Ежели так, не в ходу он у меня будет, – с сожалением вздохнул Басманов, откладывая причудливое оружие.

Басманов прикинул, каково рубануть таким лезвием, что волнами идёт, точно дрожащий от пламени воздух. Фёдор едва заметно приподнял бровь и, порою поглядывая на немца, приступился глядеть прочее оружие. Право, форма клинка и впрямь заняла опричника, но всё же на службе уж привык обходиться шашкою. Весёлая улыбка поугасла на лице Басманова, покуда взор его пал на тяжёлые булавы.

Ему припомнились давние годы его отрочества. Очутившись в отцовской оружейной, совсем мальчишкою, сразу же потянулся к тяжёлой булаве. Оружие было приставлено к стене и выглядело и впрямь громоздким, но едва ли это остановило Федю. Со всею мальчишеской прытью вцепился в рукоять да потянул на себя, сколь было мощи. Тяжёлое древко грохнулось, да прямо на ногу. И больно, и обидно сделалось! Фёдя отскочил назад, выругавшись какой-то бранью, подхваченной у ратных друзей отцовских.

– От это ты откудова набрался? – раздался знакомый басистый голос из-за спины.

Мальчишка замер, поднявши взор на отца. Алексей прошёлся по оружейной да воротил булаву на место. Пойдя мимо сына, потрепал по голове да усмехнулся в усы.

– Давай, подрастай, будешь сим всем володеть, – молвил Алексей, широким жестом окинув палату.

Как сейчас помнил Фёдор, каким блеском, каким восторгом наполнились его очи. Но сколь быстро видения прошлого пришли, столь же быстро и отступили прочь. Слишком тяжелы были булавы для Фёдора и ныне. Молодой опричник обходил столы, на коих красовались клинки, изгибались на восточный манер али тянулись ровно.

Штаден стоял подле длинных древков копий со сложными навершиями. Видя, как Фёдор задумчиво поглядывает на сабли, купец учтиво подступился к Басманову.

– От, – молвил торговец, протягивая шашку опричнику, – право – славнее не сыщете.

– Для пешего бою? – спросил Фёдор, вынимая оружие из ножен.

– И для оного пойдёт, – кивнул купец. – Но, право, сподручнее с седла.

Фёдор удовлетворённо кивнул, вглядываясь во сталь хладную.

– Пойдёт? – спросил Генрих, глядя за исканиями друга.

Басманов обернулся чрез плечо, а затем и степенно полностью воротился ко Штадену. Рука немца уже лежала поверх рукояти его собственной сабли. Фёдор убрал шашку в ножны да пожал плечами.

– Думать надобно, – задумчиво протянул Басманов, постукивая пальцами по ножнам.

– Неужто? – вопрошал Штаден, почёсывая подбородок.

– И иначе никак, – точно с сожалением, вздохнул Фёдор, мотнув головой.

Пару мгновений опричники глядели друг на друга. Купец отчего-то ощутил хладный дух на спине своей да отступил назад. Нутро не подвело торгаша. Мгновение, и опричники сцепились в драке на саблях. Всё вспыхнуло столь скоро, что едва ли мог кто быть зачинщиком – будто единовременно сошлись они в бою, обнажив оружие своё.

Фёдор вскоре принялся боле отступать, нежели разить противника. Штаден загнал Басманова в коридор – размаху едва ли было место. Фёдор не дал повалить себя на пол – пущай, что подсечки немца были проворны и ловки. Штаден уже умерил натиск, ибо не мог держать защиты. Басманов быстро свыкся с новою шашкой – как влитая сидела в руке, – того глядишь, и за Фёдором могла быть победа – да вообще запросто!

– Бросить резню, черти! – раздалось в коридоре.

Фёдор и Штаден вмиг уняли битву, обратившись взором в коридор.

– Как дети малые! – распалился опричник Хворостинин. – Отчего ж на деле-то не намашетесь?

– И тебе день добрый, Иваныч, – с усмешкой произнёс Фёдор, тряхнув головою да убирая пряди чёрные, ниспавшие на лицо в пылу дружеского сражения.

* * *

Заря медленно наступала. Скупое небо прятало в ночных сумерках своё злато. Посему нощи тянулись дольше обычного, отчего и вся природа, и всякий порядок вещей точно удручённый сделался, хмурый. Лошади били копытами, под стать и самим опричникам. Когда уже вся братия была в сборе, князь Вяземский, негласно принявший главенство, оглядел всадников.

– Все ль в сборе? – вопрошал Афанасий, прищуривая очи, пленённые ночными сумерками.

– Погодь, а где… – было остерёгся Малюта, да скоро дал себе по лбу. – Ай, дурак, забыл!

Фёдор и бровью не повёл, хотя пара взглядов наискось нет-нет да и коснулись его. Уж много всё ж толков ходило о Басмане да об их разладе с сыном, и будто бы и драка была – да кто зачинщиком сего был – поди знай. Неведомо было и о предмете перебранки – чего ж это Басмановы меж собою не поделили? Ответов не давали ни отец – от него вовсе никаких вестей не было, ни сын. Спустя пару дней, как Алексей убыл из Кремля, Фёдор ещё, бывало, отшучивался, а нынче и то перестал.

Малюта речью своей – ненароком али с умыслом – затронул ту молву, что шепчется в полумраке кремлёвских стен. Но толки в сторону – служба не ждёт. Сегодня на заре расправе подлежит двор купеческий, уж издавна опричниками облюбованный. Ныне дал царь добро вершить расправу над сим домом, и с огромным рвением стегали опричники коней своих.

Прибывши ко двору ещё до зари, малость промаялась братия, снося добротные ворота, да не было ни в Москве, ни во всей земле Русской такой преграды, чтобы супротив царских слуг стала помехою. То лишь больше раззадорило братию, и с тем большим бесовским пламенем ворвались в купеческий терем. Старого купца зарезал Малюта прямо в постели, не давши и очей отверзть.

– То будет милость моя, – с мрачным холодом процедил Григорий, вытирая саблю о простыни.

В тереме быстро поднялся шум, и мужи, что жили при купце – двое сыновей да близкие дружинники их, хватались спросонья за оружие, да зачастую слишком медлили, застигнутые врасплох. Скоро расправились опричники с мужами дома купеческого и к тому времени уж подняли много шуму.

Едва отверзши очи ото сна, вряд ли поняли девицы, что за напасть нагрянула чёрною проказой на их дом. Юных дев поволокли за белы косы на мороз в одних сорочках, а порой и без оных. Те кричали от боли и страху, срывая звонкие голоса свои. Мольбы и стенания встали в воздухе, и вторил им присвист опричников. Братия стала кольцом, скинувши юных прелестниц в середине. Сёстры жались друг к другу, стуча зубами от холода. Вяземский достал конский кнут да принялся стегать.

То наставление подхватила и прочая братия. Крик девичий пронзал воздух вместе с раннею зарёй. Не унимались опричники, избивши до тёмной крови жертв своих. Как токмо Афанасий отбросил плеть да ухватил одну из дочерей купеческих, так принялась братия растаскивать, кому какая боле приглянулась. Были среди юных мучениц те, что уж пали без сил – али вовсе замертво, неведомо. Опричники предались зверскому разврату, поругая девиц прямо на улице али заволоча домой.

– Не угробьте-то всех! – прикрикнул Малюта, видя, как одна из девушек уж лежит бездыханная на снегу. – Живьём-то свезти надобно!

Над нею вопила в безутешном отчаянии сестрица, всё тщетно силясь согреть навеки охладевшее тело. Вскоре и скорбную деву поволокли за волосы по белу снегу к крыльцу. Солнце медленно вставало в морозном жёстком воздухе, безмолвно взирая на творящиеся зверства.

* * *

Кузьма застал Вяземского в покоях. Афанасий не отвёл взгляда от чтения, и едва ли можно было заметить, что князь приметил пришлого. Пущай покровитель и взгляду не поднял, Кузьма отдал поклон, прежде чем переступить порог.

– Чего, Кузя? – спросил опричник, всё так же глядя на бледно-серые строки грамоты.

Получив дозволение, мужик приблизился к опричнику и доложил о своей службе. Вяземский внимал его речи, не перебивая ни единым вопросом. Как Кузьма окончил, Афанасий вздохнул, потерев переносицу.

– И? – спросил опричник, глядя на мужика.

– Как есть, так и докладываю, – с кротким поклоном молвил Кузьма.

– Я что-то запамятовал, я вообще наказывал тебе следить за ним? – вопрошал Вяземский, почёсывая подбородок.

Кузьма опешил, отведя взор.

– Помилуйте, – молвил он, точно отрекаясь от собственных слов.

Вяземский в раздумьях постучал по столу. Боле его не занимали бумаги.

– Да не, – молвил наконец опричник, – приглядывай пока за ним.

Угрюмость лица Кузьмы лишь самую малость подёрнулась коротким удивлением, и тотчас же былая хмурость вновь сковала лик. Мужик отдал поклон, прежде чем покинуть князя. Оставшись один, Вяземский глубоко вздохнул. Его взор бесцельно и слепо блуждал по письму, но опричник не внимал той речи.

«Поди, всяко лишним не будет…»

Заключив то для себя, Вяземский воротился к своему труду.

* * *

Палата заливалась нежным светом. Блики гуляли по посуде, поданной на царский стол. В золоте трепетали нежные отблески раннего солнца. Фёдор отёр край кувшина, наполнив чашу юного царевича Ивана. Опричник отвернулся, и вдруг под каменными сводами раздалась лёгкая трель, точь-в-точь соловьиная. Царевичи впервой оглянулись друг на друга, а опосля стали глазеть по сторонам, выискивая птицу.

Фёдор обернулся к царю, заслышав тяжёлый вздох. Он подмигнул Иоанну, и улыбка Басманова сделалась ещё более светлой. Владыка коротко помотал головой, прикрывая глаза. К трапезе спустилась царица. Фёдор поклонился государыне, припал устами к перстам на руке. Опричник проводил царицу ко столу.

– Отчего же, Феденька, вы не при службе? – спросила царица, занимая место подле супруга.

– Он при службе, – просто ответил Иоанн, покуда юноша наполнял чашу Марии.

Царица повела чёрной бровью, как заслышала речь мужа.

– Отныне и впредь сей кравчий мой, – произнёс Иоанн, глядя на Фёдора.

– От же как оно, – с улыбкой молвила Мария, складывая руки пред собой замком.

Иоанн поглядывал на вино, что плескалось в его драгоценной чаше, когда под сводами вновь разнеслась соловьиная трель. Владыка оставался невозмутим, точно и вовсе не приметил, как супруга его, равно как и дети, выискивают пытливым взором птицу.

* * *

Глаша преступила порог покоев и тотчас же отдала поклон. Очи очертились тёмными кругами от горестного плача. Не смолкал он день и ночь. Прямо сейчас насилу сдерживала Глаша горе своё, что было сильнее её, что клонило к земле. Сердце её разбитое хоть и билось, да не в угоду это было ей самой. Будь воля её да не будь на ней прочей детворы, так бы и стихло всё, ибо иного утешения не было на всём белом свете.

– Ты дверку-то прикрой, – молвил Малюта, вытирая руки о полотенце.

Опричник только явился со службы. Скуратов вытирал лицо и бороду от воды. На рубахе оставались ржавые разводы – немудрено смекнуть, что от крови. Крестьянка сглотнула и покорно затворила дверь за собою.

– С чего ж, голубка, сердце-то в пятки ушло? Подь сюды, да не боись – просто так не обижу.

Женщина кивнула, готовая внимать опричнику.

– Ты ж, помнится, – молвил Малюта, почёсывая бороду, – Алёшкина подружка?

Глаша поджала губы да отвела взор. Деваться было некуда – крестьянка вновь кивнула. Бездушный взгляд, пустой, тупо смотрел пред собою.

– То-то и впрямь славная, – усмехнулся Малюта, утирая лицо своё. – От Алёшка, старый чёрт!

Малюта оглядел женщину с ног до головы. Как Алексей отбыл из Кремля, так Глаша не находила себе места. Ранее, как вызвал Скуратов, именно таких толков и страшилась бы крестьянка, но нынче пусто всё было. Опричник верно внял настрою её и прекратил всякое притворство. Радушие на лице его испарилось вмиг. Малюта в два шага оказался прямо пред крестьянкой да лютым взором глядел ей точно в глаза. Не находил там ни страху, ни жизни какой, ни просвета. Всё перестало.

– Не горюй, – молвил Малюта. – Пущай нынче Федька гуляет на пирах как ни в чём не бывало, пляшет и пьёт, покуда государь покровительствует страшному греху. От право, жуть меня берёт, как подумаю об том… Много ль крови пролил я? Многих ли истерзаю и мучу? Премного, и крест тот на мне. А всяко то по службе. И ежели нету никакой нужды али приказу – так не трону. Не то что пёс тот вероломный… Какая была нужда в мальчишке твоём? Кому он жить мешал? Тьфу ты. От даже мне горестно об том думать, не то что тебе. Сыщешь ли в том утешения – клянусь, сыщет братоубиец проклятый и суд справедливый, и расправу.

– Что мне с того? – вопрошала Глаша, и уста её искривились жуткой улыбкой. – На кой мне отмщение?

– Неужто не ищешь ты суда честного? – подивился Малюта.

– Ничего я не ищу. И ничего не нужно мне, – ответила она.

* * *

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить гостя. Дело не в том, что хозяин противился бы пришлому, – на улице мело люто да неистово. Волчьи завывания ветров стихли, едва дверь затворилась. Афанасий Вяземский снял шапку, отряхивая её от снега. Только и зайдя с морозу, опричник сразу же скинул тяжёлую шубу – уже в сенях стояло тепло.

– Ох и лютая же погода застала тебя, Иваныч, – усмехнулся мужчина, принимавший Вяземского.

На вид они с Афанасием были ровесники. Хозяин дома был закутан в тёплый шарф до самого горлу, и светло-русые волосы чуть касались завитыми кончиками тёплой материи. Светлые брови едва виднелись на бледном лице. Бледно-зелёные глаза оглядывали гостя с головы до ног. Хозяин проводил Вяземского в палату, откуда большая печь дышала жаром.

– Рука не ноет? – спросил он опричника.

Афанасий поглядел на ладонь, на грубый шрам, оставленный разгневанным царём. Порой рана давала о себе знать, да мужик был Афоня крепкий и свыкся с сим недугом.

– Нет, – ответил Вяземский, оглядевши руку, покрасневшую с холода.

– На сей раз с каким недугом? – спросил хозяин дома, указывая на устланное шкурой глубокое кресло.

Опричник опустился, обрушив руки на подлокотники. Утомила дорога супротив ледяного студёного ветра да снегу. Афанасий воротился взором к собеседнику.

– Да всё ноют старые раны, – произнёс Вяземский, передёрнув плечами.

– Ну что ж, – всплеснул руками его собеседник, жестом подзывая крестьянку в простеньком лубочном сарафанчике.

Девица принесла поднос с водкой, миской квашеной капусты и солёной селёдкой. Отдавши низкий поклон, она оставила хозяина с гостем.

– Показывай, – молвил хозяин.

Взор его отчего-то принялся дрожать, точно он не мог глядеть ровно. Сам мужчина не замечал, когда этот недуг случался с ним. Князь уже привык к этой придури и даже бровью не повёл. Афанасий отвёл ворот кафтана своего да достал письма. Грамоты были вручены лично владыкою. Вяземский не первый год ходатайствовал в переговорах с чужеземцами, с заморским лондонским двором.

По сему поручению в эту ненастную вьюгу и прибыл он в дом к Альберту Шлихтингу. Немец попал пленником на Святую Русь. Сам Вяземский прикладывал усилия к тому, чтобы сделать из него не раба, но слугу. С тех пор как Альберт получил русское имя Александр да какое-никакое доверие, служил при дворе. Нёс службу он лекарем и переводчиком, и, пущай и сыскал царскую милость, всяко царь велел приглядывать за ним.

– Челядин заходил, – молвил Александр, обходя палату.

Его несколько потерянный взгляд обошёл помещение, выискивая маленький кусочек стекла. С его помощью слабый взор Александра мог читать. Вяземский молча наблюдал за этими поисками. Наконец Александр нашёл и стекло, и тугой кошель, оставленный тем самым Челядиным. Воротившись к Вяземскому, немец протянул кошель. Князь убрал откуп за пояс и кивнул. Во взоре опричника оставался холод, он слушал через слово. Мысли его полнились многим другим, более занятным, что нынче творилось при дворе.

– О чём-то потолковать с тобою хотел, с глазу на глаз, – молвил Александр, садясь в кресло подле Афанасия.

Опричник отмахнулся, потянувшись к водке. Они выпили, и Вяземский даже не закусил.

– К чёрту этого Челядина, – с резким выдохом бросил Афанасий. – Не до него нынче. От правда – не ведаешь ты просто, Саш, что творится при дворе!

– Как ни придёшь – так всё дряно-погано! – усмехнулся немец.

Вяземский широко улыбнулся да замотал головой, наливая себе водки.

– Эх, Саша, Саша… – вздохнул Афанасий. – На сей раз и впрямь всё…

Не договорив, Вяземский выдохнул и залпом опрокинул чарку, наполненную до краёв. До позднего вечера Афанасий складывал ответы вельможам и самой королеве, и Альберт переводил речь опричника. Вяземский постукивал пальцами по столу, думая, как облечь наказы царские лучше всего. Ум дурманился водкой, но благодаря обжигающему питью Афанасий выискивал в памяти своей такие мудрёные обращения, что речь его и впрямь стелилась нежным шёлком. Альберт записывал всё со слов опричника, стараясь поспеть за мыслью.

Уж ночь стояла на дворе, и мело, что ни зги не видно. Пришлось заночевать прям там.

* * *

Тёплое дыхание Данки коснулось белоснежной ладони.

– Тебе не холодно нынче? – тихо спросил Фёдор, выводя роскошную свою вороную любимицу из конюшен.

Прямо над ухом Фёдора раздалось резкое буйное фырчание Грома – конь так и норовил боднуть али ещё какую пакость удумал. Данка тихо проржала, ускоряя шаг – не терпелось ей покинуть уж конюшню. Фёдор малость подался в сторону, сторонясь Грома, и скоро вышли они во двор. Данка тряхнула головою. Её грива была заплетена в косы. Несколько металлических бусин с маленькими колокольчиками стукнулись друг о друга, подымая лёгкий переливистый звон.

Белый снег скрипел под ногами. Кругом белым-бело, и всякую дорогу ещё только предстояло протоптать. Небо заволокли белые облака – нет-нет да вновь снег пойдёт. Фёдор сел верхом да погнал прочь, в поля за границею славной столицы. Укутанная снежным покрывалом, Москва сделалась прекрасна, точно кроткая невеста, сокрытая фатой.

Выйдя в поля, Фёдор испытал небывалый восторг, точно впервой вырвался в бескрайние просторы. А ныне и впрямь не видать горизонта – белый снег сходился с мутным небом, и не было тому никакой границы, и сделались едины небеса с землёю. Холодный воздух продирал насквозь, но Фёдор не чувствовал холода. Упоительное ощущение свободы разгоралось внутри, ожигая саму душу.

Скачка наперегонки с незримыми всадниками будоражила младую кровь, и в груди билась сама жажда, сам пламень жизни. Весь разум занял крик, который вырвался наружу. Данка ответила громким ржанием и мчалась всё боле и боле резво, взбивая толщи снега. Фёдор не вёл счёт времени, проведённому в полях под мелкий снегопад. Когда небеса сделались мрачнее, Басманов направил славную резвую Данку свою обратно к столице. Они брели, медленно ступая по белоснежному холодному полотну. Что-то дрогнуло в сердце опричника. Что-то нарастало, вело всё нутро.

– Это правда, Данка, – молвил юноша, отряхивая роскошную гриву, заплетённую в косы.

Колокольчики точно перешёптывались меж собой тихим звоном. И всяко звон сей был слишком слаб, чтобы сокрыть отчаянный крик, и плач, и хриплые стенания, что разразились во груди Басманова.

– Всё проходит, – сквозь слёзы произнёс Федор, поглаживая крутую сильную шею лошади. – Моя славная, всё взаправду проходит. Дай токмо времени.

Глава 8

Фёдор глядел на падающие хлопья снега. Они медленно кружились, точно примечая, куда лучше лететь. Беспорядочность, растерянность их полёта завлекли внимание юноши. Весь двор укрылся мягким снегом. Чернели фигуры новых конюших, приставленных заместо Юрки. Фёдор стоял, скрестив руки на груди, а спиною опёрся о холодный камень кремлёвских стен. Мимо его уха доносились речи князей, коих принимал владыка.

Голос царя, мерный, спокойный, давал короткие ответы. Фёдор не вникал в прошения земских и не вникал в ответы царя на их прошения. Наконец во дворе появилась фигура Дмитрия Хворостинина. Фёдор точно отмер, обратившись взором ко двери.

Иоанн продолжал внимать просящим, но от его тёмного взора не ускользала та перемена, что случилась с его младым слугою. Басманов не спеша прохаживался по зале, поглядывая на вход, а через раз бросал короткий взор на владыку. Царь прервал речь князя, который докладывал о тяжбах, кои тянутся на его землях, будто бы проклятых самим небом.

Князь Хворостинин переступил порог и тотчас же поклонился царю. Лицо опричника налилось кровью, не успевши привыкнуть с лютого морозу к жару, что стоял в палатах.

– Велите же, добрый государь, доложить! – молвил Дмитрий Иванович, не переведя духу.

Фёдор отошёл ко столу, где на медных подносах тянули шеи свои изящные серебряные лебеди, что выгибались горлами кувшинов, а перья их окаймляли сосуды.

– Велю, – молвил Иоанн, коротко кивая да подавая руку.

Хворостинин приблизился к трону и в ропотном преклонении поцеловал царский перстень.

– Вести из Костромы, царе, предобрые вести. Алексей Данилыч на славу управился с вольнодумными сумасбродами. Пронский казнён, и ближние его люди, – молвил Хворостинин. – Нынче добрые люди, честные слуги твои, великий государь, из братии на местах поставлены.

– А сам Басманов? – вопрошал царь, принимая поданную чашу.

Дмитрий коротким кивком отказался от пития, ибо Фёдор предложил и ему. Приняв отказ князя, Фёдор отступил прочь.

– Отбыл в Слободу, согласно вашей мудрой воле, владыка, – доложил Дмитрий.

Иоанн кивнул, погладив бороду свою.

– Славно, – произнёс царь. – Поди же и вели боле никому не являться ко мне.

Хворостинин поклонился да пошёл прочь.

Иоанн поглядел на Фёдора. Юноша смотрел Хворостинину вслед. По мертвенной бледной тени на юном лике царь точно мог поведать, что нынче на сердце Фёдора лежит премного, об чём его алые уста молчат. Двери за Хворостининым затворились, и тому вторил глубокий выдох опричника.

– Ты сослал его в Слободу? – вопрошал Басманов, и голос дрогнул.

– Для его же блага, – просто ответил Иоанн. – Единожды я простил ему дерзость и гневливость его, коей он разразился предо мною. Как молвил я, что не буду судить вас обоих, так и не взыщу с него. Но ночь та миновала, но не горе его. Пущай усмирит бесов своих, не то поплатится. Али уже заскучал по нём?

Фёдор кивал, обхватив себя руками. Сам того не замечая, прикусил пребольно костяшки до самой крови и резко отнял руку ото рта.

– Ты всё правильно рассудил, мой мудрый царь, – прошептал юноша, поднимая взор к владыке.

* * *

Пока лютые холода свирепствовали снаружи, внутри бани набрался славный жар. Душистый запах липы стоял, обволакивая и смягчаясь во влажном воздухе. Пар был густ, насыщен. Зашипели коварной гадюкой раскалённые каменья, облитые студёной водой.

В этот субботний холодный день в поместье Басмановых топили на славу. Хозяйка со своею снохой сидели, утомлённые душным жаром. Славно они ладили меж собою, и впрямь славно. Дивились с того холопы, зная сложный нрав хозяйки. Уж что и было толков, что Светлана Александровна не будет спуску давать снохе, что загонит, аки скотину, трудиться день и нощь не покладая рук.

На деле же свекрови и впрямь полюбилась юная Варя. Боярыня не могла долго держаться строгою со своей снохой и примерно чрез месяц приставила к ней девок, чтобы сама Варвара не утруждалась боле сил своих. Кротость и покорность молодой снохи вскоре обернулись тёплой и нежной заботой о свекрови. Женщины часто коротали вечера за рукоделием, затягивая старинные песни, али просто толковали о том да о сём.

И впрямь, быт их шёл ладно. Варвара окунула веник в кадку с водой да ковш оставила подле себя, ежели надобно будет добавить пару. Светлана поглядывала на юную сноху, изредка покачивая головой. Особенно к зиме переменилась Варвара, и эти перемены примечала свекровь. Всё больше выступали груди, наполняясь точно плоды.

Уже вот шёл который месяц, как сноха не была чиста. И ежели самой Варваре это навевало сомнения и тревоги, Светлане Басмановой лишь боле проясняло положение. Варвара тупила взор да провела рукой по лицу, сводя пот, выступивший на лице.

– У меня уж бывало, чтобы не шло и по месяцу, покуда в девичестве ещё была, – точно оправдываясь, произнесла она.

Свекровь не упрекала ни в чём сноху, но немой вопрос её стоял на устах и был ясен.

– Уже видно, – только и молвила Светлана, пожимая плечами.

Варвара охватилась руками, чувствуя, как и впрямь живот её день ото дня растёт. Никак не могла она ужиться с этой мыслью, пущай и всё ясно указывало на то, что ныне под сердцем она носит чадо. Светлана не звала знахарку. Сама же и осмотрела сноху при первых же недугах. Скверное самочувствие могло сменяться заливистым, звонким смехом, и ни единая душа во всём поместии не ведала, с чего же Варя не нарадуется.

– От бы девочка, – мечтательно вздохнула Светлана, прикрывая глаза да откидывая голову вверх. – Не дал Господь мне дочери, пущай же внучку пошлёт мне.

– Неужто внуку не будете рады, матушка? – спросила Варвара.

– Буду, – кивнула женщина. – Но всяко же роди мне внучку. А то какой толк от них, от мальчишек, сорванцов этих? Едва в седле сядут ровно, так всё – иди, ищи-свищи его! Всё уж одно на уме – резня да пьянки! И токмо что и дело твоё, как сидеть во терему, и хоть на стену лезь. А вот дочка отрадою будет.

Варвара молча внимала свекрови, коротко кивая её речи. Светлана приоткрыла глаза, поглядывая на сноху. Видя, как исполнилась та тревог, боярыня тотчас же смягчилась, и из груди её вырвался глубокий вздох.

– Да, право, и сынок тоже. Что ж я, в самом деле? – развела руками Светлана. – Точно, старуха полоумная, и позабыла, сколь радости я с Феденькой сыскала. Уж и впрямь позабыла радость…

Варвара мягко улыбнулась, отведя взор прочь.

– Нет, в самом деле, сижу тут, девку молодую кошмарю! – молвила Светлана, всплеснув руками. – Не бойся, Варюш, право, бояться нечего.

* * *

Под каменными сводами Кремля жизнь шла своим чередом. Трапезная уж полнилась опричниками, которые явились в назначенный час. Тихое их бормотание меж собою стояло в воздухе однородным ровным шумом. Царское место во главе стола пустовало. Владыка к трапезе не явился, послав передать его благословение, чтобы опричники приступили к молитве и кушанию без своего игумена.

Не было за столом и молодого Фёдора. Об обоих Басмановых до сих пор ходили толки – слишком видны были что сын, что отец, чтобы братия не задалась ни единым вопросом об их отсутствии. Большею частью опричники благоразумно помалкивали. Лишь те, кто держал ухо востро, приметили пропажу и холопского конюха, и нелюдимость горемычной Глаши.

Ничто не предвещало, что сия мирная утренняя трапеза будет чем-либо прервана, да как бы не так. Покуда опричники трапезничали, в коридоре заслышался спешный шаг. В дверях явился гонец, судорожно и хрипло глотая воздух. Мужик, видать, совсем не знал продыху да наглотался зимнего воздуха. Запыхавшийся малый мял в покрасневших руках шапку. Снег не оттаял с ворота и ниспал мокрыми комьями, когда пришлый отдал низкий поклон. В глазах стояли слёзы от зимнего мороза, покуда гонец искал взором знакомое лицо.

– Боярину Басманову, – произнёс гонец, отчаявшись искать.

Опричники принялись переглядываться меж собою. Невольно взоры устремились ко Скуратову с Вяземским – ежели не Басмановы, так уж боле и некому кроме их главенствовать в братии.

– Дело срочное, – сглотнув, добавил гонец, и голос его звучал ещё боле сорвано, сипло, нежели в начале речи.

По беспокойному взгляду да запыхавшемуся облику его легко было разуметь – мужик не лукавит. Скуратов махнул рукой, подзывая гонца к себе, да, прожевав и сглотнув, молвил:

– Передадим Басманову. Токмо скажи – Феде аль Алексею?

– Фёдору, – молвил гонец и уж было направился ко Скуратову, как из-за стола резко вышел немец.

Генрих буквально заслонил собою путь, не давая посланнику приблизиться к Малюте. Красноречивым и коротким жестом Штаден протянул руку. Гонец опешил пред могучей высокой фигурой да под лютым взглядом. Ничего не оставалось, как безропотно отдать послание в руки Генриха. Наёмник мимолётно оглядел конверт, убирая себе за пазуху. Короткий взгляд немца на пару мгновений пересёкся с грузным угрюмым взором Малюты, но тотчас же Скуратов пожал плечами, будто бы во мгновение растерял всякий интерес к посланию. Немец попросту не придал тому никакого значения, а ежели и придал, так виду не показывал. Так же молча, не изменяя своему обыкновению, Штаден воротился на своё место да продолжил трапезу.

– Садись, чего как неродной? – молвил Васька Грязной, подзывая гонца к себе.

Посланник от устали рухнул подле опричников – нынче он сел бы за один стол с самим чёртом.

* * *

Резкий щелчок заставил юношу вздрогнуть. Его пустой взгляд мгновенно оживился. Часто заморгав, Фёдор пришёл в себя и поднял взгляд на владыку. Высокая фигура стояла подле него, опёршись одной рукой о стол. С уст Басманова сошёл тяжёлый вздох, и он провёл рукой по лицу. Фёдор судорожно пытался припомнить, что же поручил ему владыка писать, но не мог найти в памяти ни слова. Мысли его были далеко. Как будто мертвенный воздух проклятого подвала заполонил опочивальню. Басманов нервно покручивал перо в своей руке да взглядом испрашивал, чтобы государь повторил речь свою.

– Оставь-ка до поры, – молвил Иоанн, указывая на письмо.

Фёдор повиновался с тяжёлым вздохом, кладя перо пред собой. Владыка меж тем приблизился к окну. Занимался безмятежный день.

– Кому ты служишь? – вопрошал владыка, не оборачиваясь к Басманову.

Молодой опричник сглотнул да провёл по затылку.

– Тебе, царе, – ответил Фёдор.

– Отчего же безо всякой веры величаешь меня царём? – продолжал государь, обернувшись на слугу.

Басманов молча склонил голову. Далеки были его мысли, далеки.

– Волею Господа, – молвил владыка, – я царь всея Руси. И вверены мне слуги мои, и за мною право карать за прегрешения, и за мною же право отпускать их. Нету греха на руках твоих.

– Откуда тебе ведомо, государь? – вопрошал Басманов, положа руку на сердце. – Молю, владыка! Нету мне никакого упования, кроме как на тебя да на Господа нашего. Из милосердия ко мне отпустил ты грех мой, так отчего так горестно мне? Чёрт бы побрал их всех! Скольких умертвил я на службе твоей – едва ли рука дрогнула! Отчего же нынче нету мне спасения?

Иоанн глубоко вздохнул. Тяжёлый взгляд его опустился.

– Есть спасение, – ответил Иоанн, – всякий грех братии на мне, на руках моих. Всё, что чинится, с моего дозволения али недосмотру, то воля моя. Всякое прегрешение, ведением или неведением, вся та кровь на мне. Оставь то.

Фёдор поднял голову понурую да тяжело вздохнул. Видать, что-то и хотел молвить, как вдруг раздался стук в дверь. Царь и опричник разом обернулись на дверь.

– К чёрту! – резко крикнул владыка.

– Просит Андрей Штаден, с посланием, кое никак не ждёт, – раздался громкий бас рынды из-за двери.

– Генрих?.. – пробормотал Фёдор.

Тотчас же молодой опричник оживился. Подскочив со своего места, тот взглядом испросил дозволения у владыки открыть двери. Едва Иоанн коротко кивнул, так Басманов пошёл отворять. Генрих стоял на пороге в радостном восхищении. То никак не вязалось с настроем Фёдора.

– Что стряслось? – спросил Басманов.

Немец заглянул за плечо Фёдора и, едва встретившись с государем взором, отдал поклон. Лишь опосля Генрих вновь обратился к своему другу.

– Пришло письмо тебе, Тео, – молвил Штаден, протягивая послание, да печать была сорвана, – виноват пред тобой…

Фёдор отмахнулся, ничуть не виня друга своего. Слабый рассеянный взор опричника опустился на мелкие строки. Сперва опричник просто не мог уловить никакого смысла, буквы шли вразнобой, каждая своим ходом. Насилу Басманов взял себя в руки, и уж тогда явилось ему доброе откровение.

* * *

– Угощай, да не сим пойлом. Доставай водку с погребов, да поживее! – повелел Генрих, перекрикивая пьяный гомон.

Алёна кивнула, насилу различив наказ немца. Девушка послала в погреб крестьян, а сама обходила гостей. Меж тем Фёдор стоял на столе да играл на флейте, а Шура, черномазый цыган на побегушках, подыгрывал ему на балалайке. Музыка резво лилась да задористо. Фёдор то и дело менял лад да отбивал ногою новый. Шура едва поспевал за Басмановым, а тот знай себе складывал песнь едва ль не на ходу.

Меж тем Алёна наклонилась, наливая мужику. Гость сидел в отдалении и всё поглядывал на разгорячённую толпу, на зачинщика пляса, и всяко его занимало резвое веселие, да сам гость хмур был, нелюдим. Когда девушка хотела было подлить мёда в чашу его, мужик жестом просил не делать того.

– Боярин угощает, – молвила Алёна и вновь попыталась угостить гостя, да тот был непреклонен.

– Право, доченька, мне сполна уж! – настоял на своём мужик.

– Как пожелаешь, отец! – ответила Алёна коротким кивком.

Кузьма ответил слабой улыбкой, не желая привлечь большего внимания. Одет мужик был не лучше и не хуже обычного крестьянина али ремесленника. Лица его никто не приметил – много люду нынче собралось, под самый-то вечер. Не было никакой охоты охмелеть ныне, в отличие от праздных гуляк, которые пропивали свои гроши у немца, чем кабак его и славился. Опричники же не пугали пьяниц – али зарубят разбойники – так и на улице, и в доме родном, в постели равно всё зарубят! Что же ныне, и по кабакам не ходить?

Притом зачастую слуги государевы ежели и захаживали сюда, так уж опосля дела, и нраву были большею частью незлого. Право, случалась и резня, и молва об том ходила, да во всей Москве нынче нельзя было уж сыскать ни водки, ни мёду. Сей же вечер был истинным раздолием, и народ быстро прибывал и прибывал. Не ведали пьяницы, в честь какой радости ныне боярин расщедрился на водку, да всяко испить можно было за здравие царя, за слуг его, за хозяина и хозяйку.

Фёдора и угостить пытались, принявши его за певца-бродяжку. Генрих заверил сердобольных гостей, что этот-то бродяжка ни в чём не нуждается и кормится с руки особо щедрой. Басманов был истинно вне себя от радости. Он разыграл уж все песни, кои знал наизусть, да по несколько раз, и вместе с пьяною толпой славили они царя-батюшку, славили землю родную, целовались, плясали, и вновь выпивали за здравие царя, и вновь, и вновь.

Двери и окна пришлось отворить настежь, чтобы пустить хоть сколько свежего воздуха – не было никакой мочи терпеть духоту. Под самую ночь кабак не вмещал под своими сводами всех гуляющих – многие из них пили на улице. Разгорячённые выпивкой, не чуяли они мороза. Лишь к полуночи, когда серебряный диск засиял в далёком и холодном зимнем небе, гульба принялась стихать.

Фёдор чувствовал, как приятная усталость накрывает его тяжёлым одеялом. Он уже валился с ног, когда они поднялись наверх по скрипучей лестнице. Для Фёдора были приготовлены покои. Басманов рухнул на кровать не раздеваясь. Широкая улыбка не сходила с его лица, пущай уже и начинало сводить скулы. Он не мог унять той светлой, неистовой радости, которая до сих пор с невероятной силой билась в его сердце.

Генрих потрепал Фёдора за плечо, прежде чем уж распрощаться.

– Получается, летом папашей станешь? – усмехнулся немец.

Фёдор улыбнулся ещё шире, согласно и радостно кивая.

– От же… – не веря услышанному, молвил Басманов.

Глаза Фёдора уже слипались от усталости. К слову, и Генриха тоже клонило в сон. Штаден покинул своего друга да спустился по лестнице вниз. Остановившись за несколько шагов, немец молча глядел, как Алёна выметает всякий сор да битую посуду – нерадивые гости уж сполна отплатили за щедрость! Работы хватало на Алёну, на пьянчужку Шуру, который и впрямь превозмогающе оставался на ногах, да ещё прочим крестьянам при сим заведении.

Когда девушка оттирала со стола пролитый мёд, так замерла, почувствовав крепкое объятие со спины. Алёна обернулась через плечо, поглядывая полуприкрытыми очами на опричника. Прочие крестьяне и бровью не повели – ведомо всем было о сей связи, что люба хозяину Алёнка. Отринув всякое любопытство, крестьяне продолжали приводить кабак в порядок. Немец уткнулся в её плечо. Нежною кожей она чувствовала его тёплое дыхание. Штаден провёл рукой по талии девушки, по её животу.

– Нет, – коротко мотнула она головой, угадывая мысли опричника.

– Ежели чего – не молчи, – произнёс Штаден над ухом девицы. – Пойдём, уж какой час?

Глава 9

Фёдор утолял жажду крупными глотками. Похмелье едва-едва клонило обратно в сон, но вскоре и эти незримые путы пали. Он отстранился от большой медной кружки, поставив её на пол, да утёр свои губы. Басманов поднялся с кровати, ступая на деревянный пол. Доски малость поскрипывали под его ногой. Фёдор, уперевшись руками о подоконник, выглянул на улицу.

Мягкое утро занималось за окном. Серое небо светлело. Холодный воздух обдавал всё его тело, наполняя ядрёной свежестью. Внизу пустовала цепь, на которой когда-то сидел лютый псина. Алёна стояла через улицу, держа корзину, накрытую платком. Она вела тихий разговор со сгорбленною женщиной и, верно, даже забыла о своих обязанностях, внимая наставлениям старшей.

Порыв ветра принёс большей бодрости Басманову. Каждый вдох давался вольнее. Очи его прикрылись от сих ощущений, а по коже прошлись мурашки. Окончательно согнав с себя сон, Фёдор оделся и вышел из покоев. Не успел он спуститься, как его вышла встречать сторожевая псина.

Пущай вид у зверюги был жуткий, да сам пёс давно запомнил Фёдора. Собака потыкалась мордой, исполосованной шрамами, в руки Басманова, покуда Генрих вышел навстречу. Коротко присвистнув, немец отозвал пса к себе, и тот покорно занял место у ноги хозяина.

– Как спалось, папаша? – спросил Штаден.

С этими словами Генрих дал знак Шуре-цыгану, чтобы нёс горячее, пока Фёдор подошёл к столу. Басманов рухнул на скамью подле стены да откинул голову назад. Лик его, лишённый всякой тревоги, всяких невзгод, сиял тихой радостью. Он едва заметно мотнул головою, переведя взгляд на Генриха.

– Самому не верится… – протянул Фёдор, и уста сами собой расходились улыбкой.

Шура не мешкал – очень скоро на столе уже дымилось да пыхало паром кушанье.

– А у тебя самого, – молвил Фёдор, отламывая ломоть хлеба, – дети-то есть?

Штаден повёл бровью да почесал подбородок. Он опустил взгляд на написанные им строки и будто незрячим взором скользил по ним.

– Нет, – наёмник пожал плечами, но взгляд его пару раз метнулся, точно бы при раздумьях.

Фёдор усмехнулся и было хотел что молвить, как дверь отворилась, и слабый ветряной порыв отозвался тихим завыванием сквозняка. Алёна отряхнула подол одеяния ото снега и, едва заприметив Фёдора, отдала поклон прямо с порога. Басманов ответил коротким кивком. Генрих меж тем вернулся к своим трудам, обмакнув гусиное перо в чернильницу.

– Между нами – об чём сочиняешь? – спросил Фёдор, заглядывая на рукопись.

Штаден улыбнулся да тяжело вздохнул.

– Обо всяком, – просто ответил наёмник.

– И обо мне? – с лукавым прищуром вопрошал Басманов.

– А ты был бы против? – вопрошал в ответ Генрих.

– Ничуть. – Фёдор пожал плечами да посторонился, покуда Алёна подала ему кружку крепкого мёду.

* * *

Ещё не было полудня, как серые бледные облака разошлись на небе. Солнце роняло золотые лучи на снежные покрова. Всё вокруг искрилось несчётными переливами, аж слепило глаза. То было раздолье для юных царевичей. В сей благодатный добрый час они вышли с отцом на прогулку. Царскую семью сопровождали трое рынд. Стража держалась в отдалении, давая детям спокойно резвиться.

Иоанн глядел на своих сыновей. Царевичи в безмерной радости, с пылким задором принялись за зимние излюбленные забавы. Снег предался обманчивой короткой оттепели и теперь был особенно пригож для игры в снежки.

В этом же дворе много лет назад сам Иоанн предавался подобным играм со своим братом Владимиром. Нынче их отношения сделались холоднее, отдалённее, но всяко эти воспоминания грели душу царскую. Весь разум государя стих, все тревоги отступили. Всё занял морозный ясный день.

Царевич Иван немногим превосходил младшего брата по росту да силе, но всяко он одержал короткую победу, повалив юного Фёдора в снег. Едва не полностью потонули оба мальчишки в сугробе, как в плечо Ивана прилетел снежок.

Оба царевича подняли взоры и тотчас же улыбнулись, завидев фигуру молодого опричника. Фёдор уже комкал в руках второй снежок, когда мальчишки поднялись. Братья, не обмолвившись ни словом, сплотились супротив Басманова. Резвости у детей было не занимать, и одно только явление опричника пуще прежнего раззадорило царевичей.

Редкий раз, как Басманов, проходя мимо царских сыновей, оставлял их без игры. Нынче молодой Басманов был полон сил и час-другой мог занять царевичей чем душа желает. Самому Басманову по сердцу было резвиться с ними, вступаться то за одного, то за другого, но чаще всего братья сплочались едино против Фёдора, как, к слову, и случилось нынче.

Прошло около получаса резвой возни в снегу. Переменный успех настигал то одну сторону, то другую. Всё это время Иоанн не сводил взору с ребяческих забав. Улыбка на устах царских всё больше занималась, покуда глядел, как славные сыновья да доблестный слуга потешаются, вновь и вновь падая в снег и вновь подымаясь из него. С великою отрадой взирал владыка на игрище, да сердце его будто оживало, мало-помалу исцеляясь от тяжких скорбей, мятежных терзаний и яростных тревог.

Когда Басманова уж вновь повалили в снег, опричник и не пытался подняться. Раскинул руки свои в стороны да глядел в далёкое зимнее небо. Солнце слепило очи, и Басманов прикрывал лицо рукой да щурился.

– Полно, помилуйте! – с широкой улыбкой на устах играючи взмолился Фёдор.

– Никакой ему пощады! – повелел Иоанн, вдарив посохом оземь.

Басманов и успел, что бросить удивлённый взор на государя, как царевичи с великим рвением вняли наставлению отца. Насилу выбравшись из сугроба, Фёдор откупился от царевичей, отдавши им в игру свой нож. Столько восторгу в сыновьих очах давно не видывал Иоанн. Дети радостно взяли оружие, достали его из ножен. Сталь точно пылала, объятая бликами яркого солнца.

Покуда мальчишки отпустили Басманова, тот отряхнул свою шубу да шапку ото снега. Приблизившись к царю, опричник силился перевести дыхание, но грудь всё вздымалась, не отойдя ещё от резвых забав. В коротком поклоне Фёдор припал к царской руке. Когда опричник полностью выпрямился, живой взгляд его метнулся обратно к детям – не порезались ли царские наследники?

Впрочем же, та тревога была пустой – царевичи были не по годам благоразумны и приняли оружие с должной осторожностью. Когда Фёдор отвёл взор, Иоанн лёгким движением отряхнул плечо слуги своего ото снега. Басманов обернулся на владыку, едва заметно поведя бровью.

– Какого чёрта? – вопрошал владыка.

Басманов повёл бровью, не ведая, о чём просит царь.

– Неужто запамятовал наказание моё: всегда держать нож при себе? – спросил владыка.

Фёдор горько усмехнулся.

– А бес его знает, как было бы лучше той ночью… – вздохнул Басманов.

Посуровел великий царь.

– Не смей, пёс, брехать об том, – повелел Иоанн. – Боле прочих дорог ты мне из братии. Тем паче что кому-то написывают с чужбины, крысы гнилодушные.

– Вели же мне сыскать… – просил опричник, да владыка упредил его жестом.

– То нынче не твоя забота.

* * *

Глубокие подвалы под Кремлём уже давно не помнили солнечного света. Холод хоронился в этих коридорах, найдя славное прибежище. Из темниц слышался скрежет да дребезжание зубов от стужи. Пару часов назад слышались крики, затем сиплый надрыв. После того уже и не описать этого протяжного звука, что вырывался из полуживого тела.

Скуратов привык ко всем орам и уж не отвлекался на них при службе. Предавшись своему честному труду, Малюта будто бы позабыл обо всём. Вдруг резкий окрик выбил опричника из сего состояния.

– Гриш! – чья-то рука обрушилась на плечо Скуратова.

Малюта дрогнул, вцепившись крепче за грубый тесак. Рукоять уже была скользкой от крови, стекающей с широкого лезвия. Подле Малюты стоял Васька Грязной, уже третий раз обратившийся ко Скуратову.

– Чего тебе? – вопрошал Григорий, лишь сейчас отошедший от труда.

– Всё потешаешься, гляжу? – спросил Васька, кивая на тело в колодках.

Ныне оно боле походило на тушу, разделанную мясником.

– Да какая ж в том потеха? – вздохнул Малюта.

В один удар Скуратов вбил тесак в пень подле колодок.

– И в самом деле, – согласно кивнул Грязной. – Аль забыл? Нынче ехать нам в деревеньку, князька тамошнего ловить.

Малюта кивнул, а мыслями устрашился, что уж потерял счёт времени. Васька пошёл прочь. Когда Скуратов вышел на улицу, и впрямь подивился тому, как сумрак опустился.

«Совсем забылся!» – журил себя Малюта, проведя рукой по бороде.

* * *

Дороги славно проложились, прибились санями-копытами. Солнце иной раз перекрывалось беглыми облаками. По Москве промчалось с дюжину всадников. Едва разносился стук их копыт, так всякую улицу, каждый переулок сковывал лютый страх. Терема стояли в тревожном безмолвии, наглухо закрывшись от чёрной своры. В этот день путь их лежал во двор князя Сицкого. Славное было место, славное.

Лошади обступили ворота, когда опричники спешились да грузили добро, с собой привезённое. Фёдор, ехавший во главе, спрыгнул с лошади и оглядел братию, прибывшую с ним.

– Не так лихо! Побьёте ещё чего! – прикрикнул Басманов, поглядывая, не идёт ли кто открывать ворота.

Заслышался частый шаг по снегу. Калитка робко отворилась, и все взоры опричников вмиг обернулись на черноокую девчушку. Она закуталась в короткий полушубок, на ногах сапоги были никак не по размеру. Чёрная коса ниспадала с плеча прямо поверх не то шарфа, не то шерстяного одеяла.

– Доброго дня, Марусь, – произнёс Фёдор, выйдя вперёд. – Василий Андреич дома?

Басманов заглянул за плечо крестьянки.

– Дома, дома, сударь! – с поклоном молвила девушка, приглашая жестом гостей. – Уж заждались вас, Фёдор Алексеич, заждались!

Басманов улыбнулся да подал знак прочим опричникам, чтобы следовали с ним. С порога Василий Андреич принял зятя желанным гостем. Не успел Фёдор и шапки снять, как они крепко обнялись да поцеловались в щёки. Князь похлопал Фёдора по плечу.

– Уж гадал, когда поспеешь! – радушно произнёс Сицкий, покуда Басманов раздевался да оправлял волосы рукою.

В доме было натоплено добро, что паче чуялось, коли зайти с морозу.

– Уж как Бог послал – так и поспели! – произнёс Фёдор, разводя руками.

Чуть посторонясь, точно в оправдание, Басманов указал плавным жестом на привезённое добро. Войдя в терем, опричники сгружали подарки хозяину. Средь них были ковры и ткани, пять шуб, платья, сарафаны да платки расшитые, украшения из серебра и три сабли. Князь щелчком подозвал крестьянских, чтобы управились с привезённым да снесли, куда велено, а сам позвал Фёдора ко столу. Прочие же опричники не остались без угощения – для них яства уже дышали манящим жаром, а холопы вынесли из погребов сладкие вина.

С Фёдором же Василий откушать хотел наедине, и кушанье в самом деле наготовлено было недурное. Басманов с большой охотой приступил к трапезе вместе с князем. Первой же мужчины выпили за здравие любимой Вари, за дитя во чреве её.

– И впрямь, под стать угощениям с царского пиру! – нахваливал Фёдор.

– Коли так – то славно! – улыбнулся Василий, утирая усы. – Да и почём мне знать, что при дворе подают?

– Так хоть завтра приходи, будешь гостем дорогим! – молвил зять, положа руку на сердце.

Василий кивнул да с улыбкой поднял чашу.

– За тебя, Федя, – произнёс Сицкий.

Басманов не скрывал любви и почтения, кои питал к тестю. Они сомкнули чаши и вновь испили доброго вина.

– А чёй-то Данилыч не приехал? – спросил Василий, почесав бровь.

– Служба, – легко и беззаботно ответил Фёдор, пожав плечами. – Нынче батюшка в Слободе порядки наводит.

Басманов опустил взгляд в свою чашу. Вино чернело мрачной влагой.

– И токмо? – вопрошал Василий.

– А что ж ещё? – Фёдор воротил взор на князя, вскинув бровью.

Сицкий пожал плечами.

* * *

Дуня стояла на коленях подле Варвары, помогая надевать сапог. Едва ли живот был истинною помехой – но сноха не могла ослушаться свекрови. Пущай и опека Светланы Александровны и казалась чрезмерною, всяко Варя берегла плод.

Дуня тяжело пережила побои, учинённые царицей. Глаз день ото дня всё слабел и едва ли оставался зрячим. Глубокие шрамы исказили прелестное молодое личико. Уж с этими грубыми рубцами неча поделать было, кроме как смириться. Горевала-горевала она за красоту утраченную да оправилась вскоре. Всё же ладилось в поместье Басмановых, и уменье Дунино к рукоделию пришлось ко двору.

Варвара меж тем взирала на крестьянку, помогавшую обуться, да думы её далеки были и порою истинно страшны. Уж месяц как бесы шептали ей страшные вещи, о коих Варвара боялась вспомнить средь бела дня, а уж лукавою нощью – и подавно. Виделись ей муки кровавые, виделось ей, как чадо губит её. Из оцепенения её вывел взгляд Дуни. Крестьянка, верно, намеревалась испросить чего, да не решалась. Варвара коротко кивнула, давая слово.

– М… можно? – робко спросила Дуня, протягивая руку к животу сударыни.

Варвара слабо улыбнулась и кивнула. Крестьянка в нежном трепете прикоснулась к животу, оставаясь на коленях. Едва её белая ручка коснулась только-только сарафана Вариного, с уст Дуни сорвался сокровенный вздох. Сердце её замирало от неописуемого восторга, искренней и светлой радости. Нежная ладонь прислонилась к животу, и Дуня неволею прикрыла рот рукой, задыхаясь от всего, что нынче поднялось в её сердце. Варвара взирала на ту перемену во всём облике крестьянской девушки, и её пробирал холодный ужас.

– Благодарю, боярыня! – молвила Дуня, кланяясь в ноги Басмановой.

Голос крестьянки дрожал, прерывался, ей не хватало духу говорить. Всё волнение сквозило в том дыхании, не облачая её горести во слова.

– Полно же тебе, – ответила Варвара, прося девушку подняться на ноги.

* * *

Фёдор оглянулся на вход в палату, и улыбка ещё боле озарила его уста. Он на сём пиру вновь вырядился в девичье.

– И впрямь явился? – сам себе молвил Басманов, переводя дыхание да отводя пряди с белого лица.

Взмахнув рукой, опричник жестом велел стольникам наливать вино пришлому гостю, а сам Фёдор радостно вышел навстречу князю Сицкому. Тесть с зятем крепко обнялись, и Фёдор провёл Василия к самому государю.

Едва князь поклонился да вознамерился припасть устами ко царским перстням, владыка поднялся с трона и крепко обнял его, аки друга верного-старинного. Видать, Сицкий сам не ожидал такого тёплого приёма, такого радушия, что сперва вовсе опешил.

Царь же отстранился, смотря в глаза князя. Не глядя владыка принял чашу, которую подал ему его любимец кравчий, его верный опричник Басманов.

– Пей же, княже, за здравие нас и детей наших! – произнёс Иоанн, поднимая поданную чашу.

– За здравие, на многие лета! – провозгласил Сицкий.

Все опричники похватали свои чаши со стола да подняли вверх. Раздался звон, и вновь и вновь ему вторили лобзанья, возгласы, да порою и смачные удары, не доходившие до злостной драки. Сицкий быстро сделался свойским за столом – а как ж иначе, ежели сам владыка принял его точно брата родного?

Застолье разыгрывалось всё боле и боле, и по мере того, как наступала ночь, пир не смолкал, но делался громче, живее. Сицкий привольно раскинулся, точно будучи в доме родном, средь давнишних друзей. Князь со снисходительною улыбкой внимал какому-то чернобородому опричнику, который рассказывал о своём походе на медведя – веришь, нет? – с одним токмо обломком от копия, а медведь, гад-то, здоровенный! Ни дать ни взять чудище! Василий вполуха слушал эти байки да по пересмешкам прочей братии усёк для себя, что и они лишь из потехи не прерывают брехуна.

Сицкий порою поглядывал за Фёдором – уж не привык он глядеть на зятька, ряженного в бабье. Иной раз Василий глядел в пёстрой круговерти на Басманова и не мог признать в нём мужчины. И дело было не токмо в летнике да украшениях. Будто бы с сим облачением Фёдор самой сущностью своей переменился – всё мелькала лебяжья плавность в каждом взмахе, в каждом обороте. Нынче князь узрел в том особую забаву, тем паче что на ум Василию пришёл тот день, когда грозные опричники пересекли порог его дома, точно клятые враги, а ныне он сидит за одним столом, слушая небылицы да глядя на игрища.

Фёдор предавался плясу с ребяческим задором, но и в пылу своих забав то и дело поглядывал на князя Сицкого. Не мог Басманов отвлечься от гостя своего званого, и всё поглядывал – славно ли, сытно ли князю. Лик того и впрямь полон был сладостного упоения да тёплого задора, Василий отвечал коротким кивком али подымал вверх чашу, едва ловил на себе взор Фёдора. Заверившись, что князю по сердцу приходится царский пир, Басманов и дале пускался в пляс, ловил юрких дураков, играя в пятнашки.

– Чертяга твой зятёк! – молвил Малюта, обрушив руку на плечо Василия. – Вообще устали не знает, бес вертлявый!

Будто слыша, об чём болтают, Фёдор ловко отскочил прочь, не давая схватить ни себя, ни даже взмывающих полов платья, ни нити презвонких бус. Князь Сицкий усмехнулся да сомкнул чаши с Григорием.

Долго ли пировала братия царская, коротко ли, да уж давно за полночь перевалило. Василий охотно предавался тому полудрёму наяву, навевавшемуся крепким питьём. Уж всё виделось-слышалось ему, точно сквозь толщу воды. Сицкий поглядывал сквозь мельтешащие фигуры причудливых дураков, как взор его, расслабленный, упоённый, вновь упал на Фёдора.

Басманов сидел прямо по правую руку от царского трона. Опирался Басманов локтем о стол да с прищуром внимал тихой речи владыки, склонив голову набок. Иоанн неспешно складывал речь свою да мерно покачивал чашу, заставляя вино биться о златые стены да ходить по кругу. Шум, стоявший везде, не давал Сицкому ответа – об чём толкуют царь с Фёдором. Не мог никак княже разгадать, что же молвил владыка, отчего Басманов вскинул брови, истинно подивившись.

Василий отпил душистого мёду да свёл брови, сам того не заметив. Разнузданность зятя на пиру не была ему в новинку – чай, не впервой глядит на Фёдора, ведомого забавами да потехами. Ясно было, на каком счету у царя Басмановы, притом оба. Сицкий скоро отогнал от себя всякие думы и предался со славною братией крамольным песням, во всё горло распевая куплет за куплетом.

* * *

Такого славного да удалого застолья давно не помнил Василий. Крепкий мёд из царских погребов оседал грузной тяжестью в висках. Крестьянский парнишка – славный малый Стёпка-заика – проводил князя до приготовленных ему покоев. Раскланявшись, холоп испросил, не надо ли чего боярину, на чём Василий отпустил того. Переступив порог, Василий малость подивился, завидев в опочивальне крестьянку. Женщина обернулась через плечо, перестав взбивать перины, и тотчас же откланялась князю.

– Полно, полно! – молвил Сицкий, широко зевнув да тряхнув руками. – Ступай себе.

– Наказано мне испросить, княже… – замялась холопка. – Ежели чем могу услужить…

Князь поглядел на женщину, хмуро сведя брови.

– Это ж чем ещё? – вопрошал будто бы сам себя Василий.

Неволею он оглядел покои – уж всё было прибрано да застелено, и, право, не было ему никакой нужды, кроме как уж забыться во сне. Холопка приблизилась, заминая в руках край своего передника. Только сейчас Василий приметил нехилую отметину – под глазом да у брови всё не сошли следы от давних побоев. Сицкий и без того уже нахмурился, а как она шепнула ему всего пару слов, так и вовсе отшатнулся в сторону. Лицо его исказило негодование, едва ли не ярость.

– Окстись, баба ты распутная! – бросил Василий. – Женатый я.

Князь поднял руку, где почтенно блистало старое да верное кольцо.

– Они все женатые, – горько усмехнулась холопка, пробормотав это себе под нос, чтобы боярин не слыхал. – Доброй ночи, княже, мир вам!

С теми словами она раскланялась, оставив Василия. Князь рухнул в постель, и его срубило мертвецким сном. В ту ночь ему не являлись никакие видения, разум и тело всецело внимали безмолвному покою. Никто не посмел тревожить гостя, покуда сам Сицкий не пробудился ближе к полудню. Обрывки вчерашнего застолья отдавались сейчас яркими вспышками. Пьяный смех, раскатистые песни, трели скоморошьих гудков да дудок. Пёстрою вспышкой пронёсся образ, будто бы взаправду девка, да глядит лукаво так, что и впрямь не верил Василий – али то спьяну привиделось?

Князь сладостно потянулся, отходя от глубокого сна, и потёр затылок. За окном уже встало солнце – уж и право поздний час для пробуждения. Подле покоев прямо на каменном полу сидел парнишка. Едва Василий отворил дверь, холоп тотчас же подскочил как ошпаренный да забормотал нескладным говором, мол, сей же час пошлёт за водою да горячим кушаньем для боярина.

Сицкий кивнул в надежде, что верно истолковал холопскую речь. Воротившись в покои, князь сел обратно на постель да провёл рукою по лицу. Ум его мало-помалу оживал, и за тем Василий и не заметил, как прошло – уж и право, сколько времени? Да в дверь постучались.

– Входи уж! – ответил князь, разминая шею.

Дверь отворилась, вошли двое холопов, неся в руках кувшин с водой, с холодным квасом, поднос с горячей похлёбкой и ломтями ржаного хлеба. Помимо крестьян, в покои зашёл Малюта. Опричник с порога отдал поклон князю. Василий был малость удивлён, что сам опричник пришёл нынче проведать его, да всяко ответил кивком, положив руку на грудь. Холопы расставили кушания да спешно пошли прочь, с опаской поглядывая на Малюту.

– Как сон твой, княже? – спросил Григорий.

Василий указал на скамью, приставленную к стене, чтобы Скуратов сел подле него – то Малюта и сделал.

– Славно, славно, – закивал Сицкий, приступая к еде.

– От и здорово, – молвил опричник, почёсывая бороду. – И впрямь отрадно глядеть, как ты с Федей нашим поладил. Малец без батьки и в самом деле чем-то переменился. Ежели и велишь, не скажу, чем именно, а всяко что-то с ним да поделалось.

Василий сглотнул да опустил ложку, поглядывая на Григория.

– Быть может, ты мне истолкуешь? – вопрошал князь. – Чёй-то Басмана сослали из столицы в Слободу?

Григорий пожал плечами.

– Чёрт его знает! Ведомо мне не боле твоего – сослали и сослали – видать, была на то воля мудрая царя нашего ясна солнышка, от и всё, и неча тут развозить…

Василий продолжал утреннюю трапезу, согреваясь добротной похлёбкой.

– Уж много слухов насочиняли, и всё врут! – продолжал Малюта, поглядывая в окно, будто бы сам с собою причитал. – И про ссору меж Басмановыми, и про… Кхм, – Малюта кашлянул в кулак да отмахнулся. – Не слушайте, княже, – всё врут.

– Ты всё тот же лукавый чёрт, Скуратов! – пожурил князь, мотая головою.

– Это я-то чёрт? – усмехнулся Малюта, разводя руками. – Они, поди, от какие сплетни городят, а я ещё чёрт! Нечестно, Вася, ох как нечестно!

Князя забавляло негодование опричника, и он продолжал внимать, кушая похлёбку.

– Причём, – продолжил Скуратов, угадывая пылкий интерес князя к своим речам, – ладно бы, гады, токмо бы про Федьку что болтали! Оно-то ясно – мальчишка безбородый, а уже боярин, да видный какой! Всяко, и меня бы самого зависть бы снедала денно и нощно! Как ж тут без гнусных сплетен? И вообще, земля слухами полнится! Да меру ж надобно знать? Ишь чего удумали – и на светлого нашего владыку уж наговаривают, плуты псоватые! Всё и слагают, прости, Господи, что в доме басманском невесть что творится! Так даже, что будто бы Федька до того на Алёшку озлобился, что всеми правдами и неправдами пробрался ко трону поближе, аки змей подлый, и всё науськивал царя-батюшку супротив Алёши. Уж не застави мя и говорить, за какие ж преступления поплатился Басман наш, да видать, эдак сыграла в государе милость к старику нашему. Оттого-то Алёшка уж не впал в опалу да не сжит со свету. А токмо так, сослан подальше. От же бесы! Я тебе то говорю, и ты им сродником приходишься, вот душу гложет! А сказать кому, так что же? Так за одни слухи такие меня самого сошлют, и уж в местечко боле далёкое, нежель Кострома, коли вовсе останусь на этом свете. От такие вот дела у нас, от такие…

На сих словах Василий поднял взгляд на Скуратова. Князь хмуро свёл брови, точно пытаясь наверняка угадать смысл речей опричника.

– Совсем уж страх потеряли! – произнёс Сицкий, не решаясь верить никакой крамоле.

– Да вот же! – согласно кивнул Малюта. – От третьего дня – задрали косолапым шестерых. От потеха была! Пущай, какой святоша и молвит, что жестокая забава, нехристианская, а всё одно – плевать, потеха славная! И от, как же ты думаешь, за что задрали чертей брехливых?

Василий мотнул головой, не желая угадывать, но готовый внимать.

– Какой-то бес их попутал шептаться, что, мол, Данилыч сынишку своего клялся прирезать своей рукой! За какой уж проступок – там всё разнится, да концов не сыскать… А есть ли разница? От ты ж отец, от мыслимо тебе угрожать чаду родному расправой? – Малюта не успел договорить, как Василий поперхнулся.

Скуратов поспешил похлопать князя по спине, и как всё унялось, подал кувшин квасу. Василий пил большими глотками, унимая боль в горле.

– От же я дурак – гнусь эту проклятую повторяю! Уж не серчай, княже! Полно, вовсе забудь этот вздор!

– От уж и впрямь вздор! – хрипло произнёс Василий, только-только отстранившись от кувшина.

– Доедать-то будешь? – Малюта кивнул на поднос с едою.

– Да уж охота отбилася… – ответил Сицкий, утирая усы.

Малюта кивнул, похлопав напоследок князя по плечу.

* * *

Холодный воздух замер. Ветер не шёл ни с одной стороны, и мелкие снежинки ниспали ровно и мерно, не отвлекаясь лукавыми кручами, не мечась из стороны в сторону. Фёдор вышел провожать тестя, да задумавшись о своём, поглядывал на протоптанную дорогу – ещё не успели снегов расчистить.

– Федя? – протянул Василий, поведя взор на зятя. – Что там с Данилычем-то?

Фёдор неволею глубоко вздохнул.

– Как есть, так и говори, – просил Сицкий.

Басманов обернулся к князю. На его лице не было ни капли дурного ребячества али ветреного беспутства, коим полнился этот белый лик накануне, в пылу застолья. Фёдор был твёрд и верен во взгляде. Безо всякой напускной удали он положил руку на сердце своё да глядючи прямо в очи Василия молвил:

– Коли спрашиваешь, так есть в тебе вера слову моему. Всё, что молвят, – всё неправда. Есть меж мной и отцом разлад, но то меж нами, и токмо. Варю никто не обидит. Даю тебе слово, отче, что не обижу твоей кровинушки.

Сицкий внял этой клятве, коротко кивая головою, но думы его не развеялись.

– Благодарю, – кивнул Василий. – Но ведь я спросил не об том.

– Но сей мой ответ. И иного нету у меня, – ответил Фёдор, пожав плечами.

Князь поджал губы да с коротким кивком принял слова зятя. Отчего-то на устах князя скользнула мягкая улыбка, а затем и вовсе смешок прервал повисшую тишину. Фёдор повёл бровью, выжидая, как Сицкий поделится своими думами, тем паче что и впрямь там потеха какая.

– Я был много боле дурного мнения об вас, Басмановы, – признался Василий, поглаживая свою бороду.

Фёдор улыбнулся.

– От правда – от токмо явилися вы в доме моём, – молвил Сицкий, вскинувши взор к небу, – так сразу мыслию моей было – будь что будет, да прирежу, если что, обоих.

– Быть может, стоило и впрямь, – просто ответил Фёдор. – Авось и поглядели бы – кто кого.

Василий беззвучно посмеялся, мотая головой. Едва Фёдор умолк, из-за спины раздался окрик – лошадь князя уж готова. Василий обнялся с зятем на прощание, добро хлопнув его по плечу.

– Береги себя, Федь, береги, – молвил напутственно Сицкий, ступая к лошади. – И передавай Данилычу поклон.

Глава 10

Снега сходили не спеша, но всяко уж знали, что весна настаёт. Поредели сугробы, с грязью помешались. В рощах нет-нет да можно и повстречать где почки зелены. Птиц ещё слышно не было – слишком рано. Дороги безобразно размылись. Всё обратилось непроходимой вязкой канавой. Фёдор выругался себе под нос, когда Данка вновь резко повелась в сторону, оступившись в талой грязи.

– Не, чур меня! – отозвался голос немца чуть позади.

Фёдор недовольно вздохнул, разворачивая лошадь.

– Рано ещё, – мотнул головой Штаден. – Только увязнем.

Басманов недовольно цокнул, поглядев куда-то вдаль, где совсем недавно была проложена славная снежная дорога. Нынче Фёдор отступился, и они вместе с немцем стали возвращаться в Кремль, да с явной неохотою. Ежели дороги развезены, то и ступать нет никакой мощи, нечего и думать о диких дебрях – там недалеко и покалечиться о корягу али о камень какой. Вняв разуму, Басманов и не пытался скрыть досады на лице своём, да пару раз и впрямь обернулся чрез плечо, точно подыскивая тропу почище – авось! Да что там – грязища сплошь, да и только.

– Да обожди, пущай распогодится – и хоть на все четыре стороны! – молвил немец, выправляя своего коня.

– Я-то обожду, – вздохнул Фёдор, – да как переменится воля нашего царя, добрый свет, батюшки, и всё! И будет мне все четыре стороны!

Штаден усмехнулся, пожав плечами.

– Смешно ему… – вздохнул Фёдор, поглаживая Данку по сильной шее.

* * *

– Афанасий Иваныч, – доложил голос рынды.

– Пусти, – отозвался хриплый голос царя.

Ещё не переступив порога, Афанасий сразу уловил – владыка пребывает в духе скверном, гневливом, ибо подле ног Иоанна лежал несчастный крестьянин, снискавший этот гнев на себе. Не иначе как нёс весть дурную али и того хуже – просто под горячую руку попался. Царь жестом призвал рынду убрать тело с глаз долой да поднял взор на Вяземского. Очи Иоанна не остыли от яростного пламени. В этот миг Вяземский воздал хвалу, что нынче есть добрые вести.

Безмолвно Афанасий поклонился и с тем оставил на столе донос, подписанный накануне. Владыка отшвырнул посох в сторону, и тот стукнулся о стол. Резьба царственного посоха покоробилась да окропилась кровью. Иоанн схватил бумагу и принялся читать сквозь сумрак.

– От же гнида… – усмехнулся Иоанн, глядя поверх бумаги на опричника.

У Афанасия точно камень с души упал, и он ответил короткой улыбкой да развёл руками.

– Каких ещё поискать надобно, великий государь, – согласно кивнул князь.

– Я приму его последнюю исповедь, – глубоко вздохнул царь, обернувшись к красному углу своей опочивальни.

Святые образа из своего угла взирали на владыку, и, повернувшись к ним, Иоанн осенил себя крестным знамением. От гневного и злобного лик царский сделался безмерно мирным и благостным. Вяземский также перекрестился и поклонился иконам. С тем можно было и спускаться во мрак подземелий. На самом подходе губительный смрад сгущался до того жуткий, что дыхание перехватывало. Когда Иоанн ступил на сырой камень, хмурый взор государев опустился. Пол был липок от крови.

– Вы, царе, не гневайтесь – не успели прибраться, – молвил Афанасий, положа руку на сердце да отворяя тяжёлую решётку.

Владыка жестом дал понять, что нет в том никакой беды. Грузный тюремщик поднялся с низкого пня да принялся кланяться в ноги. Иоанн не повёл и бровью, и безобразный холоп отдал ключ Вяземскому и спешно отступил в тень.

Афанасий пару раз вдарил тяжёлой связкой по кованой решётке. Гулкий звон вторился и множился в далёком мраке сырых коридоров. Жалкая грязная фигура всё по-прежнему лежала, скрючившись в углу. Опричник вставил ключ в замок, и тот с резким скрежетом подался. Петли пронзительно скрипнули, покуда отворялась тяжёлая дверь.

Холодный взгляд Иоанна оставался на неподвижной фигуре, забитой, изуродованной. Афанасий было пнул в плечо узника да отшагнул тотчас же, сторонясь здоровенной чёрной крысы. Зверюга промчалась чёрным призраком мимо владыки, мимо урода-тюремщика и сокрылась во мраке сырого подземелья. Её окровавленная морда только и успела блеснуть в свете дальнего факела.

Вяземский сглотнул, невольно взявшись за свою бороду. Всяко же опричник уповал, что у царя и не было особой охоты-то потолковать с узником.

«Как же ж они не вовремя подыхают…» – думал князь, глядя на мерзкое тело с изъеденным лицом.

В смиренном ожидании Вяземский обратил взор на владыку. Тусклый свет не давал Афанасию узреть, какого нынче настроя владыка. Не последовало и брани, никакого прочего признака гнева, что не могло не радовать опричника. Царь лишь глубоко вздохнул, развёл руками, примиряясь с собственным бессилием над сим, да вышел в коридор. Очи Иоанна устремились куда-то вслед хвостатому беглецу, в темень.

Отчего-то владыка замер, не смея ступить ни вперёд, ни назад. Лик сделался строгим, а взор застыл, уставившись во тьму. Это оцепенение перешло и к Вяземскому – опричник безуспешно пытался угадать образ, сокрытый в тени, что так заворожил владыку. Прошло несколько мгновений, полных дрожащей тишины – лишь гулкие далёкие эха летали, донося сырые всплески да сквозные ветра. Наконец владыка будто бы пробудился ото сна. Он огляделся и протянул руку вперёд, едва завидев Вяземского.

– Извести крыс из моего Кремля, – приказал Иоанн, направляясь к выходу.

Вяземский с поклоном принял царский приказ. Выбравшись из подземелья, Иоанн боле всего жаждал вдохнуть свежего воздуха, чтобы развеять из памяти смрадный дух падали.

Ночь уже отступала. Ранняя заря только-только казала себя на востоке. В студёном воздухе стояла весенняя свежесть. Иоанн брёл по двору одинокой мрачной тенью. Рассудок его утихал от тех видений из подвала Кремля.

Раздался резкий свист, и сердце царёво замерло.

«Не ожидал так рано…»

Вдалеке суетились тени. Отсюда холопы казались вовсе ничтожными пятнами, спешно волочащими к обозам поклажу. После свиста последовал окрик. До Иоанна донёсся лишь приглушённый отзвук, но царь слишком хорошо знал этот голос. Молодой опричник спустился с каменного крыльца да огрел холопа нерадивого кнутом и вновь прикрикнул, веля пошевеливаться.

У самых ворот ожидал немец, уж при полном снаряжении. Фёдор оглядывал толпу да высматривал – не мается ли кто без дела, как вдруг заприметил мрачную фигуру владыки. Иоанн продолжал безмолвно взирать на спешные сборы да на молодого Басманова. Тот мял в руках кнут, сам того не замечая. Стоило опричнику сделать шаг в сторону царя, как Иоанн мотнул головой, упреждая Фёдора от ошибки.

Твёрдый в своей воле разлучиться с Басмановым, столь же уверен был Иоанн в чаянии своём избежать всяких напутствий аль прощаний. Владыка ушёл прочь. Фёдор глядел вслед удаляющейся фигуре, и сердце полнилось холодной тревогой.

* * *

Малюта похлопал прибывшего Вяземского по плечу да воротил взор во двор – ведь взаправду было на что поглядеть! В стенах Кремля выпустили молодого медведя. Злющая зверюга раздирала мужиков, у коих не было ни шансу на спасение.

Иоанн сидел на уготованном ему месте, несколько возвышаясь над ближними своими опричниками. Князь Вяземский приступил к царю, преклонил колено и поцеловал царский перстень. Владыка ответил коротким кивком. Афанасий несколько посторонился владыческого трона да опёрся руками на арку, взирая на кровавые игрища.

– Привели, – молвил Григорий, едва Афанасий подался к другу, – значит, царю нашему светлому зверюгу. Дескать, от оно – с охоты. Ну и вопрошает царь-батюшка – злобный ли косолапый? И мужики ему давай наперебой – дескать, ещё какой! И злее не сыскать! От и натравил царь-батюшка на мужиков зверя ихнего же.

– И поделом, – усмехнулся Афанасий, мельком взглянув на владыку.

Лик Иоанна был холоден да сокрыт хмурой задумчивостью.

– А Федьку-то не видать? – вопрошал Вяземский, мельком оглядывая ближних при троне царском.

Григорий кивнул.

– Сим утром отбыл в поместье евонное да немца с собою прихватил, – молвил Малюта.

– От же Басмановы, как собаки дворовые плодятся! – усмехнулся Афанасий.

– Неужто и впрямь думаешь, Федька девку свою смог обрюхатить? – тихо кашлянул себе в бороду Малюта.

– Почём же нет? – вопрошал Афанасий, точно сам себя. Вяземский пожал плечами да отмахнулся.

Григорий почесал бороду, глядя вниз, во двор.

* * *

Фёдор поцеловал руки матери, и Светлана тепло и нежно обняла своего сына. Не поспевала боярыня, не поспевала за тем, как растёт да как мужает её сын.

Меж тем крестьяне спешили занести привезённые богатства в дом – начало малость моросить, и холопские ой как страшились, кабы не попортилось хозяйское добро. Штаден хаживал мимо слуг, грозно, нелюдимо поглядывая на них. Фёдор с большой гордостью показывал матери привезённые платки да платия, летники роскошные, шубы с пышными мехами, а сребра да злату в резных ларях и вовсе было не счесть.

Боярыня не скрывала алчного огня в очах своих – прелестные дары манили, притягивали благим великолепием. Мягкие шелка да меха так и лоснились под белою рукой, и самоцветы в серьгах так и дрожали драгоценными капельками, объятыми хладным серебром. Фёдор с удовольствием глядел, как ясные очи милой матушки скачут с летников на шкатулки с длинными серьгами, а с них на шубы и многое, и многое. Светлана поцеловала сына в лоб да оглядела с головы до ног.

– Почаще приезжай, родной, – вздохнула мать, накидывая на плечи пёстрый платок.

Узорные цветы богато объяли её плечи, расстилаясь искусным шитьём.

– Служба, служба… – протянул Фёдор, садясь за стол. – Рад, что по сердцу тебе пришлось.

Басманов кивнул на плечи матери. Светлана улыбнулась и согласно кивнула, не отводя взгляда с Фёдора.

– Знается мне, вы славно поладили с Варей? – Фёдор вскинул бровь.

– Сноха – вся моя отрада нынче. Бедняжка ночи не спала, не буди пока, – молвила Светлана.

Фёдор кивнул да глубоко вздохнул, поглядывая на узоры на платке.

* * *

Варвара сидела пред зеркалом, заплетая длинную косу. Глаза её тяжело глядели в отражение, утомлённые бессонницей. Послышался стук в дверь.

– Да, входи, – молвила она да уселась полуоборотом.

Едва дверь отворилась, а на пороге стал не кто иной, как её муж, невольно Варя уставилась точно на немыслимое видение. Первым же порывом её было укрыть грудь и плечи, закутавшись платком. Этакая стыдливость позабавила Фёдора да вызвала мягкую, снисходительную улыбку.

– Фёдор Алексеич… – коротко поклонилась Варвара, поднимаясь со своего места.

– Вижу, застал тебя совсем спросонья, – молвил Фёдор, оглядев ещё не застланную постель супруги. – Обожду внизу.

Варвара часто закивала, невольно крепче сжимая в своих кулачках края платка. Когда Басманов покинул её покои, она облегчённо вздохнула. Супруг застал Варю врасплох, поэтому она не мешкала и довольно скоро уже спускалась по ступеням в светлую залу.

Басманов стоял у окна, скрестив руки на груди. Мимолётная задумчивость улетучилась с его лика, токмо он окинул взглядом жену. Фёдор подошёл к Варваре, глядя на её живот. Очи басманские затеплились нежной радостью. Он глубоко вздохнул, точно лишь сейчас заверившись, что всё это взаправду.

– Не ждала так скоро, – молвила Варвара, коротко кивая головой.

– Со славным добром прибыл, – молвил Басманов. – Привёз и жемчуга, и сребро, и злато, но всяко, голубушка, ты меня много больше одарила.

Варвара улыбнулась, неволею опустив руки на чрево. Уста Басманова исполнились доброй улыбкой.

– И за какие же грехи Бог наградил нас? – произнёс Фёдор с глубоким вздохом да смутив этим кощунством свою супругу младую.

Варвара отвела взор да сглотнула, не ведая, что и молвить в ответ.

– Коли чего нужно – проси, – наставил Фёдор, видя смущение на лице девушки.

Варвара согласно кивнула.

* * *

Мягкий вечер опустился на поместье. Мелкий дождь постукивал по кровлям, в открытые окна пробирался свежий воздух. Фёдор велел подать лучший мёд. До глубокого вечера они сидели со Штаденом, испивая сладостных напитков из хозяйских погребов.

Сгустился полумрак. Фёдор полулежал на скамье и перебирал струны поющих гуслей. Штаден сидел за столом, положившись едва ль не грудью да подпирая голову рукой. Друзья на пару тянули песнь на нерусском наречьи. Фёдор снимал звучанье слов и временами угадывал их смысл, но сложить едино не мог, да и в том нужды никакой не было. Басманов пел чисто да звонко, и отрадно было немцу хоть изредка распевать свои песни, сложенные на далёкой родине.

Фёдор играл одну и ту же мелодию, порой малость меняя мотив. Куплеты тихо лились в ночной тишине до ранней утренней звезды. Покуда же мужчины пили да играли, женщины собрались своим кругом. Сегодня они были безмолвны – точно бы сама ночь воспрещала им возносить свои сердобольные али супротив – разудалые песнопения.

Среди привычного круга сидела и Алёна да помогала с пряжей. Мерное поскрипывание колеса заполняло унылое молчание. С уст хозяйки дома сорвался тяжёлый вздох. Плечи Светланы опустились, и руки замерли, повременив с шитьём. Варя подняла очи на свекровь. Светлана, заметив смущение снохи, лишь отмахнулась да воротилась к своему рукоделию.

– Не бери в голову, родная, – молвила свекровь. – Неча тебе по всякому тревожиться.

* * *

Мало-помалу, а природа и впрямь оживала. Благоуханная весна раскрывалась своею волей, безмерно широкой, тёплой и светлой, питая чёрную землю и будто бы сам воздух. Мелкая зелёная дымка полнилась в лесах да рощах. Веточки одна за другой наливались нежными почками. Поля, открытые тёплым лучам весеннего солнца, первые скидывали тяжёлые одеяла уже грязного снега. Разнобойная поросль так и норовила пораньше явить себя белу свету и жадно тянулась к весеннему солнцу. Стадо боярских овец вышло к реке – нынче вода вышла из берегов, подтапливая корни близ растущих грустных ив. Скотина паслась, щипля сочную младую траву.

Алёна с Дуней сидели поодаль, разведя небольшой костёр, поставив прямо в огонь жестяной котелок. В нём побулькивала вода из реки. Алёна скручивала голыми руками молодую поросль крапивы, воротя стебли жгутом. Вместе с тем на её переднике покоились травы. Среди них были и только-только сорванные побеги, и сухие пучки, приготовленные загодя. Дуня тяжело дышала от жгучей боли, а глаза её полнились горячими слезами, но всяко девушка не отводила своего лица, давая Алёне заняться её шрамами.

– Всё, всё, не горюй ты ж так! – приговаривала Алёна. – До свадьбы заживёт!

Дуня шмыгнула носом и усмехнулась сквозь слёзы. Алёна меж тем протёрла самый глубокий шрам, прямо поперёк белого личика, полотенцем, смоченным тёплой водой.

– Добрая душа твоя, – молвила белокурая Дуня.

Раны жгло, но знала девица – то пойдёт к исцелению.

– Да я-то что, – пожала плечами Алёна, глядя на тяжёлую воду реки.

Девушки молча наблюдали за стадом.

* * *

Мария замерла, щурясь в едва ль не кромешной тьме. Тяжёлое дыхание супруга донеслось до слуха прежде, чем женщина увидела его фигуру, сутуло сидящую на краю кровати. Царица не ведала, куда податься. Она слышала закипающее безумие в каждом хриплом дыхании мужа. Прошлой нощью, когда Мария вознамерилась покинуть Иоанна, он вцепился в горло мёртвой хваткой и едва ли не придушил её.

Царица не могла сомкнуть глаз подле своего супруга. Иной раз царь вёл беседу с незримыми ночными гостями, и иной раз Мария ужасалась, будто бы слышала ответ из тьмы. Верно, кромешные черти много терзали царя, не отступали от него, даже когда Иоанн отдавался коротким мгновениям покоя. Мария никогда не знала, дремлет ли владыка, ибо зачастую дремал супруг с открытыми глазами. Этот опустевший стеклянный взор пробирал до леденящих душу мурашек.

Сей ночью видения не давали царю никакого покоя. Иоанн провёл рукой по лицу, и его дыхание прервала дрожь. Мария сглотнула, подалась вперёд и решилась положить руку на плечо супруга. Царь резко отстранился, схватил жену за руку и грубо отшвырнул прочь. Его глаза горели чёрным пламенем дикой ярости. Мария прижала руку к сердцу, потирая запястье. Взор её был столь же лют, столь же злобен. Супруги безмолвно глядели друг на друга, и будто бы покои стали полниться сим жгучим ядом, что стоял у обоих на устах.

* * *

Мир делался краше и краше день ото дня. Рощи и деревья принаряжались, кутались зеленью, устав от гнёта кромешной темени и льдов. Сугробы трусливо уползали к тенистым утёсам да глубоким оврагам, но и там не находили спасения от прибывающего солнца. Вскоре и последний грязный снег растаял, питая сырую землю. Весна занималась такая, что любо-дорого глядеть. Первые полевые цветы робко казали себя тёплому ярилу, подставляясь чистым небесам. Иной раз можно было приметить первых ласточек – их чёрные спинки примелькались близ поместья, и ласковый щебет лился милой песней. Под крышей на восточной стороне терема уж вилось гнездо.

Дни сделались много длиннее, а ночи утратили свои холодные ветра. С заходом солнца наступала долгожданная безмятежность. Стояла благодатная свежая ночь. Воздух был напоён покоем. С неба не сошли яркие звёзды, как Фёдора кто-то спешно будил, тормоша за плечо. Спросонья Басманов первым делом схватился за нож, припрятанный под подушкой, да знакомый голос заверил, что в том нет никакой нужды.

– Собирайся, Тео! – молвил Штаден. – Едем.

– Уже? – Фёдор продрал насилу глаза.

Голос его оставался хриплым, не пробудившись ото сна, но рассудок быстро вернулся к нему, откидывая путы недавних сновидений.

– Стал бы я с эдаким шутить? – молвил немец, кинув Фёдору его белую рубаху. – Снаряжу коней.

Басманов выругался себе под нос, спешно вставая с кровати. Он передёрнул плечами да провёл рукой по лицу, точно с тем, чтобы завериться, что ныне всё не сон. После коротких сборов Фёдор вышел из своих покоев да услышал отголосок женского крика. То доносилось из покоев его жены младой.

Его пробрало до мурашек, и не мог он сделать ни шагу. Сейчас он столкнулся с бессилием своим пред великой и священной мукой, которая пришлась на бремя Варвары. Насилу переборов себя, Басманов поспешил вниз. С каждым шагом Фёдор всё боле и боле гнал всякую тревогу, каждую бесовскую мысль. Вместе со Штаденом они поехали от поместья на север. Лошади точно истосковались по лихой езде и мчались вперёд, истомлённые скукой.

Светало по-летнему быстро, и звёзды скоро гасли одна за другой. Спустя два часа резвой дороги опричники прибыли к монастырю, раскинувшемуся у изгиба реки. Что стены, что возвышающиеся за нею церкви были деревянными.

Фёдор оставался в седле, покуда Штаден слез с лошади и принялся стучать в ворота. Ответа не было слышно. Басманов глядел на монастырские стены. В отрочестве они казались много выше – огромная, могучая крепость, готовая служить оградою от любого врага, от любого супостата. В памяти всплывали светлые образы жаркого, уже угасающего лета. Помнится, как земля благодатна была в тот год. Яблони гнулись под тяжестью наливных плодов, липы цвели, и жужжащие пчёлы роились, спеша снести сладостный нектар. То благодатное, светлое лето будто бы сейчас стояло пред глазами. Светлый праздник – Медовый Спас помнился душистым благоуханием и сладкими напитками, что разливались не токмо в поместье, но и в деревнях.

Фёдор в тот день прибыл с отцом в монастырь, освятить мёд и добротный урожай. Алексей привёз пятьдесят рублей серебра, веля молиться за земли здешние да за отчизну русскую. Под низкое звучное церковное пение сладостные дары жаркого лета окроплялись святой водой. Фёдор до сих пор помнил вкус того мёда и слаще его не ведал.

Резкое ржание Данки воротило Фёдора обратно из мира грёз. Лошадь повела ушами, слыша вдалеке тяжёлые шаги. Опричники прождали порядком, прежде чем им отворил привратник. Мужик осторожно выглянул из-за приоткрытой двери. Его маленькие глаза беспокойно бегали. Видать, пришлые застали старика врасплох.

– Прибыли за благословением, – молвил Штаден с поклоном. – Примет настоятель в послушники на сей день?

Те слова, кажись, токмо больше смутили мужика. Привратник окинул взором немца, его грубое лицо, закалённое в диких его странствиях. Опосля мужик поглядел на Басманова. Оба опричника были при оружии, и это не могло не ускользнуть от взора привратника. Штаден глубоко вздохнул, видя недоверие во взгляде старика.

– У боярина Басманова, – молвил немец, указав себе за плечо, да притом особо выделил, какого роду будет друг его, – жена нынче родит дитя. Явилися мы молить о небесном заступничестве Богоматери и Отца Нашего.

– Так вы ж боярин Басманов! – тотчас же воскликнул привратник, снимая шапку да кланяясь в ноги сперва Штадену, а опосля принялся бить поклоны Фёдору.

– Полно, полно, отворяй уже! – повелел Басманов, указывая плетью на ворота.

– Исполню, боярин! – суетливо бормотал привратник и тотчас же скрылся за жалкою калиткой.

Мужик впустил опричников в святую обитель. Басманов и Штаден осенили себя крестным знамением и направились вслед за привратником. Он привёл опричников к келье настоятеля монастыря. Тот благословил пришедших и принял щедрое пожертвование из рук Штадена.

Опричники поспели как раз к заутренней службе. Фёдор встал на клиросе. Он славно знал наизусть порядок службы и был рад отдаваться святому труду. Отчего-то в этой маленькой сумрачной деревянной церквушке в его сердце воцарился мирный покой. Незримый светлый дух твердил, что всё устроится как должно. Фёдор отслужил утреннюю службу, едва замечая, как здешние порой тихо перешёптываются, поглядывая на него.

Быть может, в ином расположении духа Фёдор бы позабавился с этих толков, но не нынче. Басманов был занят своей молитвой. Слова полнились истинной пылкостью его отчаянного, верного сердца. После службы следовала трапеза, но Фёдор никак не мог и куска взять в рот – былые тревоги ожили и точно набросились на него с новою силой, стоило ему покинуть клирос.

Настоятеля вовремя известили, что приехал боярский сын, и посему святой отец не решился давать прибывшим послушникам сколько-нибудь грязную али – не приведи Господь – срамную работу.

Штаден славно навёл порядок, помогая мудрому, но подслеповатому святому отцу в казначействе. Тем и обошлись поручения для боярского сына да спутника его.

Полдень настал незаметно. Фёдор было и не поверил, когда увидел, как ясное напористое золото льётся внутрь церкви сквозь узкие окошки. На его устах затеплилась улыбка, а в груди разлилось безмерно благое тепло. Он твёрдо принял ясное небо за доброе знамение. Он заворожённо глядел, как мелкие пылинки витают в воздухе, подсвеченные небесным золотом, и всякое тягостное терзание отступало прочь.

Басманов точно провалился в глубокий, крепкий сон – само время будто смазалось в протяжную вереницу песнопения под льющееся из окон небесное благословение. Неразборчиво плыли образы, одна служба сменяла другую, и монашеская братия в своих одинаковых чёрных облачениях будто бы стала единым пятном.

За стенами церкви догорал закат. Святая обитель жила своим чередом, исправно исполняя святое служение, когда день подходил к концу. Фёдор стоял на клиросе, бездумно глядя на монаха, обходящего церковь. Совсем ещё юный мальчонка выметал сор, мерно поскрёбывая метлой о деревянные доски. От кадила поднималась бледная полоска благовонного дыма. Двери резко отворились, и запыхавшийся холоп судорожно оглядывался по сторонам. Взор его не смел замереть, всё метался, метался с дороги, будто бы за ним гналась стая злостных чертей.

* * *

На поместье Басмановых опустилась мягкая ночь, когда трое всадников спешно прибыли к самому крыльцу. Переборовши себя, Фёдор приотворил дверь в покои своей супруги и с замиранием сердца глядел на картину пред собою.

Глаза Басманова за дорогу успели привыкнуть к полумраку, и ныне он узрел всё воочию. Варвара лежала едва ли в чувствах. Её окутывали перины и подушки, подле неё измялось узорное покрывало. Веки опухли от плача, и алые щёки блестели от непросохших слёз. Тихое, глубокое дыхание её доносилось до чуткого слуха Басманова. Он весь обратился к своим чувствам, стараясь уверовать в то, что видел и слышал. Он оцепенел и вместе с тем был всецело заворожён, не смея ступить и шагу.

Алёна сидела подле роженицы, обтирая блестящий лоб Варвары. Девушка кротко обратила взор на опричника да отдала короткий поклон. Басманов вовсе не приметил того, устремив очи на младую жену. Незримая преграда не давала ему подойти, и Фёдор вновь пересилил себя, отчаянно жаждая узреть своего первенца.

Басманов опустился на колени, сложил руки пред собой замком и упёрся в них губами. Крохотный багряно-красный младенец жадно сосал грудь матери, а своею ручкой точно ловил что-то в воздухе. В этот тихий миг, в эту тёмную ночь в душе Фёдора открылось новое дыхание, не сравнимое ни с чем доселе.

Но капля дёгтя проникла горьким ударом в его сердце – подле юноши не было отца его. Фёдор сглотнул да строго-настрого запретил себе предаваться любой скорби в этот священный миг. Лишь когда горячая слеза скатилась с щеки его, лишь тогда Фёдор и смог приметить, что плачет. Не владея собой, он рассмеялся да откинул голову назад. Утерев слезу, он вновь обратил взор на свою семью.

По мере того как Фёдор глядел на них, вместе со многими, доселе неведомыми страхами в пылком сердце вспыхивали огни, полные светлой радости, безмерно блаженного счастия. Уста Фёдора вновь и вновь шептали слова благодарности. Варвара, верно, лишь сейчас сквозь изнурённый, глубокий сон услышала своего супруга, узрела его подле ложа своего. Фёдор глядел на жену с благоговением, точно на языческую святыню. Её уста, искусанные до крови в мученических потугах, слабо улыбнулись.

* * *

Уже солнце давно село, и с неба робко поглядывали первые звёзды. Василий сидел на крыльце, посматривая по сторонам. Сердце отцовское не находило покоя до тех самых пор, как не примчался гонец с доброю вестью. Князь справлялся с тревогами и не давал пустым безумным страхам овладеть им. Мужчина взял себя в руки и смиренно ожидал, как явится Басманов с его дочерью да новорождённым Петром Фёдоровичем, ибо именно под этим именем крестили младенца на восьмой день по рождении.

Долгие месяцы разлуки изъедали отцовское сердце, пущай Василий и заверялся – по словам Басмановых да по письмам самой Вареньки, что ей славно живётся и нет ей никакой печали али беды. Василий радостно поднялся с крыльца, выходя к воротам – уж кто это, как не супруги младые с чадом? Василий не мог нарадоваться, наглядеться на дочерь свою.

В княжеской памяти она была совсем ещё юной девицей, а нынче пред ним предстала жена и мать, нежно качающая на руках своё чадо. Обхватив бело личико, князь поцеловал её в лоб да опустил взгляд вниз. Из-под белых пелён на Василия бездумно глядел младенец, и его ясные глаза были полны небесной лазури, что довольно скоро прельстило Фёдору.

Сам Басманов стоял чуть поодаль да с какой-то мягкой нежностью глядел на князя да на жену свою. Едва Сицкий поднял взор на зятя, Фёдор охотно предался радушным объятиям.

– Ну, Василий Андреич, сами теперь управитесь! – откланялся Фёдор, едва отстранившись.

– Ты чего-то? – подивился Василий. – Хоть домой зайди!

Сицкий махнул на терем и будто оскорбился столь спешным отбытием зятя. Фёдор глубоко вздохнул, аж плечи опустились.

– Служба, Василий Андреич! – протянул Басманов.

Князь поджал губы да развёл руками. Василий так и не решился ни на один вопрос – что нынче толку?

– От же… – со смирением вздохнул Сицкий да помотал головой.

Фёдор запрыгнул обратно на лошадь, махнул на прощанье да погнал прочь.

* * *

Царь стоял у окна. Изнеможённые бессонными ночами очи глядели во двор, сокрытый мраком. Мимолётна тень промелькнула, и Иоанн легко уловил, разгадал сей образ. От сердца отлегла смута, не дававшая ему покоя, знатно испивши крови из сердца царского.

– Ну что же? – сквозь зубы процедил Иоанн, нелюдимо глядя куда-то во мрак опочивальни.

Безмолвно и лукаво в ответ взирала пустая тень.

– Не сбылись твои видения, – царь развёл руками, тихо торжествуя свою победу.

Ответа всё так же не было. Воцарилась тяжёлая тишина. Иоанн слышал собственное сердце. Оно упрямо билось, борясь с невидимыми путами, снова и снова идя наперекор иным законам. Раздался стук в покои. Иоанн хранил молчание.

Стук повторился, и рынды объявили, что прибыл боярин Фёдор Басманов. Это имя заставило Иоанна отойти от того оцепенения, в котором он пребывал эти долгие дни разлуки.

– Пущай заходит, – отозвался владыка.

Дверь отворилась, запуская в покои мягкую полосу света. Фёдор тотчас же затворил за собой дверь да прильнул к ней спиною, переводя дух. Он с первого взгляда видел, сколь мрачен, сколь хмур нынче владыка, в то время как сам Басманов, утомлённый долгою дорогой, не мог скрыть светлой улыбки на устах. Весь облик Басманова полнился ясной беззаветной радостью.

Несколько безмолвных мгновений Иоанн оставался неподвижным, глядя на былое самодовольство на лице Фёдора, да что-то в нём сделалось иное, что-то переменилось. В нём воспряла иная гордость, вовсе не сродни с глупой ребячливостью.

Оба хранили молчание. Неведомо, сколько времени прошло – во мрачных царских покоях весь мир точно замирал, и там, за окном, не делалось ничего, что было бы важно.

– У меня сын родился, – прошептал Фёдор.

Иоанн коротко усмехнулся, кивнув головою.

– Правда, что ли? – вопрошал владыка.

Басманов, не ведая себя от вновь прильнувшей радости, часто закивал.

* * *

Фёдор медленно отходил от глубокого сладостного сна. Потягиваясь, он неспешно стал с кресла, на коем и заснул. На столе, подле опричника, пустовали кувшины, которые ещё вечером полнились сладким мёдом. Фёдор поддел один из сосудов за край да наклонил к себе. Тихий плеск был радостной вестью. Опричник опохмелился, испив прямо из кувшина. Отстранившись от пития, Басманов протёр сонные глаза. К нему возвращалась жизнь. Мутные пятна скоро обрисовались единой картиной. Фёдор видел Иоанна со спины, облачённого в белую рубаху. В столь ранний час Иоанн вновь трудился.

– Ты вообще спишь, царе мой? – зевая, вопрошал Басманов, потирая затылок.

Владыка усмехнулся да сел вполоборота.

– Самому бы знать, – вздохнул Иоанн, откладывая перо.

Фёдор улыбнулся словам царя и вновь зевнул, прищуривши свои ясные очи. Басманов повёлся взглядом на окно. Солнечный свет торжественно падал в покои, нарушая привычный сумрак. Занимался ясный день. Небесная лазурь торжествовала безмерно далёким величием.

– Я видел как-то славный сон, – сонно пробормотал Фёдор, продолжая глядеть в окно.

Иоанн пожал плечами.

– Мир грёз лукав, – произнёс владыка, откидываясь на спинку кресла. Его руки покойно легли на резные подлокотники.

– Будто явь не лукава, – ответил Басманов, с хитрой улыбкой поглядывая на царя.

– Явь много боле коварна, – согласно молвил Иоанн, усмехнувшись и медленно кивая.

* * *

Безмолвные иссушенные висельники покачивались на городских воротах. Вытаращились пустыми глазницами куда-то. Покойники не были умерщвлены единовременно, ибо по-разному иссохлися, изъелися вороньём проклятым. Князь Хворостинин не смог узнать повешенных. Васька Грязной глядел на покачивающиеся тела.

– От сразу видно, наш старина-Басман порядки наводит! – одобрительно усмехнулся Васька.

Опричники со своими дружинниками прибыли к самой Александровской крепости. Басманов их встретил – воеводы крепко обнялись да направились ко столам, накрытым во дворе. Изредка порывы ветра трепали белую скатерть, которую придерживали тяжёлые блюда. Басман не успел и отдать приказу, как холопские принялись подносить вина да кушания ко столу опричникам.

– Экая же честь мне на старости лет! – молвил Алексей, оглядывая прибывших. – Отчего ж гонца не послали?

Дмитрий Хворостинин пожал плечами, покуда Васька охотно приступил к угощениям. Алексей сидел, откинувшись назад, да поглядывал, и не токмо на князей, но и на людей, прибывших с ними. Глядел да бороду поглаживал. Всяко же вида Басманов был дружелюбного, пущай малость и утомлённого.

– Чай, времена нынче скверные – поди и прибьют бедолагу, – молвил Хворостинин. – То-то, оно нас сколько!

Басман вновь оглянул ратных беглым взором да последний раз коснулся своей седоватой бороды. Пожав плечами, воевода потянулся к своей чаше.

– И всяко, много чести, – повторил Алексей, испивши мёду.

– Много – не мало, – бросил Васька, утирая усы, – а всяко нынче осенью выступать надобно.

– Дожить бы ещё до осени-то, – усмехнулся Басманов.

– Хочешь не хочешь, а дожить надобно, – предупредил Дмитрий, – ибо велено воротиться тебе, Алёш.

Басманов глубоко вздохнул. Его пальцы постукивали по столу. Взгляд его опустился, брови едва свелись, да притом воевода пожал плечами.

– Ну, коли велено, али есть выбор какой? – вопрошал Басманов.

* * *

Тяжёлую поступь Басмана Иоанн заслышал ещё издалека, гулкое лукавое эхо доносило шаги опричника. Царь обратил взор к порогу, когда там встал Алексей. Опричник глядел на владыку исподлобья. Иоанн видел разительную, но неуловимую ни уму, ни взору перемену. Лишь сердце царя чётко твердило, что пред ним лишь тень того Басманова, коего он знал все эти годы.

И всё же владыка оставался невозмутим. Величественно Иоанн поднял руку, и Алексей, смиренно и покорно, припал устами к царскому перстню. Их безмолвные взгляды хранили всё невысказанное. Алексей сглотнул, стиснув зубы плотнее. Лишь когда раздался жалостливый скрип, Басманов заметил, сколь сильно скрутил в руках плеть. Опричник тяжело вздохнул, широкие плечи его тянуло к земле мёртвым грузом. Он рухнул на скамью спиною к длинному пустующему столу.

– Тяжкая ли дорога выдалась? – вопрошал владыка, занимая трон.

Алексей поднял взгляд, коротко кивнул, положив руку на грудь, точно бы в благодарности. Кулаки его плотно сжимали кнут. Алексей поджал губы да коротко мотнул головою, точно отринул какую мысль – до дикого крамольную, лукавую и злую. Опричник глухо кашлянул, прочистив горло, да молвил:

– Дорога, царь-батюшка?

Иоанн подпёр голову рукой, единожды кивнув. Басманов усмехнулся, потирая затылок да глядя пред собой.

– Славно, славно, – пробормотал Алексей.

Затем его голова опустилась тяжкой ношей. Из груди вырвался хриплый вздох. Когда Алексей вновь поднял взор на царя, всё переменилось. Этот взгляд был полон злости, глухой и безвыходной.

– А я же, полудурок гордый, до последнего не мог верить, – произнёс Алексей.

Его голос дрогнул, но царь молча внимал.

– Мне в лицо говорили, я не верил, – горько усмехнулся Басман. – Да вовек не бывать такому! Всё же есть воля твоя… Всё ж ведал ты, заступник наш, государь. Отчего же не вступился ты за сына моего?

– Не вступился? – вопрошал Иоанн.

Алексей резко поднялся со скамьи, и слышалось злое дыхание его. Рынды крепче схватились за секиры и, верно, хотели было приблизиться к государю, как владыка мотнул головой, упреждая их порыв.

– Не со мной! – глухо выдохнул Алексей, сокрушённо мотая головой. – Не с моим сыном.

Иоанн доселе хранил невозмутимость, и лишь эти слова вызвали лукавую ухмылку на его устах.

– С твоим сыном, говоришь? – Иоанн едва заметно повёл бровью.

Алексей, верно, впал в замешательство.

– Стало быть, всё слухи то, что ты отрекался от него? – вопрошал владыка.

Басманов прикусил нижнюю губу да злостно и наотмашь стегнул пол подле себя. Стиснув зубы до скрипу, Алексей подался вперёд. Царь резко ударил руками, унизанными перстнями, о трон да поднялся. Владыка превосходил ростом опричника и грозно глядел на него.

Внутри Алексея поднялось всё, что он зарёкся подавить, явившись ко двору, но сейчас, глядя на Иоанна, чувства вскипали, затмевали добрый разум, не оставляя ничего, кроме всё выжигающей отчаянной злости.

Иоанн видел, какая буря охватывает душу Алексея, но выдерживал на себе этот взгляд. Царская воля, незримая, но великая в силе своей, не давала опричнику сдвинуться с места, и он будто горел изнутри, заживо, мучаясь от того унижения, боли и тупой злости, которым не было выхода.

– Отступись, Басманов, – повелел царь, заглядывая в очи слуги своего. – Учил Спаситель: остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим.

– А ты простил убийц детей своих? – вопрошал Алексей.

– Нет, – молвил владыка, и тёмные очи его сверкнули неведомым огнём, – нет, не простил, ношу я эту рану ядовитую в сердце своём. И мучит она меня каждый день. Нету мне веры живым, нету мне спасения от мёртвых. Приходят они нощью и терзают сердце моё. И молю я Господа, чтобы ниспослал мне сил на прощение, ибо алчность отмщения сгубит меня, а вместе с тем и державу нашу. Нет, не простил. Ведомо мне горе твоё, Басман, как никому другому. Оттого, что сердце моё полно любви и к тебе, и Фёдору. Оттого и прошу – отступись.

Пронизывающий, звучный голос отозвался в самом сердце опричника. Что-то сломилось, но не было иного выбора, как отшагнуть назад от трона. Алексей ощутил, как страшный рок непременно обрушится, ежели не исполнит сего повеления. Сглотнув, Басманов исполнил царскую волю.

* * *

Наконец всё возвращалось на круги своя. Басманов ничуть не переживал о своём позднем пробуждении. Он исполнился доброго духа. Славный настрой его изливался звонкой песенкой, подхваченной в деревне. Простенький мотив, вовсе без слов – но отчего-то была в том сладкая отрада. Фёдор напевал складную мелодию, покуда неспешно ступал по лестнице. Ловко взмахивая рукой в воздухе, он точно помогал себе не сбиться.

Лестница заворачивала, когда Басманов оступился. Удали да ловкости хватило ему, чтобы устоять на ногах, вовремя взявшись за каменные перила да малость подавшись на них спиной. Причиною того послужил неожиданный звук – кто-то словно похлопал в ладоши да присвистнул. Видать, кому по нраву пришлось пение. Фёдор ухмыльнулся, оглядывая с ног до головы вышедшего из коридора Афанасия. Князь поднимался снизу, верно, с трапезы.

– Слаще соловья заливаешься, Федь, – с улыбкой молвил Вяземский.

Басманов самодовольно усмехнулся и, положа руку на сердце, принял похвалу.

– Доброго дня и тебе, княже, – звонко отозвался Фёдор.

Афанасий вздохнул и с каким-то снисхождением взглянул на Басманова.

– От заслушался – любо, право! – молвил Афанасий, всплеснув руками. – Даже жаль, что настроение тебе подпорчу.

– Ну, так ты не порть, Афонь! – усмехнувшись, молвил Басманов да пожал плечами.

Его белые пальцы постукивали по перилам, всё ещё не расставшись с лёгкой деревенской песенкой.

– На кой оно тебе? – вопрошал Фёдор.

– Да вот в том-то и беда, что незачем, – просто вздохнул Афанасий. – Алёша вернулся.

Фёдор продолжал улыбаться, но пальцы его замерли. Сердце забилось, заглушая всякую мысль.

– Батюшка твой, – уточнил Вяземский, будто в том была нужда.

– С чего же это мне настроение должно испортить? – вопрошал Фёдор, вскинув голову да прищурив глаза. Голос его почти не дрогнул.

– И право! – молвил Вяземский, всплеснув руками.

С теми словами Афанасий ступал уж своею дорогой и, лишь преодолев пролёт, единожды обернулся. Фёдор всё стоял, исполнившись задумчивости и трепета.

* * *

Стоя на пороге трапезной, Басманов завидел отца со спины. Алексей громко беседовал с братией, которая охотно, наперебой испрашивала про Кострому. Возгласы опричников не давали слышать друг друга, но Басман всё же доносил обрывками о службе своей вдали от двора царского.

Владыка занимал своё место во главе стола. Его холодное выражение лица лишь самую малость смягчилось, едва царь увидал Фёдора на пороге. Место подле Алексея пустовало. Фёдор лишь пару мгновений медлил – того и не приметил никто, да как ни в чём не бывало приблизился к отцу, заняв своё место подле Алексея.

– Доброго здравия, – молвил Фёдор. – Рад видеть тебя.

Алексей будто бы забылся в громком разговоре. Когда он всё же обратил взор на сына, будто бы подивился видеть его. Уста Алексея разошлись улыбкой. Здоровая ручища похлопала Фёдора по спине да прихватила за затылок, правда, вскоре отпустила, малость потрепав.

– А я-то как рад, Федюш, – молвил Алексей да запил крепким мёдом.

* * *

Робкий стук в дверь застал Алексея в поистине скверном настрое. Опричник отворил дверь, уже готовясь огреть любого, кто к нему явится, да пьяный гнев его малость стих, как увидел Глашу на пороге. Опричник опёрся рукою о дверной проём. Басманов стоял босой, взгляд нелюдимо пялился вперёд и блестел, как неживое стекло. Его рубаха была распахнута на груди. Как бы ни был крепок старый воевода и телом, и духом, сейчас он видел Глашу пред собой и исполнился истинного ужаса. В очах безутешной матери сказалось их общее горе, которым не мог Басманов поделиться ни с кем.

– Я не звал тебя, – проворчал Басманов, почёсывая бороду.

– Мне уйти? – спросила Глаша.

Голос её ослаб от долгого плача. Едва ли Басман признал её, не ведая, какую рану носит сердце её. Ему не было сил пустить и не было сил выдворить её. Алексей стоял в раздумьях пару тягостных мгновений. От него несло водкой. То отчаянное горе, что связывало их, пересилило и страх, и стыд, и гнев. То горе пересилило всё. Цокнув, он взял Глашу за плечо, заводя в свои покои. Женщина едва не споткнулась обо что-то – впотьмах и не разобрать. Басман сел на кровать, взял с сундука бутыль водки и сделал два больших глотка. Глаша села подле опричника. За ту ночь они не обмолвились ни словом. Не было слов таких, чтобы облегчить адские муки двух безутешных родителей.

* * *

Двое всадников ехали во главе отряда опричников. То были Малюта и Алексей. Они главенствовали над прочими мужами из братии, объезжая московские дворы и улочки.

– Отрадно, отрадно, что воротился, Алёша, – молвил Скуратов.

– Да на кого ж вас оставить-то, блудоумы неродимые? – усмехнулся Басман.

– И то верно, – согласно закивал Малюта, усмехнувшись в усы.

Всадники обошли мост, переступая через полноводную Неглинку. Лошади Алексея и Малюты вышли вперёд. Прочие опричники не могли бы их слышать. Скуратов огляделся и, будто бы заверившись в этом, обратился к Басману.

– Лёш, а того самого… – произнёс Скуратов, почёсывая затылок.

– Чего ты там бурчишь? – вопрошал Басман.

– Да всё покоя не даёт – в чём ссора ваша с Федькою тогда была? – спросил Малюта, да голос понизил.

– В чём ссора? – нахмурился Алексей. – Да не было отродясь ссоры. Всё враки. Послал царь в Кострому – то-то я и помчался. Велел вернуться – от он я.

– Ну тебя, Лёшка, – отмахнулся Малюта, сплюнув наземь. – От совсем-то за дурака не держи уж!

Алексей резко выдохнул, перестав скрывать всякую хмурость на лике своём. На устах мелькнула горькая ухмылка.

– Ты всё тот же гадский сплетник, Гриш, – произнёс Басманов. – От поведай – плевал же Федька на наказ мой?

– Какой наказ? – в недоумении вопрошал Малюта.

– И ты меня за дурака не держи, – упредил Алексей.

Скуратов вздохнул, мотая головой.

– Лёша, Лёша… Я и сам-то рад был бы воле твоей внять, – молвил Григорий, положа руку на сердце, – да царь воспретил. И что же нам, псам цепным? Как воле его противиться?

– От же! – сплюнул Басманов.

* * *

Фёдор замер подле своих покоев. Дверь была приоткрыта. Он сглотнул, взялся за рукоять своего ножа, заткнутого за пояс, и медленно отворил дверь.

– Не боись, – отозвался голос Алексея.

Фёдор стоял на пороге, бегло оглядев свои покои. Басман жестом велел сыну войти. Фёдор едва заметно поджал губы и переступил порог. На столе стояла водка и две чарки.

– Садись, поболтаем, – молвил Басман, указывая на сундук подле стены.

Фёдор сел, опёршись локтем о стол. Отец был в кресле напротив. Алексей оглядел сына с ног до головы, хмуро сведя брови. Басман потянулся к своей чарке, и Фёдор неволею вздрогнул – едва-едва заметно.

Они выпили. Молчание меж ними было сродни той тишине, что настигает после громкого звука. Фёдор впервые остался наедине с отцом с того побоища. Тяжёлый вдох Алексея прервал эту тишину.

– Послушай, Федя…

Прежде чем продолжил, Басман поглядел куда-то пред собой.

– Года четыре тому назад, – молвил Алексей, кивая, точно заверившись в своей памяти, – посреди ночи получил приказ. Надобно было девку убить. И от, давай-ка – за что же?

Вопрошая это, Басман откинулся назад. Фёдор пожал плечами, наливая водку сперва отцу, потом себе.

– Видать, было за что, – просто ответил молодой опричник.

Алексей усмехнулся, подымая чарку.

– Разонравилась царю-батюшке, – точно тост провозгласил Басман, – по крайней мере, так сказывали. Видать, понесла она… От, видать, с тех пор и шло за мной проклятье за прегрешение моё. От и настигло токмо сейчас.

Фёдор поднял чарку вместе с отцом. Взгляды сына и отца встретились. Вдруг Фёдор почувствовал необъяснимое дыхание позади себя, и этот мороз пронзил его лишь на мгновение, но того хватит с лихвой на эту жизнь.

Взгляд Алексея был усталым, разбитым. Погасло что-то, чему Фёдор не находил слов, и заместо того незримого, но безмерно пылкого воцарилась холодная немая боль. Воевода подался вперёд. Фёдор не без удивления угадал желание отца. Они испили до дна. Короткий смешок сорвался с уст Алексея. Опричник поднялся с места да потрепал Фёдора по плечу.

– Я-то свой грех, видать, искупил. А вот у тебя, сынок, то ещё впереди, – молвил напоследок Алексей.

Часть 5

Глава 1

Солнце светило, но не грело. Далеко на востоке занималась заря. На колокольне стоял нескладный парнишка. Руки его были слишком длинными, а плечи сутулыми. Нос и худые щёки горели на бледном лице. Подросток кутался в заячий полушубок, явно с чужого плеча. Парень поглядывал вниз, на площадь. Прихожане, идущие к воскресной службе, казались вовсе ничтожными пятнышками. Парень вздрогнул от порыва зимнего ветра – его пробило на мелкую дрожь, которая вмиг унялась.

Он прислушался. Вскоре тревога объяла сердце, и парень быстро огляделся. По лестнице приближались тихие шаги. Подросток успел схватить камень с пола, сжал его в кулаке да спрятал руку за спину. Стоило лишь знакомой фигуре показаться в узком проходе на колокольню, паренёк облегчённо выдохнул да бросил камень себе под ноги.

– Это ты… – молвил он, оглядывая пришлого.

С его бледных, потресканных от мороза губ сорвался тихий выдох. Подросток с облегчением воротился к созерцанию вида с колокольни. Ничтожные пятна внизу вновь заняли его взор и ум. Прихожане всё прибывали и прибывали, занимая собой площадь. Священник же меж тем приблизился к юноше. Став подле него, он также обратил свой взор вниз. Молчание. Лишь северный ветер временами завывал, без толку пытаясь поведать о своей лютой боли.

– Ты славно звонил сегодня, – молвил отец Филипп, обращаясь к юному государю.

Иоанн едва заметно вскинул брови. Взор его обернулся на тяжёлые колокола, тянущие чёрные языки вниз. Неясный неописуемый трепет охватывал душу юного владыки, когда он взирал на эти величественные колокола. Он исполнялся той могучей, грозной силы, которой обладал переливистый громкий звон.

– Они помогают мне заглушить их, – произнёс юноша, потирая висок.

На правой стороне лба темнело пятно свежего синяка. Филипп свёл брови и, поджав губы, осторожно коснулся лица юноши. Иоанн резко замотал головой.

– Господь не оставит тебя наедине с ними, – произнёс священник.

Голос Филиппа дрогнул, исполненный отцовского волнения за духовное чадо. Иоанн шикнул, случайно прикусив губу. Обратившись взором к святому отцу, государь младой сложил руки пред собой.

– И ты не оставляй меня, отче, – просил юноша, склоняя главу.

Филипп осенил подростка крестным знамением.

– Не оставлю, – поклялся святой отец.

* * *

Фёдор потирал глаза, стараясь внять тому незримому. Иоанн сидел в резном кресле, призывая прислушиваться к великому безмолвию ночи. Басмановский взор не мог уловить ничего. Несколько мгновений прошли в такой тишине, которая много больше походила на глухой сон, нежели на явь. Иоанн медленно поднял руку, жестом призывая к молчанию. Фёдор всё это время не произнёс ни слова и посему только боле смутился знамению.

Вдруг царь резко повёл головой, оборачиваясь куда-то, следя взглядом по голой стене. Фёдор до боли напрягал свои очи, но полумрак ли али ещё какие силы скрывали от него то, что не давало покоя государю. Иоанн обратил свой взор на опричника, жаждая ответа. Басманов поджал губы да мотнул головою, отчаявшись узреть то, что сокрыто во тьме.

– Я не слышу ничего, – тихим шёпотом признался Фёдор.

Ухмылка на устах царя горела тихим безумием. Он мотнул головой, точно бы его постигло великое, но ожидаемое разочарование. Иоанн закрыл глаза, откинув голову. Фёдор глубоко вздохнул, вставая с кресла, в коем задремал.

– Тут никого нет, – раздался сонный шёпот опричника. – Только мы с тобой.

– Ты не слышишь? – тихо вопрошал Иоанн.

Фёдор мотнул головой, приблизившись боле к царю.

– Крысы в стенах, – произнёс государь.

Басманов глубоко вздохнул.

– Там ничего нет, – прошептал Фёдор.

* * *

– От бы нынче вместе с Морозовым поехать бы под Полоцк… – вздохнул Алексей Басманов, покручивая нож, воткнутый в стол.

В палате стоял тяжёлый воздух. Окна и двери были распахнуты настежь, но едва в том было толку. Опричники сидели поодаль, слушая, чего там Земской суд порешал.

– Помчаться на север да резать этих латинов! – вновь мечтательно вздохнул Алексей, умаянный лютой скукой.

– И не говори! – молвил Штаден, закидывая голову к потолку.

Алексей обернулся на Генриха, и скучающее лицо озарилось улыбкой. Меж опричников пробежал смешок, но, право, то скоро вновь сменилось скукой. Братия царская имела много власти, и то было отрадно, да много приходилось и трудиться. От и сидели нынче опричники да следили, как бы суд Земской судил праведно и честно.

Фёдор глядел куда-то пред собой. Он опустил голову на руки, сложенные на столе, и его взгляд бездумно скользил с одного князя на другого, покуда зачитывался приговор да заверялись клятвы. Вяземский откинулся назад, скрестив руки на груди. Верно, из всей братии Афанасий боле всех мог внимать делу, но, право, уже и князь сдался. Малюта широко зевнул, прикрываясь грубою ручищей.

Опричники присутствовали на слушании, да токмо телом. Мысли их были далеки отсюда. Покуда братия скромно укрылась в полутени, в дальнем углу, да откровенно измаялись скукою, земские князья были точно на иголках. Боле всех был сосредоточен на деле верховный земской судия – князь Иван Петрович Челядин. Мужчине шёл уже седьмой десяток лет, хотя с виду он был много моложе. На его лице, особенно в живом, разумном взоре, нигде не виднелись слабость али угасание.

Иван был широк в плечах, славного сложения. Волосы и борода его от природы были светлы, и посему седину сложно было приметить. Много славы принёс он ратной службой и многую любовь сыскал нынче в народе, судя верно, праведно.

– За сии прегрешения, чтобы вершилось правосудие на земле, как оно свершится на небе, приговариваю раба божьего к смерти чрез повешение.

– Ну слава тебе, Господи! – вздохнул Басман-отец, осенив себя крестным знамением.

Опричники спешно вышли прочь, во двор. Глоток остывающего свежего воздуха взбодрил их силы. Они быстро сели по коням да направились уже в излюбленное место, отрада их – в кабак немца.

Не успели со двора выехать, как пришлось гнать толпу кнутами, ибо не было попросту дороги – хоть живьём дави. Уже собрался люд глядеть, как разбойника вешать будут, и не было им места, куда сторониться. Вдалеке висельница безмолвно ожидала своего грешника, чтобы заключить его в крепкое объятие. Уж подле неё ещё большая давка была, не то что яблоку, там, поди, и зерну негде было пасть.

– Видать, пройдоху и впрямь невзлюбили! – произнёс сквозь зубы Алексей, вновь и вновь стегая голоногую толпу. – Дорогу, мрази! Гойда!

Даже страшный клич царских кромешников не прогнал народ вовсе, хоть люд суетно и сбегал прочь с пути всадников. С горем пополам опричники преодолели площадь и уже вышли на нужную дорогу. Уж кто попал под лошадей царских – так поделом. Покуда ехали, Малюта ухмыльнулся себе в ус да плюнул.

– От тоже мне! – мотнул головой Григорий. – Ежели так тряслись над девкою своей, так и не пускали бы из дому без присмотру! От, поди, всяка пьянь и отымеет, и прирежет. И неча потом слёзы лить – не доглядели – ихняя вина!

– Неужто ты и впрямь слушал, за что этого вешать будут? – подивился Алексей.

Малюта пожал плечами.

– Так же ж служба, – ответил Григорий.

Алексей глубоко вздохнул, поглядывая назад, кабы кто не отстал, пробираясь чрез толпу. Дальнейший их путь пролегал в безмолвии до того, как все спешились подле кабака. К приезду опричников уже было готово жаркое кушание да сладкие напитки, и токмо и ждали, что прибытия славных слуг государевых.

Алёна была знатной хозяйкой. Девка вышла удалая, толковая, достала из закромов такого мёду, которого не подавалось никаким гостям. Опричники славно пировали, оставляя все раздоры да ссоры на завтра. Они согласно сбивали чаши, пели песни, под конец Малюта сцепился в драку с немцем. То было дурачество, не боле.

Резвое побоище сменилось лишь боле резвым пиром. Шум его заглушал сам ход времени. Солнце клонилось к горизонту, напаивая небеса алым заревом. Вскоре первые звёзды показались на вечереющем небе. Братия вспоминала былое да перекидывалась слухами, что вскоре каждому выпадет удача преумножить ратные подвиги свои. Говаривали, так, ненароком, украдкой, будто бы скоро будут выступать супротив латин. Не в этом году, так в следующем.

Ратные толки, впрочем, стихли столь же быстро, сколь и возникли. Час уже был поздний, как гуляния стали мало-помалу стихать. Опричники порешили, что неча подыматься в покои. Заместо того, чтобы ещё куда-то волочиться по лестнице, братия рухнула вповалку прямо на полу и забылась крепким пьяным сном, подложив под голову что придётся.

Жаль, что совсем ненадолго опричники прикорнули. Оглушительный грохот застал их врасплох. То был резкий гулкий шум, точно кто много и лихо бил жесть о жесть. Голова и так шла кругом, но сей грохот с похмела и вовсе губительно бил по вискам. Но, чёрт возьми, нынче иного пути скоро пробудить опричников не было. Первыми пришли в себя Генрих с Фёдором. Алёна на пару с Алексеем продолжали будить братию.

– Просыпаемся, народ! И нам сейчас башки бесполезные оторвут к чертям собачьим! – грозно взывал Басман, пиная Малюту ногой в бок.

– Что стряслось-то? – вопрошал Фёдор, проводя рукою по лицу.

– А то стряслось, что оплошали мы, братцы! – огрызнулся Алексей, со злостью громыхнув рукоятью ножа о жестяную посудину.

* * *

Опричники предстали пред царём. Иоанн глядел на них, блуждая лютым взором с одного на другого. Государевы очи пылали глухим чёрным пламенем, ноздри раздувались.

– Вы, суки, – произнёс Иоанн, обводя взглядом опричников, – верно, порешили, что я с Челядина-то безвольного спрошу?

Братия молча внимала государю, не смея вымолвить ни слова. Резкий удар посоха об пол заставил опричников вздрогнуть. Гулкое эхо делало их безропотное молчание ещё боле тяжёлым.

– Я дал вам волю, и что? Чтобы узнать, что вы племянника опричника повесили?! – вопрошал царь, глядя на слуг.

Слуги государя безмолвствовали. Царь ухмыльнулся и цокнул. Опустивши взор, он потёр переносицу. Плечи его дважды содрогнулись, прежде чем послышалась глухая усмешка.

– Много, много, слишком много… – процедил владыка, мотая головой.

Подняв очи на братию, Иоанн глядел точно на бездушный скот. Его пальцы барабанили по резному посоху. Мрачный взор исполнился злостью и жёсткой насмешкой. Лишь Фёдор посмел поднять глаза, смотря в ответ на царя. На несколько мгновений их взгляды застыли.

– Слишком много милости дал я вам, – глухо сокрушился Иоанн.

С этими словами царь ступил к трону. Опричники переглянулись меж собой украдкой. Никто из них не находил ни единого слова.

– Око за око, так же писалось? – с мертвенным холодом процедил Иоанн, оправляя подол своего одеяния, покуда садился на трон. –  Когда Морозов потребует кровной мести за племянника, – продолжил царь, – я ни за одного из вас, псы, не стану заступаться.

Опричники кротко склонили свои головы, принимая царскую волю.

– Пошли все вон, – велел владыка.

* * *

Занимался ясный полдень. Опричники укрылись под навесом, собравшись полукругом. Тень спасала от беспощадно палящего солнца, но, верно, полуденный жар не был нынче главною бедой.

– Что будем с Мишей делать, как он вернётся? – вопрошал Афанасий, поглаживая бороду.

Алексей пнул деревянный столб навеса да сплюнул наземь. Всплеснув руками, воевода молвил:

– А что с ним поделать-то можно? От прибудет, тогда поговорим. А сейчас я бы к Челядину скатался.

– Это можно! – одобрительно подхватил Малюта, кивая головой.

– Как мы могли так оплошать? – вздохнул Алексей, уставившись куда-то вдаль.

– Ну а что нам, каждого ублюдка помнить? – вопрошал Афанасий.

– Мишкиного племянника можно было бы и упомнить, – сокрушённо вздохнул Алексей.

– Да к чёрту их! – отмахнулся Малюта, сплюнув наземь.

– И то верно, – кивнул Алексей.

Меж братии повисло молчание. Редкие порывы ветра гнали горячий воздух. Далёкий шелест листвы едва-едва мог занимать ту тишину, что стала средь опричников.

– Когда к Челядину едем? – обратился Вяземский к Алексею.

Басман-отец глубоко вздохнул, почёсывая затылок.

– Надобно поскорее, – молвил Алексей.

* * *

Выбитые ворота пали ниц во двор, в сухую притоптанную траву. Всадники въехали, и громкие крики возвещали об их прибытии. Домашние и слуги бежали прочь, и за несколько мгновений двор сделался безлюдным.

Алексей Басманов ехал во главе отряда. Он первый спешился и направился в дом, прочие следовали за ним. Малюта остался на крыльце, люто поглядывая, чтобы лишних шума да смуты не подымалось. Ведали опричники, что в имении Челядина бывают люди ратные, и помногу, да сам чёрт не заставит их поднять руку на царских слуг. Войдя в дом, Басманов и прочие принялись без разбора громить всё, что попадалось под руку, боле с тем, чтобы дать хозяевам понять – прибыли гости дорогие! Верно, царские слуги застали Челядина с его женою за трапезой.

– Иван Петрович, родной мой! – громко возвестил Алексей, садясь подле князя да обрушив руку на стол.

Громкий удар отозвался по всей палате, покуда опричники расходились. Фёдор остался у порога, обнажив саблю. Вяземский сел подле Алексея, а Кузьма стал позади княгини Челядиной. Басман-отец несколько выждал, постукивая пальцами по столу. Цокнув, Алексей взял со стола чашу с вином и смочил горло. После того Басман швырнул посудину в стену, заставив хозяина дома посторониться.

Иван Петрович держал себя пред опричниками достойно и не казал своего страха. Суровость не сходила с его лица, покуда он глядел в глаза Басманова. Верно, это токмо больше и завело государевых слуг. Афанасий подал знак Кузьме, и мужик схватил княгиню за руку. Тяжёлый нож его был наготове. Челядин сглотнул, и когда Алексей увидел этот лютый испуг в очах земского судьи, лишь тогда приступился к речи.

– От давай теперича и потолкуем, – молвил Басман, утирая свои усы. – Ведал же ты, что племяшку опричника вешаешь?

Кузьма схватился за нож крепче, готовясь сечь по первому же знаку своего боярина. Княгиня замерла ни жива ни мертва, лишь белая рука её холодела от жуткого страха. Едва Иван хотел было дать ответ, как Басман упредил его жестом.

– Не ври мне, – твёрдо произнёс Алексей.

Челядин сглотнул.

– Ведал, – глухо отозвался князь.

Афанасий кивнул Кузьме. Мужик замахнулся и со всей силы ударил по столу. Нож прорубил расшитую скатерть и вместе с нею вонзился в дерево. Раздался громкий крик княгини, но она осталась нетронута. Женщина прижимала к груди руку, точно не веря, что не лишилась её. Опричники же подняли на смех испуг обоих супруг Челядиных. Спустя пару мгновений Алексей унял братию, ударив по столу пару раз.

– Послушай оно чего, Ванька, – произнёс Басманов. – Эко же ты сделался героем средь земских! И право, по заслугам!

Опричник похлопал судью по плечу, точно и вправду по-дружески. Челядин не мог посторониться, не отойдя из оцепенения.

– Вот что скажу! – молвил Алексей, положа руку на сердце. – Ты ж в самом деле полюбился мне! Всяко боле, нежели крысёныш Бельский али ещё кто из ваших. Да токмо устроил ты всем нам несладко, ой несладко! На кой чёрт дурить нас? Не надобно, Вань, не надобно.

Челядин опустил взгляд, кротко кивая.

– Помилуйте, – тихо произнёс Иван.

Алексей ухмыльнулся, откинувшись назад. Опричник махнул пред собой, готовый внимать. Князь не смел обратить взора на жену, встал со своего места и преклонил колено пред опричником. Басманов самодовольно усмехнулся, поглядывая на княгиню. Женщина, верно, хотела отвести взгляд, но отчего-то не могла, и то очень даже пришлось по сердцу Алексею.

– Не слышу? – молвил Басман-отец, чуть вскинув брови.

– Прошу милости вашей! – произнёс Челядин.

Алексей почесал щёку, глядя куда-то вперёд себя. Его плечи опустились, и из груди вышел тяжёлый выдох.

– От воротится Морозов, и с какими вестями встречу его? – произнёс Басманов.

Опричник поднялся со своего места и пнул князя в живот, повалив наземь. Алексей плюнул да ударил себя в грудь.

– Ну, княже, бывай! – молвил Басманов напоследок.

* * *

На обратной дороге опричники не торопились в Кремль. У братии не было большого желания угодить под гнев царский, и посему они решили ехать боле длинной дорогой. На трети пути отряд свернул к славному берегу реки – ровный да пологий спуск был благодатным местом для привала. Там росло несколько ив, скорбно согнувшихся над водой, всё оплакивая вечное горе своё. Под деревьями залегла мягкая тень, спасающая от душного зноя.

С лошадей сняли всякое снаряжение и оставили на небольшом возвышении подле пожелтевших кустарников. Малюта и Алексей следили за лошадьми, сняв сапоги и зайдя в воду по колено. В этот жаркий день студёная река была истинною отрадой. Омыв лицо, Алексей растёр грудь, смывая, сколь возможно, дорожную пыль.

– Ну, будем надеяться, что Челядин уяснит теперича, – потянулся Басман-отец.

Малюта пожал плечами, разминая шею.

– А чёрт его знает, – ответил Григорий. – Земские – народ несмышлёный.

– На то мы и посланы, – усмехнулся Алексей, – вразумить нерадивых.

– А право – коли так не успокоются, знаю боле верный способ усмирить их, – молвил Малюта, подло ухмыляясь. – Тем паче что у Челядина и жена славная, и дочки загляденье.

– Дурак ты, Гриш, – мотнул головой Алексей. – От чего-чего, а открытой вражды с земскими нам токмо и не хватало!

– Можно подумать, до сих пор мы с ними в дёсна лобзались! – ухмыльнулся Малюта.

Афанасий оставался на берегу, сидя в тени грустной ивы. Фёдор и немец отплыли едва ли не до середины реки. Они вышли к мелководью, и верно, как уж было заведено, беседа свелась к дружеской схватке. Сцепившись врукопашную, они были равны. Каждый из них то отступал, то делал выпад, пытаясь забороть соперника.

– Готов на спор? – спросил Малюта, поглаживая бороду.

– От лукавого, – мотнул головой Алексей, продолжая поглядывать за схваткой.

Меж тем драка сместилась к коварной поросли камышей. Вдруг забава прервалась ругательством, сорвавшимся с уст Фёдора. Молодой Басманов резко метнулся в сторону, странно прихрамывая. Его встревоженный взгляд окинул прибрежную поросль, а в воде расходилось пятно крови. Генрих спешно помог другу выйти из воды, придерживая его за плечо. Левая нога Фёдора была залита кровью.

– Да какого же чёрта ты напарываешься вечно, я понять не могу?! – выпалил Вяземский, спешно снимая свой пояс.

Чуть ниже колена виднелся глубокий укус змеи. Генрих бросился к своему седлу, отстегнул кожаную флягу с водкой. Наспех промыв рану, немец дал Вяземскому остановить кровь. Подоспевшие на суматоху Алексей и Малюта молча глядели за сим, ведь, право, что ещё и поделать? Пару мгновений опричники безмолвно переглядывались меж собой. Вяземский с дозволения немца допил водку, глядя на огромное чёрное пятно крови, выступившее на ткани.

– А ежели ядовитая? – вдруг спросил Фёдор, усмехаясь.

И тут же ощутил слабый подзатыльник.

– Не ядовитая, – упрямо заявил Алексей.

– Но здоровая мразь, – хмуро молвил Генрих, за что тоже отхватил подзатыльник.

– Тьфу вам обоим на язык! – ругнулся Басман-отец. – И бегом по коням!

* * *

– Не ядовитая, – твёрдо молвила Алёна, мотая головой.

– Уверена? – спросил Алексей, сидя подле сына.

Девушка уверенно кивнула.

– Не то бы, – Алёна обратилась к Фёдору, – уже несладко бы вам пришлось, Фёдор Алексеич.

Тот облегчённо вздохнул, откидываясь назад.

– Славно, – вздохнул Алексей, похлопав сына по плечу.

Фёдор поднял взгляд на отца. Их глаза ненадолго встретились. Меж тем крестьянка собрала все лоскуты, испачканные в крови, и поспешила было наверх, как немец её перехватил, пущай и ненадолго.

Генрих приобнял Алёну за талию, привлекая к себе, поцеловал в висок. Коротко прошептал пару слов, верно, на прощание. Крестьянка согласно кивнула, и после того опричник отпустил её. Алёна спешно поднялась наверх. Она единожды обернулась, поглядывая – не ступает ли кто за нею? Заверившись, что нет нынче за ней преследования, девица направилась к неприметной двери, служившей подсобкой. Алёна отворила её и, едва переступив порог, тотчас же затворила за собою.

* * *

Солнце уже село, и за окном растекались мягкие сумерки. Фёдор поднял взгляд на дверь, заслышав громкий стук. Знакомых три мощных удара возвестили о том, кто стоит за дверью. Молодой Басманов отворил дверь и вовсе не обознался – на пороге стоял его отец. Фёдор коротко кивнул, впуская Алексея в опочивальню.

– Велеть чего подать? – вопрошал он, не спеша затворять за отцом.

– Неча, неча, – отозвался Алексей, тяжело вздыхая.

Фёдор кивнул, закрывая дверь. Басмановы сели друг напротив друга – Алексей в кресле, Фёдор – на сундуке, прислонившись спиной к стене. Несколько безмолвных мгновений будто бы слились с безмятежными сгущающимися сумерками.

– Как нога? – спросил Басман, притом спешно оглядывая комнату сына.

– Кажись, гад ползучий и впрямь был без яду, – произнёс Фёдор.

Старый воевода глубоко вздохнул, согласно кивая главою.

– Ты ж парень-то смышлёный. Как же так-то… – сокрушался Алексей, но на устах у него затеплилась мягкая улыбка.

Фёдор пожал плечами, отведя взгляд в сторону.

– Когда ж светлый ум от подлой гадюки уберечь мог? – произнёс Фёдор.

Алексей усмехнулся, оглядев сына.

– Полно, полно, – молвил Басман-отец, подымаясь с кресла.

Фёдор проводил отца до двери. Всё то многое, что желал молвить он, осталось невысказанным.

Глава 2

Ласковое солнце лилось на площадь. Нежное утро разливалось мягким золотом пред собором. На крыльцо храма вышла супружеская чета Челядиных вместе с тремя незамужними дочерями. Семейство осенило себя крестным знамением, прежде чем покинуть святую обитель. Иван Петрович обернулся через плечо, будто бы чувствовал на себе чей-то взгляд.

– Ступайте, – коротко молвил князь супруге.

С коротким кивком княгиня вместе с девушками ступали прочь, к ратным людям, что ждали княжеское семейство несколько поодаль. Судья привык за годы службы своей быть осторожным. Даже когда он завидел доброго друга, он не терял бдительности.

Беспокойный взор его единожды обратился к семье и лишь опосля на князя Ивана Андреевича Бельского. Земские славно знались меж собой, и семьи их были дружны. Судья поприветствовал Ивана коротким поклоном.

– Со светлым праздником тебя, княже, – молвил Иван Бельский, кланяясь в ответ.

Челядин принял с кивком это приветствие, положа руку на сердце.

– И тебя, Ваня, – молвил судья.

– Славный же день занимается, – произнёс Иван, глядя по сторонам.

Небесный золотой свет и впрямь благостно разливался в свежем воздухе.

– Уж не серчай, – вздохнул Челядин да кивнул на семейство своё, – нам бы домой поскорей воротиться. Коли просишь за кого – так проси.

– Лишь хотел отдать низкий поклон за ту ношу, что ты взял на плечи свои, – произнёс Бельский.

Челядин поднял голову к небу. Открытые небеса сияли.

– Видит Бог, у меня и выбора-то нету, – тяжело вздохнул земской судья.

– Коли чем смогу служить тебе, лишь дай мне знать, – произнёс Бельский. – Поодиночке не выстоять нам супротив них.

Судья тотчас же свёл брови, с опаской оглядевшись.

– Береги себя, Вань, – молвил Челядин напоследок да ушёл прочь.

* * *

Город Дмитров стоял несколько севернее столицы. Окружённый славными слободами, он утопал средь перелесков. Ежели продолжить путь на север, можно будет увидеть густые да болотистые дебри. Мелкие деревеньки пугливо скрывались средь этих лесов. Высокие сосны тянулись ввысь, и меж ними белели колокольни, да солнце игралось в золотых куполах. В самом Дмитрове недавно учинился новый порядок, ибо новый удельный князь стал владеть сим славным градом. То был не кто иной, как князь Владимир Старицкий, царский брат.

Владимир со своею женой и своенравной матерью прибыли в новые владения около месяца назад, и всё ещё чуждо им было здешнее хозяйство. В ранний добрый час порог княжеского терема преступил князь Иван Андреич Бельский. Дорога его, казалось, ничуть не утомила. Он успел перевести дыхание, покуда ожидал Владимира али кого из домашних.

Уже с утра в поместье кипела работа, и крестьяне вскоре послали за Старицким, известить о госте. Пришлый князь терпеливо прождал с десять минут, прежде чем всё было устроено.

– Прости, Вань! – молвил Владимир Старицкий, обнимая князя.

– Полно, полно, – отмахнулся Бельский.

– Нет, право! – замотал головой Владимир, положа руку на сердце. – Совсем уж замотались! Вещей своих не сыскать с переезду.

Они направились в светлую палату. Проходя по терему, Иван Бельский мельком заглядывал в покои. Тому не было никаких препятствий, иные двери были и вовсе настежь распахнуты. Всюду суетный спешный беспорядок давал о себе знать.

– Ну, всяко славны твои новые владения, – молвил Бельский, покуда хозяин дома вёл гостя ко столу.

– Да, славно, славно, – кивнул Владимир, поглядывая, куда запропастился здешний стольник.

Старицкий жестом подозвал какого-то мальчонку, что казал нос с кухни. Князь не ведал ещё имён новых своих слуг. Благо холоп быстро смекнул, что надобно услужить князю и гостю, что вскоре исполнилось.

– Как там столица? – вопрошал Владимир, наконец обратившись взором к Бельскому.

– Да как она может быть? – горько усмехнулся Иван. – Опричники бесчинствуют, жгут, грабят, поругают.

Владимир поджал губы, смутившись не столько ответа гостя, сколько собственного вопрошания.

– Скверно, – добавил Бельский с тяжёлым вздохом.

Повисла неловкая тишина.

– Как твои домашние приняли переезд? – молвил Бельский.

Владимир глубоко вздохнул. Его худые плечи точно изнемогали от незримой, но великой тяжести.

– Матушка негодует, – признался Владимир.

– Ну, право, есть с чего, – произнёс Бельский.

Старицкий слабо улыбнулся, мотая головой.

– А жена твоя? – спросил Иван, точно добавил так, к слову, чтобы беседа не угасла.

Владимир не приметил никакой перемены в голосе князя.

– Евдокия? – неволею Старицкий поглядел в окно. – Сердце моё болит за неё. Бог даст – свыкнется.

– Кому было бы по сердцу, ежели бы гнали из родного дому? – молвил Бельский, пожимая плечами.

– Всё ты верно говоришь, Вань, всё верно, – протянул Старицкий. – Нынче Евдокия на прогулке. Славно, что ты прибыл, Ваня, очень славно. Уж супруга моя как никто нынче доброго друга повидать хочет.

– Коли так, чего ж мы тут сидим? – оживился Иван и тут же сдержал свою прыть.

– От же тебя… – виновато усмехнулся Владимир. – Накануне делались тучи грозные и всё никак не разразились. А вот голова моя, поди, трещит по швам. Не видал сна уже толком, от вторую ночь. Только прикорнул, тут ты… Не подумай чего! Я рад тебе сердечно, но ежели кажется тебе, что измучен я чем – так и есть.

Покуда князь Старицкий уныло исповедовался в своих недугах и слабостях, Иван смиренно внимал, едва кивая головою.

– Что ж, – молвил наконец Бельский, – ежели оно так, так иди же, попробуй найти свой сон. Я сам с Евдокией свидеться уж сто лет как хочу, да всё служба.

– Ступай, ступай. Они, верно, пошли с подругами к пруду. Испроси кого, где её сыскать, – с облегчением вздохнул Владимир.

Иван откланялся да проводил хозяина до лестницы, но сам подниматься не стал. Он сдерживал шаг свой, чтобы не казать той спешки, коей был преисполнен. Выйдя на крыльцо, Бельский остался один на один с пустующими просторами. Вдали голубели зубья еловых лесов.

Пришлось убить немало времени на поиски. Прогулка занялась долгая – просторы, залитые солнцем, были незнакомы князю. Изловивший мальчонку крестьянского, Бельский сумел разыскать этот пруд, о коем ему поведал Владимир.

На тенистом пологом берегу на скамьях сидели девушки за рукоделием. Они скоро заметили князя. Девицы, одна за другой, отдали кроткие поклоны. Евдокия сразу отложила шитьё и, протёрши глаза, сослалась на уставший взор. С теми словами она оставила рукоделие и направилась пройтись с князем. Прочие девушки спокойно видели их, бредущих вдоль пруда. Вода рябела от порывов ветерка.

– Славный у вас нынче уезд, вольный да благой, – произнёс Иван, чтобы начать беседу.

Княгиня горько ухмыльнулась, отведя взор вдаль.

– Негоже тебе глумиться, друг мой, негоже, – вздохнула Евдокия. – Тебе ли не знать, как царь поступил? Нам нет никакой веры. Сызнова заменил всех слуг, да вместе с ними и весь уезд. Сердцу моему ненавистно всё здесь.

– Не впадай в уныние, – твёрдо произнёс Бельский. – Только не сейчас.

Женщина обернулась на князя, угадывая в его голосе что-то, что было боязно облечь словесно.

– Ваш брат поддался невесть каким грехам, и до чего это его довело? – вопрошал Бельский.

– Не надо об нём, – резко отсекла княгиня.

Взгляд её заметался, едва упомянут был сродник её.

– В чём толк нынче об Андрее? – молвила она. – Изменник он, и всё тем сказано.

Пущай княгиня скоро совладала с собою, да дрожь в её голосе не ускользнула от Ивана.

– Верно, верно… – протянул Бельский с глубоким вздохом. – Чай, ты никакой весточки от него не получала?

– Боже упаси! – тихим шёпотом ужаснулась княгиня, скоро осенив себя крестным знамением.

– Нынче скверна воцарилась во столице, – произнёс Иван, – кабы их подлые происки не извели тебя. Нет ж при тебе писем, чтобы была на них подпись Курбского?

В это мгновение лицо Евдокии переменилось. Её взгляд пытливо вопрошал о чём-то, и Иван, угадывая домыслы её, коротко кивнул. Лёгкий вздох сорвался с уст княгини.

– Чтобы я ещё, будучи женою царского брата, да с Андреем какие сношения имела бы! – проговорила Евдокия как-то безучастно.

– Молю о прощении, что встревожил сердце и ум твой, – молвил с улыбкой Иван, смиренно положа руку на сердце. – Ежели я могу как-то искупить сей грех пред тобой, лишь молви – всё сделаю.

– Не предо мною грех тебе искупать, – мотнула головой княгиня.

Её бледная рука коснулась виска, точно она ограждалась от солнца. Укрывшись от постороннего взору, Евдокия понизила голос.

– Придите и покайтесь в том на исповеди. По дороге во столицу в четырёх верстах будет деревянная часовня архангела Михаила, – проговорила она.

– Когда? – молвил князь, вовсе не глядя на княгиню.

Будто бы скучающий взор его блуждал по привольно раскинувшимся просторам.

– К полуночи, – коротко бросила Евдокия, убирая руку от своего лица.

– Клянусь, я искуплю этот грех, – молвил Бельский, возвращая княгиню к её подругам.

* * *

Тяжёлый вздох вслед за глухим ругательством сошёл с уст Афанасия. Опричник бездумно пялился пред собой на исписанный пергамент. Усталость наливалась тяжестью в висках. Князь Вяземский откинулся назад, разминая онемевшую шею.

– Кузь, – голос опричника звучал сипло, к удивлению самого Афанасия.

Когда мужик подошёл к боярину, князь прочистил горло, указывая на стопку писем.

– Свези это Альберту, – приказал Вяземский. – Пущай поглядит, у меня уже ум за разум заходит.

– Слушаюсь, – с поклоном молвил Кузьма, заворачивая письма в кожу да стягивая двумя ремешками.

Князь взял чашу с края стола и хотел было смочить горло, но та оказалась пустой.

– И пошли кого-то ко мне с выпивкой. Не водки! – добавил Вяземский.

– Исполню, боярин, – отозвался Кузьма.

* * *

Бельский отряхнул пыльный плащ. С самой ночи он мчался, не жалея своих сил. Поднявшиеся в воздух клубы дорожной пыли скоро осели. Иван переводил дух, стоя у монастырских ворот. Невысокая белокаменная стена ещё хранила на себе жар садящегося солнца. Прежде чем ступить в святую обитель, князь заверился, что главное сокровенное при нём – у самого сердца. Короткий вздох.

Осенив себя крестным знамением, Иван направился в монастырь. Бельский бывал тут не впервой и по памяти быстро отыскал настоятеля. Взяв у него благословение, Бельский сделал щедрое пожертвование серебром. Когда закат уже наполнился алым светом, князь предстал пред мрачной кельей. Кроткий стук.

– Радуйся, Пресвятая Богородица, – произнёс Бельский.

– И ныне, и присно, и вовеки. Аминь, – отозвался голос святого отца.

Князь глубоко вздохнул, переступая порог кельи. Ивану пришлось преклонить голову, чтобы уберечься от низкой перекладины. Пред святыми образами сидел мужчина. Его фигура была облачена в чёрное одеяние, и он боле походил на тень, нежели на человека. Худой и бледный, так и чах от болезни – медленной, но неумолимой. Коли князь не знал бы, что пред ним его ровесник, счёл бы монаха за старца.

Иван склонил голову и, сложа руки, испросил благословения. Монах окинул его пустым, отсутствующим взором, как вдруг взгляд медленно прояснился. Стоило памяти ожить в сердце святого отца, Бельский широко и радушно улыбнулся. Монах благословил пришлого.

– С чем пришёл, Ваня? – вопрошал священник.

Голос его был тих, до удивительного спокоен.

– Коли у тебя есть какая нужда – дай знать, – молвил князь, оглядывая скромное жилище монаха.

Святой отец лишь мотнул головой.

– Всяко мне отдали жить боле, нежели положено, – вздохнул он, глядя вперёд себя, предаваясь памяти о былом.

– Ежели не будет на то воли твоей – так и молви, тотчас же пойду прочь, – произнёс Бельский, доставая письмо из-за пазухи.

Лицо монаха омрачилось молчаливой тоскливой скорбью. Бельский безмолвно стоял, держа притом конверт в руках. Несколько мгновений в этой тесной келье с закоптившимися сводами были вечностью для земского князя. Отчаянная надежда убывала с каждой секундой, как вдруг рука монаха, с виду уж утратившая всякую волю, всякую жизнь, шевельнулась. Иван наклонился несколько вперёд, передавая послание. Покуда взор монаха прояснялся, тем больше сомнений проявлялось на его белом осунувшемся лице.

– Боле не обращусь к тебе с этим, – молвил Бельский. – Клянусь.

С этими словами князь передал письмо, написанное рукою Курбского.

– Ты спас меня от казни лютой, за что я тебе безмерно благодарен, – вздохнул монах.

Голова его сокрушённо заходила, и будто бы не было над тем никакой воли.

– Я зарёкся боле не предаваться этому лукавому, чёртову ремеслу, – произнёс чернец.

– Нету у меня никакой силы принудить тебя поступиться против клятвы святой, – развёл руками князь. – Служи Господу, молись за всех нас. Нынче как никогда нужно нам заступничество небесное от этих бесов, опричников, что окружили царя. Молись за нас, святой отец. За меня, за семью мою, за народ наш, а я буду служить им в миру.

С этими словами князь обратил свой взор на потемневшие святые образа. Перекрестившись, князь Бельский глубоко вздохнул, стоя в безмолвной своей молитве. Всё то время письмо оставалось в руках отца Тихона. Солнце догорало в позднем закате.

* * *

В субботний день в столице было не протолкнуться. Облака, под стать суетному народу, спешно проносились над Москвою и неведомо куда. Уж сложно было разобрать, где знать, где голытьба – как посторониться-то в той давке?

Князь Бельский пробирался вдоль лавок и едва уже свернул в тихий переулок, как какой-то мужлан задел его плечом. Князь было оглянулся – что за челядь распоясавшаяся уж всякий стыд растеряла, – да толку в том не было. Воскресная толпа слилась воедино, и были сотни лиц, и сотни платьев, и сотни голосов.

Сплюнув себе под ноги, Бельский сошёл с шумных улиц. В тенистом переулке прямо на голой земле, среди мусора и пыли, сидел крестьянин. Лицо его было изъедено красными пятнами. Следы болезни мужик прятал под холстиной.

– Исполни волю мою, и будешь волен от службы, – произнёс Бельский и будто бы что-то ненароком обронил.

Холоп поднял взор на князя. Иван опешил на мгновение от той заразы, что мучила мужика явно не день и не два. Но всяко же Бельский скоро совладал с собою.

– Внимай же, – произнёс князь, оглянувшись чрез плечо.

Откуда-то повеял тяжёлый запах гари.

* * *

Жаркое полуденное солнце изнуряло Москву. Будто бы то и делало лето столь пригожим временем для красных пожарищ, для славной службы опричников. Погром, разбой и вечно голодный, ненасытный огонь пришли в очередной двор. Зола и пепел подымались в сухом воздухе. Земля впитала тёмную кровь. Черноклювое вороньё спешило к своему бесчинному пиршеству. Огонь ещё дышал на побелевших головёшках, пущай что опричники уж покинули этот двор.

На одеянии оставался горький запах гари, когда Фёдор полулежал на лугу, опёршись спиной о Данку. Басманов распахнул ворот рубахи, справляясь с тем удушьем, которое нагонял дым от пожарища. Он дал себя поглотить ходу далёких голубых облаков. Их причудливые формы будоражили живой ум Басманова, и высоко в небесах рисовались диковинные звери али, напротив, привычная утварь.

Фёдор, вместе с прочей братией, ожидал, как натопят баню. Басманов же находился поодаль от прочих, на пологом склоне. Прочие опричники не могли его видеть. Тем боле удивился Фёдор, когда его покой был нарушен холопом.

– Будьте милосердны, Фёдор Алексеич! – взмолился мужик.

Фёдор очень скоро отбился ото всяких своих мечтаний. Вид холопа поднял много брезгливости в его сердце.

– Чего? – сведя брови, хмуро спросил Басманов.

– Добрый боярин, смилуйся над смиренным, честным холопом твоим! – вновь взмолился крестьянин и на сей раз подал письмо опричнику.

Басманов цокнул, закатив глаза. Нехотя подавшись вперёд, он поддел пальцами конверт и бегло оглядел его.

– Верно, государю передать надобно? – вздохнул Фёдор, встряхнув плечами.

– Всё так, добрый, милостивый боярин, – раболепно закивал мужик.

– И от кого же? – едва лишь спросил Басманов, как взор его пал чётко на печать. –  Ясно… – сам себе молвил Фёдор да призадумался.

Холоп глядел с большой надеждою и упованием на боярина. Басманова скорее взбесил тот взгляд, нежели растрогал. Видать, с того Фёдор и прогнал прочь холопа.

– Чёрт с тобой, вали! – отмахнулся опричник, убирая письмо за пазуху.

– Благости вам, Фёдор Алексеич, на многие лета! – откланялся мужик да поспешил прочь, ибо Басманов уж приглядывал, где его конский хлыст.

* * *

Волны вороных волос не успели просохнуть, на прядях поблёскивала вода, и несколько капель ниспадали на плечи и грудь. Всяко же Фёдор было решил поспешить донести то злосчастное послание.

– Государя нет в покоях, – доложил рында, пропуская Фёдора в царскую опочивальню.

«Оно, верно, и к лучшему…» – подумалось Басманову.

Фёдор неспешно прошёлся ко столу и оставил письмо. Прежде чем покинуть опочивальню, он поглядел на свежую кладку. То приходили каменщики, перебирая стену, чтобы заверить владыку, что там воистину нет никакой мощи проскочить крысе. Фёдор едва заметно улыбнулся краем губ. Было что-то отрадное в том, как страхи Иоанна не оправдывались.

Басманов вскоре отошёл от праздных раздумий и направился на выход. Выйди он мгновением позже – быть может, они бы с отцом и разминулись, да сложилось всё иначе. Фёдор завидел Басмана первее и предался мгновенному оцепенению.

Меж ними было шагов десять, не меньше. Алексей же, встретив сына, метнул холодный, скорый взгляд на царские покои. Сплюнув наземь, Басман спешно ушёл прочь. Фёдор вздохнул, всплеснув руками.

– И то верно… – произнёс он себе под нос да и направился к себе.

* * *

Крышка шкатулки отлетела с петель и треснула многими сколами, упав на каменный пол. Хрупкое содержимое не уцелело. Иоанн ударил дважды по столу, прежде чем унял дрожь, обуявшую его взор. Едва он мог верить своим очам, владыка свёл брови, вглядываясь в послание.

– Ты не мог такого написать, сучье отродье, – сквозь зубы процедил Иоанн.

Дверь резко отворилась, петли громыхнули на весь коридор.

– Говоришь, Фёдор Алексеич заходил? – тихо вопрошал царь.

Рында сглотнул, кивая главой. По спине стражника пробежали мурашки от одного только голоса владыки.

– Послать за ним! – повелел Иоанн. – Стой!

Огрызнувшись, царь сам прервал себя. Мятежная мысль врезалась в его ум, в его сердце. Оскалившись зверем, Иоанн замотал головою. Из уст его вырвался смех, лишённый всякого рассудка.

– За ним. Живо, – повелел владыка, затворяя за собой дверь.

* * *

Фёдор не успел преступить порога, как крепкая хватка вцепилась в ворот его рубахи и резко притянула к себе. Иоанн грубо охватил лицо опричника, направляя взор на себя.

– Царе? – сглотнув, вопрошал Фёдор.

Ухмылка промелькнула на устах Иоанна, и то было единственным следом жизни. В следующее же мгновение царский лик обратился маской, застывшей в злостном бездушии. Владыка подвёл Фёдора ко столу и резко осадил за плечо, толкая в кресло.

– Пиши, что скажу, – молвил Иоанн.

Глухая отрешённость голоса тронула Басманова, поднимая в нём страх, но не раболепный, не страх слуги пред гневом господина. То было иное волнение, и много более сильное, отчаянное. Фёдор исполнил волю Иоанна и, взяв перо, готов был внимать.

– Проклятье твоих безбожных разбойников воротится к тебе во сто крат, – произнёс царь, – ибо нету в сердце твоём милости.

Басманов записывал, сведя чёрные брови.

– Ведомо что мне, что королю моему праведному, – продолжал Иоанн, не глядя, поспевает ли Фёдор за речью его, – о полку, что стоит на Западной Двине, и главенствует над сим Михаил Морозов…

– Какого чёрта?.. – Фёдор бросил перо да хотел было встать, но царь упредил его.

Резким хватом он удержал опричника за плечо, не давая подняться с места. Сам Иоанн подался вперёд и положил на стол послание. Басманов не открывал письма, но узнал бумагу. Затаив дыхание, Фёдор бегло пробежался по строчкам. Над ухом раздался резкий выдох. С тем государь и отстранился, чтобы дух перевести.

– Ты правда думал, – наконец произнёс Фёдор, – что это моих рук дело?

Иоанн счастливо улыбнулся, прикрывая глаза и мотая головою. Глубоко вздохнув, царь медленно опустил взгляд на Фёдора. Царь плавно взвёл руку, протягивая её к Басманову.

– Если бы хоть на миг подумал так… – сиплым полушёпотом произнёс Иоанн.

– Аминь… – сглотнув, ответил Фёдор, принявшись внимательнее читать письмо.

* * *

Вяземский глубоко вздохнул, потирая переносицу, откладывая круг диковинного стекла.

– Как пить дать, подделка, – утвердительно кивнул князь.

– Знаешь того, кто промышляет сим? – спросил Фёдор.

– Да чёрт бы побрал его! – Вяземский всплеснул руками. – В том-то и дело. Подь сюды.

Фёдор отстранился от стены, подошёл ко столу и принял из рук Афанасия увеличивающее стекло. Басманов с любопытством поглядел по сторонам, приблизив к правому глазу. Он не разобрал ничего, кроме мутных пятен, даже когда глядел прямо на Вяземского, терпение которого было отнюдь не вечным.

– Федя! – с усталой злостью сокрушался Афанасий.

– Не серчай, впервой такую вижу! – оправдывался Фёдор, да скоро воротился к делу и принялся глядеть через стекло на письмо.

Вяземский глубоко вздохнул.

«И впрямь, как бес, средь ночи явился… – думал Афанасий, поглядывая на Фёдора. – Так и вовеки не управиться со всем, а поспеть к осени надобно…»

– И что же? – вопрошал Фёдор, бесцельно блуждая взглядом по письму.

Афанасий указал пальцем на имя Курбского внизу послания.

– Приглядись, – молвил Вяземский. – Тут даже ты разберёшь, что подпись свели с другой бумаги.

– Даже я? – Басманов повёл бровью.

– Эдакую работёнку много кто провернуть мог бы, – продолжил Вяземский, не придав никакого значения последним словам Фёдора. – А само письмо… Почерк подделать – дурное дело не хитрое, сноровка. Поди, всяк, кто грамоте научен, попыхтел бы да слепил подобное.

Басманов цокнул, кладя стекло на стол да скрестив руки на груди.

– Скверные вещи говоришь, Афоня, – вздохнул Фёдор, постукивая пальцами по своей руке.

– Как есть, Федь, как есть, – пожал плечами Вяземский.

– Стало быть, сложно будет нам сыскать, кто же такое письмецо состряпал? – молвил Фёдор, поглаживая подбородок.

Вяземский вскинул брови, глядя перед собой. Затем медленно обернулся, поджав губы.

– Нам? – с надеждой, что ослышался, переспросил Афанасий, да Фёдор уверенно закивал.

Глава 3

Сумерки сгущались. Вдалеке перелесок утопал в молочном тумане. Топи источали свой скверный запах, и всякая мелкая тварь подымала стрекот али жужжание. Лошади обмахивались хвостами, пытаясь сторониться летающих гадов, покуда опричники стояли полукругом подле горбатого дерева.

– Да какого же чёрта… – вздохнул Малюта, потирая подбородок.

Басман-отец хмуро глядел на тело, висевшее на ветке. То был кто-то из крестьянских. Покойника явно терзал какой недуг, ибо хворь знатно сказалась на его лице. Облик погибшего был много осквернён, изуродован здешним зверем, да всяко труп был свежим – не боле дня, так точно.

Алексей хмуро разглядывал покойника, как обернулся через плечо. Вдалеке послышались шаги да ржание лошади. То явились Афанасий с Кузьмою. Нынче все были в сборе.

– Чёй-то ж они так не вовремя дохнут! – всплеснул руками Григорий.

Басман-отец спустился в вязкую топь, чтобы подступиться к трупу. Опричник взял висельника за руку да приметил въевшийся след от грубой бечёвки.

– Видать, – произнёс Алексей, оглядывая братию, – кто-то порешал иначе, что сейчас как раз самое время. А ну, болдыри, признались, али кто из вас?

Не сговариваясь, все опричники разом обратили взор на Малюту.

– От ещё, неча делать! – возмутился Скуратов. – И право же – поди, кто из нас и прибей – так какой толк прятать?

– И то верно, – вздохнул Басман, поглядывая на сына.

Фёдор пожал плечами да мотнул головой. Алексей вздохнул, потирая переносицу.

– Значится, так, – молвил Басман, сложив руки на груди. Хмурый взгляд опричника вновь бегло прошёлся по висельнику, будто бы что-то могло перемениться в нём. –  Пустим слух, что, мол, крестьянские вновь самосуд чинят. Завтра выведем дюжину холопов да изобьём хорошенько, для виду. На том и всё.

Басман поглядел на братию, пытаясь угадать – не хочет ли кто молвить. Мужчины согласно кивали.

* * *

Когда опричники воротились с топей, ночь опустилась на Кремль. Князь Вяземский едва глядел, куда ступает – думы его были заняты иным. Лишь когда заслышался уж больно скорый шаг, Афанасий обернулся через плечо. Следом за ним шёл молодой Басманов. Они встретились взглядом, и обоим хватало благоразумия хранить общие тайны. О письме знали лишь они двое и сам государь.

Посему ж опричники, не обмолвившись ни словом, прошли по коридору. Обоюдное молчание хранилось вплоть до того мига, как они стали напротив дверей в опочивальню князя Вяземского. Фёдор оглянулся через плечо, нет ли кого праздно шатающегося в сей поздний час. Они переступили порог покоев.

– Я узнал его, – твёрдо заявил Фёдор, едва Афанасий затворил дверь. – Этот мужик и передал мне письмо.

Князь не то чтобы сильно, да подивился, поглядев на Басманова.

– И Кузьма накануне видал его с Бельским князем, – кивнул Вяземский, проводя рукой по бороде.

Фёдор вскинул брови, опёршись спиной о стену, да тихо присвистнул себе под нос.

– И на кой же чёрт Иван Андреичу знаться с нашими холопами? – задумчиво произнёс Басманов после коротких раздумий.

Вяземский пожал плечами, не ведая ответа. Повисло молчание.

– С отцом поговоришь об этом? – спросил Афанасий, глядя на Фёдора.

Басманов на миг, не боле, опешил, кинув короткий взгляд на князя. Вяземский же глядел, будто бы в таком вопросе не видел ничего дурного. Фёдор поджал губы, и тут же с них сошла короткая глухая усмешка. Опричник опустил взгляд да мотнул головою.

– У батюшки моего и так забот хватает, – отмахнулся Фёдор.

Князь повёл бровью, окидывая взглядом свои покои.

– То ли дело – бездельник Афоня! – Вяземский оглядел многие стопки писем на столе и глубоко-глубоко вздохнул.

Басманов осмотрелся с лёгкой ухмылкой.

– Да что же вы ворчите, Афанасий Иваныч? – возмутился Фёдор. – Одному мне никак не управиться.

– Ой ли? – точно бы усомнился князь Вяземский, окидывая Басманова беглым взглядом.

– Ну, в самом-то деле! – молвил Фёдор, тряхнув головой.

Вороные пряди откинулись назад, открывая белое лицо.

– Право, кто же, ежели не ты? – спросил он, пожавши плечами.

Афанасий ухмыльнулся, чувствуя, как с него уж довольно сих повадок Федькиных.

– Льстишь, Басманов, – просто отмахнулся князь, опускаясь в кресло.

– Как же? – молвил Фёдор, положа руку на грудь. – От чистого сердца!

Афанасий перевёл взгляд на Басманова, сокрушённо мотая головою.

* * *

Ночь близилась к концу. У самого края небесного купола подступал мягкий свет, и звёзды терялись в нём, бесследно исчезая. Князь Бельский переступил порог собственного дома, когда безлунная ночь слабела. Близилась ранняя заря, окрашивая далёкий туман. Иван осторожно ступал, боясь поднять лишний шум. Каждый шаг оставался без скрипа, без единого отзвука, точно то ступал не муж из плоти и крови, но призрак бестелесный. Князь едва зашёл в дом, как завидел в горнице свою супругу. Скорбная фигура пригорюнилась подле окна и, верно, только-только отошла от полусна. Женщина тотчас же повела головой и поднялась приветствовать мужа. Они впали в объятия друг друга.

– Отчего ты, милая, в такую рань уж на ногах? – тихо вопрошал Иван, проводя рукой по косам жены.

– Я не могла очей сомкнуть, – отчаянно вздохнула княгиня, крепче обнимая супруга. – Мне приходят дурные мысли. Скверные, очень скверные… Об том и думать страшно, негоже о таком в нощи и шептаться…

– Гони их, – прошептал Иван, целуя жену в лоб. – Гони прочь, ибо от лукавого они.

Слова мужа будто бы ничуть не успокоили супругу, но лишь напротив, встревожили сильнее.

– Нету тебя подле меня, не со мною ты, душа моя, – с тихим, молящим укором произнесла она. – Я молюсь каждый раз, когда ты так оставляешь дом. Я и сейчас молилась. Я вижу, на челе твоём могу прочесть твои помыслы, твои горделивые дерзновения! Я вижу, что молитвы мои не услышаны и ты всё грезишь о преступном!

– Я устал, – признался Бельский с тяжёлым вздохом.

Очи его и впрямь закрывались сами собою, и князь насилу держался на ногах. Жена сдержала в горле всё, чем полнилась душа её. Она ступила прочь, давая супругу идти в покои. Сама же положила руку на сердце, проводя рукой по узору вышивки. Её белые пальцы перебирали мелкие бусины одну за другой. Пару мгновений взор метался в сомнении, после чего ей хватило сил признаться.

– Приходил человек, – коротко молвила княгиня.

Иван обернулся, едва ступив на лестницу. Взор его вспыхнул, сгоняя всякий сон, что мгновение назад уж лёг на плечи его тяжкой ношею.

– Ты ведь ждал его? – спросила женщина.

Скверно, ох и скверно же княгиня приняла это оживление в очах супруга своего возлюбленного. Бельский воротился к жене, взяв её за руки. Женщина молчала, принимая ласку мужа. Будто бы то причиняло лишь боле страданий, она отвела взор прочь.

– Ты ведь отворила ему погреб, голубка моя? – тихо спросил князь, мягко целуя её кисти.

Всё так же храня безмолвие, княгиня кивнула, и будто бы то признание далось ей многою тяжестью. Иван с облегчением вздохнул, и плечи его заметно вздымались при том. Улыбка озарила его усталый лик, и Бельский вновь припал долгим поцелуем к руке супруги.

– Ты не вынесешь всего, что принял на плечи свои, – произнося эти слова, княгиня едва ли верила, что муж будет внимать её горячей мольбе.

Женщина подняла лицо супруга, направляя на себя его взор. Могло казаться, что князь нынче вовсе опоен крепким вином, ибо тот блеск не был сродни земным радостям. Эта пылкость лишь больше раздувала пламень отчаяния в душе жены.

– Перестань, прошу, – сокровенно и твёрдо взывала она. – Смири гордыню.

Глубокий вздох наполнил грудь князя. Он мягко улыбнулся, с большой нежностью, с большой заботою глядя на лик любимой.

– Я просто немного устал, – молвил Бельский.

* * *

Ночной час застал Басмана-отца, когда опричник воротился во двор. Огонь дрожал на летнем нехолодном ветру, освещая площадку подле конюшни. Алексей спешился, и двое конюших тотчас же поступили услужить видному опричнику. С горем пополам они изучили подход к лошадям басманским и уж были в силах хоть на время совладать с ними.

Басман отошёл несколько поодаль, давая конюшим хотя бы подступиться к славному своему скакуну. Алексей размял шею да обернулся ко входу в конюшню, ибо приметил краем глаза, как на пороге встала тень. Ту тень опричник быстро признал, и лик его много сделался смурнее, нежели был прежде. Фёдор, завидев отца, стал на пороге. Спустя мгновение он отдал поклон, в ответ услышал тяжёлый вздох отца.

– Ты что-то знаешь про крестьянина? – спросил Алексей.

По голосу воеводы сложно было разуметь – то и впрямь вопрошает али уж наперёд ведает правду.

– Нет, – ответил Фёдор, едва мотнув головой.

Басман замер на несколько мгновений, давая сыну волю всё же хоть что-то сказать. Но он всё так же безмолвствовал, стоя в отдалении. С ухмылкой Алексей коротко закивал. Уразумев, что сын не может али не хочет давать ответ, Басман-отец поджал губы, кивнул да сплюнул наземь.

В своих руках он скрутил тугой кнут. Хлыст протянул свой скрип, затеревшись о самого себя. Алексей прошёл мимо конюшего, со злобной силой кинул кнут холопу. Поравнявшись с сыном, Алексей не глядел на него вовсе, в то время как Фёдор обратился твёрдым взором на отца.

Басман не молвил ни слова напоследок и ступал прочь твёрдой да упрямой своей поступью. Фёдор лишь единожды обернулся. Всяк мятежный порыв, ежели и шевельнулся в сердце опричника, тотчас же угас, затих, исчез. Фёдор вывел свою быстроногую любимицу Данку.

Ночь выдалась особенно благодатной. Звёзды сияли в недостижимой вышине бескрайнего и безмерно глубокого чёрного неба. Поле тихо шептало сокровенные тайны, когда ветер трепал его поросль. Данка резво проскакала до самого поля. Фёдор спешился, едва ль глядя, куда ступает. Опричник дал своей красавице нарезвиться вдоволь. Он подзадоривал лошадь присвистом, веля ей дурить, сколько душе будет угодно. У самого же Басманова сейчас не было настроя на дикий скач, как, впрочем, и у Данки. Лошадь предалась резвости своей природной да вскоре поумерила нрав свой.

Ночь выдалась покойная, и во всём мире сейчас не было места никаким тревогам. Они легли прямо в поле. Басманов опёрся спиной о тёплый бок лошади. Опричник слышал тяжёлое дыхание да глядел на далёкий холодный свет звёзд. Ни одно облако не вставало пред взором мутным пятном.

– Небо славное нынче али не так? – вопрошал Фёдор, любуясь далёкой россыпью небесных светил.

Данка даже не глядела вверх, но всё равно согласно фыркнула, и жаркое дыхание обдало плечо Фёдора.

* * *

– Челобитная от Василия Дмитрича Данилова, – с поклоном доложил Кузьма.

Афанасий подался назад, отстраняясь от чтения.

– Токмо челобитная? – спросил Афанасий да потёр пальцами, намекая на славную сумму.

Когда Кузьма кивнул, князь отложил письмо от Данилова, даже не взглянув на бумагу. Челобитная припала ко стопке многих дел, к которым ныне Вяземский никак не спешил подступаться.

– Тогда пусть идёт к чёрту, – произнёс князь Вяземский.

Не успел того договорить опричник, как в дверь раздался короткий стук.

– Пущай заходит, – повелел Афанасий, вставая из-за стола, потерев висок.

Кузьма послушно кивнул да отворил дверь. На пороге стоял Григорий Скуратов. Малюта принёс открытую бутыль, в которой глухо плескалось питьё. Афанасий заметно оживился, будучи рад иметь какой-то продых от трудов своих.

– Поди, погуляй пока, – молвил Вяземский своему слуге.

Мужик с поклоном вышел, оставив опричников наедине.

– Славный он у тебя, – молвил Малюта, прикрывая за собой дверь.

– А то, – ухмыльнулся Афанасий, принимая бутыль и сделав два больших глотка.

Холодный морс благодатно разлился по горлу, отрезвляя и бодря тело и разум. Мысли прояснились.

– Потолкуем с глазу на глаз? – вопрошал Малюта, блуждая праздным взором.

– Ты о чём? – молвил Афанасий, утирая усы да ставя бутыль подле себя на столе.

– Ну брось прикидываться! – Григорий толкнул Вяземского в плечо. – О холопе повешенном. Ты ж что-то да ведаешь об том?

Вяземский усмехнулся, оглядывая стопки бумаг на своём столе да кошели полупустые али уж наготове – туго набитые да зашитые. Многие приготовления шли ко скорому отбытию, и Вяземский глубоко вздохнул, обернувшись на Малюту.

– Ведаю я вот что, Гриша, – сказал Афанасий, – что через месяц ехать мне к чёрту на рога, да работы на мне непочатый край! И от нынче судьбинушка устроила крысиную возню эту!

– От же ж… – протянул Малюта, почёсывая затылок.

* * *

Двор Сицких спал в ночной тиши, и лишь из одного окна лился слабый свет. Пламя свечей трепетно колыхалось от редкого дуновения ветра. В самих же покоях сидел князь Сицкий с дочерью. Варвара лежала в постели да нянчила на руках своё дитя – младенец уже забылся сном. Подле них – Алексей Басманов.

Их всех укутывал уютный полумрак. Алексей, возможно, и был удручён чем, как переступил порог, да не мог долго пребывать в скверном духе. Суровое лицо опричника неволею смягчилось при виде Петра Фёдоровича, славного младенца с наливными румяными щеками.

– Чёй-то он уже вымахал у вас с тех пор, как впервые я его увидал, – произнёс Алексей. – Видать, славного богатыря нам выкормишь.

Варвара улыбнулась, поднимая взгляд на свёкра. Меж тем младенец Пётр шевельнулся, точно бы готов был вот-вот отойти ото сна.

– Ложитесь, ложитесь! – шёпотом молвил Алексей, подымаясь да потягивая руки.

Варвара с тёплой бережной заботой обняла дитя и принялась убаюкивать его, и младенцу Петру вернулся мирный сон. Алексей и Василий оставили молодую мать с сыном, сами ж вышли во двор, на крыльцо. Сицкий сел на скамью подле дома. Басманов опустился на ступени, глядя вперёд себя на пустой двор. Тени стирали грани меж забором и землёю. Будто бы всё обернулось глухой теменью.

– Тебя, гляжу, не трогать нынче? – вопрошал Василий, сложив руки пред собой да поглядывая на Алексея.

– Ась? – точно отойдя от забытья, спросил Басман.

– Говорю, – молвил Сицкий, – не расспрашивать тебя об этом?

– О чём? – вопрошал Алексей, и суровость пуще прежнего стала на лице его.

Василий глубоко вздохнул, проводя по лицу, да обратил взор на далёкий небосвод, будто ища где-то в чёрной нощи ответа. Звёзды безмолвствовали, лишь сияли в холодных далях.

– Чёрт его знает, – пожал плечами князь. – Да что-то есть на душе у тебя нынче.

Алексей усмехнулся себе под нос.

– Хитрая ты сука, Вася, – с ухмылкой произнёс Басманов, опуская взгляд. – Да полно ж тебе. Ничем ты не поможешь.

Сицкий пожал плечами да глубоко вздохнул, не отводя взора от ночного неба. Стрекотали сверчки, заполняя молчание. Вдали тихо, украдкой, шептались липы, готовые нести свой сладкий мёд.

– Ты славный отец, Лёш, – наконец молвил Василий.

Опричник обернулся на князя, насупив брови. Тот кивнул, точно желая сим уж наверняка заверить свои слова.

– Ага, – горько усмехнулся Басман.

* * *

Отворив дверь, Фёдор едва заметно вскинул брови, не ожидая увидеть отца в полуденный час. Сразу же с порога Алексей дал знать, с чем пришёл. Басман протянул весточку с поместья – верно, от матушки. Фёдор с коротким кивком принял послание, мельком оглядев конверт. После короткого промедления он отступил назад, приглашая отца зайти в свои покои.

Алексей переступил порог да бегло огляделся. Мягкий золотистый свет заливал опочивальню. Затворив за Алексеем дверь, Фёдор взял со стола единственную чашу и подал отцу. Басман с коротким кивком принял её и испил мёду. Молодой Басманов сел на сундук, опёршись спиной о стену, покуда старый воевода сел в кресло напротив сына. Повисло молчание. Пылинки витали в свежем воздухе нового дня.

– Это дело поручили мне с Афоней, – молвил Фёдор, нарушив тяжёлую тишину.

Слова те возымели свою силу. На лице Алексея показалось удивление.

– И, – немного погодя, произнёс Басман, – есть чего?

– В общем, да, – твёрдо произнёс Фёдор, возвращая взгляд на отца.

Глаза Алексея переменились. Безжизненный стеклянный взгляд снова ожил, и Фёдор видел али всяко чаял увидеть то тепло, которое было утрачено меж ними. Алексей кивнул, откинувшись назад в кресле.

– Помощь нужна? – спросил Басман.

Фёдор удивлённо повёл бровью, не спеша обмануться первой же радостной мыслью. Меж тем Алексей видел все перемены в сыне своём.

– Афоня нынче ночами глаз не смыкает. На него повесили переговоры с этими кривозубыми уродцами за морем, – молвил старый воевода.

– Ты хочешь помочь? – вопрошал Фёдор.

– Коли в том есть нужда, – Алексей кивнул главой.

Вновь молчание встало меж ними, но многое, безмерно и незримо многое переменилось. Фёдор кивнул, не сводя глаз с отца. Тень улыбки мелькнула на устах старого Басмана. В том была светлая радость и тихая, смиренная тоска. Мужчина поднялся со своего места и прежде чем покинул сына, потрепал его по плечу.

– Вот и славно, Федя, – молвил Алексей напоследок.

Прежде чем дать ему уйти, Фёдор положил свою руку поверх отцовской и, чуть сжавши её, убрал прочь, вставая с сундука.

* * *

Афанасий затянул тугой кошель. Сребро мелькнуло беглым блеском, точно напоследок поглядело на свет божий, да сокрылось. Князь отложил мешок с деньгами, да в уме прикидывал многие расходы, что будут подстерегать его едва ли не на каждом шагу. Эти думы отступили, когда дверь в покои отворилась.

– Князь Данилов просит, – доложил Кузьма.

– Пусти, – молвил Вяземский, и усталый лик его переменился ухмылкой.

Вошедший князь поклонился опричнику с порога. Василий был несколько старше самого Вяземского.

– Василий Дмитрич, какими судьбами? – вопрошал Афанасий, не силясь вовсе придать какого-то радушия своему голосу.

– Иван Петрович Челядин шлёт свой поклон, – молвил пришлый князь.

Его слабый голос был сорван за долгие годы ратной службы.

– Отчего же сам не явился? – спросил Афанасий.

Василий заметно замялся – речь не шла ему на ум. На забаву Вяземского пришлось сие смятение. Опричник отмахнулся, ведая, что не сыскать нынче земскому оправдания.

– Полно тебе, – произнёс Вяземский. – Мне-то плевать. Передашь ему на словах – неохота мне бумагу марать.

Князь Данилов сглотнул, внимая воле опричника.

– Видал я твою челобитную, Вась, видал, – Афанасий кивнул пару раз и будто бы с сожалением развёл руками, – нечем мне помочь тебе.

Василий принял этот удар столь стойко, как мог, но силы подводили его. Всё внутри опустилось.

– Ступай восвояси, – Вяземский кивнул на дверь, – да передай Челядину, чтоб сыскал всю сумму да разом уплатил. Коли не поспеете к осени – от захочу помочь – не смогу, не будет меня в Москве.

Безмолвно и смиренно Василий склонил главу, смирив в себе любую гордость али гнев. С тем и покинул князь покои, отдав низкий поклон. Едва отворилась дверь, как в комнату вбежал босоногий мальчишка, чуть не сбивший Василия с ног. Крестьянский чуть перевёл дыхание, покуда опричник вместе с Кузьмою хмуро глядели на голодранца.

– Не серчайте, боярин! – взмолился мальчуган, едва было ему мощи вымолвить хоть что-то. – Государь вас зовёт, боярин!

* * *

Иоанн заворожённо смотрел на свет, что лился в просторную залу. Высокие своды казались парусами, наполненными нежным солнцем. Государь неспешно ступал подле трона, и драгоценное облачение принимало лучи, и богатство золотых узоров раскрывалось пущим цветом, пущей красою. Думы развеялись точно утренний туман, когда Иоанн заслышал шаги и обратил взор ко входу.

Князь Вяземский отдал поклон да поглядел кругом – подле трона стояли рынды, равно как и при входе, двое стольников были наготове, ежели будет велено нести угощение.

«А где ж чертёныш?» – только и успел подумать Афанасий, подступаясь к царю.

– Утомлён ли ты, слуга мой верный? – вопрошал владыка, покуда опричник склонился, дабы поцеловать перстень царский. – Быть может, ноша не по плечу тебе?

– Безмерно благодарен, государь, – ответил Афанасий, – за многую милость и щедроты ваши. И служба моя ничуть не в тягость, а…

Иоанн с ухмылкой внял ответу опричника да прервал его жестом.

– Федя навязал тебе дело с письмом? – молвил царь да принялся глядеть лукаво, как поступит опричник.

Вяземский не спешил с ответом. До сего мгновения Афанасий свято верил, что новое дело дал ему сам государь и Фёдор был лишь проводником великой царской воли. Сейчас же князь внимал не только словам, но и всему виду своего повелителя, и сомнения всё боле и боле въедались в разум. Афанасий не спешил с ответом, боясь молвить вздор, и это благоразумие было вознаграждено – владыка кивнул, сам отвечая речи своей.

– Отныне это не твоя забота, Афоня, – молвил царь, ступая к трону. – Пусти силы свои на приготовление ко скорому твоему отбытию.

Князь положил руку на сердце, отдавая низкий поклон.

– Милостью вашей, – с благодарностью произнёс он.

– Немец не растрепал чего? – спросил царь, занимая трон, сложив пред собой руки замком.

Вяземский уверенно замотал головою.

– Уж я истолковал ему. Он парень надёжный, – твёрдо заверил Афанасий.

Иоанн с презрением поглядел куда-то в сторону, мотая головой.

– Он латин, – цокнув, бросил государь.

– Фёдор пребывает в неведении, добрый царь, – произнёс опричник, – как на то и была воля твоя.

Иоанн жестом отпустил князя.

* * *

Занимался бледный рассвет. Ласточки редкими тенями проносились над самой землёй, снуя из стороны в сторону. Мягкая трава ласкалась в прохладе чистой росы. Подле ворот собралась славная дружина во главе с Басмановыми.

– Как в старые добрые? – молвил Алексей, прежде чем погнать свою лошадь.

– Прости меня, отче, – сказал Фёдор с улыбкой.

С уст Алексея сошёл тяжёлый, глубокий вздох. Воевода расправил плечи, глядя, как вдали занимается заря.

– Да что уж там, – протянул Алексей.

Глава 4

Липкая лужа простиралась на узорчатом ковре. Полупустую посуду с объедками роскошной трапезы мягко ласкал утренний свет зари, пробирающийся в палату. Вповалку лежали бояре, сморённые питьём. Мужчины лежали прямо в одежде, и первые лучи солнца робко скользили по их расшитым шубам.

Две осторожные фигуры замерли в дверях, выжидая да прислушиваясь. Мирный храп – не боле. На пороге стояло двое мальчишек. Меж ними было три года разницы. Оба были худы, бледны и босоноги. Дети прокрались ко столу. Тот, что был постарше, дотянулся до стола и, едва ли глядя, хватал еду. Он отдал остывший кусок мяса второму мальчишке.

Оба принялись жадно глотать, едва успевая прожёвывать пищу. Они глодали кости, точно уличные псы. Старший чуть слышно шикнул от резкой боли, пронзившей его десну, но не оторвался от спешной трапезы. Он смог дотянуться до кувшина с водой да спустил его на каменный пол, чтобы они оба могли утолить жажду.

Заслышалось грузное бормотание, и дети замерли. В углу кто-то из боярских пробуждался от пьяного сна, насилу продирая глаза. Старший из мальчишек прихватил со стола ломоть каравая, вцепился в руку младшего да дал дёру, боясь попасться на глаза. Дети затаились в пыльной комнатушке с низкими балками.

Несколько минут они переводили дух, не ведая – приметил их кто али смогли вовремя удрать прочь. Последний кусок хлеба, урванный пред самым бегством, достался младшему. Старший же прислушивался – нет ли шагов в коридоре, да вдруг резко сплюнул себе в руку. Второй мальчишка испуганно поглядел на него, боясь чего-то молвить. Меж тем же в окровавленной ладони лежал зуб. Ребёнок свёл брови, принявшись с пристрастием глядеть на это.

– Глянь, Вава! – прошептал мальчуган, осматривая выпавший зуб.

Юный Владимир глядел на своего двоюродного братца.

– Больно? – испуганно вопрошал младший, невольно прикрывая свой рот рукой.

– Не-а, – Иоанн замотал головой да провёл языком по пустой бреши в дёснах.

Мальчишку наполняла пугающая радость.

– Будешь? – молвил Владимир, не смея доедать последнюю краюху.

– Жри давай, – отмахнулся Иоанн, выглядывая в коридор.

* * *

Диву можно было даться, ежели поглядеть на Агашину работу. К своим многим летам очи её хранили былую зоркость. Старуха исхитрилась изъять всякий осколок, и нынче же оставалось-то промыть рану да наложить повязку. Впрочем, владыка коротким кивком освободил её от сих трудов. Крестьянка кивнула, поднимаясь, да упала в земном поклоне пред государем.

Её место занял молодой Басманов, безмолвно взирающий на всё. Агаша покинула царские покои. Стекло от лампады глубоко вонзилось в руку царя, когда тот исполнился кипящей злости. Фёдор смочил белое полотенце в настойке да осторожно подступился к ранам. Лик Иоанна не содрогнулся.

– Мы прокляты, – тихим, глухим голосом произнёс государь.

Фёдор тяжело вздохнул. Удручающее настроение владыки ещё сим утром было не столь тяжёлым, столь скверным.

– Часто ли ты видел, Федя, чтобы великий царь маялся да упрашивал своевольных упрямцев? – вопрошал Иоанн.

– Нет, мой добрый государь, – произнёс Фёдор, поднимая взгляд.

Всё мрачнее делался царь с каждым мгновением.

– Упрямство Филиппа будет дорого стоить земле Русской и этим тварям из земщины, – сквозь зубы процедил царь. – Не желает быть митрополитом – пущай катится к чертям!

Басманов внимал гневным речам царским, украдкою поглядывая, не разошлась ли рана на руке владыки. Чёрное пятно, выступившее сквозь перевязь, не расплывалось. Иоанн насилу унимал яростное, прерывистое дыхание.

– Что с письмом? – тихо спросил царь.

Фёдор едва вскинул брови, оборачиваясь на государя.

– Кто за сим стоит? – произнёс Иоанн, заглядывая в очи опричника.

Взгляд Басманова метнулся, и он подался несколько назад.

* * *

Хмурые тучи сгущались над домом Старицких. Тяжёлая серость заволокла небеса. Резкий стук в дверь заставил вздрогнуть княгиню Евдокию. Молодая женщина тотчас же поднялась со своего места да быстрым взором оглядела свои покои.

– Сударыня? – раздался голос из-за двери.

– Войди, – отозвалась она, помедлив.

Дверь отворилась, и крестьянин отдал поклон княгине.

– Просит Ефросинья Андреевна, сударыня, – молвил холоп.

Евдокия кивнула, храня на лице невозмутимую стойкость. Пущай сердце её и содрогнулось, предвкушая речи свекрови, полные желчного яду. Всяко неча было поделать. Сноха явилась к Ефросинье. Старая княгиня сидела у окна, поглядывая на мрачные небеса. Не успела Евдокия молвить и слова, как свекровь распалилась:

– Ты ж глянь! – Старуха всплеснула руками. – Чураешься да жмёшься по углам, точно крыса поганая! Али чего таишь – излагай, тварина двуличная.

Евдокия снесла эту брань – не впервой. Она лишь развела руками да, сглотнув ком в горле, молвила:

– Неведомо, отчего нынче сыскала гнев ваш, Ефросинья Андреевна.

Свекровь прищурилась, оглядывая сноху.

– Когда у тебя кровь шла? – вопрошала старуха.

– Второго дня как иссякла, – ответила Евдокия.

– Я ж прознаю, дрянная ты девка, – пригрозила свекровь. – Как наведался этот супостат Бельский, так и ходишь сама не своя. Поди, ещё…

– Да будьте ж милосердны, матушка! – возглас прервал речь старой княгини.

В палату зашёл князь Владимир Старицкий.

– Полно вам мучить жену мою! – молвил он, вступаясь за супругу.

– Твоя жена – от тебе за нею и приглядывать! Смотри же у меня! – пригрозила Ефросинья.

Евдокия отдала короткий поклон, сдерживая в горле жгучие слова. Молодая княгиня тотчас же покинула палату, пользуясь заступничеством мужа. Глухая безвыходная боль терзала ей сердце. Евдокия воротилась в свои покои да громыхнула дверью с большою силой. Рухнув в глубокое кресло, она закрыла лицо руками.

«Будь проклят тот день…» – в бессилии думалось княгине, покуда она вспоминала замужество своё.

Стук в дверь заставил Евдокию поднять лик.

– Свет мой, отворишь? – раздался голос супруга.

Княгиня не ведала сама, хватит ли ей сил видеть кого-либо. Владимир прождал несколько мгновений, прежде чем жена отворила ему. Едва князь взглянул на страдающий лик супруги своей, так сердце сжалось от боли. Много нежности было у Владимира к княгине, но не ведал он, как нынче утешить свою голубку. Меж ними хранилось молчание, точно зияющая бездонная пропасть, точно холодное каменное ущелье. Время шло. Никакие слова не приходили Владимиру. Он не нашёл в себе сил привлечь супругу в объятья али молвить чего доброго. Заместо того он отдал поклон да ушёл прочь.

* * *

Монастырская обитель несла свой долг пред Небом и Землею, и не было никаких злостных знамений, когда опричники ворвались в ворота. Нынешним отрядом верховодили Басмановы. Едва спешившись, Алексей переступил порог деревянной церкви, покуда сын его оставался на паперти.

– Мир с вами, добрый народ православный! – громогласно объявил Алексей с порога. – Сам я честный слуга божий и посему негоже резню затевать прямо в обители святой!

Монастырская братия да прихожане в ужасе отступали, покуда в церковь прибывали и прибывали опричники. На колчанах али на поясе болтались знамения их, и псиные оскалы казали жёлтые клыки.

– Тот, за кем мы посланы, уж, верно, ведает обо всём! – молвил Басманов, прохаживаясь по церкви. – Мой добрый совет тебе, крыса – по-доброму ступай с нами, потолкуем с глазу на глаз.

Прихожане и братия безмолвствовали, покуда ужас искажал их лица. Речи опричника не были никому ясны.

– От же ж! – Негодуя, Алексей ударил наотмашь монаха, что попался ближе всех под руку.

Рукоять сабли пришлась в висок. Выступило много крови, и вместе с тем раздался вопль ужаса. Опричники приняли то как дозволение на всяко злодеяние и с бывалым задором приступили к злостному насилию. Алексей выволок монаха за шиворот на крыльцо, бросил наземь да пнул в бок с такою силой, что монах покатился по ступеням. Во дворе к несчастному приступили прочие опричники, порвали одеяние да принялись стегать хлыстами. Алексей же подошёл к сыну. Фёдор поглядывал за бесчинством, но пока не пускался в разбой.

– Видать, нету здесь того, кого ищем, – тяжко вздохнул Алексей, глядя во двор.

Фёдор кивнул, поджав губы. Отец и сын посторонились, давая выйти двум опричникам, что волокли за волосы малолетних девиц.

– И что ж теперича? – вопрошал Фёдор.

– Ну, что, что? – протянул Алексей, кивнув на царскую братию, уж приступившую к грабежу да погрому. – Пущай тут уж управимся и дале помчим. От бы в следующем монастыре уж сыскать бы рукоблудного умельца, что письмецо сделал.

– А ежели не сыщем? – спросил молодой Басманов.

Старый воевода сплюнул, мотая головой.

– Того глядишь, умельца этого придётся искать далёко. Поди, совсем далёко ехать надобно будет, небось до самого Белоозера. От это глушь лютая.

Фёдор кивнул да обернулся. Чрез мгновение и Алексей почуял горький запах гари да оба поспешили с паперти.

* * *

Не сбылись опасения старого воеводы. На следующий же день изловили-таки умельца, что мог бы письмо ложное создать. В темницу кремлёвскую снесли всё, что надобно для письма. Алексей стоял подле монаха, покуда тот выводил буквы дрожащими охладевшими руками. Беглого взгляда хватило, чтобы завериться в том, что этот человек и есть искомый.

– От же, ничему тебя жизнь не учит! – едва ли не с сожалением произнёс Басман-отец.

Отец Тихон был бледной тенью прошлой своей жизни, но даже сейчас Алексей признал в нём опального князя. Помнил Басман и приговор – и приговор был смертным, да что-то в последний миг смягчило царское сердце.

– Однажды Господь уберёг тебя, а ты вона что, гад, – с тяжёлым вздохом опричник опустился на сухой пень. – Ну, давай уж, выкладывай.

Фёдор стоял в некотором отдалении. Он прислонился спиною к стене, скрестив руки на груди. Опричники были готовы внимать. На лице отца Тихона таяли всякие следы благоразумия. И он заговорил:

– Прибыл князь с письмом да просил меня об ремесле моём… – глухое признание тяжело давалось монаху.

– Чьих был тот князь? – Алексей подался вперёд.

– Бельских, – ответил отец Тихон.

Отец с сыном обменялись беглым взглядом.

– Так-так, – кивнул Алексей, – князь дал тебе письмо, чтобы ты, ублюдок вероломный, свёл подпись? – вопрошал Басман.

Тихон кивал, будто бы не имея воли над своей ослабшей плотью.

– Ты же помнишь, что за письмо привёз князь? – спросил опричник.

Узник продолжал кивать.

– От кого письмо? – Алексей подался вперёд, точно следя, чтобы монах не забылся.

– От Курбского, – молвил Тихон с каким-то жалким безволием.

– Кому писал Курбский? – спросил Басман-отец.

Дрожь объяла узника. Он затрясся, словно лист на ветру, заслышалось дребезжание зубов. Алексей схватил Тихона за затылок, насилу унимая дрожь.

– Всё же славно, – заверил Басман, понизив голос. – Ты же помнишь всё. Кому писал Курбский?

Монах глотал холодный сырой воздух, не в силах вдохнуть.

– Дай ответ, святой отец, и будешь волен, как степной ветер, – поклялся Алексей, положа руку на сердце.

– Сестре. Ев-евдокии… – выдавил из себя Тихон из последних сил.

Алексей хлопнул монаха по плечу да поднялся со своего места. Басман-отец коротко кивнул сыну. Фёдор отстранился от стены, наматывая на кисть удавку. Когда Басмановы вышли на свет божий из удушливого, сырого подземелья, уже вечерело. Небеса темнели, и тучи скрывали за своим тяжёлым одеялом разливы закатного солнца. Небеса грозились, но не исходили дождями али летнею грозой.

– Паршиво, – глухо бросил Алексей, рухнув на скамью.

Фёдор кивнул, садясь подле отца. Оба Басманова хранили молчание.

– Придётся доложить как есть, – произнёс младший.

Алексей глухо усмехнулся, мотнув головой.

– Ну, вот иди и доложи, что невестка царёва с изменниками якшается, – бросил Басман, подымаясь со скамьи.

* * *

Фёдор приблизился к дверям в царские покои. Молчаливые рынды не преграждали пути опричника. Басманов отворил дверь в царскую опочивальню и стал подле стены, храня молчание. Царь пребывал в молитве, стоя на коленях пред святыми образами. Чётки едва подрагивали в руках Иоанна, и деревянные бусины чуть слышно стукались друг о друга. Иоанн трижды осенил себя крестным знамением, а затем медленно поднялся в полный рост. Владыческий взор, пустой, точно завлачённый туманом, дрожал, поддетый влагой.

Фёдор поклонился царю. Иоанн уже был много омрачён. Басманов было подумывал, не разгневал ли кто государя накануне? Хмурый взор владыки хранил не христианское смирение, но безысходное, бессильное отчаяние, которое настигает душу в мгновения страшной боли. Меж тем молчание опричника затянулось. Тяжёлый вздох сорвался с уст Иоанновых.

– Что за дурные вести подстерегают меня нынче? – вопрошал царь.

– Сыскали концы, – молвил Фёдор. – Изменник – князь Бельский.

Иоанн кивнул, прищурив взор.

– И Евдокия Старицкая, – произнёс Басманов.

Иоанн молча принял эти слова. Единственным знамением какой-либо тревоги душевной были чётки – пальцы государя принялись перебирать их.

– Жена моего брата? – вопрошал царь, точно и впрямь запамятовал.

Медленным шагом владыка приблизился к опричнику.

– Да, мой царь, – твёрдо ответил тот.

Иоанн злостно шикнул, хватая Басманова за лицо. Холодные пальцы вцепились мёртвой хваткой.

– Уверен? – прошептал Иоанн.

– Руку на отсечение, – ответил опричник.

Царский лик озарился яростной усмешкой. Резкая пощёчина огрела лицо Фёдора, и занялся алый след.

– Давай уж сразу голову! – бросил царь, чувствуя подступающее яростное удушье.

– Лишь слово твоё, великий царь… – не успел опричник договорить, как громкий удар громыхнул в покоях.

То владыка в исступлённой злости вдарил кулаком по столу. Всё содрогнулось, и что стояло на краю пало.

– Закрой пасть, Басманов… – процедил сквозь зубы царь да указал на кресло своё.

Фёдор коротко кивнул, повинуясь воле государевой. Царь выдохнул, мотая головой, и лицо его исказилось в жестоком оскале.

– Пиши же слово моё, – молвил Иоанн, опираясь руками о стол.

* * *

Афанасий проснулся, сидя в кресле. Он не снимал своего одеяния, даже кольчуги, но это не помешало опричнику впасть в глубокий крепкий сон. Пару мгновений князь оглядывался по сторонам. Пробуждение точно застало Афанасия врасплох, но рассудок оживал мало-помалу. За окном заливисто щебетали утренние пташки. Вскоре князь Вяземский узнал эту комнату, эти многие книги, что стояли бугристыми рядами на полках. Знакомые покои были отведены ему в доме Альберта, чужестранного врача.

Опричник потянулся, поглядывая на стол. К большому удовлетворению, Афанасий сейчас скользил полусонным взглядом по строчкам, сочинённым накануне. Тяжёлая голова прояснялась всё боле и боле. Афанасий поднялся с кресла, разминая шею, да вышел на лестницу. Ступени протяжным скрипом возвестили о пробуждении гостя, и навстречу князю вышел Альберт.

– Я не смел тебя будить, Афанасий Иваныч, – с поклоном молвил врач.

– От и добро, – кивнул опричник. – Ты славно служишь.

Альберт положил руку на сердце и вновь поклонился в благодарности.

– Коли есть нужда тебе весточку передать кому – приноси ко двору, – молвил Вяземский, ступая к выходу. – Прогляжу, и ежели не будет никакой крамолы, передам.

– Храни вас Бог, Афанасий Иваныч! – благодарно молвил Альберт.

Опричник коротко кивнул, уж будучи в дверях.

* * *

– Свет мой… – вздохнул князь Старицкий, садясь на скамье подле супруги.

Княгиня отняла взор от рукоделия, обратясь к мужу. Веки её тяжело смыкались – сей нощью её измучила бессонница.

– Мой брат Иоанн желает видеть нас при дворе, – молвил Владимир.

Женщина шикнула от боли да отняла руки от пяльцев. Игла прошла насквозь, нанося укол. На пальце выступила крохотная капля крови. Евдокия неволею прислонила палец к устам. Взгляд её тревожно метнулся по комнате и лишь опосля воротился вновь на супруга. Владимир хотел было что молвить, но супруга мотнула головою. Отняв палец, княгиня оглядела крохотную ранку.

– Очень славно, – ответила Евдокия.

Старицкий вздохнул, поджимая губы.

– Вижу я, как ты тоскуешь, лебедь нежный мой, – молвил Владимир. – Вольна ты, не рабыня. Нету у меня над тобою никакой власти. Ежели нету воли твоей – так дай отказ свой.

– Негоже против воли царской поступаться, – мотнула головой княгиня. – Коли Иоанн Васильевич зовёт нас во столицу, нету иного пути.

* * *

Дверь кабака легко подалась, когда Фёдор переступил порог. Завидев за столом не только Генриха, но и Афанасия подле него, Басманов присвистнул, скоро направившись к ним. Немец взглядом стал искать Алёну да подал знак.

– И ты здесь, Афанасий Иваныч! – молвил Фёдор, садясь с опричниками за стол.

– Гляжу, с дельцем тем управился? – вопрошал Афанасий.

Фёдор глубоко вздохнул, постучав пальцами по столу. К ним поспела Алёна, наливая для гостя вина. Опричники сомкнули чаши да испили.

– Дельце-то поганое вышло, – цокнул Фёдор, опуская свою чашу.

– На нашей службе бывает иначе? Ты лучше вот что ответь – наводки-то мои ко двору пришлися? – вопрошал Афанасий.

– Ещё как, – молвил Басманов, положа руку на сердце. – Отгадай-ка, кто в этом замешан?

– Да говори уже! – молвил Афанасий.

И позабавило же Басманова негодование Вяземского. С ухмылкой Фёдор подался вперёд да понизил голос.

– Невестка царёва, – ответил Фёдор. – Евдокия Старицкая.

– От же сука, – протянул Вяземский, откидываясь назад.

– Не говори, – вздохнул Фёдор, пожимая плечами.

– И нам, стало быть?.. – спросил немец, касаясь своей шеи.

Басманов мотнул головою.

– Пока нет, – произнёс Федор. – Ни её, ни Бельского.

– Ещё и Бельский? – тяжело вздохнул Афанасий.

Фёдор кивнул, поглядывая на дно своей чаши.

– А ты, Афонь? – спросил юноша. – Чай, до сих пор не ведаешь, куда тебя царь-батюшка шлёт?

Вяземский вздохнул, разводя руками.

– Иоанн Васильевич сон увидал, – молвил князь, – и теперь ходи да майся, куда еду да зачем.

– Вполне себе в духе светлого нашего царя, – усмехнулся Фёдор, поднимая чашу. – За царя!

– За царя! – вторили Афанасий с Генрихом.

Много ли, мало ли сидели опричники, толкуя о службе, да Басманов заспешил, едва солнце принялось светить по-вечернему. Когда он вышел из кабака да запрыгнул на лихую Данку, поздние тени растянулись лукавыми змеями, рассекая улочки.

– А отчего ж Федьке знать не велено? – вопрошал Генрих, как Басманов покинул их.

– Так, – хмуро бросил Вяземский, – коли проболтаешь чего, пёс брехливый…

– …язык щипцами, свинец зальёте, да-да, помню, княже, – кивнул Генрих.

Вяземский с ухмылкой кивнул, заверившись, что немец и впрямь не взболтнёт чего.

– Он же захочет увязаться с нами, – вздохнул Афанасий.

– Эко ж как претит тебе эта мысль, – пожал плечами Генрих.

– Не мне, но царю, – упредил Вяземский, а взгляд его невольно опустился на руку, где уже как год виднеется отметина гнева государева.

* * *

Фёдор с поклоном доложил о жданных гостях. Владыка сидел во главе стола, уставленного кушаниями. В золотой посуде дрожали отблески свечей – в сей поздний час мрак окутал собою Кремль. Лишь Владимир не ожидал застать владыку в скверном расположении духа. Тяжёлый взгляд утомлённо взирал на супругов.

Князь Старицкий, бывший всю дорогу в большом оживлении и радости, нынче же почуял лютый холод. Фёдор стал подле трона. Владимир пуще прежнего смутился, не видя ни стольников, ни рынд. Дрожащее пламя свечей будто бы вторило его незримому, но неотступно прибывающему волнению. Княгиня боле стойко держала себя, ибо ведала она, с чем вызвал их владыка.

– Ты согрешила против меня и против державы, – молвил Иоанн. – Но я принимаю тебя как дорогую гостью.

Евдокия невольно содрогнулась от холодного голоса владыки.

– Царе, брат мой… – было молвил Владимир, как Иоанн пресёк то жестом.

Фёдор приблизился к князю и княгине, доставая из-за пазухи послание. Евдокия было подняла руку, но Басманов не отдавал письма. Князь Старицкий читал крамольные строки, полные желчи и лютой злобы, надругательств над царём. Когда Владимир внял строкам, в коих некто грозился раскрыть многие-многие тайны вражескому владыке, князь в ужасе обратил взор на брата.

– Я бы снёс оскорбления, – молвил Иоанн. – Но я не прощу измены.

– Уповаю не на закон, – молвила княгиня, и голос её дрожал, – но на вашу милость, царе. Молю об искуплении того зла, что свершила, ведением или неведением.

Меж тем Фёдор стал вновь подле царского трона, отдавая в руки государя улику супротив княгини. Царь опустил взгляд на письмо и тотчас же отвёл. Эти слова уже впились в память Иоанна, и он молился о забвении, но забвения не приходило. Иоанн мотнул головою.

– Нету в сердце моём милости, – молвил владыка, точно явя слабость свою, точно явя крест свой.

– Царе, брат мой, молю, не губи! – взмолился Владимир, борясь с подступающим удушьем.

Бумага дрожала в царской руке. Взор владыческий лишён был души – пустое стекло, в котором ежели теплится отблеск – то лишь отражение языков пламени.

– Ваня, не губи… – прошептал Владимир.

Иоанн поднялся из-за стола, и лик его оставался пустой, холодной тенью. Он занёс руку с единственною уликой в сим деле над свечой. Пламя объяло сухую бумагу быстрее, нежели кто-то сумел уразуметь, что свершилось в этот миг. Иоанн бросил догорающее письмо на серебряный поднос. Княгиня бросилась к царю, поборов всеобщее оцепенение. Она усыпала царский перстень поцелуями.

– Милосердный благой владыка! – шептала она, но Иоанн отнял руку и даже не взглянул на княгиню.

– Будь доброй женой брату моему. Лишь его любовию ты избежала наказания, – произнёс Иоанн.

Покуда речь царская отзывалась эхом под сводами, Владимир, переборов оторопь, поднялся на ноги. Не веря увиденному, князь чувствовал лишь светлую неясную радость. Братья обнялись, окутанные вечерним мраком да мягким отсветом свечей, покуда проклятое письмо рассыпалось на хлопья пепла.

Глава 5

Нощью отгремела гроза, и посему воздух полнился отрадной свежестью. Небеса отходили от тревожного сна. Утро выдалось светлым и чистым. Владыка вышел во двор проводить Старицких. Под нежной тенью Владимир вместе с братом ожидали, как снарядят коней. Княгиня сидела в отдалении на скамье. Ветер ещё был свеж и прохладен. Мягким мановением он волновал златые одёжи Владимира и Иоанна.

– Боле не заставляй меня выбирать между долгом и милосердием, – молвил владыка, – ибо тебе ли не знать – немилосерден я.

Владимир глубоко вздохнул, внимая царской речи.

– Я не в силах отплатить тебе за это добро и великодушие, брат, – произнёс князь, мимолётом поглядев на жену свою, сокрытую прохладной тенью.

– Я знаю, – заметил Иоанн.

Он не таил гордой да лукавой улыбки на своих устах.

– Ежели я могу служить тебе, лишь молви, и я… – князь был перебит жестом.

– Приглядывай за супругою своей, – произнёс Иоанн. – Она из тех, кто не боится огня. Как бы то не сгубило её.

Владимир сглотнул, и тревога мелькнула в его очах. Иоанн обнялся на прощанье с братом, подал руку княгине. Евдокия припала в поцелуе к перстню и молила небеса ниспослать благо на великого царя. На сём Старицкие покинули Кремль.

* * *

Приближающаяся фигура отвлекла владыку от тяжёлых дум. Царь сразу узнал Фёдора по праздному его шагу. Иоанн поднял взгляд, и опричник сел на скамью беседки подле государя. Белые руки Басманова ловко переплетали сочные стебли полевых цветов меж собою, собирая их в венок.

– До последнего не ведал наверняка, как ты поступишь, – молвил Фёдор.

– Как и я сам, – усмехнулся царь.

Басманов с улыбкой возложил венок на свою главу. Отрадно на то глядел Иоанн, неча и говорить. Васильки с робкими ромашками согласно трепетались от каждого шевеления.

– Думал, – продолжил Басманов, – вы не столь уж и близки с братом. А с женою его и подавно.

– Бывали дни, мы и впрямь были ближе, – тяжело вздохнул Иоанн. – Но всяко я никогда не искал с ним ссоры, как бы об том ни молились земские крысы.

– К слову, о крысах, – молвил Фёдор, постукивая пальцем по своему подбородку, – князь Бельский тоже в этом замешан. Видать, много боле, нежели Евдокия.

Иоанн поглядел на опричника, едва поведя бровью.

– Что с ним поделать? – прямо вопрошал Фёдор.

– Сдаётся мне, Басманов, – протянул Иоанн, поведя рукою в воздухе, – не простой гибели просишь.

Фёдор, верно, польстившись, пожал плечами.

– Чего ж ты, бес чернобровый, уготовил Ивану Андреичу? – вопрошал Иоанн.

– Казнить всяко успеем. Прошу лишь быть палачом, как время придёт, – скромно молвил опричник, кладя руку на сердце. – А пока, как видится мне, живьём он боле сгодится, нежели почившим.

– Быть по сему, – согласился владыка.

Фёдор широко улыбнулся, на мгновение прикусивши губу, будто уж предвкушая славную расправу. Иоанн цокнул, точно в укор, да мотнул головою.

– Отчего же Господь Милосердный, – молвил Иоанн, обхватывая лицо Фёдора за подбородок, – одарил тебя светлым умом да красою и силою, но не добрым сердцем?

Фёдор на то лишь плечами и пожал.

* * *

– Молю, не кори меня, – твёрдо молвила Евдокия, и жест её точно твердил, чтобы супруг не смел ступить ближе.

Владимир вздохнул. Смиренно кивнув, он сел на почтительном расстоянии от супруги да провёл рукой по лицу. Быть может, князь Старицкий и вознамерился к тяжкому разговору с женою, быть может, он желал прийти за истиной и добиться её, но едва он увидел супругу, и всё разбилось. Её лицо белое от ужаса и тревоги, её взор, стыдливо смотрящий вниз. Не мог князь гневаться на супругу, тем более ныне.

– Голубка, лишь прошу, молю тебя, не поступай боле так! – взмолился князь. – Не ради меня, да неужто ты себя не бережёшь вовсе?

Евдокия лишь отвела взор, скрестив руки на груди.

– Прошу, не губи себя, – вновь взмолился Владимир.

* * *

Тёмной нощью каменные стены собора безмолвно внимали поздней службе. Равнодушные своды не делили прихожан своих ни по роду, ни по имени, ни по злату. Ничем из сего и не выделялся нынче Иоанн, смиренно прислуживающий, точно послушник из народа. Тем паче что младые годы его и впрямь были полны и тяжёлого труда, но и покойного, мирного созидания в церковных стенах. Ставши царём, великим владыкой, он всё ещё находил утешение в службе Господу. Откинувши всякую гордыню, сложив злато и меха, Иоанн, будучи простым смертным, греховным, подметал собор, внимая тихим песнопениям.

Подле него мерно ступал скромный старец Филипп, снимая талый воск, что громоздился капля за каплей. Царь и священник в безмолвии несли службу свою, пока Иоанн не остановился. Он глядел на духовного отца своего, точно ожидая, как тот даст ответ, наставление, хоть слово утешения, но того не наставало.

– Зачем же ты супротив меня? – тихо вопрошал владыка.

– Не был и не буду никогда я супротив тебя, Иоанн. Но зачем же ты против народа своего, вверенного тебе самим Спасителем? – молвил Филипп.

Иоанн тяжело вздохнул, в мольбе возводя очи к высоким куполам.

– Мне не знать твоего креста, – это признание, верно, далось тяжело государю. – Тебе не ведать моего. Не трогай мою братию, и она не тронет тебя. Церковь осиротела. Прими же чадо отвергнутое. Это твой крест. Прими его. И дай зарок молчать об опричнине. Я пришёл к тебе как раб, как послушник и прошу занять твоё место. Кто, ежели не ты?

Филипп тяжело вздохнул, сокрушённо мотая головой. Много слов стояли на устах старца, но толку нынче в них не было.

– Или ты нашёл, на кого свалишь крест свой? – вопрошал Иоанн.

* * *

За утреннею трапезой братия притихла. Что-то терзало великого царя, то сразу было видно. После короткой молитвы Иоанн осенил стол крестным знамением, но сам к еде не притронулся. Владыка хмуро глядел на опричников и усмехнулся собственной мысли.

– Быть может, – произнёс владыка, взмахнув рукою, – кого из вас наречь митрополитом?

Братия молча переглянулась меж собой, уж прикинув, что, верно, вести недобрые от отца Филиппа пришли.

– Быть может, – Иоанн остановил свой взор на Вяземском, – ты? Не хочешь ли служить Господу и нам?

– Премного чести, государь, премного, – молвил князь, мотая головою.

Иоанн глубоко вздохнул, пожавши плечами. Царские пальцы постукивали по столу, а тёмный взор снисходил с одного опричника на иного.

* * *

На улице разошлось гуляние в преддверии Успенского поста. На площади пестрела ярмарка, развесёлые скоморохи шныряли меж торговых лавок, забавляя люд честной. Праздная ребятня разбегалась с визгом в стороны, норовя удрать от рогатого шута с грузными копытами да волочащимся по земле хвостом. Дело шло к полудню. Жара сморила игрища. Дураки снимали душные одежды, отдыхая в тени, ведь вечером ещё предстоит славная работёнка. Средь этой пёстрой толпы Иван Колычёв выискивал своего малолетнего сынишку.

– Сёма! – кликал Иван, поглядывая по сторонам.

Духота тяготилась поднятою в воздух пылью. Колычёв снял флягу с пояса и протянул скоморохам, давая утолить жажду. Мальчишка сидел подле дураков разодетых да повёл головою, заслыша батюшку своего. Скоморох, что сидел рядом с Сёмой, принял флягу, которую передавали из рук в руки. Он встал в полный рост, оправляя длинный сарафан, да снял маску, чтобы испить воды. Сделав два глотка, он передал флягу обратно Колычёву. Иван бросил беглый взгляд на скомороха, так и обомлел. Сразу же Колычёв спрятал сына за спину, признавая Фёдора Басманова в этом шутливом облачении. Иван нахмурился, не ожидая застать здесь столь видного опричника.

– Благодарствую, – молвил Фёдор, положа руку на сердце. – Изволь же и мне угостить тебя. Знаю местечко славное. Туда лучше без детей наведаться.

Басманов кивнул на мальчонку. Колычёв хмуро смотрел на опричника и всё пребывал в замешательстве. И всяко же Иван доверил отрока своего ратным людям, а сам решился следовать за опричником. Боле всего Колычёв страшился угодить в западню – авось сведёт нынче в переулок да прирежет, как собаку, и поминай как звали.

– Да поболтать хочу с тобою, – усмехнулся Фёдор, видя, сколь суетно глядит по сторонам его спутник.

– Ты же опричник? – вопрошал Колычёв, поглядывая на двор, в который они зашли. – Фёдор Басманов?

– Ох уж эта слава… – вздохнул тот, расстёгивая ворот наряда своего.

Иван заметил, как во дворе, подле дерева, сидит другой опричник. Колычёву сразу не понравилось ни чёрное облачение его, ни сабля, которую он затачивал.

– Что тебе нужно? – спросил Иван у Фёдора.

– Сбавил бы ты вражду свою, – заметил Басманов, – я тебе немало услужил, весь день возясь с сынком твоим. Славный малый.

Взгляд Колычёва сделался боле хмурым, но Иван не проронил ни слова. Фёдор глубоко вздохнул да отмахнулся.

– От же и скучный же ты, – молвил опричник. – Что ж, изволь же к делу. Твой дядя, отец Филипп, чего ж нос воротит?

– Он честный человек. Негоже ему браться за дело да поступаться супротив совести. Он не сдастся в проповедях своих. Мало осталось соли земли Русской, чтобы обличать злодеяния опричников. Отец Филипп не отступится от истины.

– А ежели он, отступившись, жизнь чью-то сбережёт? – вопрошал Басманов, прислонившись к бревенчатой стене.

– Меня, дурака, запугать легко, – произнёс Колычёв, – но не Филиппа. И ежели вам, палачам царским, доныне не удалось, то уж и вовек не удастся.

– Ты и впрямь решил, что я запугать кого хочу, вырядившись эдак? – усмехнулся Фёдор, оправляя рукава бабьего наряда. – Али больше похоже, что прошу тебя?

Холодный взгляд Ивана лишь изредка поглядывал на фигуру в отдалении, но боле же всего он смотрел на Фёдора.

– Знал бы ты, как царю-батюшке нужен духовный отец, – глубоко вздохнул Фёдор. – Пущай же Филипп примет чин, что по праву его.

Не было видно, чтобы Колычёва проняли речи опричника.

– Сам говоришь, мол, палачи мы, – произнёс Фёдор, точно с тяжким сожалением об участи своей нелёгкой. – Ежели Филипп всё же смилостивится над царём и над всей землёю Русской да станет митрополитом Московским и всея Руси, буду должен тебе, Вань, даю слово.

– Почём же мне знать, чего стоит слово твоё, Басманов? – вопрошал Иван.

Опричник развёл руками, да, видать, малость задет был речью этой.

– Ну а иначе и слова моего не будет, – просто произнёс Фёдор. – Да в самом деле, будто о гнусном злодеянии каком прошу! Поговори со своим стариком, сердечно прошу. И клянусь, я сохраню любую жизнь, которую мне повелят забрать, опричники али сам царь.

Иван не решался давать спешного ответа.

* * *

Генрих присвистнул, оглядывая угодья Старицких. Раздолье, вольность здешних краёв и впрямь пленила. К тому же славная погода разыгралась, и тёплые лучи солнца нежно ласкали перелески да деревца, что стояли, разлучённые с рощами. Фёдор отправился на пешую прогулку с князем Старицким. Данка же предавалась воле.

– Право, не ведал я… – молвил Владимир, положа руку на сердце, да Фёдор замотал головой, прерывая князя.

– Прошу, не надо. Прибыл не с допросом, но как друг светлого брата вашего и как покорный слуга. И, – с усмешкой добавил Фёдор, точно сам уличил себя в глупой неловкости, – ежели начистоту – владыка знать не знает, что я здесь.

– С чем же прибыл ты?.. – не без замешательства вопрошал Владимир.

Фёдор едва прищурил взор, устремив куда-то поверх далёких зубьев елей.

– Ты, княже, считаешь милосердие слабостью? – спросил Басманов.

Холодок пронёсся по спине Старицкого.

– Нет, – резко ответил Владимир.

– И ты же не хочешь, чтобы милосердие доброго нашего царя-батюшки обратилось супротив него же? – вопрошал Фёдор, глядя на князя.

– Я люблю Иоанна, – твёрдо заверил Владимир.

– Как и я, – кивнул Фёдор, положа руку на сердце, – и посему оба мы хотим, чтобы бедное сердце его нашло исцеление, и силы, и мир. Это скверное дельце с письмом… Оно много встревожило Иоанна Васильевича. Государь не находит покоя.

– Чем мне помочь брату? – вопрошал Владимир, и сердце его сжималось от боли.

– Боюсь, княже, мы оба бессильны пред страшным недугом Иоанна. Лишь одному человеку под силу исцелить те незримые раны, которые носит царе в сердце своём, лишь отцу Филиппу.

Старицкий глубоко вздохнул, кивая. В памяти его восставали светлые дни, когда добрый батюшка приходил к ним, учил грамоте, счёту и письму, как читали они священные книги, как пахли руки отца Филиппа, как мягок и горяч был монастырский хлеб, что приносил батюшка.

– Всё верно, – вздохнул Владимир, боясь, как бы те воспоминания не захлестнули его с головою. – Ещё в отрочестве отец Филипп был нам опорою.

– Нынче Иоанн боле всего нуждается в митрополите. Боле, чем когда-либо, – молвил Басманов.

– Неужто святой отец стал митрополитом? – подивился Владимир.

– Нет, – мотнул главою опричник, – и это безмерно гложет Иоанна.

Старицкий прятал взор, не ведая, куда податься. Фёдор на время смолк, видя, как речи воздействуют на князя. Они вышли к озеру, которое казалось вовсе куском неба, ниспосланного на землю. Гладь вторила торжественной небесной лазури.

– Царь простил Евдокию, – молвил наконец Басманов. – Прошу же, княже – поговорите с отцом Филиппом. Он всегда вступался за земских и много подавал челобитных. Ежели Филипп оставит Иоанна… Даже думать боязно.

– Спасибо, что служишь брату моему, – молвил Владимир, – береги же с братией тело его, и я упрошу Филиппа позаботиться о душе Иоанна.

Фёдор поклонился князю, с улыбкой принимая сей ответ. Подняв светлый взор свой, опричник принялся выискивать Данку. Набрав в грудь воздуха, Фёдор присвистнул, подзывая резвую свою любимицу. Лошадь же припала к озёрной воде и тотчас же подняла главу, едва заслыша зов хозяина.

* * *

Князь Иван Андреич Бельский стоял на крыльце, опёршись на перила. Последние вести, что донеслись до него, тревожны были и неясны. Сделанного было не воротить, и князь даже предвкушал уже царских опричников, что примчатся по его душу. Второй день ожидания измотал Бельского. Он отослал семью прочь, но ратных людей оставил у себя да велел быть начеку.

Наконец заслышался топот копыт. Бельский поднял взгляд, и жданные гости и впрямь прибыли. Во главе отряда ехал Фёдор Басманов, что ничуть не удивило князя. Опричникам отворили ворота. Всадники скоро окружили двор. И факелы, и сабли были наготове, да только погрома не начиналось.

Фёдор спешился, пока Данка ещё ступала резвой рысью. Чёрная накидка взмыла вверх вороньим крылом. Басманов направился ко крыльцу, мимолётно поглядывая на тех людей, которых Бельский пытался выдать за холопов да простых крестьян. Фёдор ступил на крыльцо, отдавая низкий поклон. Золотые серьги качнулись в ушах, явя огненный блеск свой из-под чёрных прядей.

– Доброго здравия, княже, – молвил Басманов.

Бельский улыбнулся, ответил на поклон и жестом пригласил Фёдора войти внутрь дома.

– Думалось мне, – молвил Иван Андреевич, – что вам, опричникам, клятва не велит знаться с земскими.

– Всё верно, всё верно, – кивнул опричник, проходя в терем.

Бельский удивлённо повёл бровью, покуда они ступали в княжеском доме. Они пришли в светлицу. В углу стоял большой стол. Он был застлан белою скатертью с вышитыми цветами по краям.

– Даже разговаривать с земскими грешно нам, преступно, – продолжил Басманов, оборачиваясь к князю. – Я много рискую, Иван Андреич, и посему призываю к твоей чести, дорогой хозяин. У меня премного вопросов.

– Как и у меня, Фёдор Алексеич, – молвил Иван, указывая на место напротив себя.

Опричник сел за стол, сильно откинувшись назад.

– Валяй, – Басманов пожал плечами.

– Уж явно не улики искать примчалися из самой столицы, – произнёс Иван. – Вам, опричникам, царе на слово верует.

Фёдор самодовольно улыбнулся да кивнул, да притом с видною отрадой.

– Стало быть, – продолжил князь, – с чем же прибыл?

– С надеждою, – молвил Басманов, и всё боле занималась лукавая улыбка, – что кто-нибудь тебя да надоумил подкупом задобрить меня.

Бельский развёл руками, но взгляд отворотил.

– Это ж чем же тебя, Фёдор Алексеич, и подкупить-то? – вздохнул Иван, поглядывая на серьги да на кольца басманские.

Тот перелив самоцветов много разнился со строгим чёрным плащом на плечах.

– От и чем же соблазнить-то тебя? – вопрошал Бельский. – Говорят, будто бы вхож ты в царские сокровищницы.

Фёдор внимал князю, покручивая перстень с крупным рубином на указательном пальце. Басманов кивнул, точно соглашаясь с молвою.

– Как и в царскую опочивальню, – тихо, но безо всякого стеснения молвил Бельский.

Фёдор отвлёкся от своих украшений и поднял лукавый взор на князя. Он убрал прядь за ухо да прищурился, точно припоминал что-то.

– Помнится, с тобою явился князёк… От ни имени, ни роду припомнить не могу, – произнёс Басманов, щёлкнув пару раз. – Как-то он ещё пошутил прескверно… Как же звали-то его? Скотское что-то, Боровицкий, что ли? Курякин?

– Овчинин, – твёрдо пресёк Иван.

Фёдор усмехнулся да закивал.

– Точно-точно, – согласился Басманов да осенил себя крестным знамением, – Царствие ему Небесное. Добрый наш царь прирезал его у всех на глазах – и хоть бы кто вступился за Овчину!

Князь сдержал всякий гнев, что поднимался в нём.

– И право, – молвил Бельский, и голос его оставался твёрд, – нету иной гнусной мерзости, нету греха более гадкого, от которого бы царь открещивался так рьяно.

Фёдор всплеснул руками, сохраняя улыбку на своём лице.

– А на кой чёрт ты вообще вздумал гневить государя нашего? – вопрошал Басманов.

– Не гневить, но вразумить, – ответил Иван.

– Ну, что-то не задалось. И ты лишаешься всех земель, – объявил опричник.

Бельский оставался невозмутим.

– Скоро тебя сошлют во служение костромскому князю, – продолжил Басманов. – Уверен, вы славно поладите! А отчего ж я не застал ни жены, ни детей твоих?

Фёдор оглянулся по сторонам да вскоре отмахнулся.

– Впрочем, Бог с ними, – молвил Фёдор. – Наш владыка добр и милосерден, и посему твои домашние не будут глядеть, как их великий славный отец в грязи и лохмотьях прислуживает опричнику. Жена и дети будут разосланы по монастырям. Я всё силюсь припомнить, куда именно сошлют их, да я о таких глухих местах отроду не слыхивал. Пусть не горюют родные твои в разлуке – даю своё слово, мы с братией славно позаботимся о них. Сколько твоей меньшой?

– И на кой же чёрт ты явился? – вопрошал Бельский.

Фёдор всплеснул руками да подался вперёд и будто бы в большом оживлении намеревался поведать князю страшную тайну.

– Жест доброй воли, Иван Андреич, – молвил Басманов.

– Я призываю тебя к чести, – твёрдо произнёс князь.

– Приговор будет исполнен в среду, – сказал Фёдор, пожав плечами да откидываясь назад. – Можешь уже бежать. Я соскучился по славной резвой погоне – и лошадь меня ни разу не подводила.

– Что тебе нужно? – вновь вопрошал князь, уже знатно нахлебавшись этой гадской манеры опричника.

– Ничего, – беззаботно, да притом с каким-то сокровенным упоением, ответил Фёдор. – Право, княже, у меня всё, чего душа желает. А вот у тебя всё скверно. Не так скверно, как у Старицких – видал я накануне их вотчины! Дым стоял до небес! Право, таких пожарищ и в Преисподней не сыскать. Да притом, что одно лишь слово митрополита совладало бы с гневом царским, вразумило бы владыку. Но нет – нынче всё в огне.

– Нету же нынче митрополита? – молвил Бельский, сведя брови.

Фёдор кивнул.

– От и я о чём. И ты бы гулял бы нынче с миром… право, много ли греха, с письмецом-то этим липовым? Ну, право, не смею боле занимать времени твоего, княже, – молвил Фёдор, поднимаясь со своего места. – У тебя его в обрез.

* * *

На вечернем небе отгорел закат. Царское семейство собралось за поздней трапезой. Царский кравчий Басманов в этот вечер был подле своего владыки. Фёдор пребывал в славном расположении духа. Он был учтив с царицей, посвистывал на манер разных птиц для царевичей. Холодная улыбка изредка касалась царских уст, покуда Иоанн наблюдал за ним.

Под конец трапезы опричник занял место подле государя. Мария испила из чаши, пряча лукавую улыбку. Едва в дверях заслышались спешные шаги, Фёдор оживился, обратив взор на вошедшего. Холоп встал в дверях да упал в земном поклоне.

– Милостивый государь, не губи, но вели слово молвить, царь-батюшка! – взмолился мужик.

– Только ежели вести добрые, – тихо произнёс Иоанн, глядя на крестьянина.

Басманов подался вперёд, готовый внимать. На лице посланника мелькнуло мгновенное смятение, но, сглотнув, мужик продолжил:

– Нынче отец Филипп шлёт поклон свой и велит ответ его передать, что примет чин митрополита, – доложил крестьянин.

Басманов поджал губы и перевёл взгляд на царя.

– Вот как? – с улыбкой произнёс Иоанн, поднимаясь из-за стола.

Фёдор откинулся назад на кресло и следил за государем. Улыбка не успела исчезнуть с его уст, когда царь не глядя взял свой посох. Басманов не успел ничего понять, как владыка резким ударом свалил холопа наземь. Мария подскочила с места да схватила за плечи царевичей. Фёдор бросил беглый взгляд на царицу, уводящую детей прочь, и сам Басманов тотчас же метнулся к царю. Фёдор едва не подставился под новый удар, обходя владыку. Опричник отпрянул назад, и когда Иоанн бросил на него свой взгляд, распалённый ненавистью, несчастный холоп бежал прочь, держась за лицо, разбитое в кровь.

Царь швырнул посох наземь, упёршись руками о стол, дыхание закипало лютой злобой. Насилу владыка расцепил руки, снеся со стола серебряное блюдо. То с грохотом рухнуло на каменный пол, и гулкое эхо разнеслось под высокими сводами. Иоанн самозабвенно шептал глухие проклятья, как вдруг его прервало осторожное прикосновение к плечу. Фёдор глядел в глаза Иоанна, поднося ему чашу с вином.

– То не стоит гнева вашего, мой царь, – произнёс опричник, пока владыка принял чашу из его рук.

Царь ухмыльнулся и выплеснул вино в лицо слуге, а чашу швырнул в стену. Басманов плотно стиснул зубы, стянув белое полотенце со стола. Он вытер лицо, покуда владыка возвращался на своё место во главе стола.

– Не стоит, говоришь? – вопрошал владыка, с насмешкой глядя на опричника.

Фёдор кинул полотенце на пол, занимая место напротив владыки.

– Помнится, – произнёс Басманов, – вы хотели, чтобы Филипп стал митрополитом?

– Хотел? – переспросил Иоанн, будто бы и впрямь не расслышал. – Нет. Я отчаянно молил. На коленях. Ты часто видел, чтобы я пред кем-то преклонил колено?

Фёдор сглотнул, хмуро сведя брови.

– И он не внял моим просьбам, – Иоанн замотал головой, поглаживая бороду, – а нынче переменил решение своё, упрямый старый козёл… Кому он внял, отказав мне?

Басманов пожал плечами.

– Не только вам нужен митрополит Московский и всея Руси, – произнёс Фёдор.

– Ты к этому причастен? – спросил Иоанн, прищурив взор.

Фёдор колебался лишь мгновение, прежде чем кивнуть. Иоанн цокнул, мотая головой. Его пальцы постукивали по столу.

– Ну-ка поведай, сука ты беспризорная, – повелел царь.

– Земским тоже нужен митрополит, – ответил Басманов, снеся оскорбление.

Пальцы владыки замерли, и холодный взгляд вонзился в опричника.

– С каких пор ты сношаешься с земскими? – спросил Иоанн, прищурив взор.

Басманов сглотнул, едва заметно мотнув головой.

– Ты взаправду… – едва молвил Фёдор, как резкий удар о стол прервал его речь.

– Без моего ведома? – вопрошал владыка, и голос его предался кипящей злости.

Басманов свёл брови, приняв царский упрёк. Спустя пару мгновений, полных жгучего смятения, Фёдор замотал головой, подняв очи к высоким сводам палаты. Царь презрительно ухмыльнулся, мотнув головой. Опричник поджал губы, вновь обращая взгляд к государю. Грустная усмешка вспыхнула на устах Фёдора.

– Прости же, добрый владыка, что служу тебе! – Басманов ударил себя в грудь.

– Паршиво служишь! – Иоанн ударил рукой о стол, поднимаясь.

Фёдор широко раскрыл глаза, сбившись с гнева царского.

– Бабья служба – на пирах плясать – тебе резвее даётся! – ядовито бросил Иоанн.

Фёдор оторопел, услышав эти слова. Опричник оглядывался, точно желал завериться, что всё взаправду. Иоанн пронизывал Басманова холодным, пристальным взором. Фёдор невесело усмехнулся, и с уст его сорвался глубокий вздох. Он поднялся с места и, чуть качнувшись, отдал низкий поклон.

Иоанн кивнул на место пред собой, веля Басманову воротиться, да Фёдор будто бы не разумел воли царской. Владыка же не принял той дерзости и облёк приказание своё в слова.

– Садись на место, Басманов, – процедил Иоанн.

Фёдор покосился на резное кресло, поведя соболиною бровью. Больше не было оправдания дерзновенному его непослушанию. Опричник отшагнул прочь от стола, и владыка лишь едва заметно мотнул головою, безмолвно, но строго упреждая от ошибки. Фёдор не внял этому и оставил государя.

Завидев это, прочие стольники, что были нынче на службе, приступились убирать еду да посуду, брошенную во гневе наземь.

Иоанн недолго глядел вслед своему кравчему, после чего перевёл взгляд на одного из крестьян. Холоп промакивал расплескавшееся липкое вино полотенцем, когда царь подозвал его к себе.

– Малюту ко мне, – тихо приказал владыка.

* * *

Фёдор яростно захлопнул дверь в свои покои. Яростные терзания снедали его изнутри, измываясь, глумясь над ним. Басманов опёрся руками, глядя в окно. Ночная мгла укрывала собою двор.

– К чёрту всё, – процедил Фёдор, проводя рукой по лицу.

Бессильная злоба была самым постыдным унижением. Он хотел заглушить её, провалившись в глубокий сон, – едва стоял на ногах. Рухнув в постель, Фёдор ощутил лишь большую досаду, подступающую к его сердцу, – всякий сон как рукой сняло. Беспокойное ворочанье не дало ничего.

Сколько времени прошло – лишь Господу и было ведомо. В минуту яростных терзаний кто знает верный счёт часам? Фёдор сел на кровати, не в силах боле валяться без дела. Он поднялся, поглядывая в окно.

«Ещё есть время», – подумал Басманов, смотря, не занимается ль уже заря.

Тёмный небосвод пророчил долгую безлунную ночь. Фёдор покинул свои покои, направляясь вниз, во двор. Безлюдные коридоры отзывались тихим эхом, встречая спешный, даже суетливый шаг опричника. Тревожные, мятежные, крамольные и дерзкие, горькие и алчущие – всякая мысль утихла, точно смиряясь, что нет боле никакой им воли.

Басманов отворил конюшню, решив не будить конюших – только мороки больше будет. Холод коснулся сердца юноши. Он напрягал свой взгляд, всматриваясь в ряды лошадей. Он сглотнул, внимательно выискивая свою вороную любимицу. Опричник бросил последний беглый взгляд на ряды лошадей, дремлющих в своих стойлах, выбежал на улицу, и ноги его подвели. Фёдор едва не оступился, благо успел опереться рукой о стену.

Сердце часто забилось, и он схватился за грудь. Крупицы раскалённого рассудка твердили, что это всё не взаправду. Страх поднимался к груди пронизывающей дрожью. Басманов поднял взгляд, собирая разрозненные мысли воедино.

Фёдор воротился в Кремль, насилу совладав с собою. Ноги сами несли его вверх по каменной лестнице. Едва Басманов увидел, что двери приотворены, тотчас же ускорил шаг. Фёдор не обратил внимания, сколь безропотно его пустила стража. Лишь когда опричник суетливо и бегло оглядывал царские покои, уразумел – нет нынче здесь владыки.

Эта мысль пришлась новым ударом, и Фёдор упёрся руками о спинку резного кресла, чтобы удержаться на ногах. Он закрыл рот рукою, переводя беспокойное дыхание, страшась, что рассудок подведёт его. Взгляд кидался из стороны в сторону, едва поспевая за жуткими мыслями. Фёдор поднял взор, глядя на пустую стену.

– Где нынче царь? – вопрошал Басманов у рынд.

Стража, как и ожидал Фёдор, судя по недоброй его ухмылке, хранила холодное молчание. Басманов не помнил, куда брёл опосля того. Ноги несли его по знакомым коридорам, выведя к одной из многих крепостных стен. Меж каменных арок виднелась Москва, погрязшая в тяжёлом сне, и небо плавно светлело у самого краю. Фёдор опёрся руками о холодный камень, безвольно свесив голову. Он прикусил губу, сглатывая ком, вставший в горле.

* * *

Башня колокольни взывала к людским душам, возвещая о заутренней службе малиновым перезвоном. Литые чугунные гиганты бились, каждый в свой черёд, порождая единый зов. Но не всяк мог внимать ему. Когда Фёдор поднимался по узкой лестнице колокольной башни, точно не слышал этого грозного звона.

Басманов опёрся спиной о стену, переводя дыхание и взирая на мрачную высокую фигуру звонаря. Иоанн обернулся через плечо, явно ожидая увидеть своего слугу. Медленно занималась заря, точно бы нарочно тянула. Фёдор безмолвно взирал на владыку, и царь надолго запомнил сей взгляд. Сердце опричника забилось чаще при виде царских очей – холодных, но притом полных жгучего упоения людскою слабостью.

Басманов отстранился от стены. Губы его невольно дрогнули, покуда он опустился на колени пред государем. Иоанн едва вскинул брови, будто был поражён увиденным, да на губах всё яснее проявлялась жестокая ухмылка. Фёдор поднял взгляд исподлобья и в волнении сглотнул, не отводя глаз от царя. Иоанн медленно подступил к опричнику.

– Ты не мог со мною так поступить, мой добрый царь, – прошептал Фёдор, и голос его будто сорвался ночными терзаниями.

– О чём же ты, Федюш? – вопрошал Иоанн, протягивая руку опричнику.

Басманов усмехнулся, беспомощно, отчаянно. Он припал устами к перстню государя, а затем запечатлел жаркий поцелуй на царской руке.

– Ты бы не поступил так, не со мною, – пробормотал Фёдор и поднял очи свои.

Их едва не покинул рассудок. Иоанн объял лицо слуги своего рукой, направляя его на себя. Губы Басманова подрагивали от тех слов, что алчно пылали, но не смели боле обратиться мольбами. Фёдор молчал, взывая в смиренной кротости к своему всесильному владыке.

– Отныне не забывай места своего, Басманов, – улыбнулся Иоанн, глядя, как за одну ночь во власти его надломить душу человеческую. – И полно же. Поди да разыщи Малюту, и воротит твою ненаглядную.

* * *

До полудня оставалось несколько часов, когда Фёдор поглаживал крутую шею Данки. Лошадь фыркнула, тряхнув головой.

– Ну прости, прости, – приговаривал Басманов, трепля гриву её. – Не бывать с тобою ничего дурного, клянусь.

Казалось, лошадь и впрямь вняла его увещеваниям, и понемногу стихала буйная пылкость её. Фёдор напоследок погладил морду резвой любимицы своей да вышел из конюшни.

– Ты же не затаил злобу-то на меня, а, Федька? – вопрошал Малюта, поглядывая на Басманова.

– Да с тебя-то какой спрос? – пожал плечами Басманов.

Утомлённый рассеянный взгляд опричника блуждал из стороны в сторону, всё ещё не находя покоя.

– А коли не секрет – в чём провинился пред царём-батюшкой? – спросил Григорий.

Басманов усмехнулся, уставившись куда-то вдаль.

Глава 6

Полоска мягкого света протиснулась в приоткрытую дверь. Тихий скрип, и ему вторил стук захлопнувшейся двери.

– Звали, царе? – вопрошал Фёдор, протягивая слова, точно на мотив какой.

Он прислонился к двери спиной, закрыв её за собою. Басманов чуть наискось глядел на своего владыку. Ровно сколь веселы были улыбка да очи опричника, столь же холоден был царский лик. Владыка сидел в кресле. Иоанн смерил Басманова взглядом и лишь боле стыл от вида оного.

– Помнится, велел явиться трезвым, – произнёс царь, покручивая перстень на своём пальце.

Фёдор, верно, был не удивлён, но позабавлен речью царской, ибо улыбка его лишь боле разошлась.

– Каков есть, таковым и явился, царь-батюшка, – навеселе ответил Басманов, свесив главу в поклоне, да приподнял взор, точно поглядывая, что ж делается с государем. – Коли бы вовсе не явился, от тогда б несдобровать.

С этими словами Фёдор качнулся, с усилием отстранившись от стены. Всё то время владыка не сводил взору своего, но делался всё мрачнее. Взгляд же опричника, пустой и праздный, слонялся по тёмным сводам опочивальни.

– На кой чёрт ты так нарезался, Федюш? – вопрошал Иоанн, снимая перстень.

– Я ж и подумать не мог, что нынче пригожусь тебе. Знал бы – ни капли, – Фёдор мотнул головой, прикрывая очи.

В сей миг, как Басманов, верно, был утомлён да смирён крепким питьём, Иоанн метнул в него тяжёлый перстень. И всякую томность да слабину в движениях Басманова как рукой сняло. В мгновение всякий след пьяного расслабления исчез. Он ловко поймал кольцо прям пред своим лицом. Взгляд опричника прояснился. Та перемена была быстрою, едва ль не мгновенною, да владыку то, видать, ничуть не подивило.

Лик утрачивал ту напускную весёлость. С глубоким вздохом Фёдор опустил взгляд на перстень и принялся глядеть на тяжёлую драгоценность.

– Продолжишь бесовское своё притворство? – вопрошал владыка.

Басманов с ухмылкой примерил царское кольцо на большой палец. Лишь после того взор его обратился к государю.

– Тебе же по сердцу мои притворства, – молвил Фёдор, пожав плечами. – А коли не по сердцу, то, всяко, чай, не наскучили, раз моя головушка всё ещё на моих плечах.

С этими словами промелькнула и лёгкая усмешка, да не было в том подлинной весёлости. Иоанн поднялся да приблизился бесшумной тенью к нему.

– Что у тебя на уме? – вопрошал Иоанн.

– Скажу – так и убьёшь меня, – ответил Басманов.

Хлёсткий удар наотмашь разбил ему щёку, не успел Фёдор смолкнуть. Под кожей едко разгоралось гнусное жжение, несравнимое со стыдом, отвращением или страхом, но явно бывшее сродни им.

* * *

До глубокой ночи со двора не уходили люди. Обозы стояли здесь с вечера. Вновь и вновь крестьяне сносили разную поклажу, готовя боярина к дальней дороге. Афанасий Вяземский был здесь же да глядел, чтобы всё разложили по уму. На выручку подоспел Малюта, и подоспел как нельзя кстати. Тугой ремень лопнул, и крестьяне со Скуратовым не дали рухнуть тюкам да коробам наземь.

– Эко ж мороки! – вздохнул Малюта, оглядывая телегу.

– А как иначе? – развёл руками Вяземский. Афанасий обнялся с Григорием, продолжая следить за сборами.

– Дел у вас будет невпроворот… – вздохнул Малюта, почёсывая бороду.

– У вас не меньше будет, – пожал плечами Афанасий.

Григорий недобро усмехнулся, тряхнув плечами.

– От же… У нас с земскими будто было мало хлопот! – негодовал Скуратов, сплюнув наземь. – Нет, надо нам митрополита! От старый хрен, теперь будет царю мозги морочить!

Афанасий пожал плечами, ухмыльнувшись себе в усы:

– Да помнится, старик клялся не лезть в дела наши, опричные.

– Много же значит слово попа! – бросил Малюта. – Святоши эти во сто крат хуже лютых безбожников.

Афанасий провёл по лицу, точно был в силах стряхнуть усталость.

– К слову, о безбожниках, – продолжил Григорий.

Князь обратился взором на Скуратова.

– Помнишь, – молвил Малюта, – накануне я кобылку Басманскую припрятал, по царскому приказу? Я ж сказывал ещё – ох малец-то перепугался! Сучёныш двуличный, да владеет собой, гад подлый, да всяко же, тут-то и он было растерялся. Видел бы ты воочию его – от прямо говорю – перепугался же он за кобылку свою ненаглядную!

Афанасий кивнул, точно веля продолжить уж сказ.

– Славно, что царь-батюшка приструнил щенка, – произнёс Скуратов, – от помяни моё слово – то добрый знак.

* * *

Бредя по тихим коридорам, он гнал прочь скверные мысли. Гулкое эхо, свободно летящее вдоль каменных стен, было единственным спутником Басманова. Небо едва-едва посветлело, когда он вышел во двор. Заря, будто бы нарочно, не спешила заниматься. Чистый воздух распирал грудь. Роса глухо поблёскивала на траве.

Фёдор бесцельно бродил из стороны в сторону одинокой мятежной тенью, пока наконец не сел на скамье. Путаные мысли заняли его ум, и посему он сам не заметил течения времени. Очнулся же Басманов от дум своих, лишь когда заслышал, как засуетился привратник, спеша отворить кому-то.

«Кого ж несёт ни свет ни заря?» – подумалось Басманову.

Он поднялся и даже было подивился, как внезапно занялся рассвет. Опричник вышел навстречу всаднику. Фёдору не пришло на ум ни имени, ни роду раннего гостя, хоть лицо всяко было знакомо. Прибывший спешился и не сразу отдал поводья, верно, не расслышав, что просят от него конюхи. В целом вид гостя был несколько потерянным, и этого недолгого замешательства хватило Фёдору, чтобы припомнить, кто пред ним.

Альберта Басманов видел мельком, когда тот приходил ко двору, врачуя страждущих. Чужеземец был нелюдим и угрюм и толком-то с Фёдором едва ль перекинулись парой слов. По слухам Басманов знал, что Альберт был пленён и ныне служит сносно, а то и вовсе славно. Так или иначе, сейчас Басманов улыбнулся и с поклоном приветствовал пришлого. Альберт ответил поклоном, доставая из-за пазухи связку писем. Фёдора подивило, что послания не были запечатаны.

– Доброго вам, сударь, – молвил чужестранец, – прибыл я к Афанасию Иванычу.

Басманов кивнул, протягивая руку чужестранцу.

– Княже послал меня встретить вас, Альберт, – произнёс Фёдор.

Немец кивнул, передавая письма опричнику.

– Афанасий Иваныч обещал, что отправит их, как пустится в дальний путь, – пояснил чужестранец. – Велел не запечатывать – так я и не скрываю ничего. Пущай читает, коли есть у него нужда такая.

Басманов принял послания, да едва ли ему хватило ловкости подсобрать распадающуюся стопку писем. Альберт помог опричнику удержать всё в руках.

– От же… – чуть виновато вздохнул Фёдор, – кабы Афанасий Иваныч не растерял бы их, покуда едет до этого… ну как его, куда он там едет? На города дурная память моя!

– В Лондон, сударь, – молвил Альберт, кивая.

В тот миг вся груда писем разом рухнула наземь.

* * *

– Да господи… – вздохнул Афанасий, тяжело выдыхая.

Фёдор ухмыльнулся, застав Вяземского в столь ранний час врасплох.

– Ещё заутрени не слыхать, а ты уже на ногах? – вопрошал князь, приглашая жестом в свои покои.

Точно в оправдание своему приходу, Басманов приподнял в руках стопку малость помявшихся бумаг, перетянутых кожаным ремешком. Фёдор опустил свою ношу на стол, а сам опустился в кресло, накрытое шкурой. Басманов подпёр голову рукой, ожидая, когда же Вяземский взглянет на письма. Афанасий же явно недавно отошёл ото сна, и посему особой спешки не было в нём. Он приблизился ко столу, протёр глаза и, широко зевнув, развязал ремешки.

Бездумный притуплённый взор бегло прошёлся по строчкам. Верно, до Афанасия не сразу дошло, от кого же явился Басманов. Наконец Вяземский замер, и взор его прояснился, как по щелчку. Опричник перевёл взгляд на Фёдора, пытаясь угадать, сколь много прознал Басманов. Судя по довольной улыбке на устах, он и впрямь ведал достаточно. Тяжёлый вздох, и плечи Вяземского опустились.

– Значится, Лондон? – мечтательно вздохнул Басманов, покручивая перстень на своём пальце.

Князь занял кресло подле стола, всплеснул руками.

– Значится, Лондон, – пожав плечами, повторил Афанасий.

Фёдор усмехнулся, поднимая взгляд на Вяземского.

– И, стало быть, – вздохнул юноша, – мне не должно было знать об этом?

Афанасий кивнул.

– Царь-батюшка пригрозил нам в глотки свинец залить, коли проболтаемся, – признался Вяземский.

Фёдор кивнул, глядя пред собой, но тотчас же воротил взор на князя, прищурившись.

– Нам? – повторил Басманов. – Кто ещё знал?

Афанасий улыбнулся, мотая головой.

– Да немец твой, Андрюшка, – бросил Вяземский, уж не найдя причины, ради чего упрямиться да препираться нынче.

Фёдор вскинул голову вверх да прицокнул с широкою улыбкой. Незлобно он мотнул головой, точно и впрямь причитал.

– Сука заморская… – пробормотал себе под нос Басманов.

Право, эта весть меньше всего прочего терзала душу Фёдора. Вяземский сидел, молча пялясь на стол. Небо за окном всё светлело.

– Что ж, – молвил Фёдор, пожав плечами.

Князь повёл головой, готовясь внимать Басманову.

– Верно, мне сего знать не должно, – произнёс опричник. – Так тому и быть. Буду и впредь в неведении. В самом деле, ни ты, ни Андрей не проболталися, за что ж вам попадать под гнев царский?

Вяземский, право, не ожидал того услышать и даже замер на мгновение. Премного озадаченный, но и премного возрадованный такому настрою Фёдора, Афанасий глядел на Басманова вовсе иными глазами. Когда тот поднялся со своего места, то же сделал и князь. Вяземский проводил гостя, да пред тем, как расстаться, поклонился, положа руку на сердце. Фёдор ответил коротким кивком и, верно, мыслями был далёк отсюда.

* * *

Солнце занималось всё вольнее, всё величественнее. Злато лучей охватило небеса и лилось сквозь раскрытые окна в царские палаты. Трон был окутан истинным благолепным светом, когда Афанасий Вяземский предстал пред ним. Иоанн приметил слугу и подозвал жестом, едва ли отводя взгляд от окна. Что-то премного занимало государя там, на залитом солнцем дворе.

Опричник подошёл ко владыке и склонился в почтительном поклоне. Иоанн указал на окно. Вяземский пытался понять, что же так занимало царя, не находя ничего примечательного в пыльной дороге да старом крестьянском мужичке, стоявшем посреди дороги в лохмотьях. Холоп закинул голову вверх и даже не выглядывал ничего в небе – очи его были закрыты. Так и стоял старик, сжавши кулаки, насилу сохраняя пост свой и всё вглядываясь незрячим взором куда-то ввысь.

– Жажду узреть то, что зрит он, – молвил владыка, наблюдая за полудурком.

Вяземский невольно вскинул брови, и тихий выдох сошёл из груди опричника.

– Быть может, великий царь, что он вовсе ничего и не видит, – молвил Афанасий, пожав плечами.

Иоанн усмехнулся.

– А это и впрямь было бы славно, – ответил государь и, будто бы уж отойдя от чёртова видения, направился к трону. – Что же нынче?

Афанасий покорно последовал за владыкою.

– Всё идёт своим чередом, – с поклоном молвил князь, – ко сроку всё успеется. Ежели бы мне кого в подмогу дали, на сборы да на сам путь морем, уж наверняка всё успеется.

Низкий смех прервал речь опричника. Иоанн подпёр голову рукой, глядя на Афанасия.

– И кого же послать с тобою за сине море? – вопрошал царь, поглядывая на перста свои драгоценные.

Вяземский же, напротив, можно подумать, ничего забавного и не видел. Он пожал плечами, точно прикинув в уме, да ответил:

– Да кого угодно, царе, с живым умом, смекалистым. Кого-то, кто хоть малость сведущ в латыни, да умеет лить речь свою звонким ручьём, да видом не был угрюм, словно зверь.

– Кого-то, кто дорогу водою перенесёт, не ублевавшись? – вопрошал владыка, поведя бровью.

Улыбка не сходила с уст царя, но полнилось за нею многое. Вяземский поджал губы, глухо усмехнувшись. Иоанн предавался сладкому удовольствию, уж наверняка прознав, что разгадал игру опричника.

– Нет уж, – отмахнулся царь, вновь обращая томный мрачный взор на злато собственных колец.

Жар солнечного света объял драгоценный металл, играя переливистыми бликами, будто путаясь в гранях рубинов и сапфиров.

– Фёдора я оставлю подле себя, – молвил наконец Иоанн, обращая взор на Афанасия. – Прошлым летом я дал слабину, и чем всё обернулось?

Вяземский сглотнул, неволею прикрывая шрам на своей кисти. Грубый рубец и по сей день тревожил ознобом али судорогой, да и в бою больно крепкий хват припоминал ту злосчастную поездку.

– Нынче ежели вас постигнет неудача, – молвил царь, – не хватит сил истерзанной душе моей простить. Ни его, ни тебя, Афоня. В тот раз ты подвёл меня. И на кой же чёрт в такой светлый день ты подымаешь эту грязь из моей памяти?

– К милости взываю, великий… – но не успел Афанасий и взмолиться о прощении, как царь прервал его жестом.

Князь отдал низкий поклон и уж уразумел, что на сём доклад его окончен.

* * *

В кремлёвских погребах стоял приятный холод. Меж рядов царских вин да прочих напитков крепких, забойных шнырял суетливый люд. Крестьяне шустро рыскали, торопливо. Нынче надобно было как можно скорее довершить приготовления к царскому пиру. Какой-то шустрый мальчуган – и как он поспевал повсюду? – возвестил о прибытии царского кравчего.

Пуще прежнего всполошились холопы, боясь оплошать пред Басмановым.

Много нового люду прибыло, да те уж наперёд слыхивали – кто таков Басманов и что спуску не даст никому. Быть может, с сего-то перепугу крестьянин и пролил вино – ручка кувшина выскользнула прямо из-под ладони. Пущай бы то рухнуло под ноги любому стольнику али холопу, но нет же – то пало под ноги Фёдора Басманова. Царский кравчий не медлил и хлёстко огрел по лицу нерадивого.

– Помилуйте, боярин! – взмолился кто за холопа. – Он в стольниках совсем недавно!

Басманов замахнулся да стегнул об пол, лишь больше гневаясь с сего прошения.

– Как звать, откуда? – вопрошал Фёдор, скручивая хлыст кольцом.

– Ерёма, боярин, – ответил холоп, прикрывая лицо, разбитое в кровь, – со Старицы я.

Фёдор глубоко вздохнул, пристально оглядывая прочих.

– Живо прибрать всё, али шкуры с вас, бесов, спущу! – грозил Басманов, прищёлкнув пальцами.

Суета занялась такая, что пуще прежнего. Сам же Басманов зорким взором всё следил да приглядывал за нерадивым крестьянским народом.

* * *

В кабаке шумела пьянка, когда паренёк – кто-то из крестьянских, сразу по нему видать, переступил порог. Явился он не один, привёл с собою девку разудалую, с косою до пояса. Под броским платьем её рисовались телеса, глаза поблёскивали, поглядывая из стороны в сторону. Улыбка с уст девичьих не спала, как завидела пришлая пирующих опричников, верно, даже напротив, улыбнулась она пуще прежнего. Вместе со спутником своим отдала поклон, приступаясь мягкою походкой к пирующей братии.

Фёдор прибрал струны звонких гуслей, поглядывая на парочку, подошедшую к их столу. Малюта оторвался от выпивки, видя знакомое лицо – паренёк был из людей Скуратова.

– Вечер добрый, бояре! – молвил холоп, кланяясь да представляя мужикам спутницу свою. – Гляди-ка, Лукьяныч, какую красу нынче повстречал подле Рыбного переулка!

Григорий ухмыльнулся, оглядывая девку. Она молча поклонилась, смотря на опричников вскользь. Ох и оживилася же братия, завидев её, и загорелись глаза их, и было в том не лишь похоть, да точно насмешка, едкая, лютая.

Сама же девица не смутилась ни одному мужскому взору, но едва встретилась взглядом с Алёною, так обе они точно оторопели. Хозяйка кабака сидела подле Штадена, и немец завлёк её в лёгкое объятие. Узнались давние знакомые, в том не было сомнения, но обе виду не подали.

Меж тем же Малюта с лукавым прищуром утёр усы от вина да всё приглядывался.

– От нынче никакой девахи не сыскать! И где ж ты пропадала такая вся? – молвил Григорий, подзывая девку.

– Да что ж сразу пропадала? – с улыбкой молвила она в ответ, не противясь, когда Малюта привлёк к себе. – От же заскучаем, и днём с огнём не сыщешь!

В следующее же мгновение Малюта крепко ухватил девку за косу, намотал на кулак да как прижал её ко столу, заламывая ей руку до боли. Всё то вершилось под буйное ликованье опричников. Взгляд несчастной метнулся вокруг и неволею пал на Алёну.

– А ведомо ль тебе, паршивая сучка, что воспретил владыка торговать собою? – приговаривал Малюта, дважды приложив уличную девку об стол.

Она вскрикнула от боли сквозь стиснутые зубы. В оторопи не смела она противиться, да и всяко, не было ж ей никакой мощи вырваться.

– От же, похоть да алчность совсем замутнили рассудок, и думаешь, что тебе закон не писан, тварь? – Скуратов вновь вдарил головой девки об стол, разбив лицо ей в кровь.

* * *

Дрожа, кутаясь в рваное платье, девушка переступила порог чёртова кабака. Она провела рукой по голове, и сердце сжималось, когда под ладонью ощущались разрозненные клочья волос, слипшихся от крови.

Девушка обхватила себя поперёк живота, с трудом переводя дыхание. К горлу подступила желчь, её вырвало наземь. Тихие шаги заставили её оглянуться. Со двора вышла Алёна и едва раскрыла рот, так побитая девка упредила её жестом да харкнула ей под ноги.

– Пошла ты, сука подлая! – огрызнулась девушка.

– Дай тебя залатаю, – произнесла Алёна, точно и не ведая злобного настроя знакомой своей.

– Мразь ты! – ухмыльнулась в ответ сквозь боль, сквозь стоящую на устах кровь. – Ото оно, куда пристроилась! Под опричника стелешься, паскуда!

– А ты подо всех подряд, – Алёна развела руками да скрестила их на груди.

– Глядите-ка! Будто бы я одна промышляю запретным да греховным ремеслом! – И девушка залилась хриплым смехом и сызнова сплюнула наземь, никак не в силах совладать с мерзкой желчью, стоявшей в горле.

– Пасть закрой да поди уже прочь! – отмахнулась Алёна.

Пущай побитой девке и многой боли стоила ухмылка её, да всяко ухмыльнулася она напоследок да ушла.

* * *

– Вяземский тебе проспорил? – вопрошал владыка, будто бы невзначай.

Фёдор не сразу разумел речи царской – уж больно шла она в разлад тому, что диктовал владыка. Басманов уловил смысл слов опосля пару мгновений и оторвал взгляд от письма, посмотрел перед собой. Он едва ли переменился в лице, заслышав то имя, но всяко никакого виду не подал.

– Сколь мне известно, нет, – ответил Фёдор, пожимая плечами.

Иоанн стал тенью позади опричника, следя, поспевает ли слуга за речью его.

– Он просил за тебя, – произнёс владыка, глядя на Фёдора со спины.

Басманов сглотнул, отложил перо и обернулся. Его взор был холоден, но решительно жаждал ответа.

– Он просил, – продолжил Иоанн, будто бы Фёдору не было ведомо, о чём нынче речь, – чтобы я отправил тебя за море, в Лондон, вместе с ним.

Фёдор заворожённо ждал, как царь скажет свою волю. Иоанн не спешил с ответом. Басманов тихо вздохнул.

– И что же? – вопрошал опричник, ибо ожидание и впрямь затянулось.

– Я отказал, – холодно ответил царь, пожав плечами.

С уст Фёдора сорвалась тихая усмешка, полная горькой желчи. Он сам не заметил, как рука его впилась крепче в спинку кресла.

– Ещё бы ты, мой царь, иное б рассудил, – Басманов произнёс то с почтенным поклоном, но голос его едва не доходил до преступной дерзости.

Иоанн не мог, а может, вовсе и не хотел скрывать улыбку, полную коварного удовольствия. Он глядел на то, как много укрывается под сей манерностью, которой нынче предавался Фёдор, как плечи его резко опустились, как что-то надламывается от пары коротких слов. В том было упоение, и Иоанн этого не скрывал.

– Ты удивлён? – вопрошал владыка.

– Я? Ничуть, – бросил Фёдор, пожав плечами.

Он поднялся со своего места, неспешно подходя к окну, прислонился к стене, обращая взгляд на улицу. На мгновение улыбка Иоанна остыла. Царю почудилось, будто бы на миг Фёдор стал вовсе бестелесным, и свет проходил сквозь него, и никакой тени не падало на каменную стену. То было лишь мгновение, но холодное дыхание этого видения царь буквально ощутил собственной кожей.

– Я не отпущу тебя, – молвил царь, едва заметно мотнув головой. – Не снова.

– Твоя воля, – ответил опричник, отводя взор к окну.

Верно, что-то ещё стояло на устах владыки, да заметил царь резкую перемену во взгляде Басманова. Оставив всякие толки, Иоанн обратился взором к окну, выискивая, что же смуту да тревогу нагнало на бело чело Басманова.

– Не сдох же, сукин сын… – пробормотал себе под нос Фёдор.

Глава 7

– Ну что, суки тупорылые! – бросил Михаил Морозов, спрыгивая с лошади.

Грубым ударом кнута мужчина огрел подоспевших к нему холопов. Фёдор спустился ко двору уж опосля прочих опричников. Первый круг уж был в сборе – Басман-отец, Малюта, Вяземский. Морозов, пыльный и утомлённый долгой дорогой, с лютым неистовством оглядывал братию.

– Уехал, мать вашу, на чужбину, латинов рубить, а они вон что! – Михаил с новою жестокостью хлестнул кого из конюхов до крови. – И получаю вести из дому, что племянник мой в петле болтается! Уже избралися, твари, кого ставить будете супротив меня на бой кулачный? – вопрошал Морозов, глядя на опричников.

– Да остынь, а? – молвил Алексей. – Племяшка твой хорош! Молчал как рыба! Коли б слово молвил…

– Ты, Басман, совсем рехнулся? – огрызнулся Морозов. – Покойника нынче винишь? Вы мне так просто не откупитесь! Пущай же один из вас, ублюдков, кто допустил расправу над сродником моим, тот и выходит на бой!

Михаил сплюнул наземь, толкая Малюту в грудь, да поднялся по лестнице каменной. Опричники остались во дворе, безмолвно глядя друг на друга, точно бы и вопрошая – как же нынче?

* * *

За трапезою братия притихла. Малюта тяжело вздохнул, едва подавшись назад, и с тем задел нерадивого стольника. По рассечённому шраму Басманов узнал – неряха из нездешних, недавно при дворе.

– А ну, свалил, гнида криворукая! – злобно огрызнулся Малюта, огрев холопа наотмашь по лицу.

Фёдор хмуро глядел на слугу, который что-то раболепно бормотал, раскланиваясь да пойдя прочь.

– Что ж нынче делать будем? – вопрошал Алексей.

– От же кто забеспокоился! Тебя-то да твоего сынишку-то царь воспретил в бой пускать! А нам-то что поделать можно? – буркнул Малюта, вытираясь полотенцем. – Морозов лютый сукин сын да свирепеет год от года. Завалить такого кабана я бы не смог и год назад, а уж нынче-то!

– Да неча прибедняться, Гриш! – усмехнулся Вяземский. – Поди, ты славно управишься! И оно что, царь же воспретил насмерть биться?

Малюта глухо усмехнулся в рыжую бороду.

– Так коли страшиться неча – сам и иди! – бросил Скуратов.

Алексей тяжело вздохнул, почёсывая бороду, и после раздумий окинул сына взором. Молодой Басманов малость прищурился, пытаясь разгадать замысел отца.

– А немец где твой, Федь? – спросил Алексей.

Взоры прочей братии тотчас же оживились, устремившись на Фёдора.

* * *

Немец глядел на Фёдора, точно бы пытаясь разгадать – всерьёз ли Басманов всё али нет.

– И ты, верно, подумал, что соглашусь сцепиться с Морозовым по старой дружбе? – спросил Штаден.

– Да, мой друг сердечный, – кивнул Фёдор. – Ведь из тех же добрых чувств я и ни словом не обмолвился об том, что ты утаил от меня твой скорый отъезд, и не куда-то, а в Лондон.

Генрих откинулся назад да отмахнулся.

– От не начинай, Тео, – молвил Генрих.

Басманов коротко усмехнулся да пожал плечами.

– Но, право, я хотел было кое-чего предложить тебе, – протянул Фёдор, постукивая пальцами по столу.

– Чего ж? – вопрошал Штаден.

– А того нынче нету на Руси ни у какого купца аль боярина, но уж добуду для тебя, – произнёс Басманов, видя, как речь его всё боле завлекает немца.

– И что ж это? – молвил Генрих, едва поведя светлой бровью. – Удиви меня.

– Благословение царя нашего батюшки прибрать к рукам распутных девок по всей столице, – молвил Фёдор.

Немец, видать, и впрямь подивился. Несколько мгновений так и сидел, глядя на друга своего, а с тем и присвистнул.

– Недурно же, – кивнул Штаден.

Фёдор самодовольно пожал плечами. Немец колебался последние мгновения да усмехнулся всё ж.

– От знаешь же, была не была, – ответил Генрих. – Уж любо поглядеть мне, сможешь ли ты на то царя уболтать, чтобы во столице православной девки продавали себя.

– Уж уболтаю, за это не боись, Андрюш, – молвил Басманов.

* * *

Рынды пропустили Басманова, и он с поклоном вошёл в царские покои. Опричник застал владыку своего за приготовлением ко зрелищу – холопы стояли полукругом, вознося на царя златой наряд. Подле Иоанна холопы робко расступились да поклонились вошедшему боярину. Иоанн жестом велел крестьянам пойти прочь, оставив их с Фёдором с глазу на глаз. Басманов принял один из золотых браслетов царских, помогая довершить облачение государево.

– Коли пришёл просить за этот бой – то впустую время тратишь, – молвил Иоанн, подавая руку свою. – Я уж пошёл на уступку вам, воспретив тебе али отцу твоему выходить супротив Морозова. Да и Миша-то желал биться насмерть – и то я воспретил ему.

– Ты так великодушен, мой царь, – вкрадчиво молвил Фёдор, припадая тёплыми устами к руке Иоанна.

Государь едва прищурил взор свой, тщетно гадая замысел слуги своего. Басманов глядел спокойно да с ухмылкою, что уж наверняка таила под собою лукавое стремление.

– От же, – ухмыльнулся владыка, – уж не томи, Федя, да поведай, с чем же явился.

* * *

Вечерние сумерки поздно опустились на Кремль. Холопы пожгли факела да выставили во дворе, подле ограждений для боя лютого. Царю уготовано было зреть всё со стены. Иоанн занял высокий трон, и подле него уж несли свою службу угрюмые рынды. Подле владыки собрался ближний круг опричников.

Фёдор Басманов стоял, упёршись руками о холодный камень, едва ли не высунувшись из арки, глядя вниз. Он держался славно, был сосредоточен, вглядываясь в густую тень двора, видя, как Штадену наматывают на руки тряпицу, как его широкие плечи обмазывают жиром.

– Видок что надо, – раздался голос позади, и Басманов обернулся через плечо, и взгляд его много омрачнел.

То был сам Морозов, что занимал место среди прочих опричников и, видать, не прочь был поглядеть на славную драку.

– Какого чёрта? – вопрошал Фёдор, хмуро глядя на Морозова.

– На то была воля царская, – молвил Михаил и взглядом обратился к государю.

Холодный вид Иоанна не шёл супротив слов Морозова. Фёдор вновь обратился взором вниз, завидя, кого же Михаил выставил заместо себя, и, право, дыхание Басманова замерло. Здоровяк казался даже с того расстояния непомерно огромным. Громила порядком превосходил немца в силе, но меж тем же Генрих, верно, ничуть не страшился выступать против него.

– От и где ж ты сыскал такого? – спросил Фёдор, ставши полуоборотом к Морозову.

– Где сыскал, уж нынче не сыщешь, – ответил Михаил.

– И много ль уплатил? – молвил Басманов, поведя бровию.

– Сполна, Федь, – заверил Морозов. – Эко ж ты всполошился из-за немца своего!

– Всполошился не на шутку – уж чего лукавить? – Басманов повёл плечом. – Да не за Андрюшку, а за переростка твоего. От хоть вдвое больше плачу, ежели сам выйдешь против немца.

– Искусить меня удумал? – усмехнулся Морозов. – Это ж дело не в деньгах-то совсем.

– Подумай, Миш, – молвил Фёдор, – уж тебе точно припомнят, что забоялся с латином драться.

Морозов оторопел, а вместе с ним и опричники. Фёдор зорко примечал перемену на лицах братии. Оживление то коснулось и владыки. Они вскользь с Басмановым пересеклись взглядами, храня их уговор накануне. Премного ж занимался владыка сей беседою и премного позабавился, видя, в какое смятение вогнан Морозов.

– Да в самом деле, Миш, – вступился Алексей, – будто б мало забав? Пойдём же, выпьем за упокой племяшки твоего. Ни к чему же нам вражда меж собою.

– Пущай уж так, – молвил Михаил, – да токмо я, Алёша, иного толку. И ежели кто зло свершит сроднику моему, куму, племяннику, брату али сыну, я не буду на то закрывать глаза, пируя беспечно!

Алексей ухмыльнулся на эти слова, прихватив за грудки Морозова.

– Слушай-ка, ёрая ты расщеколда! – пригрозил Басман, как прерван был ударом посохом оземь.

С хриплым рыком да оскалом Алексей разжал кулак, оттолкнув Морозова прочь от себя, да отошёл.

– Али грызню устроили – так вольно ж вам! – молвил Иоанн, взводя руку. – А коли нет, так рассудим всё кулачным боем.

Генрих да здоровяк, нанятый супротив него, пристально глядели на крепостную стену, всё выжидая знамения царского. После отмашки бойцы сцепились и в несколько мгновений предались такой ярости, что сподобились лютому зверью. В ловкости и проворности Штаден много превосходил врага да всё же пропустил пару ударов. Впрочем, и здоровяку прилетело недурно – один удар особо ловко пришёлся в висок, да с рассечённой брови кровь алая так и хлынула, слепя да щипля очи. Генрих меж тем вдарил ещё, и вновь, и поспел сторониться от удара.

– Продует немец, – угрюмо бросил Малюта.

– Тьфу тебе на язык! – отрезал Фёдор.

Скуратов покосился на Басманова да ухмыльнулся. Точно назло, именно в этот момент Генрих пропустил удар в грудь, и уж нынче неча было отрицать – подкосился, согнулся, держась за грудь. Громила тотчас же ухватил немца за руку да перекинул через себя. Омерзительному хрусту вторил дикий рёв, сорвавшийся с уст Генриха.

Фёдор метнул короткий взор на государя, и Иоанн ответил коротким кивком. Заручившись сей поддержкой, молодой Басманов лихо да пронзительно присвистнул. Прежде чем кто успел опомниться, в воздухе встал лай.

Ворота, смежные с оградою для боя, приотворились, спуская собачью свору. Звери ворвались, мечась в ограде. Лишь две души ведали, что сему суждено свершиться, иные же предстали пред лютой жестокостью, с которой животные вгрызлись в здорового чужака.

Немец же лежал ничком на земле. Либо он не спешил, либо ему попросту не было сил нынче подняться. Заслышав шавок, Генрих едва-едва улыбнулся сквозь кровь. Собаки узнали Штадена и посему не нападали на него. Здоровяк их много больше занимал, тем паче что тех коротких мгновений его оцепенения с лихвой хватило, чтобы мёртвой хваткой вгрызться в него.

Морозов оглянулся на владыку, и уж было опричник набрал воздух в грудь, чтобы распалиться негодованием, как с первого взгляда было видно – то было с дозволения, ежели не прямого приказа царского. Иоанн широко улыбался, и жаркий пыл очей его всё боле и боле делался живым, покуда несчастный здоровяк обращался обезображенной грудой мяса. Сухая пыльная земля жадно глотала его кровь и покрылась чёрными пятнами.

Генрих, пущай и не без труда, поднялся на ноги и опёрся рукою об ограду – вторая безжизненно висела и, к холодящему ужасу, казалась чуть длиннее, нежели до схватки. Тем не менее немец стоял на ногах, пущай и шатко, а враг раздирался голодною сворой собак.

Морозов злобно глядел вниз и резко вздрогнул, когда чья-то рука опустилась ему на плечо.

– А я ж от чистого сердца готов был уплатить, – молвил Фёдор. – Хоть как-то скрасить горе поражения.

Михаил усмехнулся, сплюнув на пол.

– А ты подлый чёрт, Басманов, – бросил Морозов, толкнув Фёдора в плечо.

После сего Михаил отдал поклон царю да спешно пошёл вон. Кому-кому, а ему уж точно неча было глядеть боле. Фёдор с усмешкою принял те слова да смотрел вслед опричнику.

* * *

Генрих зашипел от боли, когда Алёна затягивала перевязь на его плече. Девушка хмуро оглядывала тело опричника. На нём уж выступили кровавые подтёки, а каждый вздох отдавал хрипом.

– Живой? – вопрошал Басманов, переступая порог покоев немца.

Генрих усмехнулся, глядя исподлобья, да кивнул. Басманов поставил два ведра с чистой водою подле Алёны.

– Лучше бы выпивки принёс, – вздохнул немец. – Ты кравчий, в конце-то концов!

Фёдор усмехнулся бодрости духа друга. Было что-то во взгляде его, какое-то живое упоение битвой. Глаз залился кровью, но взор был уставлен куда-то в тёмный угол под потолком, под каменным сводом. Видать, пылкость, не остывшая ещё с бою, пьянила, притупляла ту боль, которая, несомненно, терзала Генриха изнутри.

– Сукин ты сын, – усмехнулся Басманов, отходя к выходу.

Алёна обмочила полотенце в чистой воде, отирая тело Штадена. Фёдор заверился, что коли того и выходит кто, так то будет эта Алёна, явившаяся из ниоткуда. Басманов отправился в погреб. Спустившись по холодным ступеням, Фёдор застал крестьян врасплох. Стольники да прочая прислуга подорвались со своих мест – кто где сидел – кто на скамьях, а кто и вовсе на голом полу. Басманов окинул беглым взглядом здешних слуг да приметил нечто, что смутило кравчего. То была бочка, стоявшая будто наготове, выставленная из ряда.

– Это ещё что? – вопрошал Фёдор, подступаясь к бочке.

– То к царской трапезе, боярин, – лепетал худощавый долговязый холоп.

Басманов свёл брови, подивившись, однако, что будто бы владыка столь рано уж отдал приказ о приготовлении к трапезе, а тем паче что сей приказ обошёл стороною царского кравчего.

– Пришлые уж страшились оплошать, от спозаранку всё и готовили, – доложил холоп, видя смущение на лице Фёдора.

– Кто нынче прислуживает при столе? – Басманов резко отстранился, пристально глядя на холопа.

– Так это, как его?.. – Холоп сглотнул, силясь припомнить имена, и Фёдор опередил его.

– Ерёма небось? – спросил Басманов и, не дожидаясь ответа, бросился прочь.

В мгновение взмыв по ступеням, Фёдор задел плечом дверной косяк. Будто вовсе не чувствуя удара, он летел дальше. Забываясь в этой спешке, он миновал коридор, бросившись ко светлой палате, где едва-едва занялась трапеза.

То лицо, отмеченное поперечным шрамом, и впрямь маячило тут, подле владыки. Стоило Басманову явиться, как всё настроение царя переменилось. Иоанн пристально посмотрел на опричника. Царица с царевичами взволнованно глядели, не ведая, что нынче грядёт. Юноша щёлкнул рындам и жестом повелел схватить холопа. Ерёму заломали в один миг, выкрутив ему руки со страшной грубостью. Сам же Фёдор подступился ко столу, глядя на вино.

– Кому и чем служил ты доныне, пёс? – строго вопрошал Басманов, беря царскую чашу со стола. – От чёрта с два ты в стольниках ходил – давно бы тебя розгами забили за работу такую!

– При князе Горчакове, боярин, смилуйтесь! Мясником служил! – взмолился Ерёма, срывая голос от боли.

– Стало быть, Горчаков тебя подослал, как крысу чумную? – вопрошал опричник, поднося чашу к себе.

– Пощади, царь-батюшка, не губи! – вновь восклицал холоп. – Скверный раб я твой, но покорный, верный!

– Либо ты донельзя криворукий, либо ты обманом навязался в стольники, чтобы царя сгубить, – произнёс Басманов, глядя на тёмное вино, что ласкалось в хладных объятиях златой чаши.

Царевичи затаили дыхание, в ужасе переглянувшись меж собой, едва заслышали грозные слова. Фёдор протянул чашу холопу. Рынды освободили Ерёме одну руку. Крестьянин ухватил чашу и испил до дна без малейших раздумий под пристальным взором владыки да кравчего его.

Холоп отдал чашу Басманову, а сам склонил главу, боясь поднять очи. Несколько мгновений стояло тяжёлое безмолвие. Прошло слишком много времени. Фёдор свёл брови, заглядывая в лицо холопа. Крестьянин не предался никаким тяготам яда. Басманов пуще прежнего нахмурился, возвращаясь ко столу. Под пристальным взором государя Фёдор вновь наполнил чашу вином. Бросив косой взгляд на холопа, что стоял ни жив ни мёртв, опричник поднёс чашу столь близко, сколь было возможно, чтобы услышать запах.

Тихо хмыкнув себе под нос, Фёдор пригубил, испив маленький глоток, и весь обратился своим чувствам. Раздался тихий, низкий смешок владыки.

– Значится, – протянул Иоанн, жестом веля воротить его чашу, – парень попросту криворукий?

Ерёма, уж не помня себя со страху, часто закивал. Басманов цокнул да отмахнулся от крестьянина.

– Пошёл вон, – повелел Фёдор, и холоп тотчас же подчинился и как ужаленный дал дёру.

Басманов глубоко вздохнул, беря кувшин с вином, и, обойдя стол, наполнил чаши царской семье, не обделив притом и юных царевичей.

– Так, Фёдор Алексеич, – обратилась царица, когда опричник подался к ней, наливая вина, – уж молвите наверняка – пить али нет?

– Пить, всяко пить, моя царица, – ответил кравчий, поднимая свою чашу.

* * *

Ох и славный же пир затевался – громкая песнь да игра наполняла воздух, а дух от кушаний стоял на всю палату. Пришлось отворить окна настежь, впуская прохладный ночной воздух, да и тот быстро полнился застольным жаром. Морозов поперхнулся мёдом, как увидал молодого Басманова, разрядившегося к пиру. Длинный подол развевался в разные стороны, поспевая за лихой поступью, пестря расшивкой да цветами огненными. Скуратов похлопал Морозова по спине, усмехаясь в рыжую бороду.

Штаден отлежался денёк, и то лишь по настоянию Фёдора, и уж нынче явился на пир. Рука его была подвязана на груди. Немец был бодр да резв и уж выпил сполна, чтобы заглушить боль, ежели оная подступится к нему.

Переводя дух, молодой Басманов на время отпустил ряженых дружков своих резвиться без него. Сам же Фёдор, исполнившись долгом кравчего, взял кувшин терпкого мёду да неспешно обходил столы. Как дошла очередь до немца, Фёдор с особой улыбкой подступил к другу. Генрих протянул свою опустевшую чашу, и Басманов принялся наполнять её да нарочно залил за края.

Немец, видать, не ожидал того от кравчего, и резко отвёл руку, и лишь боле расплескал питьё, заливая рукав и подол кафтана. Фёдора, равно как и братию, разобрал весёлый смех. Генрих коротко усмехнулся и поднялся из-за стола. Смекнув, что немец не оставит эту выходку без ответа, Басманов метнулся прочь, а Штаден следом за ним, вдогонку.

Быть может, наёмник-то и изловил бы молодого опричника – едва ль Генрих не прихватил подола юбки, да не бывать тому. Фёдор успел укрыться, и не где-то, а за царским троном, и немец благоразумно отказался от затеи, не подступаясь ко владыке боле, нежели дозволено. Молодой опричник переводил дыхание, и с уст его сходил жар.

– Эко ж, царь-батюшка, – обратился к владыке Фёдор, наклоняясь к Иоанну, – глянь-ка, как Андрюшка разохотился, бес нечистый! А это он ещё побитый, пёс!

Штаден поджал губы да прицокнул, мотая головою, и всё не сводил взора с Фёдора. Чай, Басманов лишь откажется от святого заступничества царского – и несдобровать. Но широкая улыбка играла на устах Иоанна, покуда он прислушивался к запыхавшейся речи Басманова.

– И как же присмирить его? – вопрошал царь, оглядывая Генриха с головы до ног.

– А пущай-ка уличных девок приберёт к рукам, наведёт порядок? – молвил Фёдор, плавно опуская руку на плечо Иоанна. – Всяко ж нет управы на потаскух, коли взять да воспретить.

– Стало быть, ты, Федюш, просишь нынче, чтобы блуд воцарился во столице Руси православной? – вопрошал владыка, взирая на Басманова.

Фёдор не отвёл взгляда и, верно, вовсе не смутился того тона, овладевшего голосом владыки. Несколько мгновений затишья сменились и вовсе строгим молчанием, как царь поднял руку с вином пред собой.

– Пущай, – молвил владыка, и пир вновь исполнился звоном, песней, руганью да перебранками, игривым присвистом да удалыми куплетами.

Глава 8

Страшный вопль издирался, разносясь по площади. На тяжёлых цепях свисали жестяные крюки, впившиеся в плоть мужчин и женщин. Нынче казнили люто – повесивши за рёбра. Смерть никак не приходила к несчастным, невзирая на отчаянную мольбу. Тела содрогались в страшных мучениях, покуда горькая смола стекалась, смешиваясь с горячей кровью.

Молодой Басманов прищурился, когда порыв ветра нагнал к нему душный дым с факела. Фёдор выждал пару мгновений, прежде чем поднёс пламя к ещё живому телу. Жадное пламя охватило того и впилось в плоть. Истошный вопль сколь скоро вспыхнул, столь скоро и заглох, оборвавшись жутким хрипом. Огонь терзал плоть, уродовал до неузнаваемости, возвещая страшной вонью гари о своём жестоком пиршестве.

Фёдор отступился несколько от пожарища, оглядывая толпу. Его чёрная фигура очерчивалась на фоне бесовского пламени. Сотни лиц, искажённых лютым ужасом, застыли, уставившись на зверства, учинённые по жестокой царской воле. Народ застыл, охваченный незримыми оковами.

Жаркий дым вздымался ввысь, неся смердящий запах палёной плоти и горькую смолу. Порыв ветра пролетел над площадью, вдыхая силу в кровожадное пламя.

Фёдор отставил факел, отирая руки от копоти. Басманов единожды оглянулся через плечо, после чего ступил на помост. Поднявшись к владыке, он подступился к трону. Иоанн прикрыл глаза, с улыбкой улавливая, как горький запах гари проел одеяния и волосы опричника. От Фёдора не ускользнула эта слабая, мимолётная улыбка, этот лёгкий просвет на жестоком царском лике.

* * *

С выжатого полотенца водица вылилась в деревянное ведро, отдавшись звонким плеском. Алёна вновь протёрла плечо немца.

– Болит? – вопрошала девушка, отгибая руку Штадена.

– Нет, – отвечал Генрих, да и сам давался диву.

Не иначе как уж суждено ему было с рукой прощаться, когда тот супостат здоровый перетянул плечо. Да вот же – не стал Генрих калекою, хоть порой плечо и ныло, ежели напрягать больше всякой меры.

Едва Алёна перекинула полотенце чрез изножье кровати, немец взял её руку, привлёк к себе и поцеловал ладонь. Руки пахли настойкой из дурманов поздних трав. Генрих привык к этому запаху, и уж больно он ему полюбился. Штаден завлёк её с собой в объятия, поваливая в мягкие перины.

Немец приблизился к самому уху девушки и тихим шёпотом твердил откровения, покуда томное дыхание вторило его горячему сердцу. Алёна упёрлась руками в плечи Генриха, отстраняя его ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.

– Что нынче молвил ты? – вопрошала она.

– От вернусь – скажу по-вашему, – обещал Штаден, беря её нежные ладони, отводя в стороны.

* * *

– Не может быть! – усмехнулся Штаден, указывая ножом куда-то в сторону берега, разминая шею.

Афанасий обернулся через плечо, поднимаясь с мешков, набитых грязным тяжёлым песком.

– Явились не запылились… – утомлённый долгим ожиданием, протянул Афанасий, тряхнув плечами.

Тёмные волны Москвы-реки бились о причал, о борт корабля. Звонкий их плеск занимал ту тишину, что стала в ожидании государя – токмо его и ожидали опричники. Государь явился с Фёдором и Малютой. Штаден и Афанасий поклонились и припали к царскому перстню.

– Гляди – не привези из-за моря хворь какую, – молвил Басманов, крепко обнимая Штадена.

– Да ваши шельмы, поди, любую проказу выведут! – усмехнулся немец, улыбаясь собственным мыслям.

– Давай-ка не испытывать милосердия Божьего? – молвил Фёдор. – Береги себя!

С таким напутствием Басманов спровадил немца на судно. Вяземский обменялся парой слов с Малютой, коротко поклонился Фёдору да поднялся следом.

* * *

Каждый день выдавался холоднее предыдущего. По-осеннему вспыхивали леса. Земля теряла тепло палящего лета, и тяжёлая поступь далёкой зимы уже витала где-то в воздухе. Дни становились короче. Сумерки, казалось, застали врасплох пьяницу. Мужик со вспотевшим красным лицом шатко ковылял по переулку, пока не добрёл до прославленного кабака. Как говаривали, то было единственное место в столице, где прислуживали блудливые девки. Но сейчас пьянчуге было не до слухов, не до торговок телом – тем паче что в дырявых карманах и так не было ни гроша.

Проходя мимо кабака, мужик прислушался – иной раз гулянья щедры были на угощение, и мёд тёк рекой. К досаде же, на сей раз всё шло своим чередом, без громких распевов да розыгрышей.

Алёна славной была хозяйкой – питья в заведении всегда было вдоволь, и деньгам она знала счёт. Она верховодила цыганом Шурой, который прямо сейчас стоял да присматривал за девками. Шурка скверно понимал по-русски и на удивление хорошо справлялся со своей службой. В тот вечер хозяйка сидела в своих покоях, запершись изнутри на два оборота ключа. Лёгкий холодок подступил к её сердцу – смутное предчувствие точно кольнуло её.

* * *

Чёрная ночь дарует свой покров. По холодной сырой земле близ речного брега вновь и вновь мелькали босые белые ноги. Песок и глина оставались грязными пятнами и непременно бы замарали длинные подолы юбок, если бы на девичьих телах было бы накинуто хоть какое одеяние. Звонкий пересвист разносился во тьме.

Глухой удар камня о пень расшиб башку чёрной курице – благо птица не успела вскукарекнуть, иначе бы было всё насмарку. Чёрная вода реки безмолвствовала. Притаилась, точно пред греховным таинством, присмирила волны свои да едва-едва дрожала, лаская серый песчаный берег.

Корни деревьев корчились изломанными арками, завивая свои узоры, а звёзды, далёкие северные звёзды кротко взирали на землю. Переливистый смех да сокровенные пения – всё укрылось тьмой. Одна из ночных девиц повела головой, прислушиваясь к тихому шелесту рощи. Несколько мгновений она улавливала звуки из чащи – не иначе как мелькнула тень всадника – да в такой-то тьме кромешной много ль разглядеть можно? Девушка всё напрягала ясные очи свои, выискивая силуэт средь деревцев, да так дельного ничего не приметила. Так и воротилась она к своим подругам да пустилась в пляску кругом, ибо уж коченела.

* * *

В столице народ ежели и мог уповать, так токмо на Суд земской. Иной раз и впрямь добивались честного да праведного суждения, и премногие челобитные уж исполнял Челядин. Но пущай княже и был верховным судиёю, всяко же последнее слово было за опричниками. Они сидели много поодаль, и, верно, мало им нынче было дела до того, какой исход решается.

Многие скорбные лица приходили просить заступничества, и многим внимал Челядин с верным другом своим князем Даниловым. Из видных князей нынче никого боле не приметили. Скучая, толком-то без дела, так и сидели нынче при суде Басмановы да Григорий Скуратов. Алексей повёл головой, приметя девицу. Лицо её почти всецело укрывал платок, но всяко Басманов признал, что не так давно-то видал её. Скуратов, как Фёдор, заметя оживление Басмана, тоже приметил пришлую.

Девушка низко поклонилась, подойдя к опричникам в обход князей Челядина и Данилова – у земских и без неё много было люду. Алексей ухмыльнулся, довольно быстро признав блудливую девку, кою приводили в кабак не так давно. Её волосы торчали жёсткими космами, медленно и неровно отрастая.

– Чай, соскучилась по нам? – ухмыльнулся Скуратов.

Девица улыбнулась, да, видать, через силу, и всяко отдала поклон слугам государевым. Во взгляде её исподлобья было что-то лютое, свирепое. И всяко же голосок её звучал тихо и спокойно, когда она наклонилась к Басману-отцу и прошептала несколько слов. Опричник оборвал её на полуслове, поднявшись, он грубо схватил за затылок, стянул платок назад.

– Ой не ври, плехавая ты мразь! – приговаривал Алексей, отпустив девку, да огрел по лицу.

– Не вру, боярин! – взмолилась она, упав на колени и не смея поднять взора.

– Вон пошла, коли язык твой гнилой ещё дорог! – сплюнув, бросил Алексей.

Девка суетливо поднялась на ноги да ринулась прочь, боясь сыскать больший гнев. Басман опустился на своё место, и лик его суровый и впрямь омрачился.

– Отче? – вопрошал Фёдор.

Алексей угрюмо цокнул, мотнув главой.

– Вот сучка, будто нам делать нечего! – негодовал Басманов. – Поди, ещё за ведьмами чёртовыми давно не гонялись!

– Ведьмы? – нахмурился Малюта.

Басман-отец угрюмо кивнул. Фёдор потёр подбородок, глядя вслед доносчице.

– А эту девку по-любому прирезать пора, – произнёс молодой опричник.

Алексей и Григорий поглядели на Фёдора, не разумея смысла.

– Ежели и впрямь ведьмы беснуются нынче на земле Русской, стали бы они абы кому об том похваляться? – Фёдор пожал плечами.

– Думаешь, она одна из ихних? – молвил Басман, почёсывая бороду.

– А коли она лжёт слугам царским, то всё одно, что лгать самому царю, – просто заключил Фёдор. – Всё одно – девке несдобровать.

– Сперва бы разобраться, правду ли сказала, – молвил Малюта.

– И то верно, – кивнул Басман. – От чего не хватало – по болотам носиться в ночи кромешной! Там, поди, глаз выколешь да не видать ни черта!

– У вас, батюшка, верно, полно и прочих забот? – спросил Фёдор.

Алексей перевёл взгляд на сына.

– Уж совладаю-то с грешницами языческими, коли у тебя самого дел невпроворот, – продолжил молодой Басманов.

Старый воевода глубоко вздохнул да кивнул, потерев переносицу.

– От и славно, Федь, от и славно, – произнёс Алексей.

* * *

Из густого тумана вышла лодка, проплывая меж мусора, что бился подле причала. Дохлые рыбы белели своими животами, ведомые слабыми волнами. Падаль выносилась на берег, где очень скоро к своей расправе приступали чайки али поганые уличные коты с худыми боками и длинными лапами. Запах стоял поистине скверный, и князь Вяземский был много обрадован, когда наконец завидел старого лодочника.

Генрих со своею поклажей отбыл несколькими минутами ранее. Вяземский сошёл на лодку, готовясь к долгой переправе. Туман навеял смутную тревогу. Дряхлые руки лодочника бесконтрольно тряслись, и Афанасий и впрямь диву давался, как старик хоть что-то зрит сквозь здешний туман. То ли чутьё князя сыграло злую шутку, то ли плотная пелена, окутавшая всё вокруг, нагоняла скверные мысли, но всяко Афанасию почудилось, будто бы они сошли с пути.

Когда жалкое судёнышко постепенно стало сбавлять ход, опричник и вовсе обратился весь во внимание. Бдительность его обострилась боле, когда судно встало. Лодочник видел замешательство на лице опричника. Он осторожно глядел на князя, верно, будто бы сам боясь, как бы Вяземский не порешил его. Старик беспомощно поднял руки и будто начал выжидать какое-то время. Пущай испуг и сошёл с лица Вяземского, но не смятение.

– Какого чёрта? – вопрошал Афанасий, оглядываясь да пытаясь разуметь, за какой напастью они стали посреди пролива.

Едва ли старик понимал речь князя да решил уж делать своё дело. Под хмурым, пристальным взором опричника лодочник обратился за борт, к одинокому деревянному буйку, схваченному тухлым илом. Недоумение Вяземского ничуть не угасло, а лишь возросло, когда старик достал две стеклянных бутыли. Первый сосуд был полон до самого горла, верно, водой – несколько пузырей воздуха покачивались, стремясь вырваться у самого горлышка. Вторая же бутылка хранила небольшой клочок бумаги. Мутное стекло не могло дать боле.

Лодочник, видимо, был напуган не меньше князя и выжидал, как тот примет сии дары. Вяземский взял маленькую бутылку, ножом выбил тугую пробку. Поглядывая исподлобья, князь извлёк бумагу. Слабого света с масляного фонаря, что болтался на носу лодки, хватало, чтобы опричник разобрал размытый почерк.

«Видать тебя воочию риску больно много, да как же отпускать без гостинца? Многие лета Фёдору Алексеичу и низкий мой поклон. М. М.»

– Сукин же ты сын, Михалыч… – пробубнил себе под нос, убирая коротенькое письмецо.

* * *

Раннее утро едва-едва развеяло ночные сумерки, когда Фёдор, злой и угрюмый, спешился во дворе Кремля. Люди под его началом также оставляли своих лошадей. Басманов стегнул оземь пару раз, прежде чем отдать, нет, бросить свой хлыст конюхам.

– Чего ты? – вопрошал Алексей, видя хмурый вид сына, когда молодой Басманов приступил к трапезе.

Плечи Фёдора заметно осунулись, чёрны брови были хмуро сведены. Молодой опричник отмахнулся, мрачно глядя пред собой. Из груди вырвался усталый вздох, и Басманов чуть подался назад.

– Впустую мотались гадскою нощью! Битый час, как бараны, ходим-бродим кругами как проклятые! – негодовал Фёдор. – Продрогли насквозь, повязли в болотах! Каждый камыш помяли, всё рыскали, жабам на потеху!

– И что же? – вопрошал Малюта.

– А то – отыщешь эту девку брехливую – уж не гнушайся ничем, Григорий Лукьяныч! – злобно бросил Фёдор.

После трапезы Фёдор поднялся к себе, резко захлопнул дверь и бросился на кровать.

«Какого же чёрта…» – крутилось в его голове.

Он глубоко вздохнул, сложив руки замком и уперевшись в них губами.

* * *

Алёна обернулась через плечо, оттирая жирное пятно со стола, когда услышала, что дверь резко отворилась. Коротким кивком она поприветствовала вошедшего.

– Фёдор Алексеич, – молвила она.

В столь ранний час гостей не было, и Фёдор застал хозяйку наедине, как того и хотел. Опричник же не спешил с приветствиями. Храня мрачное безмолвие, он затворил за собой дверь. Фёдор глубоко вздохнул, не спеша прохаживаясь. Как сейчас у него пред глазами стоял тот чёрный, ночной холодный речной берег. Воздух, напоенный влагой и поздними травами.

Едва ли девушки, простоволосые и нагие, казались земными созданиями в той безлунной темноте. Фёдор помнил, как украдкой из рощи узрел то богохульство, но одно лицо заставило отречься от своего замысла и развернуть своих людей. Сейчас Басманов глядел на Алёну, на славную травницу и знахарку, что больно ловко прислужилась при дворе.

– Ты ж ведаешь, с чем я пришёл, – со вздохом произнёс опричник, опуская руку на рукоять сабли своей.

Алёна сглотнула, пристально глядя на Федора. Суровый вид его явственно твердил – врать али юлить уже поздно.

– Ты Андрюшку-то… – молвил Фёдор, мотая головой.

– Не ворожила, – кротко, но пламенно и верно ответила Алёна.

Басманов поднял взор свой, полный хладного презрения.

– И милость ваша, Фёдор Алексеич, – молвила она, – не оттого ли, что ведомо вам – без врачевания моего остался бы без руки Андрей, а ране и…

Фёдор ударил о стол, прерывая речь её.

– Не смей бежать, – наказал Фёдор. – И обо всём доложу Генриху, как воротится с чужбины. Чай, уж недолго ждать. Уж он и порешит, что с тобой, сука ты подлая, ему и поделать.

Глава 9

– Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая али кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Иоанн едва повёл головой, слушая чтение сына, отвлёкши взор от окна. За холодным стеклом пустовал двор Кремля. Холода уже подступались, и крестьяне без службы не шатались на улице, а в самом Кремле уже начали топить.

В просторной палате стоял приятный, мягкий жар. Подле царевича Фёдора сидели его брат Иван да священник, внимая и наставляя царских детей, научая их грамоте. На сём святой отец коротко кивнул белой главою, после чего обратился к царевичу Ивану. Мальчик скоро нашёлся, где остановился его брат, и продолжил читать слова апостола.

– Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, – юный царевич Фёдор читал, водя пальцем по строкам из Святого Писания.

Помимо же царского семейства, по светлой палате прохаживался Фёдор. Он также внимательно внимал неторопливому, медленному чтению царевича. Сам же Басманов почти бесшумно приблизился к владыке с тем, чтобы исполнить долг свой. Подойдя к царю, он подал чашу, полную сладкого мёда. Иоанн принял питьё из рук кравчего своего.

– Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится, – продолжал царевич.

* * *

Холодное выдалось утро, студёное. Но сей раз крови не пролилось – ворота были с нощи отворены да добро всё ж выволочено из дому. Были средь братии и те, кто с большею неохотой убрали сабли в ножны – уж не терпелось размахаться, да всяко же Басман-отец велел нынче без резни управиться.

Приказу не ослушались, пущай и поглядывали опричники украдкой на домашних, на купчиху да девок малолетник, что жались в светлице в терему. Алексей поглядывал, чтобы мирно сгрузили добычу – и та впрямь была славная. А что без бою далась – так то токмо на руку – ничего ненароком не побилось, не оцарапалось. Алексей стоял малость поодаль, как Фёдор подошёл к нему. Покуда глядел Басман, как добро сгружают по коням, так и внимал тихому сказу сына.

– Какого ж чёрту? – сплюнул Алексей, не веря слуху своему.

Фёдор поджал губы да развёл руками.

– От и сам не ведаю. Ну от ты мне, бать, скажи – не дура ли, у нас, опричников, под носом, да такому предаваться! – сокрушённо молвил Басманов.

– Дряно, дряно… – замотал головой Алексей, исподлобья поглядывая – не подслушивает кто их?

Фёдор стоял понурый. Сон нынешнею нощью едва-едва пришёл, и то под самую зарю.

– А мне ты на кой чёрт это выложил-то? – вопрошал Алексей.

Фёдор поднял очи на отца, глубоко вздыхая.

– Не ведаю я, правильно ли порешил с нею, – молвил юноша.

Басмана-отца задело что-то в сих словах. Какая-то тяжесть признания, какой-то живой пыл в том вздохе.

– А царь-батюшка? – спросил Алексей, да Фёдор лишь мотнул главою.

– Ведать не ведает, – ответил молодой Басманов.

Алексей почесал затылок, и с уст сошёл тяжёлый вздох. Короткие мгновения он предался раздумью, а опосля опустил ручищу свою на плечо отпрыска да подбодрил малость.

– Да полно, Федя, нос вешать, – молвил Алексей, – всё верно рассудил. Немец эту девку откуда-то выцепил – пущай сам с нею по приезде и мается. Уж прибить всяко поспеем.

– От и я об том подумал, – кивнул Фёдор да много ободрился со слов отцовских.

* * *

От и настал сей день долгожданный, как опричников Вяземского да Штадена ожидали в столице. Божьею милостью, безмерно благой и доброй, они управились на дальней чужбине до заморозков, и посему дорога морем была славной. Встретить поручили Фёдору да Малюте. Басманов с явным уж нетерпением всё выжидал, как причалит корабль, заметив друга своего задолго до высадки. Вяземский и Штаден сошли с судна, и опричники крепко обнялись.

– Поди, умаялся на корабле? – спрашивал Фёдор, оглядывая немца.

Генрих кивнул, прикрывая глаза и проводя по лицу. Усталость холодной бледностью осела на его лице.

– Соскучился по езде верхом? – вопрошал Басманов, кивая на Данку, стоящую тут же, без привязи, а подле неё и конь Штадена.

Немец покосился на своего друга. Фёдора Генрих знавал как самого прозорливого при всём дворе – неужто какая перемена затмила разум его другу? Неужто Басманов не видит, что Штаден едва на ногах стоит от долгого пути? Фёдор же приметил смятение на лице наёмника.

– Поди, очень соскучился? – добавил Басманов, и голос его звучал твёрже.

– Премного, Тео, – ответил немец, и голос его охладел от тревоги.

– Что ж, братия, откланяемся и к трапезе вечерней прибудем, – молвил Фёдор да поспешил увести друга поскорее.

* * *

Генрих стиснул зубы до скрипу и пошёл прочь, на крыльцо пред кабаком, где его ожидал Фёдор. Немец оставил Алёну внутри с опухшими от слёз глазами, так и не получила она никакого ответа о судьбе своей. Пёс, тот самый, лютый и со рваными ушами, был много рад возвращению хозяина, но нынче же воротился в будку и будто бы боялся поднять взгляд.

– Убить её мало, – тихо молвил Генрих, опуская голову да опёршись о промозглые деревянные перила руками.

Басманов свёл брови, услышав то.

– И мне плевать, что ведьма, – процедил немец. – Она не сказала мне. А сего я не могу простить.

– Ну, вот и порешил же? – молвил Фёдор, пожав плечами да махнув рукою, точно пресекая себе горло.

Генрих глухо выдохнул и коротко кивнул. Фёдор опустил руку на плечо друга.

– Ну, погляди-ка, как выходит, – молвил Басманов, подаваясь к немцу, – коли она тебя приворожила, то такие мысли и не взбрели бы в главе твоей. А коли уж взбрели, стало быть…

Фёдор не закончил, отстранившись от Генриха да тряхнув плечами.

* * *

Фёдор коротко постучал, переступая порог опочивальни князя Вяземского. Афанасий сидел в кресле подле камина, но обернул взгляд от огня, стоило Басманову появиться. В руках князя темнел бархатный мешочек с ослабленною шнуровкой. Басманов сразу приметил его, быстро прикидывая, к чему же то. Вяземский подозвал гостя коротким жестом да поднялся со своего места. Фёдор скоро приблизился к Афанасию, принимая лёгкий мешочек. С большим любопытством молодой Басманов вытряхнул себе на ладонь.

– Не так лихо, Федь! – упредил Афанасий, и Фёдор тотчас же застыл, внимая тому наставлению.

На белой ладони покоился холодный кусок стекла. Фёдор осторожно взялся за медную окантовку. Стекло было хитро выгнуто, из-за чего вновь свершалась та путаница – ежели смотреть сквозь этот кружок, всё казалось ближе али размытее, нежели взаправду. Улыбка сама собой заняла уста Фёдора, когда он с ребяческим рвением принялся оглядывать сквозь стекло всё вокруг. Он быстро перевёл оживлённый, радостный взор на Афанасия.

– Не разбей, – молвил Вяземский, упреждая всякое, что собирался молвить Басманов.

– Да хранит тебя Боже милосердный, Афоня… – молвил юноша, принявшись разглядывать вышивку на рукавах своего кафтана.

Нынче же единый узор разложился многими нитями. Басманов разглядывал, как складывалась единая картина шаг за шагом, стежок за стежком. Верно, он бы вечность мог рассматривать за искусною вышивкой, да его отвлёк стук, точно на стол поставили что из стекла. Фёдор убрал всё в бархат, а опосля припрятал в карман. На сей раз внимание его охватила бутыль на столе.

– Что это? – вопрошал Басманов, постучав ногтями по ней, и сосуд глухо отозвался тихим звоном.

Афанасий было пару раз хлопнул себя, ища короткую записку от лодочника. Токмо сейчас припомнил князь, что то письмецо было переложено Кузьмой по приезде.

– От кого-кого! А то не знаешь, – усмехнулся Вяземский, отвернувшись, чтобы сыскать послание. – От друга нашего с тобой сердешного, Михал Михалыча. Чёрта с два его забудешь…

Кусок скрученной, малость засыревшей бумаги быстро отыскался среди прочего, но стоило ему воротить взор на Фёдора, как сердце вновь в пятки ушло. Фёдор зажмурился, занюхивая свой кулак. Тряхнув головою, он поглядывал на бутыль, из которой только что отпил.

– Ты же не… – выдохнул Вяземский, рухнув в кресло, уставившись на Басманова.

Фёдор же, верно, ничуть не разделял княжеского замешательства. Пару мгновений спустя Басманову будто бы пришла мысль, что же столь взволновало Афанасия. На миг догадка смутила и Фёдора.

– Оно ж не отравлено? – вопрошал Басманов, будто бы нынче в том был какой толк.

Афанасий мотнул головой, хотя глаза его уставились пред собою, точно лишённые всякой мысли, всякого рассудка.

– Сейчас-то уж что? – тихо, сипло усмехнулся Вяземский.

– И то верно, – ответил Фёдор, пожав плечами.

Басманов не спеша опустился за стол подле Афанасия. Князь не проронил ни слова, пока Фёдор, видно, всё же малость разделял его волнения. Басманов глядел на холодное стекло, прислушиваясь к горячему послевкусию, что до сих пор стояло в горле.

– Да не, – молвил Фёдор, поднеся горлышко к носу, – на сей раз и вкус, и дух иной.

Афанасий будто ничего и не слышал да просто поглядывал – не станет ли дурно Фёдору. Наконец отчаяние али смирение – лишь Богу известно, да всяко князь глубоко вздохнул да принялся беглым взглядом что-то выискивать.

– Хоть бы, хоть бы… – пробормотал Афанасий, пододвигая две чарки, покоившихся на столе всё это время.

Фёдор ухмыльнулся, поведя бровью.

– Да, точно иное на сей раз, – молвил Басманов, разливая самогон по чаркам, – да и нету никакого проку нас травить нынче.

Они сомкнули чарки, разом испив до дна. Обоих пробрало едким жаром. Вяземский поморщился от забойного пойла и всячески пытался развеять крепкий дух спиртного. Фёдор резко присвистнул, вдарив ногой об пол, и, не сильно выжидая, вновь наполнил чарки.

– По какому хоть поводу нажраться-то решил? – спросил Афанасий, глядя на то.

– Тебя послушать, я будто бы шибко часто нажираюсь, – ответил Басманов с шутливою обидой в голосе.

– Редко да метко, Федор Алексеич, – чуть ухмыльнулся Вяземский, поднимая свою чарку.

Басманов усмехнулся ему в ответ, чуть обведя комнату взором и будто припоминая былое.

– Да право же, Афанасий Иваныч, когда ж я впрямь уж чтоб в дрова? – Юноша повёл плечом и уж было хотел испить, как мысль его остановила.

Вяземский глядел пред собой, точно и не помышлял, о чём Басманов призадумался.

– От припомнил, – продолжил Фёдор, – разве что уж давнишний случай. Ещё зимою, помнится.

За сим же Басманов украдкой поглядывал за князем. Тот лишь пожал плечами.

– Точно зимою, – кивнул он, – помнится, тогда ещё в снегу и прикорнул. С утра то и было толков, что сдох бы понапрасну, окочурившись.

– Ну, не сдох же? – молвил Вяземский, поднимая чарку.

Фёдор с улыбкой стукнул своей чаркой.

– Спасибо, Афонь, – молвил Басманов и залпом испил огненного пойла.

– Пустяк, – отмахнулся Вяземский, глотнув самогона.

Фёдор пару раз ударил об стол, ибо выпивка пробрала недурно. Самогон отдавал доселе невиданным вкусом, который раскрывался лишь опосля, растекаясь по горлу. Басманов широко раскрыл глаза, замерев на месте, ибо стук не стих, пущай опричник уж не бил об стол.

Не сразу смекнув, откуда продолжается стук, Фёдор уж было порешил, что и впрямь больно резво напился самогону. Покуда Басманов сознавал, что к чему, Афанасий велел войти. На пороге стал крестьянский и, отдав поклон, просил Фёдора Алексеича.

– И кто же просит? – вопрошал Басманов.

– Андрей Володимирович, боярин, – поклонился холоп.

* * *

– Я это… – молвил Басманов, едва появившись на пороге, как Генрих заключил его в крепкие объятия, едва ль не повалив с ног.

Фёдор малость опешил, но вскоре обнял в ответ.

– Спасибо тебе, Тео, – тихо прошептал Генрих с большою, пылкой пламенностью в голосе.

Басманов крепче сжал объятья, хлопнув Штадена по спине. На сём они малость отстранились друг от друга, и Фёдору хватило одного взгляда, чтобы разуметь, как же в итоге поступил Генрих.

– Дура она, конечно, – молвил Басманов, разводя руками, – колдовать, да под самым носом у опричников!

Генрих слабо улыбался, мотая головой, точно до сих пор не веря.

– Но она тебя, видать, и впрямь любит, – молвил Фёдор, пожав плечами.

– И, видать, сам дурак, – пожал плечами немец.

Штаден успел уж выпить изрядно. Лицом его овладел какой-то светлый, добрый покой.

– До сих пор она верна мне, – молвил немец, – и посему нету мне резону не верить ей.

Фёдор кивнул да, склонив голову, призадумался.

* * *

Река текла мерным своим потоком. Малюта, стоя на безлюдной мостовой, поглядывал в воду. В этот тихий ранний час Москва безмолвствовала и будто бы боялась ещё выходить из дома. Двери да окна были затворены. На улицах коли и повстречать кого – так тех, кто с нощи не ложились.

«И всё же не сходится…» – думал про себя Малюта, бредя вдоль реки одинокой и угрюмой мрачной тенью.

Покуда утро медленно и лениво занималось, Скуратов припоминал, как накануне по-свойски вёл беседу с девкой-доносчицей. С одного взгляда ясно стало Григорию – ты токмо посильнее надави, так уж всю подноготную выдаст.

«И всяко, от же дрянная потаскуха, до последнего стояла на своём, что, мол, видела колдуний воочию…»

Тихие переулки хранили в своей тени лоскуты утреннего тумана.

«От же ж что много вероятнее…»

Ежели уличной девке и впрямь не было никакого проку врать, то этот паршивый щенок басманский, вот тут-то чёрт ногу сломит. Неужто и впрямь ничего не видал? Да притом сам же водил хороводы у реки – пущай и с царского дозволения. Куда же то подевалось? Нечисто тут что-то, ох нечисто. Да к тому же годок-то назад колдуна-то не сберёг. Понемногу всё складывалось – кто-то врёт – али девка, али Фёдор.

«Да впрямь, какая ж это сила должна царю настолько разум задурманить, чтобы держать совет с…» – Малюта сам усмехнулся, до чего поганые мысли занимали ум его.

И всяко как есть – других дум не шло. Так и воротился Малюта во двор Кремля да неспешно брёл, всё собираясь, как бы царю доложить скверные домыслы о любимце его белолицем, чернобровом. Проходя мимо крепостной стены, Малюта приметил две фигуры, которым утренние, нежные тени даровали свой покров.

То были Иоанн и Фёдор. Опричник спешно подался вперёд. Его фигура, облачённая в красный расшитый кафтан, быстро промелькала через три проёма. В то же время как царь неспешно и величаво шёл прежнею поступью. Верно, Басманов оглянулся посмотреть, сколь отстал его владыка, но заместо того приметил Малюту. Фёдор опёрся руками о каменные своды и, повернувшись к государю, верно, бросил пару слов, после чего Иоанн обратил взор вниз, во двор.

Григорий тяжело вздохнул, едва заметно мотая головой:

«Нет… нынче нету в том никакого смысла… Царь-батюшка и слушать не станет…»

Глава 10

Улыбка занималась на устах владыки.

– Славно, славно, – молвил царь, с видною усладой потирая руку об руку.

Князь Вяземский низко поклонился, и вздох облегчения сорвался с его уст, ибо государь явно доволен был его докладом. Штаден стоял несколько поодаль, но к немцу также относилась та похвала.

– Мудрость твоя, государь, – молвил Вяземский, – в том, что избрал ты англичан в друзья нам.

Иоанн глубоко вздохнул, и тревоги, и смуты отступили от лика его. К трону приблизился Фёдор Басманов, подавая чашу сладкого вина. Опосля он обошёл залу, предавая питьё князю Вяземскому и Штадену. За окнами давно опустилась тёмная ночь. Холодало уже знатно. Осень давала всё боле знать о себе, опускаясь холодным, тяжёлым дыханием по земле. Укрыв собою и двор, и стены, лишь факелы во дворе дышали пламенным светом, вырывая из объятий тьмы куски двора. И покуда мрак царил снаружи, внутри в ясных палатах разливался свет огня. Молчание, что повисло меж государем и опричниками, не было тягостным. Слуги верно чуяли добрый дух своего владыки.

– Значит, быть по сему… – протянул Иоанн, поглядывая на тёмную влагу, что билась о хладное злато чаши.

Не успел владыка испить, как у порога явился холоп. Снявши шапку, он принялся бить поклоны.

– Кого это несёт на ночь глядя? – молвил Фёдор, оглянувшись через плечо.

* * *

Явившийся князь Бельский предстал пред царским троном. Палаты безмолвствовали, ежели не считать покорного эха, которое вторило каждому звуку. Иван терпеливо ожидал явления владыки, ведь царь призвал его к себе нынче, и что же? Трон пустовал, как и вся палата с её сводами. Бельский неладное почуял, как въехал во двор Кремля. Иван не мог сказать, что именно пришлось не по сердцу, но сейчас смутные предчувствия лишь подтверждались.

Никто не вышел встретить князя по приезде, никто не ждал его в палате подле трона, и верно, как думалось Ивану, никто и не спешит к нему навстречу. Тем не менее князь исполнился смиренного терпения. Уж прошло долгое время, как он заслышал чьи-то спешные шажки в коридоре. Измаявшись унизительным ожиданием, князь окрикнул холопа.

– Эй, погоди-ка! – бросил князь.

Парнишка, заслышав зов, замер да оглянулся на Бельского.

– Не ведаешь, где же нынче великий государь? – спросил Иван.

Мальчишка, прежде чем дать ответ, оглядел князя с ног до головы.

– Неведомо мне, боярин! – молвил мальчуган, с чем и был отпущен.

* * *

Занимался славный, безоблачный день. Холода всё крепчали, и этой ночью первые заморозки сковали тонким льдом лужицы да спокойные пруды. В такое утро князь Бельский явился в Александровскую слободу. Ворота ему отворили, и конюшие приняли его лошадь. Люд здешний был много боле оживлён. На сей раз, супротив приезда в Москве, к князю вышли навстречу. Иван сразу узнал рыжебородого Малюту. Отдавши поклон, Григорий оглядел гостя.

– С чем же пожаловал, да в такую рань, княже? – вопрошал Скуратов.

Бельский слабо ухмыльнулся, попросту не веря, что один из ближних царских бояр не ведает об этом.

– Великий царь сам призвал меня, – молвил Бельский, доставая из-за пазухи сложенный указ.

– Оно что… – протянул Малюта себе под нос да почесал затылок, даже не беря указ в руки.

Бельский убрал послание от государя, видя, что опричник даже не удосужится прочесть. Меж тем, верно, самого Малюту занимали его собственные думы, да притом презабавные. Григорий и впрямь не стал и глядеть писаное, завидя сразу – то не был почерк государя, подпись и печать ставил точно не Иоанн. Скуратов ухмыльнулся, пожав плечами.

– И что же, с самой Москвы сюды ехал? – вопрошал Малюта, и разыгралось в глазах его жестокое лукавство.

– Из Новгорода во столицу, а уж с Москвы сюда, – холодно ответил Бельский.

– Ну, всяко – не поспел ты, – просто ответил Скуратов, пожав плечами. – Нынче владыки уж и в Слободе нету. Ещё с утра был, а нынче нету.

Бельский глубоко вздохнул, едва заметно поджав губы, и на сём всё – боле не казал никак нраву своего.

– А где же ныне государь? – спросил Иван.

– Да как же, где-где? – с усмешкой молвил Григорий. – С любимцами своими, с Басмановыми.

– А где же нынче Басмановы? – всё вопрошал Бельский.

– Поди знай, – пожал плечами Малюта.

– А воротятся когда? – молвил Иван.

– Поди знай, – повторил Скуратов.

Бельский глубоко вздохнул, решаясь, как же нынче поступиться.

* * *

Фёдор натягивал тугую тетиву, прицеливаясь да прищурив один глаз. Сердце билось бы слабее, не столь тревожно, ежели он твёрдо стоял бы на земле. Заместо того молодой Басманов стоял в полный рост на лошади своей. Данка замерла, точно чувствуя настрой хозяина своего. Резкий свист – и тетива спущена. Через несколько мгновений, в которые он затаил дыхание, раздался пронзительный крик раненой птицы.

Загонщики спустили собак, чтобы те принесли дичь. Басманов же поглядел, краем глаза уловив на себе заворожённый взор царских очей. Коротким взмахом головы Фёдор оправил волосы, заводя их назад.

Это был славный день – небо с утра было чистым, ясным. Пущай, что ко дню собирались тучи – то никак не испортило охоты. Воздух уже остыл.

Князь Сицкий с Алексеем Басмановым сидели подле крыльца за деревянным столом под навесом. Здесь же играли царевичи Иван да Фёдор. Дети, думая, что тайком, таскали со стола пирожки, пышущие жаром. Алексей да Василий забавлялись, видя, как дети с усладой поедают украдкой пирожки, загваздавши рты вареньем. Старые воеводы ухмылялись друг другу, приглядывая за царевичами.

– О, глянь-ка, воротились уж, – молвил Сицкий, смотря на дорогу, ведущую от поместья к лесу.

– С дичью хоть? – вопрошал Басман-отец. Он неохотно, будто лениво обернулся через плечо.

Загонщики несли с собой убитое зверьё. Крестьяне ушли к боярскому терему, уж получив указ приняться за разделывание. Сам же царь и Фёдор спешились, равно как и ратные люди подле них. Тихий разговор меж опричником и царём и вовсе стих, когда они приблизились ко столу.

Царевичи не без опаски поглядывали на своего отца. Нынче Иоанн пребывал в славном расположении духа. Он придержал царевича Ивана за плечо, утёр пальцем щёку сына. Ухмыльнувшись, Иоанн отпустил детей играть дальше.

– А где Варя? – спросил Фёдор, садясь подле князя Сицкого.

– Они со светлою государыней гуляют где-то, – ответил Василий.

* * *

Мария наставила лук ровнее, едва-едва касаясь пальцами рук Варвары. Царица не на шутку разошлась, поглядывая на цель. Облачение Марии было мужским, конечно же, с позволения на то Иоанна – красный кафтан, высокие сапоги. Длинная коса тянулась чёрной змеёю по спине. На руках, в ушах, на шее переливались каменья. Изредка в её тёмных волосах поблёскивало серебро бус.

С забавами своими царица быстро определилась, едва явившись в поместье Басмановых. Давненько она лелеяла, как явится сюда, проведать любимицу свою. Дуня стояла подле дерева ни жива ни мертва, будучи привязанная к тонкой осинке. Глаза её, покрасневшие от слёз, глядели куда угодно, только бы не на лук.

Когда Варя спустила тетиву, стрела пролетела мимо да упала наземь. Дуня же, верно, не сразу и поверила, что страшная участь, новые увечья миновали, и посему зарыдала вновь, пряча взор.

– Недурно, недурно, – одобрительно молвила Мария.

– Отвязать девку. Наскучил уже её рёв, – приказала Варвара.

Царица ухмыльнулась, поглядывая, как крестьяне высвобождают Дуню да уводят прочь, подальше от гнева государыни.

– Верно, – молвила Варвара, – наши мужья уж заждались нас.

Мария громко посмеялась, мотая головой да принимая из белых нежных ладоней лук.

– Нашим мужьям, верно, только в усладу остаться наедине, – молвила царица.

Варвара тихо усмехнулась, но отвела взор, слыша крамольную потеху в словах государыни. Точно бы заметив это замешательство, царица продолжила:

– А ты, милая, уж подумывала, что с тобой станется, когда Феденька царю-батюшке наскучит?

На сей раз княжна не столь же смутилась, сколь уж и впрямь испугалась.

– Вижу, вижу… – кивнула царица, завидев перемену юной княжны. – И верно. Это сейчас Феденька в почёте, милости да свойстве с государем. Да токмо и не такие славные в опалу впадали, да со всей семьёю, от только на моём веку.

– Молю вас, государыня! – не сдержалась Варвара. Уж явно эти речи ей не приходились по сердцу, и слышно было в отчаянной дрожи нежного её голоска, сколь страшится гнева царицы.

– У тебя есть сын, – молвила Мария. – Сбереги его.

– У вас были дети? – вопрошала Варвара.

Мария ухмыльнулась, мотнув головой. Серьги блеснули на солнце, поигрывая гранями.

– Милосердный Боже призвал его ещё во младенчестве, – молвила царица. – От как представлю, каково бы им было с такими-то родителями, от точно проклятье! И право, большая милость.

– Царствие ему Небесное, – произнесла княжна, осеняя себя крестным знамением.

– Ты ж моя голубка, само благочестие! – улыбнулась Мария, вплеснув руками.

* * *

Река мерно текла своим чередом. Холодные волны ласкали песчаный брег. Вдоль него, вдали ото всех, брели две фигуры. Иоанн глядел на воду. Закат догорал, и последние следы яркого солнца разрозненными кусочками плескались в реке.

– Сколь холодна была та осень, – произнёс наконец владыка, разрушив вечернюю тишину.

Алексей поднял взгляд, не угадывая, о чём нынче царь глаголет.

– Холода спозаранку ударили, точно помню, – кивнул Иоанн.

– Об этом ты, свет наш, батюшка, потолковать не мог во столице? – Басманов глубоко вздохнул, поджав губы.

– Ты же был подле меня, как Афоня донёс, какие нынче дела в Лондоне? – короткая светлая улыбка разошлась по устам царя.

– Дык да… – произнёс Алексей.

Старый воевода медлил с ответом, всё явственнее и явственнее угадывая на челе Иоанна тяжёлые думы. Видать, даже сам владыка не спешил то облечь в слова, точно боясь неведомой силы.

– Всё ж славно складывал-то Афонька. И не из брехливых он – поди, так оно и взаправду славно, – продолжил Басман-отец, примечая, что явно что-то на уме государя.

– А сам-то, Лёш, поди, посуди, – молвил Иоанн, едва разводя руками, – отчего же ныне англичане не идут у меня из головы?

Басманов почесал бороду да свёл брови, сам страшась своей догадки.

– Они зареклись воевать супротив нас, – протянул Алексей.

Царь коротко кивнул, глубоко вдыхая холодный вечерний воздух.

– Да, Алёша, всё так, всё так, – произнёс Иоанн.

– И стало быть… – не успел закончить Басманов, как владыка закончил за него.

– …пора отбить нам неприятеля, – завершил царь.

Голос Иоанна был полон жёсткой воли, что по спине старого воеводы прошёлся холод. Алексей молча внимал своему царю.

– Пора, – твёрдо повелел государь. – Будет поход. Я долго метался меж ханом на юге и выродками латинскими, и жребий брошен. Один поход, и быть тому на север. Ежели Бог на нас не прогневается, навеки разобьём врага.

– Кому ты ещё поведал волю свою? – спросил Басманов.

– Ты первый, Алёш, – ответил царь.

Басманов пару раз качнул головой и опосля пламенно ударил себя в грудь.

– Словом и делом, мой царь.

* * *

Тихий скрип двери всё же выдал Алексея. Несмотря на свою могучую, грузную фигуру и тяжёлую поступь, Басманов всё же старался не давать много шуму при своём появлении – ночь давно опустилась за окном, и его супруга, Светлана, уж давно легла. И всё же стараний опричника не хватило, чтобы уберечь чуткий сон жены. Светлана приоткрыла глаза, поглядывая, как её муж раздевается. Басманов, верно, если и приметил, что супруга его уж не дремлет, то не придал тому особого внимания.

Алексей сел на кровать, и думы так заняли его, что, видать, Басман долго ещё глаз не сомкнёт. Всё сидел и слушал голос царский, как будто до сих пор тот пред глазами стоял и поведал волю свою о дерзком походе на латинов.

– Чего не спишь? – сонный шёпот жены вырвал Алексея из мрачных дум, и он обратил свой утомлённый взор на неё.

– Отосплюсь ещё, и, видать, скорёхонько, – ухмыльнулся Басман.

Светлана села в кровати, сводя брови. Сердце её, живое и чуткое, просекло одно – нечто, да нависло грозною тучею, и тот мрак, гнетущий и лютый, явственно читался в очах старого воеводы.

– Что молвил тебе владыка наш мудрый? – вопрошала она мужа.

Алексей угрюмо вздохнул, проводя рукой по лицу, точно бы стряхивал прочь услышанное накануне.

– А впрочем, – молвил Басманов, обратившись больше к супруге, ложась подле неё, – мне-то, старику, уж срамно такого страшиться.

Женщина легла подле мужа, положа ему голову на грудь. Спустя несколько мгновений Светлана точно припомнила что-то и вновь приподняла главу свою. Играючи журя, она ударила мужа в грудь.

– Тоже мне, старик! – бросила она, чем вызвала улыбку мужа.

Он приобнял жену, целуя её в щёку.

– Всё образуется, – тихо да сонно пробормотала Светлана. – Как же иначе?

В ответ Алексей ничего не молвил, лишь вздохнул – всё так же глубоко, всё так же тяжко.

* * *

Утром стоял плотный туман. Фёдор держал на руках своего малолетнего сына, укутанного тёплыми одеялами. Веял холодный воздух – особенно с реки. Данка подалась вперёд, давая прикоснуться детской ручке ко влажному носу. Её выдох обдавал приятным теплом, заставив маленького Петра улыбнуться и рассмеяться.

– Давай, давай! – приговаривал Фёдор, глядя, сколько восторга вызывает его любимица у сына. – Подрастай, Петя, да поскорее. Будет и у тебя верная лошадка славная, жеребёночком её будешь кормить-поить, гладить да вычёсывать…

Говоря то, Басманов трепал шёлковую шею Данки, почёсывая её за ухом. Лошадь прикрывала глаза от услады.

– Доверишь ей и тело, и душу, – молвил Фёдор, поглядывая, как со стороны терема поспешает холоп, – и всё-всё-всё.

На сём он поцеловал сына в висок, отдавая на руки нянькам, что сопровождали боярина с чадом его.

– Чего? – вопрошал Фёдор, упреждая подоспевшего холопа от долгих раскланиваний.

– Батюшка ваш, боярин, вас сыскать велел, – доложил крестьянин.

* * *

Алексей проснулся рано – сон его не был крепок. Старый воевода справился у слуг о сыне. Холоп не стал юлить – уж не видал Фёдора Алексеича, да обещал уж сыскать.

– А добрый государь? – спросил Алексей.

– Верно, спит ещё царь-батюшка, – холоп поклонился.

Басман токмо поджал губы да отмахнулся.

– Ступай, ступай, – велел Алексей, махнув рукою.

Казалось, он едва-едва опустился в резное кресло, устланное шкурами, да призадумался, не спеша приступая к трапезе, как заслышались шаги на крыльце. Дверь лихо распахнулась – аж в трапезной слышно было. Затем донёсся звонкий перелив свиста, и лишь опосля Фёдор явился в трапезную.

Заметив отца, беззаботный сын, без жеманства али придури, положил руку на сердце, отдавая короткий поклон. Чёрные волны волос ниспали с его плечей, застилая белое лицо. На щеках занялся румянец – верный вестник холодов.

Алексей всё оставался недвижим, удручённый словами государя, которые не растаяли подобно утренним звёздам на небосводе. Фёдор сразу приметил хмурый нрав отца, и беспечность мало-помалу сходила прочь.

– Что же нынче, отче? – вопрошал Фёдор, садясь за стол подле Алексея.

Басман же не давал ответа, чем лишь боле нагнетал тревоги сына.

– Прибереги удаль свою для дела, – молвил наконец Алексей.

Завидя же, что слова его лишь боле озадачили сына, Басман-отец принялся всё толком излагать о новой воле царской.

* * *

Мелкий холодный дождь моросил на улице. Дороги не успели разойтись до безобразной грязищи, и посему царская семья в сопровождении Басмановых и прочих слуг успела воротиться в Александровскую крепость засветло. Ворота не поспели ещё отвориться, как холоп, всё выглядывавший возвращения царя, уж поспешил известить князя Бельского о прибытии государя.

Едва завидя холопа на пороге покоев, князь тотчас же поспешил к царю. Иван, истомлённый неведением да ожиданием, явился в светлую палату. На сей раз застав-таки владыку, Бельский отдал поклон. Поднимая голову, князь бросил косой взгляд на молодого Басманова.

– Вона кто явился! – молвил Иоанн, чуть разведя руками. – А чёй-то тебя, Ванюш, в обитель нашу скромную, аж во Слободу занесло-то?

Иван коли и хотел что молвить, так обращение владыки выбило его.

– Твоей мудрой волею призван, – молвил князь, доставая бумагу. – Велено мне было ещё в Москву явиться. А со столицы путь мой держал…

– Вот оно как, – молвил царь, поглаживая свою бороду да прервав речь Бельского.

Иван сглотнул, опуская взгляд.

– Чай, братия моя славно приняла тебя? И не было тебе нужды ни в чём, – молвил владыка.

Иоанн жестом подозвал своего кравчего. Молодой Басманов с поклоном подал чашу с вином и заглянул в царские очи, всё выжидая повеления.

– Поди, Федя, да прикажи снарядить лошадей для Иван Дмитриеча, – повелел владыка.

Басманов приложил усилие, чтобы сдержать улыбку, и, право, скверно то у него получилось. Его алые уста превесело оскалились жестокой ухмылкой, когда он отдал низкий поклон царю, положа руку на сердце.

– Княже, – молвил Фёдор, чуть кивнув да прося жестом следовать за ним.

Бельский безропотно повиновался, стараясь расслабить кулаки, что сжались сами собой. Они вышли с Басмановым в коридор. Молодой опричник тихо насвистывал простецкую песенку себе под нос, изредка поглядывая через плечо на своего спутника.

– По-твоему, это смешно? – вопрошал князь.

– По мне – так очень, – просто ответил Басманов, усмехнувшись.

* * *

– То была очередная издёвка, – хмуро бросил Бельский, поглядывая, не опустела ли его чаша.

Микита Зуев, внимая другу своему, лишь глубоко вздохнул, и плечи его осунулись.

– То бишь Федька этот не угрожал тебе? – вопрошал Микита.

Иван чуть поморщился в презрении да мотнул головой.

– Чёрт с этим Басмановым, – молвил князь в ответ. – Щенок брехливый. И чего ж вы все в нём нашли?

– Об ком ты – что «все»? – спросил Микита, да ответа и не получил – Бельский отмахнулся, да и только.

– Одно хорошо, – молвил Иван.

Зуев поглядел на друга своего, не ведая, в чём же перемена тона.

– Что царь, что свора его кровожадная из столицы уехали.

Глава 11

Резкий удар об стол заставил Фёдора вздрогнуть, пущай на устах его осталась лукавая ухмылка. Генрих снова ударил, впившись пальцами в край стола. На глазах выступили слёзы. Немец воротился в Слободу, несколько запоздавши – всё хозяйские дела держали немца в столице. Как прибыл Генрих в Слободу, так скоро и был встречен Фёдором, и лишь сейчас Штаден понял.

– Я ж говорил, – самодовольно бросил Фёдор, пожав плечами да откинувшись назад.

– Ты где такое раздобыл-то, бес? – хрипло спросил Генрих и, сглотнув, покосился на бутылку.

– Да чёрт лишь и ведает, – ответил Басманов. – Сможешь сварганить такое?

Генрих резко выдохнул да пару раз хлопнул себя по ноге. Опосля уж вновь поглядел на бутыль. Взяв её в руку, немец понюхал горлышко да вновь поморщился от забойного крепкого запаха.

– Ну и дрянь же, – снова кашлянул Генрих. – Да что поделать? Попробую, чего уж.

Фёдор улыбнулся в ответ.

– От после этого пойла ты, Федюш, уж непременно со мною к царю-батюшке пойдёшь, – молвил Генрих.

Лицо Басманова сразу сделалось удручённым. Он поджал губы да коротко выдохнул, слегка потирая подбородок.

– Ну, пойду, пойду, – согласно кивнул Фёдор, – да токмо докладывать сам всё будешь. Неужто дела в столице совсем бедовые?

– По мне, так Филипп этот ваш совсем из ума выжил. Мне-то побоку, да на кой же чёрт он против царя-то, ну в самом-то деле! Жаль старика, рехнулся попросту.

– А нам теперь царю-свет-батюшке вести эти нести, будь они неладны! – молвил Фёдор и резко выдохнул, выпив свою чарку лютого самогона, с заграницы привезённого.

* * *

Царь тихо вздохнул, и взор его, непоколебимый да мрачный, того и вовсе замер. Покои наполнились тяжёлым молчанием, и будто бы весь воздух обратился этой тишью. Немец же едва окончил свой доклад. Уж, верно, в гнетущей тишине сам-то Штаден прекрасно уяснил, сколь скверные вести он привёз из Москвы.

– Да плевать, – наконец молвил царь.

Генрих сглотнул, отдавая поклон.

– Чёрт с ним, – повторил владыка, подавая свою руку.

Штаден в поклоне припал к перстню и, едва считав повеление царское, покинул покои. Иоанн глубоко вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Его холодный взор перевёлся на доску шахмат. Сию игру владыка вёл сам с собою. На устах царя встала недобрая ухмылка. Небрежным движением Иоанн перемешал все фигуры меж собой. Округлые пешки покатились меж клеток, повалились на пол, глухо падая на ковёр.

Фёдор спешно подступил к владыке, зайдя за кресло, и плавно опустил свои руки на плечи царя. Иоанн глубоко вздохнул, и будто бы какая дума резко омрачила нрав его ещё боле, и во новом приступе ярости опрокинул доску. Басманов делал вид, точно и не замечает гнева царского.

– Да ведь сам ты молвил, мой мудрый царь, – произнёс опричник, наклоняясь к государю да переменивши голос до шёпоту. – Чёрт с ним.

* * *

Штаден спешно спустился к трапезе, где уж заседали Малюта, Вяземский да Морозов. Опричники притихли, завидя немца.

– Ну дарова, Андрюш. И шо ж там, во столице-то? – спросил Скуратов.

Штаден поджал губы да пожал плечами.

– Стоит пока столица твоя, – ответил Генрих. – А Филиппка твой ненаглядный поносит нас на чём свет стоит.

– От же новость и впрямь! – ухмыльнулся Вяземский.

– Да не говори! – кивнул Григорий. – Чтобы поп, да ещё новгородский, да на царскую волю посягал.

Договорив, Скуратов злобно сплюнул наземь.

– А государь-то что? – вопрошал Морозов.

Штаден лишь пожал плечами.

– Будем ждать, как явит волю свою, – ответил Генрих.

* * *

Москва оделась снегом. Народ уж было не спеша выходил на крыльцо, осеняя себя крестным знамением, да едва замирал, стоя прямо в дверях собора. Ропот пробежался по толпе, исполненный лютого страха. Нежданно было явление царя со сворою своих опричников. Государь в сопровождении ближнего круга своего взирал поверх толпы, всё выискивая митрополита.

Филипп вышел на крыльцо, представ пред царём. Сам воздух уж продрог. Иоанн не сказал ни слова и вместе со своей братией приступил, как и полагается честным христианам, к крестному ходу.

Филипп в смущении повёл головой, завидя единственного мужчину с покрытою головой. То был Малюта Скуратов – опричник будто бы и вовсе не ведал ни о каких порядках при крестом ходе. Митрополит, завидя то, обратился взором к Иоанну.

– Отчего же братия твоя супротив устава поступается? – тихо вопрошал старец.

Владыка, верно, уж мыслями и душою далёк был от здешних мест, и посему пару мгновений и вовсе не отвечал митрополиту. Когда слова Филиппа всё же настигли сердце царское, государь вопросительно глянул на святого отца, а затем окинул братию взором, пытаясь разгадать, в чём же устав церковный был нарушен. Все опричники, в том числе и Скуратов, мерно ступали с прочими прихожанами, и головы их не были покрыты.

* * *

– Чёрт… – сиплым от ужаса голосом бросил Иван Колычёв, спрыгивая со своей лошади.

Ноги его подкосились на мягком снегу, но всяко выбора не было – он во всю прыть побежал к себе домой. Выбитые ворота да пожжённый забор встретили его, ещё когда князь только подступался к дому. Дверь была прикрыта, да будто бы выбивали её. Сглотнув, Иван вбежал в дом да едва ли не с порога заслышал надрывный плач. Князь вбежал в трапезную, и сердце его замерло.

Прямо на столе лежала его молодая жена, заплаканная, избитая, и рваный сарафан её измарался в крови. В углу сидел Алексей Басманов да начищал шашку до блеска. Завидев вошедшего, опричник ухмыльнулся да повёл бровью. Иван уже кинулся к своей жене, как Алексей встал со скамьи, и шашка его уж была наготове. Лишь сейчас Колычёв приметил и чёртовы тени опричников, что таились в потёмках, под лестницей, да выгребали драгоценности.

– Жинка твоя звала тебя до хрипу, – просто бросил Басман. – А от всё думал – от явился бы ты раньше, и что ж?

Распалённый ум Колычёва кольнула страшная мысль. Глаза его расширились, и взгляд заметался.

– Дай-ка угадаю – сынишку своего сыскать не можешь? – усмехнулся Басман.

Голос опричника заставил князя вздрогнуть.

– За ним Федька мой приглядывает во дворе, – молвил Алексей, посматривая в окно.

– С чем вы пришли? – вопрошал князь, и голос его был слаб.

– От веришь али нет, мне побоку, – Басманов пожал плечами, – а никакой охоты переться в здешние края у меня не было. Да служба, будь она неладна. Начистоту – старикашка твой, Филипп, видать, уж околел, пуще некуда, да на слух туговат стал. А вот ты, Ванька, – другое дело! Молодой, здоровенный! Да и жёнушка у тебя – одно загляденье!

Иван оскалился да было уж намеревался вспылить – и быть беде! Да дверь отворилась со скрипом, заставив князя обернуться.

– А вот и мы, – раздался голос молодого опричника.

Князя Колычёва вновь пробрала дрожь, и то никак не ускользнуло от взгляда Басмана-отца.

– Так об чём там я сказывал? – вопрошал сам себя Алексей, почёсывая затылок, покуда во светлицу проходил Фёдор Басманов, ведя за руку княжеского сына малолетнего.

– Чай, дорогой, заруби-ка себе на носу – на сей раз последнее предупреждение, – молвил Алексей, направившись к выходу. – Боле нету царской милости к старику Филиппу.

Когда Басман-отец поравнялся с Фёдором, тот потрепал сына князя по голове да и отпустил к Ивану. Князь на мгновение пересёкся взглядом с молодым опричником. Присвистнув, Фёдор затянул простенький лад да направился к выходу вместе со своим отцом. Басмановы сели по коням, но отчего-то Алексей не спешил трогаться. Фёдор поглядел на отца, желая разгадать его думы.

– Сука этот ваш Филька, – сплюнул Алексей, глядя на погромленный княжеский двор. – Мучеником решил сделаться, видать.

Фёдор пожал плечами, ибо и впрямь не знал, что ответить. Басмановы выехали на дорогу, притом дорогу держали не в Москву, а в Александровскую слободу. На перепутье зоркий взор Фёдора приметил пару всадников, что, видать, направлялись как раз к князю Колычёву.

– Чей там? – спросил Алексей, видя, как Фёдор замешкал.

– Как пить дать, Бельский… и что здесь этот бес забыл?

– Да плевать, и без того припозднились! – отмахнулся Басман-отец, стегнув своего коня.

* * *

Ночной покой собора нарушил стук тяжёлой двери. На порог явился князь Бельский. Песнопения тянулись с хоров, вознося молитвы к высоким куполам, откуда глядел Господь на чад своих. Князь же Бельский пришёл обращаться не к Богу, но к слуге его, митрополиту.

Старец подливал масло в лампады. Огонёк дрогнул, и Филипп обратился взором к вошедшему. Бельский едва хотел молвить всё, что было на сердце, да замер. Печать скорби и терзаний оставила свой тяжкий след на челе старца. Князь сглотнул, смиренно опустив лицо.

– Верно, ведомо вам, отче, о том, с чем явился я, – произнёс Иван, и рука его невольно сжалась в кулак от злости.

Не мог княже не преисполниться гневом, как пред глазами вновь стояла та картина, которую узрел он у Колычёвых. Филипп замер, глядя, как слабый огонёк лампады дрожит пред святым образом.

– Я пришёл за исповедью, – коротко молвил князь.

Митрополит кивнул на речь Бельского.

– Много на моей душе греха, и ещё больше мне придётся взять на душу, – с тяжёлым сердцем признался Иван.

– Не уподобляйся им, – молвил Филипп, опуская руку на плечо князя.

– Я не уподоблюсь, клянусь, отче, – молвил Иван, сложив руки, испрашивая благословения митрополита.

* * *

Служба не могла идти своим чередом. Певчие на хорах сбивались несколько раз, и напев их казался плоским. Несколько коротких взглядов царских опричников поднимались на хоры в попытке понять, отчего же у них ни черта не ладится. Видать, виною были мрачные фигуры, явившиеся нынче на службу. Прихожане боязливо обступали их, боясь и взор поднять на царских опричников, и боле всего страшились высокой фигуры с посохом, доброго государя, царя-батюшку.

За сим и проходила вся служба. Казалось, в самом воздухе стояла трепетная дрожь. Служба подходила к концу, когда митрополит обратился крестным знамением к своей пастве. Отчего-то время будто бы застыло и шум весь смолк, когда Иоанн просил благословения. Владыка смиренно поднял руки, выжидая. В то мгновение, как царь и митрополит пересеклись взглядами, так сразу ясно стало – по собственной воле старец будто не замечал жеста Иоанна.

Царь едва поднял руки к Филиппу, будто бы давая время опомниться, но митрополит был всё так же непреклонен. Плечи Иоанна опустились, будто легла на них ноша незримая, непосильная и тяготила к земле пуще ноши каменной. Помрачнел царский лик, пущай, что на устах теплилась усмешка. Царь едва заметно мотнул головой, точно всё ещё не принимал отказа митрополита. Меж тем же Филипп благословлял иных прихожан, одного за другим.

– Государь наш благословения просит, – молвил было Малюта, будто бы в том был толк какой.

– Не узнаю я царя нашего нынче, – тихо ответил Филипп.

С уст Иоанна сорвался резкий выдох, более подобный хриплому рыку. Царь впился пальцами в свой посох, злобно оскалившись.

– Ну и пошёл ты к чёрту, – сквозь зубы процедил царь, отступая прочь.

Сих слов с лихвой хватило Малюте, чтобы клич поднять – точно только и ждал опричник отмашки царской. Будто бы сорвавшись с цепи, налетели на старца и принялись бить, уж куда придётся, одежды посрывали, поволокли прочь. Притом же лишь один опричник обратил взор на владыку. Глаза Иоанна будто бы наполнились жаром изнутри, стояли горячие слёзы, а виски сдавил тугой обруч.

Фёдор взял Иоанна под руку, выводя своего государя прочь из собора, прочь от этого душного воздуха, дрожащего от огня свечей. Перед государем и опричником народ боязливо разбегался, сторонился их, да всяко Басманов подгонял не шибко расторопных хлыстом. Выйдя на свет божий, Иоанн и вовсе подивился тому, как свет ото всех сторон овладел очами его. Снег лёг ровным полотном, и редкие следы голубели где-то вдали площади.

* * *

– Сделано, боярин, – откланялся мужик из ратных, что на службе был у Скуратова.

– Славно, – коротко кивнул Малюта, поспешая к совету, да всяко доволен был сим кратким докладом.

Накануне Григорий распорядился, чтобы Филиппа держали в цепях, точно скотину бездушную, притом на одном хлебе да воде – пущай блаженный старец святым духом и питается – поглядим, насытится ли.

А меж тем пред опричниками царскими уж стояли новые задачи. Когда Скуратов явился в палаты, где держался военный совет, первым делом приметил хмурый царский взор. Государь глядел исподлобья. Как будто ночные тревоги всё ещё не отступили от владыки, вились подле него мрачными тенями. Царь кивнул в знак того, что выслушал доклад Морозова.

– От же, – тяжело вздохнул Алексей, поглаживая бороду. – И это ж как нам провернуть, да чтоб без шуму?

Иоанн глухо усмехнулся, пожимая плечами.

– Поди знай… – произнёс царь, плавно поведя рукой. – Да ежели новгородские о походе прознают, так всё доложат Жигимону. Одной крысы хватит, чтобы угробить всё дело.

– И как же нам переправить людей к северу, да при том чтобы земские не приметили? – вопрошал Скуратов.

– Пущай не всей гурьбой выступают, а порознь, помалу человек, – ответил Морозов.

Скуратов хмуро покосился на опричников, а опосля на самого государя. Иоанн был мрачен да угрюм, согласно своему обыкновению.

– Авось и выйдет, – молвил Басман, пожав плечами.

– От земских ратников, поди, был бы прок, – произнёс Вяземский.

– Пущай остаются на местах, – пресёк царь, пододвигая свою чашу к Фёдору Басманову.

Кравчий, обходя стол, исполнил волю государя. Иоанн глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу.

– Коли враг прорвётся, пущай земские держат свои дома под защитою, – произнёс государь, покуда молодой Басманов стал несколько позади Иоанна.

* * *

Весна будто сама не хотела приступать к заснеженным, оледенелым дворам Руси. Солнце едва касалось белых покрывал, что тяготели над крышами. В Слободу въехал князь Старицкий. Царь встретил его, и братья крепко обнялись.

– Как поживает Евдокия? – вопрошал Иоанн, ступая по лестнице, расчищенной от снега и скользкого льда.

Услышав то, Владимир сглотнул и едва ли не оступился.

– Она – моя жизнь, царе, – ответил князь, точно возносил мольбу.

Иоанн кивнул, и лицо его смягчилось. Жестом он будто просил оставить всякое раболепство. Они следовали по коридорам крепости, храня сокровенное молчание. Владимир был удивлён, не приметя нигде первого круга опричников. Меж тем царь привёл князя в светлую палату, где было накрыто богатое кушание да разложена доска для игры в шахматы.

– Я нуждаюсь в тебе, – произнёс Иоанн, опускаясь в кресло.

– Всё, что имею, то твоё, брат, – молвил Владимир, опуская руку на сердце.

– Ратные люди. Направь князей, что верны тебе, в Москву, – твёрдо заявил царь, и Старицкого было проняло будто бы лютым холодом от жёсткого тона государева. Владимир, отойдя же от трепетного оцепенения, кивнул.

* * *

Покуда Владимир гостил в Слободе, он славно занимал досуг государя. Крепость давно не казалась такой пустой да безмолвной. В Слободе оставались немногие из братии – самые видные опричники разъехались по всей Руси, воочию глядеть, какие порядки делаются, где что говорят.

В том ожидании вестей и томился царь, проводя время со своим братом али с супругой и детьми. Эти две недели тянулись непомерно долго. Иоанн думал, что уже потерял счёт времени, когда первые посланники его принялись возвращаться один за другим.

Иной опричник царский заявлялся погодя да переведя духу. Да не было на отдых времени у Фёдора Басманова. Мчался тот, не жалея ни себя, ни лошадей. Едва ли знал по паре часов сна всю дорогу. Оттого и затрепал платье своё дорожное, оттого и предстал нынче пред царём скорее не боярином, а вовсе оборванцем кочевым.

Притом спешил-то Фёдор, вовсе не ведая, какую добрую весть сулит ему прибытие в Слободу. Не ведал Басманов, какими словами встретит его владыка и как встрепенётся пылкое сердце, забьётся и возрадуется.

Глава 12

Плеск волн смешался, а после и вовсе исчез средь гула. Вода удушливо объяла тело, и прежняя тяжёлая холодность в мгновение переменилась обжигающим жаром. С криком, глухим и беззвучным, вышел последний воздух. Горло ожгло, и грудь наполнилась холодной водой. Голова налилась раскалённым свинцом, пульсируя, издираясь бешеным зверем, и агония настала нестерпимая.

Продравши горло до хрипу, Фёдор резко поднялся с ложа, судорожно оглядываясь по сторонам да держась за шею. Нечто неясное, безмерно жуткое оставалось подле него, в его постели. Плеск воды за бортом хранил отголоски ночного кошмара. Фёдор провёл по горячему липкому лбу.

– Дрянь, – тихо прошептал он, рухнув обратно на ложе, с тяжёлым вздохом стараясь прикинуть в уме, сколь долго ещё продлится плавание.

Сон не шёл к нему. Фёдор оделся и вышел на палубу проветрить свой ум.

Холодный сырой воздух быстро прогнал последние путы сна. Басманов чуть поёжился, сильнее кутаясь в шубу. Ночь была безлунной, и не было видно грани воды, земли и глухих чёрных небес. Однако вскоре глаза Фёдора стали привыкать ко тьме.

– Не спится, Фёдор Алексеич? – раздался чей-то голос.

Он обернулся, приметя Афанасия подле борта. Вяземский с добродушной усмешкой протянул флягу, которую держал в руке. Фёдор с поклоном принял её и сделал пару глотков, упираясь локтями о борт.

– Чай, нынче лучше дорогу переносишь? – спросил князь, вешая флягу на пояс.

Басманов усмехнулся, прикрывая глаза и опуская голову.

– А то, Афанасий Иваныч, – пожал плечами Фёдор, глядя в беспросветную тьму. Безликие очертания берегов и деревьев проносились мимо теневой вереницей.

– А тебе чего не спится? – спросил Фёдор, глядя на князя.

Вяземский пожал плечами.

– Да пойду уж скоро, – молвил князь, вновь отпивая из фляги да вновь протягивая её Басманову, но тот мотнул головой. – Чёй-то? Как срубит тебя спьяну, всяко легче спать.

Фёдор поджал губы и коротко мотнул головой.

– Благодарю сердечно, Афонь, право, – молвил Басманов, положа руку на грудь свою, – да нынче уж так отмаюсь. Видать, речные бесы сны дурные насылают.

– От кровопийцы, – цокнул Вяземский. – Пойдём-ка, дам тебе воску. Слыхал, такое и впрямь помогает. Уж качку не унять, но вот от шуму убережёт – и уж сам забудешь, что плывёшь куда.

Фёдор с приятным удивлением повёл бровью и охотно последовал за Вяземским.

* * *

Раннее утро застало широкую реку в волнении. В тяжёлой тёмной воде всё ещё плавали ледяные глыбы. Этот груз казался мертвенно тяжёлым. Нежное солнце с раннего утра касалось сугробов, что степенно убывали, особенно на восточных утёсах. Лёд ещё не сошёл полностью, но того хватало, чтобы поход не задерживался. Холодные ветра наполняли тугие паруса. Тёмные волны бились о царские судна. Заря загорелась на безоблачном небе. Великий град уже был виден вдали – горели утренним солнцем покатые купола, купола Новгорода Великого.

* * *

Хозяин кабака всё потирал рукав своего кафтана, стоя в отдалении, покуда прибывший гость оглядывался. Вся суета осталась за дверьми этого холодного полуподвала. Гул честного народа доносился сквозь толстые каменные стены. О появлении царского опричника хозяин здешний извещён был уж пару дней как и посему ожидал, что нагрянут слуги царские.

От нынче же, с утра пораньше, в дверь постучали бояре московские, пущай, что в мирском облачении, да ведомо было – опричники, не иначе. Не впервой слугам царским было бывать в Новгороде, не был нынче исключением и Фёдор Басманов. Он уж хорошо припомнил давнишнюю поездку свою и помнил место, где договорено было встретиться с Луговским. Посему он и направился с людьми разведать, какой же нынче порядок стоит в том кабаке.

Общая комната, где гости распивали за здравие царя, опричнику и даром не была нужна. Он велел показать ему всю подноготную, якобы разведывал, не ставят ли мёд без дозволения царского. Фёдор бросил взгляд на ворох хлама – дрянной тряпицы, сухого хвороста да прочей рухляди. Жестом опричник повелел разгрести этот сор.

Поднялось много пыли, Фёдор отступил, отмахиваясь рукой. С ухмылкой Басманов увидел дверь, что уходила будто больше вглубь, в землю. Хозяин кабака, видать, сам диву дался – аж глаза на лоб полезли.

– С тобой, друг мой, я потолкую опосля, – молвил Басманов, указывая на хозяина, а сам, заворожённый да радостный от собственной находки, оглядывал потайной ход.

Тотчас же мужика скрутили – тот и слова молвить не успел, как его выволокли прочь. На двери висел тяжёлый замок. Его сбили могучими кувалдами в несколько ударов. Полетела щепа, разразившись треском, да дверь отворилась сама собой. Из тёмного коридора повеяло сыростью.

Басманов прищурил глаза, вглядываясь во тьму. Двое из его людей воротились с зажжёнными факелами. Не успели опричники войти в коридор, как вдалеке, откуда зазывал гулкий свист ветра, завиделась развилка. Опричники обернулись на предводителя своего, молодого Басманова. Но, видимо, сам Фёдор был не в меньшем замешательстве. Он не спешил гнаться неведомо куда по мрачным лазам, хотя что-то влекло его – тихий отголосок старых воспоминаний дразнил, заманивал во тьму.

Басманов решился идти дальше да наугад свернул налево. Его люди двинулись следом, но всяко далеко и не прошли – вновь наткнулись на развилку. Почуял тогда Фёдор – то не последняя. Опричники стояли в ожидании, что велит Басманов. Резкий же порыв ветра оборвал пламя факела, и тьма сгустилась вмиг.

Сплюнув, Фёдор воротился из коридора – немудрено и заплутать. Выйдя, Басманов пару мгновений привыкал к свету. Потерев переносицу, он глубоко вздохнул, точно скидывая тяжёлый воздух подземелья. Опричники один за другим покидали кабак, прихватывая с собой питьё и людей. Сам же Фёдор не спешил покидать той комнаты. Он сел на ящик и с тяжёлым вздохом постучал пальцами по сухим доскам. Тем временем послышалась тяжёлая поступь, и Фёдор поднял взгляд. Увидев отца, он поднялся на ноги.

– От же память у тебя, Федь! – гордо бросил Алексей, положа руку на плечо сына.

Сын улыбнулся и вышел из подсобки. Басмановы сели, им накрыли на стол, и Алексей жестом прогнал назойливых холопов. Фёдор принялся разливать мёд по чашам.

– Эдак же всё припомнил, – молвил Алексей, поднимая чашу.

Фёдор с большой отрадою принял слова отца. Испив мёду, он глубоко вздохнул.

– Не просто ж так езжал сюда с Афонею, – усмехнулся Фёдор.

– Не просто, не просто! Ох и перепугал ты всех тогда! – сквозь смех Алексей журил сына.

– Живой же, а там уж чего пугаться-то? – молвил Фёдор, поглядывая на кольца. – А куда деваться, раз служба такая?

Отец и сын выпили ещё.

– А вот, батюшка, – молвил Фёдор, оглядевшись вокруг.

Басмановы были одни средь погромленного кабака.

– Ась? – вопрошал Алексей.

– О походе что думаешь? – молвил он, чуть поведя бровью.

Тяжёлый вздох сорвался с уст Басмана. Старый воевода погладил бороду да пожал плечами.

– Что уж думу думать? – выдохнул Алексей. – Поди, латины ждать зимою удару никак не будут. Да вот неспроста же.

Фёдор поджал губы, коротко кивнул.

– Да поди, есть упование – коли нагрянем как гром средь ясного неба – того гляди, и отрежем латинов от прочего володения Жигимона. Там и впрямь чего доброго выйти может. Гляди, с Божьей помощью и прорвёмся к Риге.

– И много поляжет? – вопрошал Фёдор, наполняя чашу отца.

Этот вопрос ещё больше смутил Алексея. Хмур сделался Басман пуще прежнего.

* * *

В Новгородском кремле весь люд суетливо метался в приготовлениях, в страхе служа великому царю и слугам его. Иоанн пребывал в славном расположении духа, несмотря на скверную погоду, которая разыгралась в конце дороги. Владыка переводил дух в светлой палате, в коей возвышался золочёный трон. Государю то и дело били челом, прося али докладывая чего. Царь расхаживал по палатам, едва внимая пришлым. Он холодно и коротко отвечал, всё предаваясь своим, внутренним раздумьям.

Но вмиг вереница дум была прервана явлением призрака давних лет. Иоанн замер, и дыхание его затаилось в тот миг, как среди зала, подле окна стоял Андрей Курбский. Разум не покинул царя, и видел владыка, что фигура не отбрасывает тени и что бестелесный образ пропускает чрез себя свет. С хладною усмешкой владыка не стал внимать лукавому видению.

Иоанн обратил свой взор к широко распахнутым дверям за несколько мгновений до того, как явился Алексей Басманов. Опричник отдал поклон, и царь ответил коротким кивком и жестом указал на накрытые столы, что держали кушанья и напитки вдоль стен. Алексей положил руку на сердце.

– С чем же? – вопрошал владыка, продолжая бесшумно расхаживать по палатам.

Басман глубоко вздохнул, едва вскинув голову.

– Просить о милости тебя, добрый государь, – молвил Алексей.

Иоанн кивнул опричнику.

– Ежели есть на то воля твоя и ежели есть на то милость твоя, – произнёс Басман, – остави Федю во столице али Новгороде. Неча ему в поход идти.

Услышав те слова, Иоанн замер на месте.

– И что же будут говорить, ежели твой сын отсиживаться будет? – вопрошал царь.

Алексей глухо усмехнулся в бороду, опуская взгляд. Кулаки старого воеводы невольно сжались.

– А нынче будто о нём дурной молвы не ходит? – процедил Басман сквозь зубы.

– Молва, молва, – произнёс Иоанн, продолжая мерить палату своим шагом да покручивая кольцо на пальце.

Алексей плотно сжал губы, резко выдохнув. Он перевёл взгляд, оглядывая просторные палаты, овладевая всем, что поднималось в душе его в тот миг. Повисло молчание.

– Он славный воин, – наконец произнёс Иоанн. – Скажи же мне, не кривя душой, кто бы превзошёл его?

– Плевать мне, – бросил Алексей. – Как по мне, поход – гиблое дело. За свою голову мне неча бояться – видать, давно я пережил своё. Теперича, как и доныне, верен я тебе, всей душой и телом. Коли полягу – чему бывать, как говорится. Да вот чёрта с два мне придётся вновь сына хоронить.

Полоснула страшная речь душу царскую, омрачился лик его.

– Сам Фёдор просил не выходить в поход? – спросил Иоанн.

– Смилуйся надо мной, царе, – твёрдо молвил Басман-отец. – Ежели есть на то воля твоя. Смилуйся.

Иоанн коротко кивнул, не глядя на слугу своего.

* * *

Сим же вечером в царскую палату раздался резвый стук. Рынды не успели доложить, как государь повелел впустить, ибо точно знал, кто явится. Дверь приоткрылась, и Фёдор не спеша переступил порог опочивальни. Царь отложил перо, с вниманием оглядывая наряд опричника.

– От же чудный град, царе! Сыщешь всё, чего душа твоя ни пожелает! – молвил он.

– Чаешь просить меня о чём-то? – молвил Иоанн, заглядывая в глаза Басманова.

На мгновение Фёдор смутился.

– Мне не о чем просить, мой добрый царь, свет очей моих, – благоговейно прошептал Басманов. – Всё есть у меня милостью твоей. Едва ли знал я, чем будет служба тебе при дворе. От право, иначе всё. Да токмо не ведал я иной отрады, как служба тебе, во славу имени твоего. Нет, не просить, но благодарить тебя, щедрый мой владыка.

Ежели разум владыки и хранил какие метания, нынче они отмерли окончательно.

– Посему же знай волю мою, – молвил царь, – покуда двинется поход, ты будешь главенствовать во столице над приказами.

Фёдор свёл брови, подавшись назад. На его устах мелькнула ухмылка.

– Слишком великая честь для раба твоего, царь-батюшка, – молвил опричник, положа руку на сердце. Звонкий смех его рассыпался в комнате, ибо и впрямь Басманов то принял доброй шуткой.

– В самый раз, – ответил Иоанн, разведя руками.

Смех умолк. Басманов твёрдо поглядел на владыку, и с каждым мгновением становилось всё боле и боле ясно – Иоанн серьёзен. В то мгновение опричника пробил холод. Взгляд владыки был неподвижен, глубок и мрачен, лишён всякого колебания.

– Я славный воин, – твёрдо произнёс Фёдор, и голос не подвёл его.

– Много у меня их и пославнее тебя, – молвил Иоанн, пожав плечами да поднимаясь с места своего.

Басманов сглотнул, и хлад пробрал тело его пуще прежнего. Царь прошёлся по покоям, обернувшись спиной к юноше.

– Мне не надо ничего! – вспылил Фёдор, ударив об стол. – Тебе ли не знать, мой царь? Ни злата, ни почёту, ничего я не прошу! Лишь прошу служить за тебя, умереть за тебя!

Иоанн обернулся через плечо. Уста его разошлись злой ухмылкой, а глаза полнились подступающим остеклевшим безумием.

– Сложишь ещё голову свою – да не на сей раз, – ответил Иоанн.

– Не поступай так со мной, – голос Фёдора звучал глухо и слабо.

– Это моя воля, – произнёс царь, – и ты её примешь.

Басманов сглотнул, плотно стиснув губы. Иоанн жестом дал понять, что на сём Фёдор может ступать прочь, и он спешно покинул царские покои.

* * *

– Тео? – с тревогой спросил Генрих, видя своего друга.

Фёдор поднял потерянный взгляд на немца, усмехнулся, вынул шашку прямо в ножнах из-за пояса и едва ли не кинул Штадену. Немец успел поймать оружие, но оттого лишь больше смутившись настроя Фёдора.

– Всё, – отмахнулся Басманов.

– В чём дело? – вновь спросил Генрих, схватив Фёдора за плечо.

Басманов уклонился, мотнул головой и, проведя по лбу, убрал волосы назад. Его взгляд беспокойно метался из стороны в сторону.

– Да ничего, – бросил Фёдор, всплеснув руками. – Видать, впрямь одна ему служба люба от меня… Тебе пригодится всяко больше моего!

С этими словами Басманов похлопал немца по плечу да пошёл прочь. Генрих было хотел пойти за ним, да окрикнули Штадена – служба уж не ждёт. Фёдор поднимался по лестнице, и, покуда разум снедали жаркие тревоги, он не приметил скола в камне и оступился.

Упав, Басманов вовремя удержался за перила и посему не расшибся. Переведя дыхание, Фёдор попросту сел прямо посреди лестницы. Он уставился на этот чёртов скол, и в мыслях всё стоял тот жестокий приказ, то холодное отдаление. К горлу подступил ком, и Басманов зажмурился, потирая переносицу. Вырвался сдавленный стон, сорвавшийся в глухой рык.

– Будто бы мало мне позора, – злостно процедил сквозь зубы Басманов, – чтобы уж все да наверняка знали, что я не мужчина…

– Федь? – послышался знакомый голос.

Он вздрогнул, признал его, но не смел поднять взгляд на отца.

– Дрянь всё, дрянь, – тихо забормотал Фёдор себе под нос.

* * *

Иоанн отмер, когда раздался короткий стук в дверь.

– Алексей Данилыч, – доложили рынды, и царь повелел впустить.

Опричник переступил порог и отдал поклон. Иоанн стоял у окна, сложив руки за спиной. Владыка глядел будто куда-то сквозь пришлого воеводу. Алексей глубоко вздохнул, оглядывая мрачные покои. Единственный свет давали несколько свечей, что стояли на столе. Огонь дрожал над строками писем и приказов, что покоились в мягком полумраке.

Басман-отец прошёлся твёрдой поступью своей ко столу. С тяжёлым вздохом опричник опустил взгляд на желтоватые листы. Ни ослабшие от возраста очи Алексея, ни тусклый свет не помешали Басману разобрать написанное. Он поддел указ и, поглядев искоса на царя да получив негласное дозволение, взял в руки бумагу. В том указе владыка дал знать волю свою о Фёдоре Алексеиче.

Старый воевода с тяжёлым сердцем вновь прошёлся глазами по тёмно-серым строкам, в коих царь велит молодому Басманову оставаться в столице. Алексей поднял взор на владыку. Иоанн едва заметно пожал плечами. Будто бы скучающий его взор, пустой и бесцельный, скользнул по мраку опочивальни. Басманов глубоко вздохнул, сложил указ пополам и поднёс к пламени свечи. Огонь вспыхнул, объяв сухую бумагу, и язык света и жара взмыл ввысь. Алексей дал пару мгновений заняться пламени, после чего бросил догорающую бумагу на серебряный поднос.

– Коли ты, Алёш, али я, – произнёс Иоанн, не отводя взору от окна, – да хоть бы сам Федя знали б, как всё устроить… кто ж знает? Быть может, были б все мы много счастливее.

* * *

Фёдор отдал поводья конюху, и доложили боярину, что просил его Алексей Данилыч. Сглотнув, Фёдор сам себе не отдал отчёта, как многое в нём заволновалось. Он спешно взбежал по лестнице и, кратко постучав, явился к отцу.

– Что же, отче, не томи! – не переведя и духу, вопрошал Фёдор.

Алексей подозвал сына жестом, протягивая ему чашу.

– Потолковал я с ним, – молвил Басман, – и переменил царь-батюшка волю свою.

Фёдор бросил чашу наземь, даже не глядя, и крепко обнял отца. Алексей оступился от неожиданности да ответил на пылкое объятие сына.

– Да полно, полно, – молвил Басман-отец, хлопнув сына пару раз по плечу.

* * *

Суровая зима вдарила лютыми морозами нынче раньше положенного. К концу ноября снегу намело, что отродясь столько не видать было. Реки да озёра стали крепким льдом. Мягкая заря ласково коснулась ратного лагеря, разбитого накануне, после переправы.

Иоанн едва ли мог сомкнуть глаза. Тревожные видения терзали его всю ночь, топя в болотистых вязких водах, покуда вокруг бесновались чудовища на все лады. Оттого царь пребывал в скверном расположении духа.

– Гони прочь эти дурные видения, – молвил Фёдор.

Царь с глубоким вздохом прикрыл веки, позволяя молодому Басманову помогать со снаряжением. Иоанн вслепую ухватился за руку слуги и, сглотнув, сжал кисть Фёдора едва ли не до боли.

– Нету моему сердца покоя, – в бессильном отчаянии признался Иоанн.

Фёдор глубоко вздохнул, кладя вторую руку поверх кисти владыки.

– Всё же доложили, что поспеваем нынче мы отрезать латин от прочих сил ихних, – произнёс Фёдор, но царь лишь мотнул головою.

– Грядёт нынче скверна, – молвил Иоанн, невольно поморщившись от поганых сновидений, которые будто бы стояли рядом.

– Я подле тебя, мой царь, – твёрдо произнёс Басманов, и пылкая клятва та проняла тревожное, измученное сердце Иоанна.

Когда царь и опричник вышли из шатра, их тотчас же застал гонец. Тяжёлое его дыхание поднимало клубы пара.

– Явился князь Старицкий, добрый государь! – доложил гонец.

– Зови же, – махнул рукой царь.

– Вы ждали брата? – вполголоса вопрошал Фёдор, покуда опричник с владыкою воротились в шатёр.

Иоанн провёл по лицу и, поглаживая бороду, замотал головой.

* * *

Лето в Великом Новгороде выдалось дождливым. Князь Бельский дочитал письмо, написанное блёклыми чернилами. Поглядев напоследок на послание, Иван кинул бумагу в огонь.

– Почему нет? – вопрошал Микита. – Тебе не боязно, что сын твой али дочь явятся на свет божий на этой проклятой земле?

– Проклята не земля, – ответил Бельский, – хоть её и залили праведной кровью. И тем паче едва ли моя супруга, да притом непраздная, перенесёт дорогу.

– И всё же поразмысли над этим, – молвил Зуев, откинувшись назад.

Дождь продолжал биться об окна, занимая вставшую тишину.

– Царь со своими опричниками явился в Новгород неспроста, – молвил Иван Бельский.

– И по чью же они душу? – вопрошал Микита.

Бельский пожал плечами.

– Да одно ясно – это не к добру, – ответил князь.

* * *

Задули холодные ветра. Это лето было коротким. Софийский собор нынче был погружён в скорбь, отпевая княжну и её младенца. Так Бог послал, что дитя, явившись на свет, не издало ни плача, ни единого вздоха. Хладное тело его покоилось в маленьком гробу подле матери. Женщина не многим пережила своё дитя и, потеряв много крови, скончалась на руках своего супруга, князя Бельского.

Вдовец стоял подле гроба жены, взирая на два безжизненных тела. Микита Зуев был здесь же, со многими прочими земскими князьями, что были дружны с Бельскими.

– Они теперь в лучшем мире, нежели мы, – с тяжёлым вздохом молвил Иван, прощаясь со супругою.

Погода стала и впрямь под стать погребальной процессии. К вечеру холодное дыхание ветров завывало вовсю, колыша могучие деревья. Князь подал милостыню жалкому убогому нищему. Тело бедняка, обезображенное какой-то неведомой болезнью, едва ли походило на человеческое. Нищий перекрестился трижды.

– Буду молить святого Андрея Стратилата за спасение души твоей светлой, добрый ты, милостивый боярин! – скрипучим голосом молвил нищий.

* * *

Вдали от сёл и деревень, а уж Новгорода Великого и подавно, стоит одинокая церквушка. Скромная святая обитель утопала во мраке беззвёздной ночи. В этот ночной час, час молчаливый и забвенный, князь Бельский явился к воротам. Осенив себя крестным знамением, переступил порог. Слабый свет свечей мерно дрожал пред образом святого Андрея Стратилата, в честь коего и была освящена эта церковь. Князь достал кошель из-за пояса и отдал посильное пожертвование. Лишь один прихожанин также был нынче на ночной службе. Князь не глядел в его сторону.

– Говори уж, – молвил Иван вполголоса, разглядывая почерневшую от времени и копоти икону. – И, верно, за нами обоими следят. Тем паче выкладывай.

* * *

Косые холодные дожди нещадно колотились о крыши и окна княжеского терема. Владимир Старицкий сидел в свете свечи и, не торопясь, вскрывал письмо за письмом, по мере того как бумага хоть мало-мальски просыхала. В светлой палате сидела и супруга Владимира, Евдокия, и занималась вышиванием.

Очередное письмо смутило князя, покуда он и не распечатал послание. Владимир глубоко вздохнул, поглядывая на размытое имя. Серые чернила подплыли разводами, но Старицкий хмуро прочитал тревожное его сердцу имя. Князь постучал пальцами по столу, не решаясь внять посланию. Тревоги супруга не ушли от внимания Евдокии. Она отложила рукоделие, глядя поверх пяльцев на мужа.

– Что смутило тебя? – спросила она и, взглянув на письмо, добавила: – От кого оно?

Владимир хмуро мотнул головой, ломая печать.

– От Бельского, – коротко молвил Старицкий и принялся читать письмо.

Евдокия замерла, и от одного того имени пробрал княгиню холод. Несколько минут Старицкий внимательно вчитывался, покуда жена его ожидала. Наконец Владимир отложил письмо, и вновь его тонкие пальцы застучали по столу.

– Чего же хочет княже? – вопрошала Евдокия.

– Поохотиться, покуда не стало слишком поздно, – ответил князь, переводя взгляд на мутное стекло.

Потоки дождевой воды застилали вечно бегущей пеленою весь вид. Порывы ветра вновь ударились в окна, и терем взвыл. Владимир бросил взгляд на послание – жёлтый лист завернулся сам собою. Раздумья ясно отражались на бледном малокровном лице Старицкого.

– Но верно, – вопрошала Евдокия, – сам ты видеть князя не хочешь?

– Не хочу, – кивнул Владимир и, подавшись вперёд, взялся за перо, – но, похоже, придётся.

* * *

Холодный осенний день уж вовсю дышал зимними холодами. Промозглый сухой воздух гнал вести с севера, предвещая лютую стужу. Владимир сидел в седле, оглядываясь по сторонам, равно как и ратные люди, что поехали с ним. Хмурый лес угрюмо шелестел чёрными елями. Свинцовое небо малость моросило. И вот вдалеке появился всадник. Владимир прищурил взор, дабы наверняка разглядеть в нём Ивана Бельского.

– Безмерно рад видеть тебя в добром здравии, – запыхавшись от скорой езды, молвил Бельский. – Небось заставил ждать немало? Дороги размылись – сам чёрт ногу сломит, а путь лежал неблизкий.

– Какие же заботы занимали тебя? – спросил Владимир.

Бельский в мгновение омрачился ликом.

– Проведывал отца Филиппа, – ответил князь.

Старицкий невольно сглотнул, стыдливо отведя взгляд.

– Тяжко же на нём сказывается заточение, что и словами не передать, – с болью в голосе молвил Иван.

Владимир молчал, не зная, что ответить на эти речи. Страшной болью кольнуло сердце Старицкого, едва ему привиделся святой отец в тяжёлых оковах.

– Полно же, полно, – молвил Бельский, как смутили его вести князя. – Неча нам нынче убиваться. Скажи лучше, княже, как поживают домашние твои?

– Матушка, верно, захворала – из постели не встаёт. Евдокия прислуживает при ней, – молвил Владимир, да голос его точно оборвался.

В его памяти быстро встало горе, настигшее князя Бельского. Он сглотнул, уж нынче сложив всё, от чего взор Ивана отмечен хладным знаком смерти.

– Скорблю с тобою о твоей утрате, – тяжело произнёс Владимир.

Иван мотнул головой.

– Не надо об этом, прошу, – молвил Бельский.

Старицкий согласно кивнул, невольно крепче сжимая поводья. Они тронулись, пустившись в гущу леса. Тёмные ветви заговорщически шептались над ними. Трудно было различить дорогу, размытую, поехавшую с топкими канавами. Но мало-помалу путь становился лучше, покуда князья с соратниками восходили по дороге. Тёмные ели редели, и наконец показалась опушка. Глаза Владимира невольно расширились.

– Не многовато ли народу для охоты? – вопрошал Старицкий.

– Прибудут и боле, ежели на то будет ваша воля, княже, – с коротким поклоном ответил Бельский.

Владимир оторопел от сих слов, от сей резкой перемены.

– Моей воли? – переспросил Старицкий, хоть ясно разумел смысл.

– Ты можешь спасти нашу землю, законом и правом, – произнёс Бельский.

– Законом и правом… – вздохнул Владимир, чувствуя, как слабеет рассудок его.

Старицкий перевёл взгляд на ратных людей, прибывших к охоте. Среди них были все видные князья из земщины. То явно собрались не ради охоты, и Владимир с ужасом разгадывал истинную их волю. Из Москвы прибыли Челядин с Даниловым и многие новгородские князья. Бельский безмолвно взирал на пришлых бравых людей, и за каждым из сих князей были войска в их владениях.

* * *

– Как нынче вижу, – молвил Владимир, принимая от Фёдора чашу студёной сладкой воды, – не могу верить очам своим.

Старицкий сделал несколько глотков, окончив свой рассказ. Царь не сводил взгляда с Владимира, и молодой Басманов было ужаснулся. На мгновение Фёдору показалось, будто бы государь во сне не смыкает очей, и взгляд его и впрямь лишился всякой тени рассудка али мысли.

– Остави мя, – глухо произнёс Иоанн, подперев голову рукой.

Владимир коротко кивнул и исполнил волю брата.

– Царе?.. – с тревогой молвил Фёдор, опустив руку на плечо владыки. Он видел, как дрожь пробирает тело Иоанна.

– Созвать, – хрипло повелел царь.

* * *

– Они не сунутся биться, – молвил Малюта, и спор сей подолгу не стихал. – На кой чёрт им своими-то рисковать, ради чего? А ежели мы отступимся от латинов – так не воротим сей рубеж.

– Верно всё Гриша говорит, – кивнул Морозов. – Видать-то, земские дружбою заручились, и не чьей-то, а от латинов. Разобьём здешнего супостата – и земские разбегутся.

– Лихо махнул! – усмехнулся Алексей. – Оно – поди-ка и разбей их ещё!

– Коли не струсим – прорвёмся, – пожал плечами Малюта. – Нынче надобно добивать латинов, не иначе.

Иоанн глубоко вздохнул, силясь внимать голосу ратных своих людей, но воздух дрожал, точно пламенем объятый. Владыка сильнее сжал кулаки, коими опирался о стол. Руки его закоченели от холода и уж горели изнутри, но Иоанн не придавал тому никакого значения.

– Остынь, Малюта, – угрюмо молвил Иоанн, поднимая тяжёлый взор.

Опричники замерли, едва царь дал слово своё. Уж понадеялась братия, что сейчас все чаяния их решит владыка, да зря.

– Пошли вон, – велел царь, опускаясь в кресло.

Сомкнув тяжёлые веки, Иоанн коснулся виска. Опричники скоро переглянулись меж собой, да что и сказать-то? Один за другим верные царские воеводы покидали палаты. Никого не смутило, что царский любимец-кравчий остался подле владыки. Но даже Фёдор не видел того призрака, который прямо сейчас стоял в шатре и насмехался над разбитым рассудком Иоанна.

– Уж у кого, а у меня совета не проси, – молвил Андрей Курбский, разводя руками.

И раздался не смех, но гул, и нарастал, и множился силой своей, да вмиг всё стихло, как владыка расслышал, как молодой Басманов вопрошал.

– Царе?.. – в тревожной растерянности звал Фёдор, протянувши чашу вина.

Иоанн крепко схватил руку Фёдора, точно цеплялся за саму жизнь. Басманов выронил чашу, и та упала к ногам государя, и сейчас владыке не было до того никакого дела. Царь не слышал собственного сбитого дыхания, не видел, каким безумием кипел его тёмный взор. Но тому страшному приступу внимал Фёдор. Он положил свою руку поверх руки царской.

– Ты видишь? – вопрошал владыка, не сводя взора с призрака.

Царский взгляд был столь полон пламенного отчаяния, страха и агонии, что Фёдор порешил, что и впрямь некто сейчас стоит с ними, безмолвный, всевластный, но незримый.

– Нет, – мотнул головой опричник и припал тёплыми устами к окоченевшим пальцам владыки.

Иоанн прикрыл глаза, откинулся к спинке своего трона и с блаженным вздохом слышал, как тревога отступает от сердца его, как холодные когти отпускают душу и сердце. Наконец, когда приступ пошёл на убыль, Иоанн приоткрыл взор. Басманов был подле него, заглядывая в царский лик.

– И как же мне поступить, Федя? – тихо прошептал Иоанн.

Басманов глубоко вздохнул, переведя дыхание.

– Ежели не отступим сейчас, некуда будет воротиться, – молвил Фёдор.

Часть 6

Глава 1

– От и вертихвостка, тьфу ты, – бросила княгиня Старицкая, поглядывая поверх рукоделия.

– Да полно ж тебе, голубка, на Евдокию-то ворчать, – упрекнули её молодые подруги, – поди, как бабка старая ворчишь!

Сама княгиня только ругнулась себе под нос, оправляя платок. Подруги были правы – далече пришла осень её лет. Сидела Ефросинья в тени густых лип да поглядывала, как юный сын её, Владимир, всё носится по двору, догоняя резво молодца, что успел выкрасть венок Евдокии. Сама же девушка, босая и растрепанная игрой, укрылась за деревом. Юркий взор её следил, кто из юношей изловчится да кому же достанется её венок.

Молодые играли весело да беззаботно, как вдруг юная Евдокия вздрогнула, замерла в ужасе да милых друзей своих окрикнула. Женщины, что сопровождали их на прогулке, также подняли головы, обращаясь к дороге. Сперва показалось трое высоких стражников, а лишь опосля худая фигура владыки.

Все тотчас же оставили забавы, пали на колени пред Иоанном Васильевичем, вот уж два года именуемым царём. Государь был худ и несколько нескладен, долговяз. Облачение его, величественное и богатое, подгонялось под стан и сейчас лежало тяжким бременем на сутулых плечах.

Подле царя шёл да оглядывался по сторонам крепкий воин. Он был молод и светел лицом, и, несмотря на то, пара седых прядей уже сребрились.

Иоанн жестом остановил стражу, что шествовала подле него. Владимир с друзьями ещё не успели перевести дух, когда царь протянул перстень одному из них. То был юный князь, Иван Бельский. Он припал к царскому перстню, подняв взор на владыку. Иоанн же не удостоил князя и беглым взглядом. Не дав никакого ответа, Иоанн положил руку на плечо Владимира и жестом просил следовать с ним. Царёв брат лишь кратко переглянулся с матерью да пошёл с Иоанном.

– Уж позабыл, Вава, милость да доброту Бельского-отца? Доброго опекуна нашего? – вопрошал владыка. – Позабыл, каково ютиться, точно звери беспризорные – где придётся? Давно ли руки знобило, что уж огнём жгло?

Владимир сглотнул да с виною опустил взгляд в землю, поспевая за братом.

– То отец его, но сам Ваня славный малый и верный твой друг и слуга, – ответил Владимир.

– Бельские – не друзья нам, – отрезал Иоанн.

* * *

Иоанн глубоко выдохнул, слушая донесение Малюты. Пальцы владыки, унизанные перстнями, стучали о подлокотники трона. С тех пор как владыка вернулся в Новгородский кремль из похода, нрав его сделался жёстче, угрюм был владыка, нелюдим.

– Нет, – наконец царе дал волю свою.

Скуратов поджал губы да бросил скорый взгляд на молодого Басманова, что стоял позади трона. Фёдор несколько мгновений назад что-то нашёптывал владыке, и Малюта дал бы руку на отсечение – те речи и повлияли на отказ государя.

– Ведомо мне, владыка, Христом клянусь, – божился Григорий, – Бельский мотался к Филиппу на исповедь, притом ещё старик ходил митрополитом. И святой отец точно знал о подлом заговоре всё, знал и молчал, пёс.

Иоанн с тяжёлым сердцем слушал Малюту.

– Он изменник, – с поклоном молвил Скуратов.

Царь остановил речь опричника жестом.

– Добро служишь мне, Малюта, добро. На сём же Филипп – не твоя забота, – молвил владыка, вставая с трона и протягивая руку вперёд.

Малюта подчинился царской воле и в поклоне поцеловал перстень и отступил от трона. Иоанн бросил быстрый взгляд на Басманова, что стоял подле.

– Со мной, – коротко молвил владыка, позвав Фёдора жестом.

* * *

Басманов затворил царские покои и сам прислонился к двери, заведя руки себе за спину. Владыка же с гневливым рыком сел за стол.

– Подай, – повелел Иоанн, кивая на книгохранительницу да щёлкнув пальцами.

Фёдор медлил несколько мгновений, а терпение Иоанна иссякло.

– Оглох, Басманов?! – огрызнулся царь.

Фёдор резко отстранился от двери, спешно метнулся к книгохранительнице. Он отворил дверцы да принялся оглядывать полки. В царившем полумраке нельзя было ничего разобрать. Фёдор сглотнул, пытаясь всё же разгадать царское повеление. Стук пальцев Иоанна доносился до чуткого слуха Басманова, и опричник понимал – терпение царское на исходе. И вдруг на глаза попалась давненько виданная вещица. Мутное стекло будто бы нарочно сторонилось света.

«Была не была», – отчаянно подумал Басманов, ухватывая с полки вещицу, да обратился к владыке. Фёдор поставил подле Иоанна стеклянный пузырёк, в котором покоилась сама смерть. На устах царя занялась недобрая улыбка.

– И ведь додумался ж, – довольно протянул Иоанн, касаясь руки Фёдора.

Сперва Басманов вздохнул с облегчением.

– Для какого ж гостя дорого сие питьё? – вопрошал Фёдор, не спеша отдавать пузырёк.

– Для меня, утомился я заботами, – ответил Иоанн с улыбкой да подал руку.

Фёдор вскинул брови, замерев на мгновение. Затем же широко улыбнулся, и звонкий смех сорвался с его уст. С поклоном опричник исполнил повеление владыки своего.

– Как будет угодно тебе, свет очей моих, – с нежной улыбкой молвил Басманов.

– Не дождётесь, – ответил Иоанн и будто бы на вес проверял, сколь много яду покоится в холодном стекле.

* * *

Снега мели со страшной силой. Белый покров тяжёлых сугробов не давал пути резвой тройке. Ямщик как мог силился совладать с лошадьми, которые так и норовили воротиться обратно. Слабый огонь теплился в боярском тереме. В конюшне не было видно лошадей, как не было видно холопов и их детей, из трубы не шло дыма.

Княгиня стряхнула снег с шерстяного платка и, переступив порог, замерла. Запустение и тишина, царившие в доме, будто бы призывали к молчанию. Не было слышно ни скота, ни холопов. Однако тихий шаг развеял её мысли. Княгиня Старицкая обратила взор на коридор, откуда показался князь Иван Бельский. Он предложил ей сесть на скамью, но княгиня отказалась.

– Мой муж всё доложит царю, – молвила княгиня, обхватив себя руками.

В палатах стоял хлад, пробирающий её насквозь, но отчего-то Бельский будто бы не замечал мороза, даже когда его руки покраснели, а губы сделались бледны. Он поджал их.

– Значит, – молвил он, – так тому и быть. Но я не сбегу. Это мой дом, моя земля, и пущай эти супостаты отравляют её кровью и смертью. Я не уйду.

– Ты рехнулся? – спросила Евдокия, заглядывая в глаза князя.

Незримая и необратимая печать коснулась его чела.

– Я не узнаю тебя, – со страхом прошептала Евдокия.

– Так не мучь себя. Уходи, – произнёс Бельский.

* * *

Княгиня вернулась домой поздно ночью. Она пробиралась осторожно, крадучись, точно была и вовсе не у себя дома.

– Где шлялась? – раздалось как гром среди ясного неба.

Евдокия вздрогнула. Из светлицы на княгиню смотрела свекровь.

– Как отрадно сердцу моему, – молвила с поклоном Евдокия, – видеть вас в добром здравии… Право, и не ожидала, что хворь велит вам с постели подняться.

– Не дождёшься, сука, – с жестокой усмешкой молвила старуха. – Где шлялась, плеха ты паскуданая?

– В церкви, – ответила Евдокия.

– Только муж за порог, поди, поспевай за этой мразью! – Старая княгиня в злости ударила рукой о стену. – Чтоб без ведома моего из дому носу не казала! Ишь, нашла время шарахаться, блядина слабоумная!

Не впервой было Евдокии сносить брань и ругань. Сжав губы, она скоро поднялась наверх к себе в покои да плотно затворила дверь. Горячие слёзы невольно подступали к щекам. Она зажала рот рукой, прерывая горестные стенания.

* * *

– Григорий Лукьяныч, – доложили рынды.

Дверь царской опочивальни приотворилась. Малюта усмехнулся, сложив руки на груди.

Фёдор, стоящий на пороге, повёл бровью.

– Алёшка как чуял чего – раз не пошёл со мною, – молвил Малюта, оглядывая Фёдора.

Басманов усмехнулся, открывая дверь опочивальни да впуская опричника в покои. Григорий стал рыскать взглядом и не нашёл государя.

– Верно, – молвил Басманов, подходя к столу. Он отпил из своей чаши сладкого вина. – Не то бы, – продолжил он, опёршись о стол, – потратил бы время понапрасну.

– И где же светлый наш царь-батюшка? – вопрошал Скуратов.

– Велел не говорить, – ответил Фёдор, чуть наклонив голову набок, да взгляд его полнился лукавством.

Даже будь на то воля Басманова, не мог бы дать ответа – не ведал он, где нынче государь.

– Мои люди вона чё видали, – молвил Скуратов, разводя руками.

Басманов кивнул.

– Видали, говорят, что Евдокия Старицкая среди нощи видалась с Бельским, – поведал Скуратов.

– Видать, у бабы ум за разум зашёл… – молвил Фёдор. – О чём она вообще думала?

– Чего не знаю, того не знаю, – развёл руками Малюта. – Да раз уж ты, Фёдор Алексеич, так удачно попался, вот ты теперь и доложи царю эти вести – окажи милость, как в старые добрые.

– Вон пошёл, – приказал Фёдор.

Малюта усмехнулся да развёл руками.

– Славный ты, от сразу мне по сердцу пришёлся, Фёдюш, – с тем добрым словом и покинул Скуратов царские покои.

* * *

Навалившиеся сугробы укрыли всё собою. Не было видно грани меж белым полотном да светло-серыми небесами. Редкие мелкие снежинки ниспадали наземь. Монастырские стены были заметены на треть. В святую обитель прибыл гость под личиною бессребреника, и всем было ведомо и имя его, и сила его, и власть. Иоанна Васильевича проводили к келье отца Филиппа, и та боле походила на узницу. Сам святой отец всё больше казался бестелесным призраком, нежели живым человеком. Его руки, бледные и ослабленные, томились в оковах. Взгляд полнился светом, будто из другого мира. С уст Иоанна сорвался короткий вздох.

– Отчего в моём сердце не поднимается ничего, глядя, как ты гибнешь здесь? – вопрошал царь, медленно расхаживая по келье.

Старец едва шевельнулся, и цепи отозвались страждущим звоном.

– Быть может, – молвил Иоанн, взирая на Филиппа, – оттого, что ты ведал о замысле Бельского? О том зле, что уготовил он, покуда я со своими верными слугами супротив латинов выступать ходил?

– Я не мог отвратить ничего, – тихо ответил Филипп. – Не могу и нынче.

Иоанн злобно усмехнулся, мотнув головой.

– Стало быть, – произнёс царь, едва разведя руками, – и я не отвращу той злобы, которую не я, но слуги мои уж давно затаили на тебя.

* * *

Фёдор спускался с каменной лестницы, спеша встретить государя. Иоанн к тому времени уже отдал поводья конюшему. Подняв хмурый взгляд на Басманова, царь жестом велел следовать за ним. Несколько минут они ступали по заснеженному двору, храня молчание. Наконец Иоанн остановился, глядя в застывшую пустоту пред собой.

Фёдору был хорошо знаком этот взгляд, этот пустой, непоколебимый взгляд. Басманову становилось не по себе, к этому нельзя было привыкнуть. Где-то в глубине души он боялся однажды самому увидеть то, что видит владыка. Наконец царь озвучил свой приговор, и Фёдора пуще прежнего пронял холод. Басманов поджал губы, внимая царскому указу.

– Словом и делом, мой царь, – молвил опричник да поклонился, положа руку на сердце.

Иоанн коротко кивнул и наконец свёл взор с неведомого призрака. Прищурившись, царь кивнул, вопрошая, о чём же Фёдор всё хочет сказать.

– Скверные вести, царе… – тяжело вздохнул Басманов.

Государь цокнул, потерев переносицу, а с уст его вырвался отчаянный вздох с облаком пара:

– Говори уж, – велел царь.

* * *

– А на кой чёрт тебе это? – спросил Генрих, едва прищурившись.

Штаден с Басмановым несколько посторонились от прочей братии, ожидая, как все будут в сборе к предстоящему делу. Немец и впрямь был малость озадачен.

– Да просто интересно, – пожав плечами, ответил Фёдор, а взгляд его, супротив беспечному тону, был сосредоточен. С подозрительностью Басманов натягивал поводья, удерживая Данку.

– Обещать не буду – не довелось опробовать, – честно ответил Генрих.

Фёдор коротко кивнул. Небо прояснялось. Братия с треском выбила ворота, врываясь во двор к Ивану Колычёву. Крестьян резали на месте, и кровь стыла на холодном снегу. Братия, что немудрено, бросилась насиловать да грабить. Фёдор же, отстранившись от остальных, направился к скотному двору. Оглянувшись, опричник открыл дверь, и петли пронзительно заскрипели на морозе. Фёдор скоро огляделся и схватил первую скотину, что попалась под руку – то была овца. Животное не успело издать и вздоха – опричник зашиб её насмерть с одного удара.

Быстро оглянувшись, Фёдор вытащил грубый холщовый мешок и завернул падаль и выволок с собой. Басманов вскинул свою ношу, прикрепив её к седлу. Оставив Данку, он поспешил в дом, как завидел что-то, выпавшее из окна. Сперва Басманов подумал, что это кто из братии скинул какое добро, что больно приглянулось. Да вскоре из-под снега показалась голова мальчонки.

Испуганный взгляд его встретился со взглядом опричника. Фёдор сразу признал сына Ивана Колычёва, пущай не мог припомнить имени. Мальчишка оцепенел, не то от падения, не то от страха. Басманов присвистнул, подзывая Данку. Мальчишка, видать, опомнился и помчался прочь, к мелколесью неподалёку.

Басманов стоял на месте, глядя вслед убегающему парнишке. Данка скоро явилась на свист хозяина, и Фёдор ловко запрыгнул на лошадь. Краем уха он слышал крики позади себя. Мельком Фёдор оглянулся – то был сам Иван Колычёв, и братия волочила его, избитого, по морозу. Басманов погнал Данку следом за мальчишкой – беглец к тому времени уже петлял меж деревьев.

Фёдор всё выжидал, как сокроется он от братии меж заснеженных стволов.

Настигши мальчугана, Басманов скинул с лошади мешок, с которого уж выступала тёмная кровь. Мальчишка, не помня себя со страха, глядел то на мешок, то на опричника, остановившегося пред ним.

– Молись, чтобы псам по вкусу боле пришлась скотина, нежели ты, – бросил Басманов, круто развернув свою лошадь.

Мальчишка, кажись, не помнил себя от страха. Его сбитое от погони дыхание уж продрало горло до боли. Фёдор наклонился вперёд и, погладив Данку по шее, что-то шепнул ей. Та засеменила рысью и через пару шагов стала ступать, не опуская передней левой ноги.

– Славная моя, хорошая, – приговаривал Фёдор, ласково трепля гриву своей любимицы.

Выезжая из леса, Басманов громко присвистнул.

Опричники обступили Ивана Колычёва полукругом. Князю заломали руки да туго перетянули верёвкой. Колычёв уже успел продрогнуть на лютом морозе. Стоило ему увидеть Фёдора, так взор его замер. Меж тем Данка, будто бы хромая, приблизилась к братии, и Басманов спешился.

– Спускай! – велел Фёдор.

Штаден кивнул да прикрикнул на своём наречии, спуская гончих.

– Сукин ты сын, выродок Басманский! – заорал Колычёв.

Не успел князь договорить, как Фёдор пнул его в живот, заставив смолкнуть.

– От ей-богу, княже! – с усмешкой молвил молодой Басманов, опустившись подле Колычёва.

– Сам же знаешь – некуда мне деться.

Иван поднял взгляд на опричника. Кровь заливала лицо Колычёва, но он отчаянно надеялся, безмолвно молил, чтобы опричник подал знак какой. Фёдор едва-едва кивнул, сохранив насмешку на лице. Иван сглотнул, переводя взор на свору гончих, что воротилась из лесу. Пасти и лапы их были в крови. Колычёв сглотнул и вновь обратился взором на Басманова. Тот с жестокой улыбкой глядел на вернувшихся псов.

– Вот славно, славно! – молвил Фёдор. – Не то вон дура моя на корягу какую наскочила, – с досадой молвил Басманов. – Да в том бурьяне чёрт ногу сломит!

Колычёв молчал, оцепенев, верно, от ужаса – али от чего ж ещё? Вдруг он сделался покорен, склоняя голову свою, покуда один из братии занёс над ним тяжёлую секиру.

* * *

Фёдор прислонился спиной к конюшне, скрестив руки на груди. Взгляд его тупо пялился пред собой. Опричник ждал, как переменят ему лошадь. Подле ног Басманова лежал мешок с замёрзшей кровью.

«И пущай на той стороне уж в чём в чём, а в этом не корит меня», – вздохнул Фёдор.

– И куда же нынче? Токмо ж воротился, – раздался голос Малюты.

Фёдор поднял взгляд да неволею прищурился.

– К Филиппу, – молвил Фёдор, кивнув на мешок под ногами.

Скуратов огляделся и, завидя конюха, подозвал холопа. Крестьянин с поклоном поднял мешок да показал, что внутри. Малюта усмехнулся, поглаживая бороду, да велел воротить его обратно.

– От славно, славно, – молвил Малюта, разминая пальцы до хрусту. – Авось помощь нужна, Федюш? Гойда с тобой к Фильке смотаюся?

Басманов холодно усмехнулся да чуть подался вперёд, положа руку на сердце.

– Право, право, не смею занимать по сему пустяку, – мотнул головой Фёдор.

– Да полно тебе, какой же это пустяк? – усмехнулся Григорий.

– Дряхлый дед в оковах нынче так занимает тебя? Оно каков, враг по силам твоим? – спросил Басманов.

– Гляжу, Фёдюш, – произнёс Скуратов, оглядывая Фёдора с ног до головы, – с твоим языком предлинным ты сам-то до преклонных лет не это…

Скуратов не договорил, почесав затылок.

– Поживём – увидим, – молвил Фёдор, пожав плечами, – ты-то как-то со своим тугим слухом дожил.

Малюта оскалился в усмешке. Басманов посмеялся в ответ. Григорий, скорее, играючи, пригрозил Фёдору пальцем.

– От верно сказал, – пожал плечами Скуратов. – Поживём – увидим.

* * *

Дверь холодной кельи отворилась. Молодой опричник ступил внутрь, держа в руке холщовый мешок. Филипп поднял взор, в глухой каменный потолок. Его уста едва шевелились, вознося молитвы. Не разобрать было ни слова, да и ни к чему это было. Фёдор приблизился к узнику и, глядя на измученного старика, больше напоминавшего лишь тень, бросил ему под ноги свой кровавый груз.

Отвратительный тухлый звук разнёсся в келье, стоило страшному трофею шмякнуться об пол. Филипп невольно свёл свои седые брови и, не открывая глаз, понял, с чем явился опричник. Фёдор молча стоял над дряхлым стариком. Отчего-то Басманову показалось, что здесь, среди каменных стен, даже холоднее, нежели на улице.

– Ты верен слову своему, – тихо произнёс старец.

Фёдор свёл брови, внимая узнику.

– В том твой крест и твоё спасение, – молвил Филипп, – и сердце твоё – живое и бьётся.

Басманов хмуро смотрел на старца, ожидая, когда он окончит речь свою. Фёдор бросил беглый взгляд на мешок и отчего-то его пробрало страшное волнение, звеня в висках.

Опричник сглотнул и спешно покинул святую обитель.

* * *

Фёдор отворил дверь, и пущай он не ожидал нынче отца своего, радушно пустил в свою опочивальню, указывая на кресло подле стола. Оба Басманова были измотаны – нынче служба шла особенно тяжкая. Алексей безмолвно отдал письмо сыну, а сам рухнул в кресло.

Фёдор отошёл к печи и сел на сундук, чуть подавшись к огню, чтобы разобрать написанное. Несколько минут он читал послание. Алексей закинул голову наверх, переводя дыхание. Наконец Фёдор кивнул, откладывая письмо подле себя.

– И что же? – вопрошал молодой Басманов.

– Замолвишь словечко перед царём. И я уж тоже сослужу, чем смогу.

Фёдор кивнул, глядя, как пляшет огонь, как вздымается дух его и вновь унимается.

– Ага… – протянул сын.

– Чего угрюмый такой? – спросил Басман.

Фёдор поджал губы, невольно проведя по шее, а с тем перешёл до затылка. С уст его сорвался глубокий вздох.

– Ох, и не по сердцу мне, что творится нынче, – признался Фёдор.

– Ты об заговоре? – угрюмо молвил Алексей, согласно кивая. – Это да… От был я малость постарше, нежели ты сейчас, от Бог Милосердный уберёг меня. Знался я с зачинщиками, бзыри чёртовы. Не сразу я смекнул, что дело их – дрянное, гиблое. Тут быстро надо разобраться, кто друг тебе, кто враг, и уж того держаться. От нынче же – они в сырой земле спят, а я вон – при дворе. Ну, что нынче прошлое ворошить… Да и что же взять с них, с крыс-то подпороговых? А скрывать неча – ох и полетят же башки с плеч, полетят…

– То-то с этим, – молвил Фёдор, кивнув на письмо, – затягивать не надобно.

Алексей согласно кивнул.

* * *

Покуда царь с опричниками стали в Новгороде, в том же светлом граде заседал и Земской суд. От и ныне уж близился поздний час, и всё боле и боле приходил народ, просить милости и заступничества. Многие средь них уже второй, а то и третий день на морозе ждали, как придёт их черёд просить. За порядком следил Кузьма, пресекая толкотню, брань и ругань. В отдалении же сидел Афанасий Вяземский, наблюдая за сим уж который час.

Опричники не носили нынче чёрного. Посему же Кузьма не сразу признал царского слугу из братии, притом из первого круга. Первым порывом его было не пускать пришлеца без спросу да очереди в палату, да вскоре мужик признал Фёдора Басманова. Тот быстро выискал Вяземского взглядом да подступил к нему.

– Афанасий Иваныч, – Фёдор отдал короткий поклон.

– Фёдор Алексеич, – вздохнул Вяземский, потирая переносицу.

Басманов сел подле князя, откинувшись назад.

– Гляжу, земские тебе уж наскучили? – спросил он, видя, как Афанасий проводит рукой по лицу.

Вяземский кивнул.

– Афонь, а я б сменил тебя нынче, – молвил Фёдор, пожав плечами.

Вяземский обернулся на молодого опричника, чуть вскинув брови.

– От только, Афанасий Иваныч, уж поведай, не таи, – вкрадчиво молвил Фёдор, чуть прищурив взор, – отчего ж Малютка-то наш так взъелся нынче на меня? Ты, поди, с ним больше моего знаешься.

Афанасий усмехнулся.

– Ты вчера ко двору пришёл, понять не могу? – вопрошал Вяземский. – Малюта – зверь ворчливый да угрюмый. Поди, найди ещё, на кого он не взъелся.

– Ну, – Фёдор пожал плечами, – меня он чёй-то паче прочих недолюбливает.

– А за что ж тебя, Алексеич, любить-то? – молвил Вяземский. – Тока гляньте – и двадцати лет нет от роду, а уж боярин видный, при царе в сребре и злате, и в ратном деле славен, и уродился ж каким!

Фёдор с лукавой улыбкой внимал речи Вяземского да под конец согласно кивнул.

– От сам и скажи – как тебе всё это простить? – Вяземский развёл руками.

– Ты ж простил как-то, – молвил Фёдор, поведя плечом.

Вяземский усмехнулся в ответ, потрепав за волосы Басманова, да всё ж отвесил слабый подзатыльник, поднимаясь со своего места.

– К чёрту тебя, Фёдюш, к чёрту! – молвил Вяземский напоследок да пошёл прочь.

Глава 2

Из-под ворот спешно вычистили липкий мокрый снег, и навалились мужики крестьянские, отворяя двери настежь. Въехала тройка, запряжённая славными жеребцами. С саней сошёл князь Василий Сицкий с дочерью. Варвара на руках держала своё дитя.

Пришлых радушно встретил Басман-отец. Они обнялись и поцеловались в щёки, после чего Алексей поспешил завести гостей в палаты.

– От Петька щёки отъел, – усмехнулся Басман, поглядывая на внука. – Поди, Варюш, намаялась с ним? Эй, вы там! Агашку кличь, бестолочь!

Варвару и Петра Фёдоровича оставили с няньками. Басман же повёл Сицкого коридорами в светлые хоромы.

– От как знал, не надо с этим Бельским знаться, – молвил Сицкий. – Как получил письмо паршивца этого…

– Господь уберёг, – молвил Басман-отец, осеняя себя крестным знамением, – всех, кого признал Старицкий, нынче ждёт несладкая участь, ой не сладкая.

– Подлый этот гад писал же – айда на охоту, айда. От те и айда! – Сицкий злобно сплюнул наземь.

– Видать, тебе токмо так писал. Иные, поди, ехали уже Владимиру присягать, псы, – мотнул головой Алексей. – И это ты вовремя надумал.

Василий ударил себя в грудь, отдавая поклон.

– Спасибо, Басман, спасибо! – молвил Сицкий.

– Уж породнились же как-никак, – добродушно бросил Басман-отец, отмахнувшись.

– От же не думал я тогда… – ухмыльнулся Василий.

За сим опричник ввёл князя в светлую палату. Владыка сидел на троне в царском одеянии. Иоанн пребывал в спокойном, мирном расположении духа. Безмятежный взор его был устремлён на вошедших. По правую руку стоял Фёдор Басманов, разодетый в узорчатый кафтан. Басман-отец поклонился царю, поцеловал перстень государя и занял место подле сына. Сицкий преклонил колено перед великим владыкою.

– Стало быть, Василий Андреевич, – молвил Иоанн, вставая с трона, – желаешь служить в опричнине?

* * *

На площади возвышались столбы. Задубевшие обнажённые тела коченели на лютом морозе всю ночь. Уж не дрожали, не стенали, и ежели в ком и теплилась жизнь, так было в том лишь большее мученье. В котлах уже вскипела вода.

Василий Сицкий был суров и собран. Вместе с Басмановыми опричники снимали тела и сбрасывали в бурлящий котёл. Многие нашли свою смерть ещё этой ночью – холодное безмолвие навек забрало их души. Иная же участь ждала тех, кому не посчастливилось встретить рассвет, и сейчас были объяты адской агонией. Из бурлящей воды ошпаренные тела выуживались крюками, пронзающими обезображенную плоть, и бросались в снег.

Кожа вздувалась пузырями, сходила сама собой, обнажая кровь и плоть, пышущую жаром. Едва ли можно описать тот звук, что раздирал горла казнённых. Плоть замертво примерзала ко льду. Иоанн с особым чаяньем следил, как поступает Сицкий. Рука его не дрогнула ни на миг, и расправлялся он с изменниками непоколебимой, твёрдой волей. Как последний страждущий вопль стих и эхо его уж смолкло, Алексей кратко хлопнул Сицкого по плечу.

– Славно ты, славно, – молвил Алексей, – не сплоховал.

Василий кивнул, глядя на толпу.

* * *

– От ты, чёрт, бес, – бормотал Грязной, покуда волокли его до опочивальни.

Генрих тихо усмехнулся, открывая дверь ногой. Немец доволок Ваську и сбросил на кровать, да так, что ненароком Грязной ударился башкой об изголовье. Громко шикнул.

– А плевать, – засмеялся Васька, запрокинувши захмелевшую уж головушку свою, – от тебе даже проиграть-то не стыдно!

Генрих усмехнулся себе под нос и, прикрыв дверь, поспешил воротиться к пиру. И в самом деле, нынче гулянка была славная, раздольная. Во дворе шум стоял превесёлый и радостный. Созвал же царь гостей, многих и многих. Почётно был принят князь Владимир Старицкий. Прибыл он со своей женой, место они заняли подле царя. Средь прочих гостей, к большему удивлению, был и князь Иван Андреич Бельский. Стоило князю появиться, как многие взоры устремились на него, да глядели не по-доброму.

– Напомни-ка мне, – молвил Малюта, чуть подавшись к Афоне, – какого чёрта Бельский ещё живой?

Афанасий перевёл взгляд на того да усмехнулся.

– Видать, князька что похлеще ждёт, – пожал плечами Вяземский.

– Как в воду глядишь, Афонь, – встрял Фёдор, взявшись впрямь откуда ни возьмись.

Басманов опёрся рукой о стол да наполнил чаши опричников. Вяземский подался назад, чтобы оглядеть наряд Фёдора. Платье было чуть распахнуто к горлу. Бусы залились резвым перезвоном, как Фёдор потянулся вперёд, стянув что-то со стола. Затем он взял пустую чашу, отряхнул её, чтобы смахнуть капли наземь, да налил и себе.

– За царя, – молвил Басманов, стукнув кувшином медным о свою чашу и чаши опричников. Как исполнил то, так и спешил воротиться в пёструю толпу скоморохов.

– Вот же чёрт татарский, – цокнул Афанасий, глядя вслед Басманову.

– И не говори, – отмахнулся Малюта.

Вяземский всё провожал взглядом Басманова, покуда тот терялся в пёстрой круговерти. С глубоким вздохом Вяземский улыбнулся сам себе да выпил ещё. А меж тем Фёдор пристал к Бельскому.

– Отчего же хмур, княже? – вопрошал Басманов, протягивая князю длинный платок. – Поди же, попляши с нами!

Бельский отпрянул. На лике своём земской князь не скрывал ни брезгливости, ни презрения. Считав это, Басманов превесело усмехнулся да игриво взмахнул платком, что ткань задела лицо Ивана.

– Поди знай, – с усмешкой бросил Фёдор, – когда ж ещё удастся разгуляться-то эдак?

Бельский смерил опричника холодным взглядом. Иван забрал платок. К князю подступились девицы с белыми лентами в волосах. Ласковы девки были, забавой увлечённые, и для пущего веселия завязали князю глаза.

– Выбери подругу себе по сердцу, – молвил Фёдор, медленно отступая прочь.

Он обхватил себя одной рукой, второй же едва поглаживал свой подбородок. Он пристально приглядывал, как князя путали-кружили. Лишь девицы посторонились, Бельский сделал шаг, выставив руку пред собой, и Басманов громко присвистнул.

– Холодно, княже, холодно! – подсказывал Фёдор.

Иван остановился, поведя головой в другую сторону.

– Совсем не там ищешь, Вань, – цокнул Фёдор, мотая головой.

Басманов медленно обходил застолье, приближаясь к царскому трону. Ивана путали девки ряженые, игриво толкая его, мешая ступить куда, чтобы не наткнуться ни на кого из них.

– Теплее, – отозвался Фёдор да вновь предовольно присвистнул.

Молвив это, Басманов исполнял долг кравчего и наполнил царскую чашу. Опосля подошёл к Старицким и, наливая вино, мимолётно бросил взгляд на Евдокию.

Княгиня всё украдкой поглядывала на Бельского – князь вслепую приближался к застолью.

– Теплее, княже, теплее, – одобрительно кивал Фёдор, поставив кувшин на стол.

Устав от этой потехи, Бельский сорвал покров с глаз своих. Взглянув на чету Старицких, Иван поднял взгляд на Басманова. Одна из девиц шибко юркая ловко вырвала платок из рук земского князя. В игре своей али по велению негласному она, ловко ступая по оледенелой площади, подскочила к Фёдору. Отдав платок царскому кравчему, быстро воротилась она к подругам.

Бельский холодно смотрел на Владимира, и князь Старицкий молча внимал жестокому укору. Евдокия же давно разгадала, что за игру затеял Басманов, и посему уж сидела поникши, глядя пред собой, воротя взгляд от мужа, от царя, а паче всех – от Бельского. Фёдор усмехнулся да, тихо насвистывая, приблизился к царскому трону, вставая по правую руку от государя.

Сам же владыка взирал на брата своего. Владимир сглотнул да хмуро свёл брови, не ведая, но чуя неладное. Иоанн, оставив шумное застолье, встал из-за стола. С тяжёлым, мрачным взглядом владыка осенил яства и питьё крестным знамением. Коротким взглядом Иоанн окинул брата и с тем покинул пир.

Владимир тотчас же поднялся со своего места, а следом за ним и супруга его, Евдокия, да Фёдор положил руку на плечо княгини.

– Не любы угощения да игры наши? – вопрошал Фёдор, садясь подле нее, покуда княгиня смотрела вслед мужу и даже не внимала речи опричника.

* * *

Иоанн остановился, глядя отсутствующим взором на пустующий трон. Владимир стоял в отдалении. Молчание длилось слишком долго.

– Что же нынче?.. – вопрошал Владимир.

– Твоя жена дружна с Бельским, как и встарь, – молвил владыка.

Князь Старицкий молча внимал речи брата, точно приговору.

– Утешь её, когда князя не станет, – слова царя вторили злым голосам в разуме Владимира.

Князь принял царскую волю с тяжёлым сердцем. Взгляд его опустился сам собой. Владимир сглотнул и коротко кивнул, покоряясь. Супротив княжеской воли подбородок его задрожал, к горлу подступил ком. Он уткнулся кулаком в переносицу, покуда Иоанн безмолвно наблюдал за сим.

– Благодарствую, что не просишь за него, – произнёс Иоанн, отводя взор.

– Не смею, – мотнул головой Владимир.

– Чай, желаешь просить о другом? – вопрошал владыка.

Владимир поднял взгляд.

* * *

Пир же гулял, как и доныне.

– Не к лицу тебе чёрное одеяние, – молвил Бельский, садясь подле Сицкого.

Василий пожал плечами, утирая усы от мёду.

– А тебе б пошло, Вань, – молвил Сицкий. – Да, видать, до того чураешься за опричника сойти, что по жене и ребёнку, Царствие им Небесное, не носишь траура.

Бельский сжал кулак да ухмыльнулся.

– Не поучай меня, как скорбеть мне по семье моей, – отрезал Иван, и голос его будто бы переменился.

Сколь резко он распалился гневливостью, столь скоро же смолк князь, верно, пристыдившись своего порыва.

– Не думал я, что от так всё обернётся. Право, не думал, – вздохнул Бельский, проведя по бороде.

– Ты мне не чужой, – молвил Сицкий, – и знавал я и тебя, и отца твоего. А посему уж знаю я ответ твой, да всё ж испрошу.

Иван повёл бровью да кивнул.

– Ежели испрошу милости у тебя пред государем, примешь ли ты её? – спросил Василий.

Бельский грустно усмехнулся, опуская взор.

– Верно ж говоришь – и без моего ответа знаешь, – просто ответил Бельский.

– Дурак ты, – цокнул Сицкий, мотая головой.

Бельский в ответ лишь пожал плечами. В пёстрой круговерти завидел он, как Фёдор Басманов неспешно ступает к их столу.

– Княже Владимир Андреич просит, – молвил опричник, положа руку на сердце.

* * *

Князья встретились в пустой палате. Не было ни рынд, ни кого из холопов. Владимир насилу смог глядеть в глаза Бельскому. Иван же держался много более стойко. Он обнял Старицкого.

– Вот и настало время нам уж потолковать? – вопрошал Бельский. – Давненько же мы знаемся – али не с самого ли детства? Право, сколь себя помню, я был на твоей стороне, Володь.

– Я вовек не забуду, – молвил Владимир, отводя взгляд. – В ту пору… едва ли кто был подле меня.

– Я был нужен тебе, – смиренно молвил Иван, коротко поклонившись и отведя взгляд в окно.

Что-то кольнуло в сердце Старицкого. Владимир не ведал, куда податься. На улице уже вечерело, тени становились длиннее.

– Не кори себя, – молвил Бельский, нарушив молчание.

– Коли мог бы я обратить всё вспять… – сокрушённо вздохнул Старицкий.

Владимир видел своего друга со спины, видел, как поднялись от вздоха его плечи, покуда взор Бельского был устремлён во двор, на бесстыдную попойку.

– Мне гложет душу видеть это, – презрительно бросил Иван, обернувшись на Владимира.

Старицкий замер на месте. Какая-то чрезвычайная и вместе с тем неописуемая перемена насквозь пронзила весь облик Ивана. Покуда Владимир стоял в оцепенении, Иван подступился к давнему другу и, положа руку на плечо, заглянул прямо в глаза.

– Что поднимается в сердце твоём, когда ты глядишь на эти бесчинства? – вопрошал Бельский. – И ты всё стоишь, узрев сей кошмар наяву.

– Это сводит с ума, – голос Владимира исполнился дрожью.

– Сделай это, княже, – сокровенным шёпотом молвил Иван. – Решись, молю. Посягни на власть. Сбереги себя.

– Сберечь себя?.. – в ужасе отпрянул Владимир.

– Мои дни сочтены, – молвил Бельский, разведя руками. – Но ты же…

Владимир прервал его жестом и, исполненный истинного ужаса, устремился прочь.

* * *

Чернели глазницы закоченевших мертвецов. Всё глядели они, глядели очами своими чёрно-пустыми, и будто бы сей мертвенный взгляд следовал за каждым шагом Иоанна.

Владыка же не чуял холоду, не слышал никакого звука. Весь люд забился по домам – ни души во всём белом свете. Резкий порыв ледяного ветра пронзил тело Иоанна насквозь. С хриплым вдохом он отверз очи в своей постели, слушая собственное сердце. Кошмар осел холодным потом на лбу и висках.

Царь медленно повёл головой на слабый свет окна. Глаза привыкали к полумраку, и вскоре бесформенное пятно неба сделалось чётким. Иоанн сглотнул, проведя по своей шее, и опустил взгляд. Царь свёл брови, проведя по остывшим простыням. Через несколько минут владыка стоял на пороге просторных палат. Слабый утренний свет медленно пробивался из окон.

– Нынче мне не до веселия твоего бесовского, – молвил Иоанн, ступая к трону.

Фёдор в ответ ухмыльнулся да пожал плечами, будто бы и не было ничего зазорного в том, что он занял царский трон. Заместо всякого знака раскаяния Басманов поманил жестом к себе владыку. Иоанн и впрямь не разделял весёлости Фёдора. За несколько шагов приблизился к трону и грубо схватил того за шиворот.

И в тот миг Иоанн замер, не в силах расцепить хватки. Фёдор заворожённо глядел в очи своего владыки. Рука его не дрожала. Не дрожала и сталь, которая пронзила адским пламенем живот царя. Иоанн стиснул зубы до скрипа, и зверский рёв пробудил его, на сей раз уж окончательно. Сухие губы шевелились, жадно глотая воздух.

Царь дрожащей рукой взялся за ту рану, что получил во сне, и сердце владыки едва ли не замерло – рука его окрасилась липкой горячей кровью. Но первый луч солнца развеял эти дьявольские наваждения. Иоанн, едва прищурившись на свету, смотрел на свою руку. Ни крови, ни раны не было – то ушло.

Тихий смех сорвался с запёкшихся губ, и сквозил он помешательством, но вместе с тем и лёгкой радостью. Тихий смех заставлял слабо вздрагивать, но безумие отступало от разума.

* * *

Алексей повёл плечом да постукивал о стол пальцами. Фёдор в удивлении присвистнул.

– Вон оно ж как… – протянул Басманов, поведя бровью.

Старый воевода был угрюм. Он сухо кивнул, поджав губы.

– Коли есть что предложить ещё, валяй, – Басман-отец махнул рукой.

Фёдор усмехнулся, вскинув брови.

– Что-то на ум ничего не идёт, – вздохнул сын.

– Ну, от и иди тогда, – ответил Алексей, – как поболтаешь с Бельским, так и поедем.

Фёдор отдал короткий поклон отцу.

* * *

Басманов-младший стоял у окна, опёршись рукой о стену. Белые пальцы слабо отбивали мотив какой-то песни, уста едва шевелились. В коридоре послышались шаги, и настроение Фёдора тотчас же переменилось. Басманов отстранился от окна и с ласковой улыбкой встретил пришлого.

Князь Бельский предстал перед опричником. Он не выглядел столь скверно, сколь можно было ожидать в его положении. К Ивану отнеслись не как к пленнику, но как к гостю. Разве что приставили стражу – без того уж никак. Бельский знал и даже в какой-то мере желал уже, как свершится его исход.

Фёдор приглашающе махнул на стол. Князь перевёл холодный взгляд на опричника, затем ответил коротким кивком. Фёдор взял кувшин, наполняя лишь одну чашу тёмным вином, и протянул его Бельскому. Опосля Басманов сам сел подле князя.

– Всё кончено, Вань, – молвил Фёдор, просто и беззаботно.

Бельский поднял чашу со слабой улыбкой, глядя в глаза царского кравчего, и разом испил вино. Горький запах ударил в нос, и вкус пришёлся будто бы едким. Князь, верно, ожидал того. Он едва прищурил глаза, отделываясь от режущей горечи, растекающейся по его горлу.

– Ну и дурень же ты, княже, – ухмыльнулся Фёдор, разглядывая свои кольца. – Одна затея хлеще другой! Ишь, и ведь неймётся всё тебе!

Иван перевёл холодный взгляд на Фёдора. Отсутствующий взор его блуждал по расшитому кафтану опричника, а мысли князя находились где-то далеко. В глазах было видно какое-то спокойное смирение. Иван медленно поднял очи и встретился со взором Фёдора. Всякая игривая нахальность исчезла с лица Басманова.

– От же дурень, думал я, – молвил Фёдор, не отводя взгляда. – И от что поразмыслил… А ежели не прав я?

Уста Бельского дрогнули – в уголке мелькнула полутень лукавой улыбки. Пристальный взор Фёдора тотчас же подметил это, и опричник оживился пуще прежнего.

– Не может же первый земский боярин быть настолько дуркой-то пустоголовою, – произнёс Басманов, мотая головой.

Бельский едва поджал губы и боле не мог сдерживать улыбки на своём лице.

– Как и не мог царь повестись лишь на девичье твоё личико, – ответил Иван, пожав плечами да откидываясь назад. – У тебя острый ум.

Фёдор с улыбкой принял слова Бельского, положа руку на сердце.

– И о чём же ты ещё смекнул? – вопрошал Иван, сложа руки пред собой в замке, готовясь внимать Басманову дале.

Фёдор самодовольно улыбнулся, в радости всплеснув руками. Прикусив губу, он окинул взором князя с головы до ног, поднялся со своего места.

– Верно же помню? – вопрошал Басманов, прищёлкнул пальцами, медленно расхаживая. – Ты же тогда привёл этого, как же? Овчинина?

Бельский глубоко выдохнул, прикрывая глаза. Улыбка не сходила с его уст, когда он предался давним воспоминаниям. Короткий кивок был ответом. Фёдор тихо присвистнул.

– Всяко, что на убой, – произнёс Фёдор, мотая головой.

Бельский глядел на Басманова. Князь гордо принимал этот насмешливый укор от опричника.

– Вы с ним служили не год, не два, – продолжал Басманов и, проходя, касался кончиками пальцев стола. – Поди, пили за одним столом. Ты ведал нрав его и ведал ум его недалёкий. Ты был смел на пиру, и Овчина, дабы под стать тебе, расхрабрился, от страх-то и потерял.

Бельский положил руку на сердце, чуть склонив голову.

– Мне и думать не думалось, что владыка столь услужит мне, – произнёс Иван. – Прирезать своею рукой, по одному твоему негласному повелению да при всём честном народе.

– Чем же тебе Овчинин-то не угодил? – вопрошал Фёдор.

Бельский прищурил глаза. Басманов цокнул и усмехнулся в ответ.

– Видать, тебе без разницы было, – ответил Фёдор сам на свой вопрос, – токмо бы владыка кого из земских зарезал.

Иван хотел было молвить слово да лишь кивнул – в горле начинало пересыхать, и в княжеской груди забилось сердце боле пылко.

– И давно ль мысли такие в головушке твоей славной? – спросил Бельский, поглядывая на пустую чашу.

– Вот как с письмом ты облажался, – молвил Фёдор, пожав плечами. – Помнится, тогда забегался я, мотаясь туда-сюда. Лишь дух перевёл, так и призадумался.

Басманов сел подле Бельского.

– А что толку-то тебе было с того письма? – вопрошал Басманов, потирая подбородок.

Иван усмехнулся и слегка кашлянул, прочищая горло.

– Кажись, сам знаешь, – пожал плечами.

Фёдор подался назад, взведя руку перед собой.

– Ты втянул в эту затею Евдокию, – Басманов загнул мизинец. – А то равно, что и Владимира.

Фёдор загнул безымянный палец, покуда Иван кивал, безоговорочно принимая речи опричника и находя в них смутное упоение.

– И, стало быть, – Басманов загнул средний палец, – эдак ты желал рассорить царя с его братом?

– Стало быть, – вздохнул Иван.

– Вот незадача же, – усмехнулся Фёдор, разведя руками.

– Как-нибудь в другой раз, – ответил Бельский.

Басманов тихо присвистнул, постукивая пальцами по столу.

– Ты на удивление прозорлив, Федь, – молвил Бельский. – Поди, сыщи того, чего бы ты не знал.

– А право, княже, есть чего, от убей – не знаю, – вздохнул Фёдор. – Ты мог бежать. Мог бы попытаться.

Бельский подивился словам Басманова.

– Как же ты собирался спастись нынче? – вопрошал опричник, поглядывая на пустую чашу Ивана.

Князь промолчал несколько мгновений, всё ожидая, как до опричника дойдёт. Фёдор едва прищурился, читая свою догадку в безмолвии. Было что-то мертвенно жуткое в этой тишине.

– Я и не собирался бежать, – просто ответил Бельский.

– От оно как… – Фёдор малость опешил.

– Иоанн покончит с земскими, – произнёс Иван, и уста его вновь наполнились улыбкой, а взор устремился куда-то в сторону, – и знаешь, за кого тогда примется добрый владыка? Иоанн Васильевич нраву скверного – тебе ль не знать? Ослеплённый, в гневе и ревности, он зальёт всю землю кровью. Долго бы земские то терпели бы и сносили бы и побои, и унижения, да полно – грядёт такая резня, что воспрянет духом люд честной! То-то не будет никому спасенья от гневу царского, помяни моё слово – головы опричников будут гнить в одной куче с головами земских.

Князь перевёл взгляд на Басманова, и тому впервые стало не по себе. Но всяко самообладание не покинуло Фёдора.

– Али ты думаешь, что с тобою-то, да и с братией, ничего дурного не сделается? – вопрошал Бельский.

– Поживём – увидим, – просто ответил Фёдор, поведя плечом.

– Тебя же мало чем устрашить можно, да вот сего ты и впрямь боишься, – молвил Бельский. – Не смерти – чего ж тут? Со всеми когда-то будет. Но ежели владыка отмахнётся от тебя точно от шавки…

– От слушаю тебя, – сокрушённо вздохнул Фёдор, мотая головой, – и даже жаль, княже. С таким упоением глаголешь – аж душу рвёт. Право, жаль, что тебя уже не будет на этом свете. И ты на чашу не косись – тебя мы не травить собрались.

* * *

Занимался бледный закат. Земля то тут, то там чернела первыми проталинами. Снег покрылся тонкой коркой наста, которую лихо сбивали копыта двух лошадей. На ходу с седла скинули Бельского. Его лицо тотчас же порезалось о колючий снег. Он вскрикнул от боли, стиснув зубы. Через несколько мгновений двое всадников – Басмановы, отец и сын, – спешились и приблизились к князю.

– Дадите помолиться? – хрипло спросил Бельский, поднимаясь на колени.

– А как же, – усмехнулся Басман-отец. – Что ж мы, нехристи какие?

С этими словами Алексей грубо схватил Бельского за шиворот, проволок пару шагов, швырнул наземь, в яму, вырытую накануне. Князь ударился головой о доски – грубый гроб. Не смолк звон в ушах, как крышка затворилась. Иван уже не слышал, как вбиваются клинья. Когда он совладал с той оглушительной болью, сверху рухнули камни. Доски отозвались слабым треском. Несколько мгновений ещё было слышно, как тяжёлые комья сырой земли падают вновь и вновь, глухо биясь о камни, но опосля – и то стихло.

Глава 3

Дверь в царские покои приотворилась. Было велено никого не пускать, ибо великий государь предался молитве. Чёрное облачение вовсе обратило Иоанна безмолвной тенью. Руки сжимали деревянные чётки, локти упирались о длинный сундук. Лампада трепетно мерцала пред образами, взирающими на раба божьего. Лишь одному человеку было дозволено нарушить царское одиночество.

Фёдор переступил порог, прикрывая за собою дверь. Он не успел перевести дыхания, походка была чуть шаткой, усталые плечи – всё это выдавало, сколь Басманов был утомлён. Осторожно ступая, опричник безмолвно опустился подле Иоанна на колени, сложил руки пред собой.

Оба не произнесли ни слова. Несколько минут стояла тишина. Нарушил её глубокий вздох Иоанна. Царь перевёл тёмный, спокойный взор на слугу. На всей одежде – боле всего на подоле – виднелись следы сырой земли и дорожной грязи. Но много заметнее пятна казались на белоснежных руках, подле запястий. Иоанн медленно поднялся с колен и велел Фёдору поступить так же. Опричник повиновался и дал вести себя, когда владыка слегка коснулся его чуть выше локтя. Опричник, право, было и подивился, когда владыка усадил слугу на своё место за столом. Так же безмолвно Иоанн потянулся за кувшином с холодной водой.

Фёдор молча, не без любопытства, следил за владыкой. Иоанн вытянул полотенце из-под серебряного блюда и, смочив его водой, поднял руку опричника, разворачивая ладонью к себе. Иоанн омыл его руки, не произнеся ни слова.

* * *

В доме Старицких было неспокойно. Вести о гибели Бельского быстро донеслись до здешних мест. Старуха Ефросинья послала за снохой своей, и уж все в доме ведали – то не к добру.

– Знаешь, почём вызвала тебя? – спрашивала свекровь.

Евдокия кротко мотнула головой, глядя в пол. На её плечах был чёрный платок – большего скорбного одеяния носить было нельзя.

– Подох твой Бельский, и поделом, – точно насмехаясь над утратою, бросила старая женщина.

Евдокия поджала губы, снося эти слова.

– Видать, делишки скверные… – вздохнула Ефросинья, барабаня пальцами о стол.

Сноха подняла осторожный взгляд на свекровь.

– Видать, – продолжила старуха, и голос её озаботился чем, опечалился, – нынче нету у нас защиты никакой – поди, оно что – грядёт резня.

* * *

– Грядёт резня, – молвил Алексей, обрушив чашу на стол да утерев усы.

– Да ну? – усмехнулся Морозов. – А то, поди, всё маюсь думой думной – чёй-то мы и день и нощь режем земских?

– А вот об этом, – грозно молвил Басман-отец. – Погодь кромсать. Тела пущай целёхоньки будут, тем паче коли кто из знатных-видных. Велено их на обозрение вешать да прибивать к воротам да столбам. Остальных – в реку, лёд мало-помалу сходит. Али чего не ясно, упыри?

– Это, Данилыч, – молвил Грязной, приподнимая руку.

Алексей кивнул Ваське.

– А это, как порешать-то – ну, знатный аль не очень? – вопрошал Грязной.

Опричники переглянулись меж собою.

– Коли что – у меня спроси, – ответил молодой Басманов, разведя руками.

Грязной усмехнулся, согласно кивнул да и выпил ещё крепкого мёда. Меж тем Басман-отец продолжил:

– Нынче ж ищем Челядина али Данилова, да людей ихних. Этих сволочей кровь из носу надо изловить, да живьём. Всех прочих – резать на месте.

Опосля уж дельных разговоров попойка продолжалась до позднего вечера. Там уж опричники разошлись. Малюта Скуратов воротился в свои покои. Там уж его ожидала молодая крестьянка. Её каштановые кудри вились от влаги. Она тупила взор в пол, когда опричник оглядел её с ног до головы. На девчушке была лишь нательная рубаха – то давало видеть её фигуру на просвет.

– Доложи-ка сперва, – велел Малюта, расстёгивая ворот своего одеяния.

* * *

Громкий крик девушки разбудил Марию. Крепкий сон, настигший царицу уже после полуночи, сейчас резко разорвался. Мария метнула мутный взор из стороны в сторону, прежде чем прийти в себя. Подле её ложа семенила девчушка на побегушках, а порог её опочивальни переступила высокая фигура Иоанна. Мария сглотнула, садясь в кровати. Неприятный холодок скользнул по её спине, когда она заметила свет, льющийся из приоткрытых ставен – видать, уж полдень, а то и позже. Царица поклонилась, вставая с кровати.

– Добрый государь, – хриплым спросонья голосом молвила Мария и тотчас же кашлянула пару раз, прочищая горло.

Иоанн перевёл взгляд на окно, где уж вовсю занимался день. Царь глубоко вздохнул, медленно оглядывая супругу. Он не спеша поднял руку. Мария стиснула зубы и вздрогнула от холодного прикосновения к животу.

– У тебя не идёт кровь? – спросил Иоанн, заглядывая ей в глаза.

Мария поджала губы, отводя взгляд.

– Я в праздности, – молвила она.

Иоанн отстранился от супруги. Владыка удостоил царицу презрительным взглядом и ежели и хотел чего молвить, так не стал. С тем Иоанн и покинул свою жену.

* * *

Малюта глядел вниз, во двор. Много ж шуму поднялось – все крики смешались единым гулом. Генрих и Фёдор всё стремились перещеголять друг друга в ловкости, обращаясь с шашкою. Братия разделилась почти что поровну, решив болеть за Басманова али за немца. Малюта отвлёкся, ощутив, как Афоня хлопнул его по плечу да стал подле.

– От же, опять они? – вопрошал Вяземский, опёршись об арку.

Малюта усмехнулся да сплюнул наземь.

– Такого дурного ещё ж сыскать надобно… – вздохнул Скуратов.

– От свезло ж, что сыскали, – усмехнулся Афанасий.

Малюта улыбнулся в ответ, поглядывая на потеху во дворе.

– Одно радует, Афонь, – молвил Скуратов, понизив голос, – долго такие не живут.

Вяземский не отводил взгляда со двора и не выдал ни жестом себя, не выдал того резкого холода, что прильнул к княжескому сердцу.

– И то верно. Уж больно заносчивая шавка эта басманская, – ответил Афоня.

– И не таких отделывали, – молвил Малюта, чуть мотнув головой.

Афоня усмехнулся, опуская взгляд на руку. Шрам огрубел и стал будто бы яснее виднеться на руке. Вяземский цокнул, почёсывая кисть.

– Поди, и тебе татарин чем удружил? – вопрошал Афанасий.

Малюта отмахнулся.

– Не боле, нежели остальным. Где ж ему поспеть-то? – ухмыльнулся Малюта. – Денно царю служит, а уж нощно и подавно!

Вяземский перевёл хмурый взор на Малюту.

– Я знаю тебя, Гриш, – молвил князь, – поди, задумал чего? Не таи.

Малюта бросил короткий лукавый взгляд на Вяземского да беглой украдкой огляделся.

– Ты ж, Афоня, утаил от меня, – Скуратов понизил голос и говорил так, будто бы эти слова и впрямь с трудом ему давались, – что привёз подарок для Феденьки, и не от кого-то, а от самого Михал Михалыча.

Вяземский пожал плечами.

– Свалим на немца, – ответил Афанасий, отмахнувшись.

– А то, – согласно кивнул Малюта, – коли уж прижмёт, так да. Да погоди в перепалку вступать – будет твоё слово против слова Федькиного. Не знаю, как ты, я бы пока втихомолочку да переждал бы. Всяко мальчишка наскучит царю – не бывало ж иначе. А от тебя я таить ничего и не таю – просто говорить-то неча.

На сём Малюта развёл руками да пошёл своею дорогой, Афанасий своей. Спускаясь по каменной лестнице, князь уж издали заприметил гонца. Лицо знакомое – кто-то из слуг земских. С тихой ухмылкой Афанасий уж предвидел, сколь пылкой будет челобитная. Не успел гонец перевести дыхания да слова молвить, как Вяземский упредил его жестом.

– Нынче уж всё без толку, – отрезал князь, спускаясь по лестнице. – Пусть бегут на все четыре стороны, да шустро бегут – мы спускаем гончих.

* * *

Фёдор присвистнул, стегнув хлыстом воздух. На узкой дороге и развернуться было негде. Телега с большою поклажей стала, и извозчик в ужасе глядел, куда угодил. Покуда мужик смекал, что к чему, его стянули за шкирку, бросили в грязный талый снег.

Морозов да прочие опричники принялись приглядывать себе чего ценного. Крик ужаса разодрал грудь крестьянина, как завидел он, что с дерева свисают тела повешенные.

– Тащите его, – приказал Басман-отец, указывая на дерево.

– Добрый сударь, грамоты! – взмолился мужик. – Грамоты имею при себе!

Мужик насилу вырвался да вытащил бумаги, что держал подле самого сердца. Басман-отец вырвал с рук мужика бумаги и бегло их оглядел. Вскинув брови, опричник согласно закивал.

– Эйто ты славно, что сразу сказал, – молвил Алексей, хлопнув мужика по плечу. – Федь, у него грамоты.

Фёдор поглядел на бумаги, оставаясь в седле. Молодой Басманов присвистнул, кивнул.

– Эй, Андрюх! – окрикнул Фёдор, глядя на дерево.

На одной из веток немец маялся, свесившись вниз головой да держась лишь ногами.

– Ась? – крикнул Штаден.

– У сударя грамоты, как-никак, услужи-ка – вешать надобно его выше прочих! – приказал Фёдор.

Генрих усмехнулся, готовившись исполнить просьбу друга.

* * *

Как только Вяземский прибыл в своё поместье, двор ещё утопал в тяжёлом молочном тумане. Крестьянские кланялись боярину, продолжая свои труды. Афанасий первым делом проверил дружинного своего напарника Кузьму. Мужик управлялся здесь, под Новгородом. Князь застал Кузьму за трапезой и жестом велел обойтись безо всяких почестей.

– Как ты? – вопрошал Афанасий. – Управился?

Кузьма утёр усы, кивая.

– Всё с местных деревень собрано, Афанасий Иваныч, – молвил мужик.

Вяземский отмахнулся.

– Да поспею ещё собрать – токмо приехали.

Князь неспешно расхаживал по светлице. Вяземский с какой-то глупой улыбкой увидел царапину в стене.

«Уж сколько минуло с того дня?» – вопрошал сам себя Афоня.

Вскоре же Вяземский воротился к делам насущным.

– При дворе, видать, снова что-то затевается, – вздохнул Афанасий. – За рыжей харей нужен глаз да глаз, неспокойно мне.

Кузьма кивнул, внимая словам князя.

* * *

Фёдор кивнул, распробовав засахаренного миндаля. Опричник указал на широкую пиалу, и купец спешно щедро отсыпал угощения в льняной мешок на шнурке.

Басманов с удовольствием глядел за сей трепетной покорностью, с которой встречали нынче опричников. Притом Фёдор не носил ни чёрного одеяния, ни собачьей головы, и всяко каждый прохожий падал на колени, воротил взгляд, боясь словом, делом, ведением и неведением прогневать что Фёдора, что отца его.

Опричник с большою охотою прогуливался вдоль рыночных рядов, выискивая чего полюбопытнее. Лёд сходил, и купцы прибывали в Великий Новгород, но всяко город был много тише, нежели он запомнился Фёдору. Басманов воротился с рыночной площади к набережной, где ожидал Алексей с лошадьми. Прихватив горсть орехов, Фёдор убрал в седельную сумку остальной мешок, прибрав его к прочим пряностям. Подле же стоял Басман-отец, опёршись о деревянную изгородь.

– Поехали уже, – молвил Алексей, отстраняясь да потирая свой затылок.

Фёдор кивнул, протягивая отцу горсть орехов. Чуть сведя хмурые брови, старый воевода прихватил немного для пробы.

– Недурно, – кивнул Алексей, садясь верхом, – а всяко городок этот паршивый. Никогда не был он мне по сердцу. Да и время нынче скверное подобрали.

– А какое же время не будет скверным для такого? – с усмешкой спросил Фёдор, указывая на висельников над рыночной площадью.

Средь этих хладных теней чернели силуэты и детей, и женщин, и дряхлых немощных стариков. Алексей лишь усмехнулся словам сына да пожал плечами. На сим Басмановы отправились в Новгородский кремль.

* * *

Царевичи подняли взгляд, едва услышав, как разговор отца с мачехою стих. Когда дети обернулись, лица их озарились светлыми улыбками. Юный Иван даже всплеснул руками, завидя нарядную фигуру. Струящийся пёстрый сарафан едва шуршал от лёгкого и беззаботного шага гостя. Немудрено уж было, что появление царского кравчего за семейною трапезой заставило Иоанна умолкнуть. Владыка не сводил взгляда с Басманова, покуда сам кравчий отдал низкий, плавный поклон. Приступившись прежде к царевичам, Фёдор протянул им две руки, сжатые в кулаках.

– Лево аль право? – вопрошал Басманов.

Братья-царевичи переглянулись меж собой, и взгляды их забегали. Несколько поколебавшись, старший выбрал левую, а младший мальчик – правую. Басманов с улыбкой открыл обе ладони, в которых было поровну сладкого миндаля.

Царевичи улыбнулись и, оглянувшись на отца, получили молчаливое дозволение. Меж тем Фёдор поклонился царице, предлагая угощение и ей. Мария с удовольствием приняла его. Она улыбалась, но бледное усталое лицо выдавало охватившую её слабость.

– От и славный же ты, Феденька, очень славный, – молвила Мария.

Голос её переменился, но Басманов не придал тому значения и, положа руку на сердце, поклонился за добрые слова. Царь же молча любовался нарядом кравчего, блуждал по узорам самоцветов да золотых расшивок. Взгляд владыки был будто бы рассеян, когда Фёдор преклонил пред ним колено и припал тёплым поцелуем к царской руке.

– Ну что ж, Федюш, – молвил государь, махнув рукой подле себя, – садись да сказывай, как там Новгород.

– Что же сказывать? – Басманов сел за стол, оправляя пышные рукава одеяния своего нарядного. – Славный град, загляденье. Поди, нету того, чего не сыскать в нём.

– Видать, полюбилися тебе красоты здешние? – спросил царь.

– Давно уж, – согласно кивнул Фёдор, опёршись локтями о стол да подперев голову руками.

Мягкая улыбка теплилась на устах опричника. Глубоко вздохнув, Иоанн подался несколько назад. Его взгляд смутил Фёдора – опричник чуть свёл брови, сохраняя улыбку на своём лице.

– От даже расстраивать тебя не хочется, – молвил владыка.

Басманов повёл бровью.

– Скоро воротимся в столицу, – произнёс Иоанн.

Фёдор чуть поджал губы да пожал плечами:

– Коли на то воля твоя мудрая и всеблагая, мой царь.

* * *

– Проспись уже, пьянь! – злобно огрызнулся Малюта.

– Да говорю ж! – божился Васька Грязной. – Своими глазами его видел!

– Бредишь, собака! – Скуратов оттолкнул Грязного, да с такою силой, что Васька не устоял на ногах.

Рухнувши на пол, опричник взвыл от боли – башка трещала от выпитого, да с удара всё зазвенело пуще прежнего. Малюта же спешно пошёл прочь, не дожидаясь, как оправится Грязной. Вдруг Скуратова точно ударила молния, и он стал на месте. Миг раздумий, и он круто сменил направление.

* * *

Осторожный стук разрушил ночную тишину. Рынды молчаливо взирали пред собой, покуда Афанасий Вяземский ожидал какого-либо ответа. В царской опочивальне послышались тихие шаги. Князь повёл головой, слыша, как с той стороны кто-то подступается. Дверь приоткрылась, и Фёдор встретил Вяземского, прижав палец к своим губам, призывая к тишине. Вяземский кивнул и шагнул в сторону. Басманов вышел в коридор, затягивая пояс на своём кафтане, надетом поверх белой рубахи.

– Никого не пускать, – Фёдор отдал приказ рындам вполголоса.

Затем Басманов коротко кивнул Вяземскому, и они направились по коридору.

– И чего ж такого до утра не ждёт, княже? – тихо вопрошал Фёдор, потирая шею да круто поведя головою.

– Наши взяли его, – доложил Афанасий.

Басманов замер на месте, сведя смольные брови.

– Кого? – глухим спросонья голосом вопрошал Фёдор.

– Челядина, – ответил Вяземский.

Фёдор в удивлённой радости вскинул брови и присвистнул.

– Эво как… – протянул он. – И где ж нынче голубчик наш?

– Под Москвою. Хотел уйти в бега, – молвил князь.

– От же славно, как же владыка по приезде в столицу порадуется, – протянул Басманов, улыбаясь и потирая руки.

– Чай, скоро мы туда воротимся? – вопрошал Вяземский.

Фёдор поджал губы и, сохраняя довольную улыбку на лице, пару раз кивнул. Афанасий развёл руки в полной беспомощности, и вновь тяжёлый вздох сошёл с его уст.

– А ты чёй-то вздыхаешь? – спросил Басманов. – Поди, мне одному во всей братии Новгород по сердцу пришёлся.

– Да уж, славный городишко, – молвил Вяземский с горькой усмешкой, и Фёдору уж бросился в глаза тот злосчастный шрам на княжеской руке. – Славный городишко, славный народец. Что ж, видать, снова дел невпроворот… Доброй ночи, Фёдор Алексеич.

– Всё спросить хотел, – молвил Басманов, почёсывая затылок да кивая на руку князя. – Чай, всё ещё побаливает?

Афанасий, видать, был застигнут врасплох. Он поглядел на шрам да пожал плечами.

– Бывает, – с тихой светлой улыбкой молвил Вяземский. – А твои раны? Поди, ты-то всяко пуще моего огрёб.

Басманов усмехнулся в ответ да беспечно отмахнулся.

– На мне всё заживает как на собаке, – молвил Фёдор.

– Дай-то Бог, – вздохнул Афанасий, оглядывая Басманова с головы до ног.

– Доброй ночи, Афонь.

Глава 4

Корабли прибыли в столицу из Новгорода на рассвете. Пред тем как воротиться в Москву, царь отдал приказ сперва отправить своих слуг на перекладных, чтобы в Кремле уж было всё устроено по уму. Этими приготовлениями занимался царский кравчий и уже как несколько дней следил за хозяйством в Кремле.

Погода смягчалась. По сравнению с холодными ветрами Новгорода Москва сейчас казалась особенно благолепной. Снег уже сходил, пущай и по ночам холодное дыхание морозов могло оставлять ледяные корки. Всяко каждый день делался длиннее и светлее предыдущего.

Фёдор едва находил минуту покоя, чтобы перевести дух. Наконец молодой Басманов с нетерпением ожидал, как владыка сойдёт с корабля. Безмерная радость встречи, бушевавшая в сердце его, остыла, едва он заметил царя, покуда государь стоял у борта. Лик владыки был суров, лишён всякой жизни. Его глазницы точно полнились чёрным стеклом. Ежели прочие слуги и думать не думали, от чего же именно государь так мрачен нынче, Фёдор точно разгадал – бессонница извела владыку.

Басманов встретил Иоанна со слабой улыбкой, но царь будто бы не замечал никого. Он не проронил ни слова за весь путь, и Фёдору пришлось хранить молчание. Иоанн был холоден и нелюдим. Фёдор успел перекинуться парой слов с прочими из братии, и те доложили, что владыка и впрямь всю дорогу не смыкал глаз.

Так и брели они, и по мере того как приближались к Кремлю, тем боле рассеивались утренние сумерки. В таком нелюдимом настрое Фёдор сопроводил государя до самой опочивальни. Царь чуть задел дверной косяк плечом и злобно рыкнул, заставив опричника вздрогнуть.

– К полудню разбудить меня, – велел Иоанн. – Прибудет брат мой, должно встретить.

Фёдор чуть свёл брови, глядя на окно.

«Поди, и пары часов до полудня не будет…» – подумалось Басманову.

* * *

Обезумевшие глаза поднялись на пришлого опричника. Вяземский кинул краюху хлеба под ноги узника. Челядин даже не повёл головой – всяко он уже не мог есть. Его отбитая челюсть безобразно вздулась, и каждое шевеление отдавало дробящей болью.

– На сём всё, Иван Петрович, – молвил Вяземский.

– Милости, милости, – сквозь нестерпимую боль бормотал Челядин.

Афанасий мотнул головой.

– Не волен, – сухо отрезал опричник.

– Милости, хотя бы для одной… сбереги, молю… – всё продолжал Челядин.

– Полно, – ответил холодно князь.

– Сбереги, свези прочь, молю, хоть одну… молю… – бормотал узник.

– Не волен я, – повторил Афанасий и покинул мрачные подвалы Московского Кремля.

* * *

Фёдор уже был готов стучаться во второй раз, как дверь приотворили.

– Боже милостивый… – вздохнул князь Вяземский, видя того на пороге.

– Коли я не вовремя, Афанасий Иваныч… – молвил Басманов, украдкой заглядывая за плечо князя.

Вяземский, что немудрено, не успел разобрать своих вещей с дороги.

– Говори уж, – кивнул Афанасий, открывая дверь да впуская Басманова внутрь.

– Али чего путаю – так скажи, ты ж в шахматы обучен играть? – спросил он, заходя в покои князя.

Вяземский вздохнул, всплеснув руками.

– Федь? – спросил Вяземский, опускаясь обратно в кресло. – Чего надобно, не юли?

– Царский брат вот-вот прибудет. Нам надобно встретить князя, – ответил Басманов.

Афанасий чуть прищурил взор, глядя на молодого опричника.

– И то царь наказал? – спросил Вяземский.

Федя усмехнулся.

– Ну, можно и так сказать, – кивнул Басманов.

– Бесёныш ты, Басманов, – молвил Афанасий, мотая головой.

– Царе едва на ногах стоит, али я один это вижу? Как бы то ни отрицал наш добрый владыка, порой и ему не чужда усталость, как и всем смертным, – произнёс Фёдор.

Вяземский глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу. Вяземский сам воочию видел, как путь давался царю, как измотала его дорога и что денно, что нощно Иоанн не смыкал глаз, снедаемый тревогами. Афанасий перевёл взгляд на Басманова, который всё стоял, ожидая ответа.

– Право, коли уж большой труд, и один управлюсь, – молвил Фёдор, пожав плечами.

– Бесёныш ты – один он управится! Знаем уж! – молвил Вяземский, поднимаясь с кресла. –  Дай хоть одёжку дорожную переменить.

Услышав то, Басманов радостно улыбнулся.

* * *

Когда князь Старицкий прибыл ко двору, то был встречен Фёдором, Генрихом и Афанасием. Они тепло поприветствовали Владимира.

– Добрый владыка прибудет чуть позже, княже, – молвил Фёдор, едва Старицкий огляделся в некотором смятении.

– Вот же… знать бы, с чем звал меня государь, – молвил Владимир.

Опричники с едва заметным смятением переглянулись меж собой.

«Неужто не ведает ничего?» – подумалось Вяземскому.

Затянувшееся молчание было прервано Фёдором.

– Как явится, так даст знать волю свою, – молвил Басманов и своею лёгкой беспечностью в голосе поразил опричников.

Владимира проводили в светлую палату. На столах уже были ставлены кушанья и питьё. Один-единственный кувшин был с вином, разбавленным водою боле, нежели на две трети, все прочие напитки были вовсе не пьянящие. Подле светлого окна, распахнутого настежь, уже была разложена доска для шахмат. Вяземский было приметил, что одна фигура несколько отличалась от прочих. То был чёрный конь – и царапин, и прочих отметин на нём было меньше – видно, позже был заказан у резчиков.

Афанасий обернулся через плечо, поглядывая на Басманова. Тот уже поспел перекинуть ремень гуслей через плечо. Покуда Вяземский внимал князю Старицкому, Басманов проверял струны, и они звучно отзывались от малейшего прикосновения. Мимолётный взгляд Фёдора пересёкся со взглядом Вяземского.

Князь отвёл глаза, отвлёкшись на какой-то спрос Старицкого. Сами бы подивились опричники, да и гость, коль узнали, сколь времени минуло. Музыка мерно лилась, покуда Басманов перебирал струны да отстукивал мотивы песен. Притом Генрих знал нездешние напевы, которые славно зашли нынче. Фёдор подпевал, снимая звучание с речи немца, пущай и всего смысла не улавливал.

Владимир с Вяземским вели вторую партию – в первой победу одержал Владимир. Как началась вторая игра, Старицкий шуточно пожурил князя – уж не в поддавки ли он играет? Афанасий пожал плечами. Совпадение али нет – да партия нынче пошла тяжелее Владимиру.

Фёдор сидел али расхаживал, наигрывая то весёлые песни, то затягивал что-то со светлою хандрой, то вновь бойко звучали струны. Право же, как Фёдору захотело передохнуть, так садился ближе к игре да поглядывал за её ходом. Не смысля ничего, Басманов то и дело многозначительно кивал, будто бы разгадал чей-то замысел. Это дурачество было ясно что Владимиру, что Вяземскому и каждый раз вызывало улыбку.

Уж сколько времени прошло – никому ведомо не было, да ранний закат забагрил на небосводе. Генрих первым заслышал шаги в коридоре и тотчас же поднялся со своего места. Все взоры обратились к коридору. В проёме стояла высокая фигура великого царя.

Фёдор поджал губы, снимая ремень от гуслей со своего плеча. Не прогадав, Басманов получил повеление приблизиться – безмолвным жестом владыка подозвал кравчего.

Фёдор сглотнул, но боле ничем не выдал своего волнения. Представ пред владыкой, он с трепетом угадывал малейшее шевеление на царском лике. Иоанн призвал Басманова подойти ещё ближе, и тот безропотно повиновался. Когда царь поднял руку, Басманов было стиснул зубы. Владыка взял Фёдора за затылок да наклонился к опричнику.

– Я видел добрый сон, – молвил Иоанн мягким спокойным шёпотом.

Фёдор замер, не успев принять столь разительной перемены в нраве владыки. Слабо усмехнувшись, царь обратился к прочим в палате. Иоанн медленно прошёлся к столу, где шла игра. Тёмный взгляд владыки опустился на доску и пару секунд блуждал вдоль клеток.

– Соберись, Вава, – молвил Иоанн, потрепав брата по голове и сам занимая место подле игроков.

* * *

Когда уж солнце скрылось, Иоанн со Владимиром гуляли во дворе. Мягкий полумрак окутывал землю. Этой ночью холода уже смирялись, отступали прочь. Говорили они весело и по-ребячески – совсем не под стать своему положению. С мягкой улыбкой вспоминали тяжкие годы своего отрочества, да отчего-то в этот нежный вечер все невзгоды прошлой жизни смягчались да тонули в полумраке. Они вспоминали немногих заступников своих. Лицо Владимира несколько омрачилось, стоило им заговорить о святом отце. Иоанн смолк, угадывая мысли брата.

– Всё образуется, – произнёс царь, положа руку на плечо его.

Князь кивнул, принимая это за доброе знаменье.

– Я безмерно рад и благодарен светлому твоему радушию, – молвил Владимир. – Но скажи же – с чем призвал ты меня?

Иоанн глубоко вдохнул холодный воздух.

– Ты мой брат, – молвил царь, глядя на россыпь мелких звёзд.

Несколько мгновений Иоанн стоял, зачарованный этой ночью, которая казалась вечной.

– Не слуга и не раб мой, – произнёс владыка, обратившись ко Владимиру. – И нынче ты волен отказать мне. И клянусь тебе, не будет в сердце моём никакой обиды, никакого упрёка.

Владимир мотнул головой.

– Речи твои пугают меня, – молвил князь.

– Ежели они уже пугают тебя – так оставим же их. И на заре мы простимся, и ты поедешь восвояси.

– Брат?.. – вопрошал, нет, молил Старицкий.

С царских уст сорвался тяжёлый вздох.

* * *

Новый день был тих и светел. Окна царской палаты были распахнуты настежь, впуская больше света и нежного бодрящего воздуха. Студёная свежесть жила здесь, меж расписных стен, точно не ведая приговора, вынесенного накануне. На троне восседала фигура, облачённая в царские одеяния. То не был Иоанн, но его брат, Владимир. Князь принял жезл и державу из рук самого царя.

Сам же Иоанн вместе с Фёдором стояли по правую и левую стороны, чуть позади трона.

Прочая братия переминалась тёмной вереницей вдоль стен, ожидая своего часа. В палату ввели Челядина. Оковы гулко громыхали от грузного шага его, и князь насилу стоял на ногах. Он шёл босой, оставляя смазанные следы крови на каменном полу.

Поднявши свой взор, уже лишённый всякой человеческой мысли али рассудка, Челядин и вовсе не разумел увиденного. Он глядел на Владимира на троне, но не мог внять этому образу пред собой. Точно видя это подступающее безумие, Иоанн выступил вперёд.

– Помнится, не принимали вы все меня своим владыкой, – произнёс Иоанн. – Кого же вы, супостаты земские, желали на трон? Не брата ль моего?

– Милости, милости… – молился Челядин.

– Видать, чёрта с два примешь ты приговор из уст моих, – презрительно молвил Иоанн. – Что же ты молвишь, великий государь?

Говоря то, владыка даже не обернулся к трону, не сводя взгляда с приговорённого. Повисло молчание – то несколько мгновений Владимир собирался с духом.

– Знайте же волю мою – казнить мятежников, – повелел Владимир.

– А семью его? – вопрошал Иоанн, всё так же впиваясь чёрным взором в Челядина.

– И семью, – бросил Владимир, и голос его лишь самую малость подвёл, дрогнув в конце.

– Быть же по сему! – провозгласил Иоанн и дал отмашку братии.

– Милости! – взмолился Челядин, и тяжёлый удар огрел его по лицу с такой силой, что едва не лишил жизни.

То был Алексей Басманов, пресекая бесполезные мольбы.

– Ты ж погодь маленько, – молвил Малюта, – того гляди, башку бы снёс, а он ещё с дочурками своими не простился!

На сих словах и раздался грохот тяжких оков в коридоре. В палату вволокли несколько девушек, раздетых донага. Побитые их белые тела исполосованы кровавыми отметинами, избиты, растерзаны. Одна из девиц и вовсе волочилась по полу замертво – её остекленевшие, точно рыбьи, глаза пялились в пустоту.

Насилие длилось несколько часов. Рассудок Челядина милосердно притупился ещё в заточении, и посему всё виделось ему мутным размытым кошмаром. Надрывные крики, омерзительный хруст смешался адским видением, которое вот-вот должно растаять. Всяко иного разумения не было, и князь предался беспамятству. Он глядел пред собой, видя пятна, но не образы. Он не чувствовал, как терзали и его собственную плоть – тело дрожало само по себе.

Наконец Иоанн приблизился к князю, которого давно оставила душа, но жизнь – упрямая тварь всё не покидала тела. Царь опустил руку на плечо Челядина.

– Милую, – произнёс владыка, точно одаривал великим благословением.

Скуратов обнажил тяжёлый топор и снёс голову князя в один удар. Страшная ноша покатилась к трону, прямо к ногам Владимира, который в ужасающем оцепенении узрел сии зверства.

* * *

Владимир вздрогнул, услышав стук в дверь.

– Кто?.. – растерянно спросил князь, потирая глаза.

– Фёдор Алексеич, – послышалось из-за двери.

– Войди… – вздохнул Владимир, поднимаясь с кресла.

Басманов приоткрыл дверь и с поклоном переступил порог. Владимир коротко кивнул, веля докладывать.

– Иоанн не посылал меня к тебе. Явился своей волей. Али не вовремя? – вопрошал Фёдор.

Князь вздохнул, мотая головой. Владимир сглотнул, слушая речь Фёдора, и отшатнулся, обрушившись обратно в кресло. В этот миг Басманов точно уловил, что одна кровь течёт в братьях – Владимир сел точь-в-точь как Иоанн, этот взгляд, сутулость плеч, будто гнутых под непомерной ношею.

– Спасибо, что был нынче подле Иоанна, – произнёс Фёдор. – Я знаю, то было нелегко.

Владимир поджал губы, грустно усмехнувшись.

– Мог ли иное? – вопрошал он.

– Верно, мы с тобою как ни задумаемся, так точно знаем – нету иной воли, кроме царской, – пожав плечами, ответил Фёдор.

Владимир кивнул, проводя по лицу да переводя взгляд на опричника.

– Ты был волен уйти прочь, – вздохнул Басманов и, положа руку на сердце, продолжил: – Благодарю тебя, княже, что был подле него.

– Сам же говоришь – нету нам иной воли, кроме царской, – молвил Владимир, глядя пред собой.

* * *

Князь Старицкий отбыл в свои владения. Алексей и Фёдор вышли равно как проводить его, так и готовиться на дело.

– От же… – хмуро вздохнул Алексей, завидев приближающуюся к ним фигуру.

Фёдор обернулся, и плечи его заметно опустились, а всякая беспечность сошла с лица.

– Ото оно и славно, – молвил Малюта, коротко поклонившись Басмановым. – Хотел было токмо Федьку выцепить – с глазу на глаз с кравчим поговорить…

– Говори уж, – молвил Фёдор, кивнув Скуратову.

Григорий развёл руками и, пару раз оглянувшись по сторонам, кашлянул, понизив голос.

– Царица-то занемогла неспроста, – осторожно произнёс Малюта. – Поди, травили её.

– Кто? – вопрошал Фёдор, и чело его резко нахмурилось.

Скуратов поджал губы да всплеснул руками.

– От дознаём нынче, беседуем по-свойски, – молвил Малюта. – Я отчего ж тебя искал… Быть может, ты чего знаешь? Царский кравчий как-никак.

– На что намекаешь, Гриш? – вопрошал Алексей.

– Да ни на что ж не намекаю! Мало ль – авось есть в чём покаяться? – молвил Григорий.

– Ты царю доложил? – вопрошал Фёдор, сложив руки на груди.

– Доложу, да чуть опосля. Паршивца-то гнусного уж взяли, и нынче царскому семейству ничего не угрожает, – ответил Скуратов. – А уж как докопаемся, кто приказ отдал, – там уж и к царю с докладом.

– Ты она чё послушай, Гриш, – молвил Алексей, хлопнув Скуратова по плечу. – Сам же знаешь – служба наша – тяжкая. Авось чего приключится с тобою? Знаешь же чего – так выкладывай. А то ведь, не дай-то Бог, как снесёшь сию-то тайну в могилу – а нам потом всё допытывать, кто чьих. Так что давай-ка, говори.

Скуратов глубоко вздохнул, разводя руками.

– Видать, приказ да замысел был за Бельским. Улики никакой нет. Да всяко царь, гляди, и на слово поверит, – произнёс Григорий.

Услышав этот гадский род, Алексей сплюнул наземь.

– От же паскуда блудливая, из могилы ж кровь пьёт, – рыкнул себе под нос.

– И не говори, тот ещё гнилой потрох, – кивнул Малюта да откланялся. – От нынче этим делом и маюсь. Словом и делом.

Ударив себя в грудь, Скуратов пошёл прочь.

* * *

Обезглавленное тело Челядина висело на воротах, подвешенное за ноги, и голодное вороньё жадно клевало его. А меж тем в светлых палатах затевался шумный пир. Окна были отворены настежь, впуская прохладу весеннего вечера.

И в самый разгар пылкого веселия Фёдор повёл головою на зов, который уловил лишь он один. Оправив летник, он присвистнул ближнему скомороху да кинул ему свои гусли, а сам же отошёл к окну да принялся чего выглядывать. Когда он обернулся на владыку, царь и опричник встретились взглядами.

Фёдор приблизился к царскому трону, минуя резвящихся дураков да девок, приведённых на потеху. Опёршись о царский трон рукой, Басманов наклонился к царю и шепнул пару слов. Иоанн коротко кивнул. Поднявшись, Фёдор прошёл вдоль стола да стянул чашу прямо из-под носа Штадена. Басманов тотчас же посторонился, уж упреждая выпад немца. Генрих был проворен, но всяко друг его успел залпом допить крепкий мёд, прежде чем немец ухватил его за шиворот.

Фёдор засмеялся да бросил чашу на пол, и сталь гулко отозвалась. Прежде чем отпустить Басманова, Штаден потрепал друга по голове, немало спутавши и без того шальные пряди. С какой-то нерусской присказкой Генрих отпустил Фёдора и даже чуть оправил летник. Они коротко обменялись латинской речью, и Фёдор покинул застолье. Во дворе Басманова пробрала дрожь от хлынувшей к его телу прохлады. Он чуть растёр свои руки и спешно пришёл к конюшне.

– Что случилось, ну? – вопрошал Фёдор, подходя к своей Данке.

Опричник заслышал её голос ещё на пиру. Он точно знал нрав своей любимицы, и не была никогда лошадь брехливой. Посему и смутился он, заслышав Данку. Конюшие переглядывались меж собой, готовые внимать приказам опричника. Фёдору же до холопов не было никакого дела. Он обнял свою Данку и нежно гладил её по шее, морде, по тёплому носу и тихо шептался с нею как с разумною.

– Что не так? – спрашивал Басманов, ласково трепля гриву.

Так и не понял он, что встревожило его любимицу, да только тревога унялась и Данка сделалась смирной и боле не звала никого.

– Али попросту соскучилась, а? – усмехнулся Фёдор, перебирая чёлку лошади. – Ну-ну, не балуйся. С утра поедем, обещаю.

На сих словах Данка резко выдохнула, вызвав детскую радость на лице Фёдора.

– От и славно, подружка, от и славно, – Басманов напоследок похлопал лошадь по крутой шее.

Выйдя с конюшни, он уж было собрался скорее воротиться на пир – всё же легковато был одет и жар давно оставил его тело. Да токмо чуйка одёрнула его, и Фёдор глянул куда-то за угол, как сердце его замерло. Он тотчас же прижался к стене, как бы его самого оставили б незамеченным. Фёдор с замиранием сердца вглядывался в полумрак, разглядывая фигуру мальчишки. Последние сомнения отпали, когда ребёнок обернулся и молодой опричник увидел лицо.

То был чёртов сынишка Колычёва. Басманов ужаснулся, видя этого мальчишку при дворе, но пуще прежнего подступил хлад к сердцу его, когда тот обернулся, точно его кто окрикнул. Подле мальчугана стояла тяжёлая фигура Малюты. Скуратов, верно, приглядывал за мальчишкой, чтобы тот и впредь оставался незамеченным. Фёдор сглотнул вставший ком в горле, и в памяти его ожили слова Скуратова.

«Поди, травили её… От дознаём нынче, беседуем по-свойски… Мало ль – авось есть в чём покаяться?» – пронеслось в голове Басманова.

То, что мальчишка Колычёв жив – и без того скверно, и чёртов Скуратов тут как тут.

Фёдор сам не заметил, как прикусил губу до крови, и взгляд его беспокойно бегал из стороны в сторону. Воротившись на пир, Басманов казался пуще прежнего развесёлым. Он громко присвистнул, видя, как без него уж затеялась схватка. Генрих сцепился с кем-то из крестьянских, уж явно забавы ради – немец широко улыбался, подзывая соперника на своём наречии и уж готовясь к большой охотой продолжить мордобой.

Холоп был мужиком здоровым и мордатым, да видать, его и напоили славно, что уж всяко не ведал страха сцепиться с опричником. Фёдор с большим оживлением глядел, как занимается драка, обходя шумное пиршество, когда крестьянин обрушил Генриха об стол.

Фёдор вытянул полотенце из-под тяжёлого блюда и спешно отёр пот и кровь с лица Штадена. Хлопнув друга по плечу, Фёдор шепнул ему пару слов, вызвав у немца ухмылку. Басманов, верно, чем-то раззадорил наёмника, отчего тот с пущей яростью вернулся в драку.

* * *

Малюта провёл утро в тяжком ожидании. Отчего-то посланные холопы где-то запропастились.

«Привести мальчишку – эдакий труд!» – негодовал про себя Скуратов. Того поймали за руку, как в погребах кувшин обтёр едкой дрянью. В потёмках сырых подвалов и впрямь у него тайник целый был припрятан за рухлядью. Верно, что не впервой сим промышляет мальчуган.

То сразу доложили Малюте, и опричник пригрозил каждому язык клещами вырвать, коли проболтаются о мальчишке. Ой и много ж уговоров применил, чтобы с мальчиком разговориться, чтобы убедить Сёмку Колычёва признаться, кто он и роду какого и кто надоумил его от так вот поступиться.

Лишь когда Скуратов заверил, что он и поручил сберечь мальчишку от гнева царского, токмо тогда и изложил Сёма, как он бежал с усадьбы отцовской. Назвавшись холопом Бельского, воротили мальчишку князю земскому. Иван и надоумил мальчика, как сможет Сёма отомстить за отца своего и за всю кровь неповинную, пролитую на земле русской.

Внимал Скуратов рассказу мальчишки да припоминал наверняка – за Колычёвыми посылали Фёдора Басманова.

«Ты ж у нас воин славный, Федюш, – думалось Григорию. – Неужто с мальчишкой не совладал? И прежде ж рука не дрогнула ни пред детьми, ни пред бабой али стариком, а нынче ж что? Даже сродника своего, Юрку горемычного, и того прирезал… Эдак с чего ты нынче так-то сплоховал?»

Так и думал Скуратов, потирая руки да всё предвидя, как Фёдору придётся пред царём изъясняться. Право, и сам Малюта не прочь послушать – отчего же нынче милость в Басманове проснулась к мальчишке?

Сёму Скуратов прятал от прочих глаз, ибо ведал, что только Фёдор, паскуда, прознает – пиши пропало. Мальчишка и свет божий видывал лишь ночами, а всё прочее время хоронился, где придётся. Знал Малюта, что ежели бить мальчугана, так никакому слову его веры не будет – поди, нехитрое дело, дитё запугать побоями, он тебе и не такое выдаст, да на любой лад. От и ждал нынче Скуратов, как приведут к нему Сёму Колычёва, целёхонького и невредимого. Да отчего-то крестьяне, верно, не торопились.

«Верно, позабыли, так я уж напомню сволочам!» – уж подумал Григорий, вставая с кресла, как вдруг, точно вторя его мыслям, в коридоре послышались спешные шаги.

Скуратов сам отворил дверь. Холоп, мчавшийся со всех ног, опёрся рукой о стену, чтобы не налететь ненароком на опричника, да как пал на колени.

– Григорий Лукьяныч, помилуй, боярин, не гневайся, молю! – взвыл холоп, не переведя духу.

– Да полно тебе на земле валяться-то! – добродушно молвил Скуратов, поднимая крестьянина с полу. – Чёй же стряслось-то?

– Мы за мальчишкой глаз да глаз, ай подошёл к нам этот… ну, Андрей Володимирович, не здешний который… мол, на псарню надобно ему помощника, мол, делов там на раз, два и обчёлся… – тараторил сквозь сбитое дыхание несчастный.

– И всего-то? – усмехнулся Малюта, хлопнув мужика по плечу. – Эдак ты ж меня кошмаришь?

– Дык… опосля того мальчишку-то мы и сыскать не можем… – сглотнул крестьянин.

– Ну и бог с ним, сам сыщу, – ответил Скуратов, пожав плечами. – Аль ещё чего?

– Нет, боярин, храни вас Бог, Григорий Лукьяныч! На сём всё, – доложил крестьянин.

Малюта ухмыльнулся чуть шире, вцепился в затылок холопа да долбанул о стену со всею своей силой. Отвратительный звук вторил каждому беспощадному удару, и лицо холопа обратилось омерзительным месивом. Когда ярость Скуратова остыла, он отшвырнул его да напоследок пнул в живот – мужик даже не дрогнул. Переступив через изуродованное тело, Малюта пошёл прочь.

«Это ты зря, зря…» – думал Скуратов, бредя по коридору.

Рынды расступились, давая Малюте предстать пред владыкой. Для Скуратова не было, увы, никаким удивлением, что подле царя вновь вился молодой Басманов. Он сидел на окне, тихо наигрывая на гуслях да подпевая, покуда владыка восседал на троне, задумчиво смотря куда-то пред собой. Появление Малюты изменило его взгляд, и царь коротко кивнул пришлому опричнику. Фёдор остановил игру, но не встал со своего места и даже не отложил инструмента.

– И что же? – вопрошал Иоанн, протягивая свою руку.

Малюта глубоко вздохнул и поцеловал царский перстень.

– Отравитель отделан, добрый мой владыка, – доложил Скуратов.

– И кто же замыслил то преступление? – спросил царь.

– Бельский, – сокрушённо кивнул головой Малюта.

Царь поджал губы и кивнул.

– Кто ж ещё… – горько усмехнулся Иоанн, мотая головой, осеняя себя крестным знамением.

Оба опричника – что Фёдор, что Григорий – последовали тому примеру.

Повисло недолгое молчание.

– Какой уж спрос с мертвеца? – вздохнул владыка, подпирая голову рукой.

– И право, – согласно кивнул Скуратов да украдкой поглядел на Басманова.

Фёдор холодно смотрел на опричника. Малюта совладал с собой.

«Вынюхал-таки, сука татарская», – подумал Скуратов и на сём откланялся государю да пошёл прочь.

* * *

Генрих обернулся через плечо на свист. Собаки, окружавшие его, всё так же смирно сидели на месте. Штаден жестом велел им оставаться на месте и, оглядев свою свору, развернулся к ним спиной да пошёл к деревянной ограде. Там уж стоял Фёдор, опёршись на забор. Генрих вытер руки о подол своего одеяния – немец только-только закончил с кормёжкой.

– Без тебя б пропал, – вздохнул Фёдор, с улыбкой глядя на Генриха.

Немец пожал плечами.

– Я-то думал, дело какое-то будет уж под стать… – отмахнулся он.

– Спасибо, – молвил Басманов, точно не слыша слов друга.

* * *

Иоанн переступил порог опочивальни супруги. Подле ложа царицы сидела старая знахарка Агаша. Крестьянка так уморилась заботой об государыне, что усталость уж закрывала ей глаза. Посему Агаша даже не заметила появления владыки. Когда холопка всё же увидела государя, так вздрогнула и тотчас же поднялась со своего места. Иоанн же жестом велел не тревожиться об том.

Агаша с поклоном отступила от ложа царицы. Мария лежала целый день, не вставая. Её сухие губы потрескались, и чернела запёкшаяся кровь. Взгляд лениво и неохотно шевелился, и в самих глазах виднелась нездоровая желтизна. Царица сглотнула, увидев своего грозного супруга, и попыталась сесть ровнее, но день, проведённый в пленительной немощи, дал о себе знать. Каждое движение давалось с большим трудом.

Мария свела брови, готовясь к любым словам своего мужа. Иоанн же не говорил ни слова. Его тяжёлый взгляд медленно блуждал по супруге, по её ослабевшим плечам, по чёрным волосам, спутанно лёгшим как придётся. Царь коснулся её подбородка и направил измождённый лик на себя.

– Говорила же, – молвила царица, отчего-то даже с какой-то радостью, – я праздная.

Иоанн усмехнулся и сразу же поджал губы, продолжая смотреть на жену.

– Гляжу, тебе лучше носить в своей крови яд, нежели во чреве дитя? – вопрошал Иоанн, и пущай слова его были жестоки, говорил он их безо всякой желчи, без злости.

Иоанн сел на кровать рядом с супругою. Слегка коснувшись её руки, царь с прискорбием отметил, что кожа у неё липкая от пота, а тело теряет живительный жар и уже стынет.

Глубоко вздохнув, Иоанн осенил Марию крестным знамением.

– Аминь, – молвил царь, поцеловав холодную кисть супруги.

Мария безмолвно и заворожённо глядела на мужа своего, и, когда Иоанн покинул покои, с уст государыни сорвался глубокий вздох. Она скрестила руки на груди да глядела пред собой, покуда Агаша взбивала подушки.

– От знай я, как он переменится, – негодовала Мария, притом что сил в ней и впрямь не было уж-то много, – сама бы давно и отравилась!

Агаша улыбнулась, радуясь такому оживлению государыни.

* * *

Малюта довольно улыбнулся, ибо явился не зря. Он успел застать Генриха в его кабаке. Григорий махнул Штадену, и тот встал из-за стола да кивнул Малюте, приглашая к себе.

– Я ненадолго, Андрюш, – молвил Скуратов.

Немец уж налил им обоим водки, протягивая чарку Григорию. Малюта всё же не стал отказываться от сего гостеприимства.

– За царя, – молвил Штаден.

– За царя, – кивнул Малюта.

Штаден довольно шикнул да сел за стол, указывая на место подле себя.

– Ты бы это… – молвил Скуратов, садясь напротив да точно собираясь с мыслями.

Генрих повёл бровью, точно и не догадываясь, о чём нынче неймётся потолковать Григорию Лукьянычу. Видать, то не сильно-то пришлось по сердцу Малюте. Он цокнул да мотнул головой, а пальцы его принялись стучать об стол.

– Ты оно что, – продолжил Скуратов. – Головушку-то свою на плечах имей. Всякое ж бывает.

– Бывает, – согласно кивнул немец, наливая ещё водки.

– От, положим, – молвил Малюта, – ты ж и впредь будешь за Фёдора Алексеича впрягаться?

– Впрягаться? – переспросил Генрих, точно не разумея смысла слова сего.

Малюта усмехнулся.

– Коли встрянете в неприятность, – произнёс Скуратов, – так будете каждый сам по себе. И Федька-то выслужится пред добрым нашим владыкою. А вот ты…

Генрих беспечно пожал плечами.

– Стало быть, я выслужусь пред Федькою, чтобы он словечко за меня замолвил пред добрым нашим батюшкой, – ответил немец.

Григорий косо посмотрел на Штадена. Всяко та беспечность – поди знай, напускная ли? – много позабавила опричника. И разразился Скуратов весёлым смехом, да и Генрих заодно.

* * *

Наконец болезнь оставила Марию. Женщина встала на ноги после долгого бездействия. Каменный пол был много теплее, нежели стоило ожидать от середины весны – за окном ещё не сошёл весь снег. Мария первым же делом прильнула к окну. Нежное солнце заливало всё вокруг – куда ни глянь, так и разливалась Божья благодать.

Она подставила своё лицо, бледное и измученное болезнью, навстречу ясным лучам. Их манящее золото расплывалось ласковым теплом. Улыбка никак не унималась на устах Марии. Сердце её радостно забилось совсем иной, светлой и простой радостью, когда она ощутила на плечах своих нежные, мягкие объятия.

– Наконец-то, – едва-едва прошептала она, исполненная сокровенного трепета.

* * *

Иоанн жестом велел пойти прочь, и крестьянка спешно удалилась. Фёдор глубоко вздохнул, опускаясь на колено подле трона своего владыки. Он осторожно обхватил руку государя и, смотря на то безмолвное дозволение, припал в коротком поцелуе.

– Соболезную, царе, – кротко произнёс он, и его слова отдались эхом под расписными холодными сводами.

Иоанн кивнул, принимая сочувствие и даже находя в том странное утешение.

– Во сне – в мире и покаянии – не самый скверный исход, – молвил Иоанн.

Отчего-то на сердце владыки было много больше скорби, нежели сам он ожидал того.

Глава 5

– Вовсе уж стыду не ведает, паскуда! – сплюнул опричник, бормоча полушёпотом. – Нет, вы видали? Сучёныш басманский гроб царицы нёс!

– Поди, по его-то недосмотру и отравили государыню! – кивнул второй.

– Али, – мужик прочистил горло, глухо прокашлявшись, – очень даже по досмотру, да по особому. Видать, из ревности.

– Коли не того хуже – с прямого дозволения государя, – мотнул головой второй.

– И что ж нынче? Смотрины царские затевать будут?

– Затевать-то будут, да знать бы – покуда невест сыщем, не припасти ль какого паренька безбородого аль двух?

– Ты ж, поди, сыщи ещё, да чтоб подлее был да блудливей, нежели басманский…

Не успел договорить опричник, как и смекнуть тех знаков, что подали ему мужики за столом, как резко ударился об стол лицом. Хлынула горячая кровь из сломанного носа, и к застолью подсел Василий Сицкий, хмуро ухмыльнувшись опричникам. Князь и не подал виду, как приложил мужика. За ним следовал и Алексей Басманов. Всякие толки стихли.

– Что ж сделалося с харей-то твоей? – вопрошал Басман-отец, будто бы и вовсе не видел, где побился языкастый опричник.

Мужик прикрывал нос рукой, откуда всё вновь и вновь выступала кровь, да отмахнулся ото всякого расспроса.

– От и славно, – бросил Алексей, озираясь по обедне, али кто ещё чего сострить удумал.

* * *

Глубокий вздох сорвался с уст Иоанна, и пальцы его медленно скользили по холодным подлокотникам. Фёдор поджал губы, остановив чтение. Он отложил письмо в сторону, да наклонивши голову вбок, всё ждал, как владыка заметит, что речь смолкла.

Несколько мгновений тянулась эта тишина. Царь всё оставался в своих раздумьях. Безмолвие, право, затянулось много более, нежели ожидал Фёдор. Опричник сложил руки перед собой замком, упёршись о них губами.

– Чего умолк? – вопрошал Иоанн, поднявши очи к опричнику.

Фёдор вскинул брови, будучи застигнутым врасплох голосом владыки.

– Мне почудилось, ты и вовсе не внимаешь мне, – ответил Басманов да бросил косой взгляд на письмо.

– Не почудилось, – просто молвил царь, чуть поведя плечом.

Басманов глубоко вздохнул, поджав губы. Он перевёл взгляд на Иоанна, на его плечи, опущенные в усталом безволии, на его лицо, обратившееся холодной маской. Иоанн прикрыл тяжёлые веки и откинул голову назад.

– Всё проходит, – произнёс Фёдор.

Горькая улыбка озарила взор Иоанна.

– Устал я, Федь, – признался великий государь.

* * *

Владимир глядел на озёрную гладь. Вдалеке плыли точки – какие-то птицы уж воротились с юга. Взгляд князя был опустошён и будто бы слеп. Он сжимал свои руки, не чувствуя боли на обкусанных костяшках пальцев. Как вернулся из столицы, так и ходил княже, поникший да нелюдимый, чурался всякого люда. От и нынче в час вечерний всё сидел подле озера да пялился бездумно, хоть тени сгустились уж давно.

А меж тем в боярском тереме своё шло. Евдокия явилась к свекрови. Уж изучившись, она не поднимала взгляда на старуху. Молодая княгиня ожидала застать Ефросинью в скверном духе да яростном. Сама же старуха указала на место подле себя, не мучая сноху никакой работою.

– Вавка-то наш совсем вгрустнул, – вздохнула Ефросинья, сокрушённо мотая головой.

Евдокия кротко кивнула, воочию видя, что делается с мужем её.

– Все мы нынче сами не свои, – вздохнула она.

Старуху аж перекосило от одного только голоса снохи. Ох и лют был, ох и ненавистен был тот взгляд, коим Ефросинья глядела на неё.

– Ты же, сука, в чёрный платок куталась по Бельскому? – желчно вопрошала старуха.

Евдокия не молвила ни слова в ответ, поджав губы, к коим подступала колотящая дрожь.

– Дура, – злобно процедила Ефросинья, ругая сноху. – Поделом скоту. Подлюга. Ввязался сам и чуть нас не угробил, упырь. Теперь ещё и Челядина порешили, и дружков евонных!

Евдокия силилась перевести дыхание – гневные речи свекрови будили в ней и без того бушующую тревогу.

– Эко ж их, надобно ж в жизни ловчей быть! Она, погляди-ка, на братца всего – ушлый ублюдок! – бросила Ефросинья, смотря на сноху.

Евдокия подняла взгляд на старуху.

– Чёрт бы побрал Андрюшку, – цокнула старуха, мотая головой. – Удрал-то раньше всех, дерьма кусок! Поведай-ка мне, девка, как нынче связь держишь с ним?

Евдокия тотчас же замотала головой, как вдруг свекровь грозно ударила рукой по столу. Сноха вздрогнула, поджав губы.

– Пущай-ка теперь твой брат поганый послужит, – молвила старуха. – Ванька рехнулся – от и режет народ свой на потеху. Положилася ты на дружка своего Бельского да шайку евонную, и что ж? Гниют, твари. А мне гнить рановато. А Вавке уж и подавно. Нынче мы сами по себе. Меня Вавка за стару дуру держит – как о стенку горох. А от за тебя, паскуду позорную, каждый раз вступается. Надоумь его.

Евдокия с замиранием сердца внимала словам свекрови, и страх неистовый наполнял сердце её.

* * *

Свора опричников нагрянула в имения Бельского. По дороге пожгли деревни да выискали ближних дружков князя. Огонь поил небеса горьким дымом, и серые клубы вздымались вновь и вновь и разносились молодыми ветрами. На широком открытом дворе сгребали девиц да делили меж собой прелестных от дурнушек. Ежели девица была пригожа собой, молода да здорова, то путь ей был лишь в Москву, ко двору. Прочих опричники делили – местами с бранью, таская девок за длинные косы. Особо верных князю Бельскому уж выставили в ряд, готовясь вешать на воротах.

– А ты, видать… – молвил один из мужиков уже с петлёю на шее.

Алексей перевёл взгляд на него да быстро просёк, куда мужик всё смотрит. Морозов волочил по земле девицу за волосы. Она рвалась диким зверем, крича во всё горло. Басман прикинул, что, видать, девчушка кем-то да приходится висельнику. Фёдор краем уха подслушивал да уж вешал прочих – один за другим висельники предавались последней агонии. Он было обернулся на Алексея, да решил не ввязываться-то – всяко отец управится со своим.

– Видать, – сглотнув, продолжил мужик, сжимая руки, связанные пред ним, в кулаки, – ты-то будешь Басманом?

Алексей пожал плечом да кивнул, опёршись ногой о бочку, подставленную изменнику под ноги.

– Одно токмо и радует, – произнёс мужик, стиснув зубы да вздымая голову кверху, и, набравши в грудь воздуха, продолжил во всё горло: – Что не токмо наши дети отданы царю на поруганье да расправу.

Вся братия обратилась к сему возгласу. Холод сковал тело и душу Фёдора, как только он взглянул на отца, не будучи в силах сдвинуться с места. Басман едва-едва не выбил бочку из-под ног мужика, как вовремя одёрнул себя. Алексей лихо снял петлю, повалив приговорённого наземь. Пару мгновений Басман и сам провёл в оцепенении, но, едва пробудившись от него, выдохнул сквозь зубы.

Афанасий Вяземский, что был и впрямь поодаль, спешно вышел чрез толпу да был уж готов вмешаться, коль в том будет нужда. Меж тем Басман подобрал с земли своё копьё, брошенное уж за ненадобностью. Наступив мужику коленом на грудь, Алексей одним ударом рассёк ему бровь до крови. Тех мгновений обуявшей огненной боли с лихвой хватило, чтобы Басман раскрыл эту поганую пасть да вставил древко с такой силой, что зубы мужика впились, оставляя отметины на дереве.

Опричник спешно оглянулся вокруг да прихватил первый попавшийся под руку булыжник. Грубые удары в неистовой ярости дробили зубы и челюсть мужика. Он хрипло дышал, захлёбываясь горячей кровью, покуда удары безжалостно вновь и вновь разрывались издирающей болью. Братия с большим рвением глядела, как Басман расправляется со здешним князьком. Средь прочих глаз, алчно взирающих на мордобой, были глаза Фёдора.

Опричник в ужасе внимал отцовской слепой ярости, и каждый грубый хруст, каждое алчное до жизни всхлипывание сквозь кипящую кровь било в самое сердце его. К горлу подступило незримое удушье, и каждый миг этого мерзотного зрелища раздирал душу в клочья. Фёдор не мог отвести взгляд, и он смотрел, едва-едва дыша.

Наконец Алексей поднялся во весь рост и бросил булыжник – камень попал прямо в глазницу несчастного. Фёдора пробрали холодные мурашки, когда он услышал хриплое дыхание через залитый кровью, растерзанный и обезображенный рот. Алексей перевёл взгляд на братию.

– Дим, подсоби-ка! – Басман обратился к Хворостинину, указывая на край копья.

Опричник понял просьбу и наступил на древко, прижимая край к земле. Алексей встряхнул руками да повёл плечами, подходя к другому краю копья, что малость приподнялся над землёй. Стиснув зубы, Басман резко наступил, пригвождая в землю всё древко целиком. То уж напоследок размозжило безобразное лицо, и отвратительный хрип наконец-то стих.

* * *

За обедней братия была тиха. Афанасий поглядывал – не явилися ль Басмановы? Но сих видных опричников было не видать до самого окончания трапезы. Не у одного-единственного Вяземского пред глазами стояла расправа над брехливым мужиком, и не один-единственный Вяземский припомнил и слова, что сыскали эдакую ярость.

По окончании трапезы Афанасий послал за Кузьмой с порученьем, а сам поднялся в свои покои. Князь хотел было приступить к своей службе – премного работы было, премного, да всяко дело отчего-то не шло. А меж тем явился и Кузьма.

– Не прибывали в Кремль, – доложил пришлый. – Ни отец, ни сын.

– Как прибудут – дай знать, – хмуро молвил Вяземский, отпуская мужика.

* * *

Фёдор сидел поникший. Плечи его тяжело опустились. Грудь, точно прибитая каменной плитой, сжималась тугой глухой болью. В горле стоял ком. Водка вновь ожгла рот его, и Басманов резко шикнул, стиснув зубы до скрипа. Генрих приобнял друга за плечо, но Басманов лишь мотнул головой.

– Ты ж не понял… – молвил Фёдор, мотая головой.

Басманов подпёр голову рукой, коротко шмыгнув носом.

– Это меня он хотел прибить, – процедил Фёдор сдавленным шёпотом.

Едва Генрих хотел что молвить, дверь скрипнула. Немец обернулся и застыл. Фёдор же холкой чуял, что неча и оборачиваться. Он стиснул зубы ещё сильнее.

– О, Андрюш, и ты здеся? – холодно молвил Басман-отец, не сильно-то пытаясь дать беззаботности голосу своему. – Тебя там ищут. Поди-ка, прогуляйся пока что.

Фёдор всё сидел спиной к отцу, прикусив губу до крови и вовсе не чувствуя боли.

– Уж коли ищут – так пусть пожалуют сюда, – молвил Генрих, пожав плечами.

– Полно, полно… – произнёс Фёдор, похлопав друга по плечу. – И впрямь, пойди пока…

Опричник обернулся и встал со своего места, тотчас же отведя взгляд. Генрих глубоко вздохнул и, коротко кивнув, оставил Басмановых. Фёдор взял чарку для отца, налил ему водки, а опосля – и себе. Бросив короткий взгляд, Фёдор позвал Басмана сесть подле себя.

Под тяжёлой поступью отца пару раз скрипнул пол. Алексей сел да глубоко вздохнул, глядя на сына, сидевшего к нему вполоборота, чуть подавшись вперёд. Фёдор заламывал себе руки, будто бы почуяв взор его, унялся, но сам не заметил, как руки вновь принялись заламываться. Алексей молча мотнул головой, устремляя свой взор куда-то в тёмный угол пустого кабака.

– А сам как думаешь, – наконец вопросил Басман-отец, – злюсь ли я на тебя?

Фёдор свёл брови и кивнул.

– Ага, – с глубоким выдохом протянул Алексей. – И того словами не передать. От же ж сука, не думал я, что и вовсе способен ко злобе такой лютой. Много грехов на роду нашем… И нынче, и братоубийца, – продолжил Басман, глядя на сына. – И теперь это на всю жизнь с тобой, до самого гробу и там на Судилище страшном. Али думаешь, и Царь Небесный не спросит с тебя?

На сих словах Фёдор поднял взгляд на отца, не смея молвить ни слова поперёк, и голова его невольно мотнулась из стороны в сторону. Алексей умолк на пару мгновений, и то дало будто бы короткую передышку тому закипающему отчаянию в душе Фёдора.

– И сердце моё страждущее до сих пор оплакивает убиенного, и вместе с тем нету мочи мне смерти желать тебе. Нет мне покоя посему. И едва ли будет. Ох уж ты и подкинул забот мне на старости лет, от уж спасибо тебе, сынок, – вздохнул Алексей, постукивая пальцами по столу.

– Прости, – в глухой беспомощности выговорил Фёдор сквозь ком в горле.

Его волнение заглушало всё, и сколь бы ни было глупо да наивно, он всяко молвил своё. На дрожащих губах Фёдора горело столь многое, столь пламенное, терзающее и рвущее, но воли нынче не хватало на то. Алексей глубоко вздохнул, поглядев на сына.

– А от ещё… – молвил Алексей, взяв чарку водки.

Фёдор сглотнул да кивнул, готовый внимать и боле.

– А сам как думаешь, – вопрошал Басман-отец, – дам ли я хоть одной мрази на тебя рот разевать?

Фёдор свёл брови, переводя взгляд на отца. Алексей глубоко вздохнул да поджал губы, мотнув головою и подымая чарку. Сын дрожащей рукой взял свою. Они согласно стукнулись и выпили разом.

– Ты – мой сын, Федь, – Алексей обрушил руку на плечо опричника.

Фёдор аж вздрогнул от сего прикосновения, а внутри всё металось и спуталось, и никак не хватало воздуха.

– И я своими руками порву пасть каждой шавке, пусть токмо вякнет, – молвил Алексей, откинувшись назад. – И мне плевать, за кем будет правда. Плевать, Федь.

– Отче… – молвил Фёдор, сам не ожидая, сколь сильна дрожь в его голосе нынче.

– За тебя, Федь, – молвил Алексей, наливая им ещё водки.

Басман-отец пролил мимо, и вовсе не оттого, что рука его дрогнула, а с того, что сын его вскочил с места да крепко обнял своего старика.

* * *

Евдокия напрягала глаза, читая бледные чернила. Строки расплывались, огонька свечи едва-едва хватало. Она цокнула и тотчас же бросила послание в огонь.

– Чёрт… – тихо прошептала она, обхватив себя руками.

Осторожный стук в покои Владимира гулко разнёсся по уснувшим коридорам. Евдокии уж подумалось, что супруг давно спит, но скорые шаги разуверили её в том. Владимир отворил дверь и выглядел взволнованно.

– Голубка моя? – вопрошал князь. – Отчего же тебе не спится нынче?

Евдокия мотнула головой, поджимая губы.

– Не спится, княже, не спится. Меня пугает то, что вижу я, – молвила она, точно делясь великим сокровенным.

Владимир замер, ужаснувшись недавними видениями в столице.

– Ты ещё всего и не видела, свет мой, – молвил князь, распахивая дверь перед супругой да радушно приглашая её войти.

– Коли это гложет твою душу, поделись со мною, – произнесла Евдокия, медленно ступая по опочивальне.

– Что?.. – вопрошал Владимир, потирая переносицу. – Ох, свет мой, ни за что, нет… Тебе и без того хватает тревог… И полно об этом, полно…

Когда князь поднял взгляд, его супруга уже сидела на его ложе. Владимир и впрямь был несколько смущён сим. Меж тем она согласно кивнула.

– И право, право… – молвила она. – Полно об этом. Оставим всякие волненья и всякую скорбь. Просто будь подле меня.

Владимир всё не мог перебороть подступающего смущения, сел на постель. Евдокия подалась к мужу, и мягкая улыбка осветила её лицо. Князь был в растерянности. Его сердце, терзаемое тревогами и тяжкими, жестокими думами, отчаянно искало покоя, и сейчас он был подле нежной своей голубки. Но что-то в его беспокойном сердце твердило, что нынче негоже предаваться тому, о чём и молвить боязно. Но Евдокии были чужды эти запреты. Она подалась вперёд, запечатлев осторожный поцелуй на щеке супруга.

– Что?.. – Владимир отпрянул в недоумении, безуспешно подыскивая слова в своём ослабшем рассудке.

– Будь подле меня, душа моя, – прошептала Евдокия.

Щекочащий холодок пробежал по телу князя, когда жена коснулась его шеи, заводя руку к затылку. Мягкое поглаживание отзывалось внутри его, пробуждая его тело. Дурманящее сладострастие сливалось с постыдным волнением. Каждое прикосновение к супруге он совершал с трепетной нежностью, граничащей со страхом. Евдокия обращала взгляд мужа на себя, но он не мог, не смел на неё смотреть.

Глубоко дыша, Владимир обнял супругу дрожащими руками и столь же неожиданно отстранился прочь. Князь чувствовал, что не может совладать с горячими слезами, подступившими к его глазам.

* * *

Когда Владимира застало раннее пробуждение, его слабый разум предался видениям прошлой ночи. Когда же сонные очи узрели Евдокию подле, князь замер, силясь разграничить правду от лукавых образов. Княгиня лежала с открытыми глазами и слабой улыбкой на алых устах.

– Ты плачешь?.. – встревожился Владимир, принявшись утирать её слёзы. – Тебе дурно?

– Да, – тихо призналась она, и улыбка не сходила с лица.

– Неужто?.. – Князь сел в кровати, уже порываясь покинуть покои. – Я велю подать…

Одно лишь прикосновение уняло его пыл. Евдокия взяла мужа за руку. За поджатыми губами она прятала ласково-лукавую улыбку. Владимир лёг обратно в постель, и сердце его замерло, когда супруга положила его руку себе на живот. Дрожь обуяла тело его, он не мог вымолвить ни слова, уставившись на жену. Она согласно кивнула, и Владимир завлёк её в нежные объятия.

* * *

Дверь кабака отворилась, и Алексей вышел на крыльцо. Потянувшись, опричник с ухмылкой кивнул Генриху. Видать, немец всё это время стоял неподалёку, опёршись о забор.

– Всё ещё тут, чёрт иноземный? – вопрошал Басман, подходя к нему.

– Ага, – кивнул Генрих, кивая на коня Алексея. – Вона лошадку вашу сторожу.

Басман усмехнулся, сильно похлопав немца по плечу.

– Иди лучше Федьку моего сторожи, – молвил Алексей, садясь верхом.

Генрих с улыбкой ударил себя в грудь, принимая наказ Басмана-отца. Немец воротился в кабак, застав там Фёдора. Тот шмыгнул носом, а рукой вытирал левый глаз.

– Гойда на речку? – вопрошал Генрих, приобнимая Фёдора за плечо.

– Гойда, – кивнул Басманов, поднимаясь на ноги.

* * *

Глаша отступила да с поклоном пустила князя Вяземского в покои.

– Чёй, Афонь? – вопрошал Алексей, скинувши шашку на стол.

Сам Басманов едва воротился в свою опочивальню и, право, подивился, что так скоро уж понадобился кому-то. Глаша уж прибыла к Алексею и прислуживала подле него, помогая раздеться опричнику. Паче прежнего холопка подле Басмана служила. Дрогнуло что-то в сердце Вяземского, и отвёл взгляд от неё, едва-едва завидя, как лик её переменился, помрачнел.

– А Федьку не видал, Данилыч? – вопрошал князь.

– Чё ж не видал? С немцем со своим. Поди, снова умотали к чёрту на рога, дурью маяться, – ответил Басман-отец. – А какое к нему дело?

Вяземский отмахнулся.

– Делу-то никакого, – молвил Афанасий. – Просто велено было прознать, где он да в порядке ли.

– Не прибил ли его батя? – с тихой грустью усмехнулся Алексей. – Не боись, не прибил.

Афанасий усмехнулся, мотая головой да проведя по бороде.

– Ну и славно, – кивнул Вяземский да отдал поклон. – Ну что ж, бывай.

– И ты, Афонька, – молвил напоследок Басманов.

* * *

Генрих воротился в кабак поздней нощью. Его конь устало передвигал ноги, истомлённый да умаянный лихой скачкой. Ещё не въехав во двор, немец приметил Алёну – она снимала бельё с верёвок. Оставив большую корзину, девушка в большом нетерпении вышла встречать Генриха.

– Скверные вести, – молвила она, мягко обнимая немца за плечи.

Генрих недовольно цокнул да кивнул, чтобы уж всё выложила.

– Последний обоз даже до границы не доехал, – молвила Алёна. – И людей перебили.

Немец коротко кивнул.

– Ну, Царствие им, что уж… – произнёс Генрих, осенив себя крестным знамением.

– Тот князь гневлив? – вопрошала Алёна.

– М? – немец повёл головою к девушке.

– Ну, тот князь из Алена твоего, коему ты долг-то выплачивал? – спросила она.

– Да чёрт с ним, – отмахнулся немец.

Глава 6

Ясное солнце нежно ласкало лазурные небеса. Двор укрылся мягкой травкой, и средь молодой поросли то и дело проступали полевые цветы. Подле стогов сена для царских конюшен затеялось славное оживление. Двое царевичей с большим чаянием всё глядели-глядели, ждали-ждали, а сами-то и не ведали чего.

Фёдор Басманов сидел на корточках рядом с царскими детьми. Опричник глубоко вздохнул, поправляя сухую солому да вновь направляя кусочек диковинного стёклышка. Рядом стоял Генрих, скрестив руки на груди. Наклонив голову, немец всё поглядывал за стараниями друга. Чуть поодаль стояла Варвара, придерживая юного Петю – мальчик уж мог стоять, пущай и с опорою. Прочие няньки держались несколько поодаль, чтобы не толпиться.

– Ты солнце заслоняешь! – недовольно шикнул Фёдор, обратившись к Генриху.

Немец пожал плечами да посторонился.

– Переверни стекло, говорю ж, Тео, – молвил Штаден.

– Да уж повернул, не в том дело! – ответил Басманов.

Точно назло, по небу проплыло облако да сокрыло небесное светило. Фёдор недовольно поджал губы да встал в полный рост. Царевичи переглянулись меж собой, не ведая, что ж нынче будет, но всяко предвкушая какую-то забаву от царского кравчего. Покуда лёгкая тень не давала исполнить задуманного, Фёдор и Генрих обменялись лишь взглядами, ибо при детях государя особо уж приходилось следить за бранью да сквернословием.

Наконец ясный свет вновь разлился вовсю, и Фёдор опустился на одно колено и всё же вновь перевернул стекло иной стороной. По сухим травинкам пробежали два зайчика, и стоило им сойтись, как Басманов замер, выжидая того самого мгновения.

Дети восторженно ахнули да захлопали в ладоши, едва солома загорелась сама собою. Слабый дымок восходил вверх, и огонёк медленно, но верно пожирал сухие подношения.

Генрих потрепал Фёдора по голове, а сам Басманов предавался радости, видать, пуще всякого ребёнка.

– Всё я правильно держал, – самодовольно молвил кравчий, поднимаясь в полный рост.

Царевичи, склонившись подле лёгкой растопки, с большою охотою раздували тлеющий огонёк.

– А если огонь разнесётся? – обеспокоенно спросила Варвара, подходя к мужу.

– Стало быть, погорит пол-Москвы, – усмехнулся Фёдор, пожав плечами.

– А ещё пол-Москвы спалит их отец, – молвил Штаден, чуть призадумавшись.

Фёдор присвистнул да хлопнул Генриха по плечу. Юной же княгине Сицкой-Басмановой шутки такие не были уж столь потешны.

– И всяко же стоит потушить, – молвила она с поклоном да пошла к нянькам обратиться, чтобы принесли воды.

Фёдор меж тем любовался стеклом – экий же диковинный подарок. Призадумавшись, Басманов едва не упустил из виду не кого-то, а самого князя Вяземского. Фёдор помахал ему издали, и Афанасий, пущай и шёл стороной, свернул к ним. Афанасий приветствовал всех коротким кивком, а затем уж оглядел Фёдора, замотал головой да сложил руки на груди.

– А я-то, дурак, – усмехнулся Вяземский, – порадовался было. Неужто Фёдор Алексеич к наукам пристрастится? От же ж – то для чтения, а он солому жжёт на потеху.

Фёдор и без того был весел, а доброе журение князя лишь больше разыграло. Басманов тут же спрятал стекло за спиной, будто бы опасаясь, что Афанасий нынче отзовёт свой дар обратно.

– Я же не ради своей потехи, Афанасий Иваныч, – начал оправдываться Фёдор. – Но ради светлых наших царевичей.

Вяземский усмехнулся, перенимая часть беззаботной весёлости.

– Неисправимый ты баловник, Федя, – отмахнулся Афанасий.

– Ага, – с довольством кивнул Басманов да поглядывал краем глаза, как беспокойные няньки несут воды.

* * *

Владимир сжимал в ладонях холодные подлокотники царского трона.

«Почему так тихо?..» – думалось князю, покуда палата обратилась мертвенным безмолвием. Царь стоял спиной к трону, замерев да преисполнившись ожидания.

– И семью его? – вопрошал властный голос владыки, и слова его вознеслись под расписными сводами.

Владимир сглотнул.

– И семью, – ответил князь, собрав всю волю в кулак.

Раздался грозный грохот цепей. Двери разверзлись, и в зал вволокли нагую деву в цепях.

– Нет! – в ужасе вскрикнул Владимир, да не мог сдвинуться с места – на его плечо опустилась твёрдая рука, а тело всё сделалось немощным.

– Умоляю, брат! – закричал Владимир, узнавая в узнице жену свою.

Её живот уж округлился, а сама Евдокия не поднимала взгляда. Иоанн не внял мольбе брата. Мгновение пронзило всё тело леденящей дрожью, и Владимир пробудился от собственного крика. Князь закрыл себе рот руками, не в силах унять дрожь. Зубы стучали, точно на лютой стуже, и лихорадочная дрожь пробила всё тело.

Страшное видение всё ещё стояло перед глазами. Владимир встал с постели, и пущай шаг его нетвёрд и шаток, он спешно побрёл по коридору, держась за стены руками. Сердце бешено колотилось, когда князь приотворил покои жены. Она дремала в своей постели. Её спокойное, мирное лицо поведало князю, что, верно, княгиня не видит никаких снов. Владимир сглотнул, прикрывая за собой дверь. Оставшись в коридоре, он силился унять свой беспокойный дух. Силы покинули его, и князь медленно сполз по стенке, всё задыхаясь после плача.

* * *

Над Московским Кремлём медленно восходило солнце. Наступало мягкое лето.

Тяжёлый сон отпускал рассудок Басмана-отца. Алексей поднялся да сквозь мутную пелену оглядывался вокруг себя. После пирушки братия спала вповалку прямо на полу, на подушках, шубах али вовсе на голом камне – чай, морозы уж были позади. Басман скверно ухмыльнулся, не найдя средь дремлющих ни Иоанна, ни своего сына. Алексей сплюнул наземь да отогнал мысль снова нарезаться до беспамятства.

С тяжёлым сердцем да и головой он поднялся на ноги. Выйдя во двор, Басман вздохнул полной грудью. Воздух был напоён бодрящей свежестью. Пойдя к бочкам с водой, Басманов ополоснул своё лицо, воротясь в прежний свой дух.

– Славно нынче, – раздалось подле Алексея.

Опричник обернулся да завидел Малюту.

– А то, – согласно кивнул Басман да, потянувшись, добавил: – А всяко ж раньше было славнее.

– Эйто уж наверняка, – согласно кивнул Малюта, ополаскивая своё лицо и шею. – От сколько ни пей – всё одно, да наутро – по коням лихим да в бой!

Алексей усмехнулся, смачивая виски.

– Было ж… – протянул Басман.

– А Казань-то? – усмехнулся Малюта, пихнув Басмана локтем в бок.

Алексей уж заулыбался, припоминая славное былое.

– И не говори, – вздохнул Басман. – То-то было раздолье. А нынче из амбаров выволакиваем скотину тупоумную. Какая ж тут слава будет?

– И не говори, – согласно молвил Малюта. – Это нынче свыклись уж. А помнишь, как ту бойкую надобно было?..

Скуратов не договорил, а уж по лику басманскому всё ясно было – помнил всё, помнил.

Давнишнее дело. Как царица почила уж вечным сном, неутешен был царь. И не нашёл он покоя боле и предавался блуду. Алексей об том уж знал наверняка, да боле того, подыскивал девиц. Будучи с царём в особом свойстве, зачастую говаривали они с Иоанном о девках, порой спьяну, порой на трезвую. Посему Алексей уж выведал, какие боле придутся царю по душе. Оглядывая девок, Басман наставлял их, как вести себя при владыке.

То было скверное дело – посредь нощи вызвал царь Малюту да Алексея и велел им умертвить наскучившую девку. Уж в чём провинилась – концов не сыскать. Слухов ходило много, а так-то доподлинно ничего и не ясно. Девчушка была отчаянной – русской речи не знала, а посему зоркая была да приглядывалась к каждому шевелению. От только по шагам и поняла, что за нею пришли. Ещё тогда Басман для себя порешил, что паршивка-то точно знает, что боле не мила государю, а посему и ждёт, как придут за нею.

Уж будучи людьми ратными, Малюта с Алексеем, ясное дело, с девкой дикой совладали, да право же – ох и подивилися. Дралась она в такой ярости, в таком пылу, что пришлось поломать её знатно. И будто бы она не чуяла боли, всё рвалась и рвалась прочь, пока не прибили её окончательно. Тогда и привиделось Басманову, будто бы живот её округлился. Как то показалось, так и гнал мысли прочь. Скверное было дельце, скверное. От уж много лет минуло, а Алексей всё помнил нелюдимую девчушку, что боролась с ними. Боялся сознаться Басман, прежде всего самому себе, отчего было столь много пылкой ярости, отчего же дралась не на жизнь, а на смерть. Басман сжал кулаки да потряс ими, мотнув головой.

– Славные были времена, – молвил Алексей, пожав плечами.

– Я ж не со зла, – вздохнул Малюта.

– Что-то непохоже, – сплюнул Басман, – не нарывайся, Гриш.

Скуратов поднял руки, да будто сам был удивлён поднявшемуся гневу Алексея.

* * *

Спешные шаги раздались на лестнице, и вскоре в покои Ефросиньи постучался её сын. Князю отворили дверь, и Владимир тревожным взором окинул покои матери. Старуха жестом прогнала крестьянок – девки скоро собрали свои рукоделия да прошмыгнули прочь. Ефросинья сидела у окна, укутанная в тёплый платок, несмотря на славную погоду.

– Говорил с жёнушкой своей? – вопрошала княгиня, когда Владимир сел подле неё, пряча в ладони лицо.

Несколько мгновений стояла тишина.

– Она хочет, чтобы мы бежали, – глухим шёпотом сокрушённо признался Владимир.

Ефросинья презрительно и желчно цокнула.

– Мол, письмо моей рукой заверить надобно… чёрт… – глухо прервал себя князь, мотая головой.

– От сучка непутёвая! – процедила княгиня.

Владимир молчал, мотая головой, и не заметил, как вновь прикусил костяшку до крови.

– Хоть какие вести из столицы-то? – вопрошала Ефросинья.

Владимир надрывно усмехнулся, и голос его дрогнул.

– От кого? – с тихой жалостью молвил князь, вставая с места. – От Репиных? Быть может, от Согорских? От вдовы Овчининой? Али от Бельского вестей ждёшь, матушка?

– Хоть от кого-то? – спросила старуха.

Владимир обхватил себя руками, поглядывая в окно. Он пожал плечами.

– Сицкие живы, – тихо молвил князь.

– Те, что с Басмановыми породнились? – вопрошала Ефросинья.

Владимир глубоко вздохнул. Стоило матери упомянуть то имя, как пред глазами снова стояла жестокая расправа.

– Нам ничего не грозит, – произнёс Владимир, вскинув голову куда-то вверх, и точно пытался уверить прежде всего самого себя.

– Как и твоему злыдню-братцу, коему всё неймётся народ жечь да рвать, – ворчливо добавила старуха.

* * *

Евдокия отошла от беспокойного сна. Она придерживала висок, что ныл от боли. Княгиня застала супруга за сборами. Владимир обернулся к жене и подал руку, когда она ступала с лестницы.

– Не будил тебя, чтобы проститься, – так сладок был сон твой, голубка, – молвил князь, отпуская руку жены.

Евдокия ответила мягкой улыбкой, поглядывая на холопа, проходившего мимо с тяжёлой корзиной.

– Куда ты, милый? – вопрошала Евдокия.

Владимир поджал губы да стыдливо отвёл взгляд в сторону.

– Давно пора уж, – молвил князь, обхватив себя рукою. – Я так ни разу не проведал отца Филиппа. А он был нам ближе всех, покуда были детьми.

Княгиня кивнула.

– Дорога не близкая. Уж обожди без меня пару дней, голубка, – напутственно молвил князь.

Владимир хотел было уж пойти к двери, как остановил сам себя. В сердце его метнулась мятежная мысль. Она промелькнула лёгкой тенью на его лице, а взор наполнился сомнением. Евдокия же смиренно выжидала, как муж поделится своей волею.

– И ежели… – продолжил Владимир.

Супруга подалась к нему, внимая речи с большим чаяньем. Казалось, она уж ведала, что гложет супруга.

– Ежели даст благословение… – с трудом выговорил Владимир.

Евдокия не дала договорить мужу, взяла его руки и поцеловала. Князь опешил, а как только отмер – так отнял руки от супруги.

– На всё воля Божья, – с кротким поклоном ответила Евдокия.

Владимир окинул нежным взором супругу свою. Взяв верных людей, они тронулись в путь. Дорога тяжело далась Владимиру – волнения ни на мгновение не отпускали сердце его. Когда наконец князь Старицкий прибыл к монастырским стенам, тело его было изможденно.

Он постучал трижды, прежде чем привратник, шаркая тяжёлыми ногами, подступился да впустил князя с его людьми. Внутри монастырской крепости лето занималось сладким своим благолепием. Деревья перешёптывались богатой листвой, которую бегло трепал тёплый ветер. Владимир испросил благословения, сложив руки пред собой, и старый монах осенил князя и спутников его крестным знамением.

– Благодарю, отче, – молвил Владимир.

– Откуда путь держите? – вопрошал старик, идя вдоль ряда молоденьких яблонек.

– С Вереи, – ответил Старицкий.

– Не близко же… – вздохнул монах. – Что ж завело вас?

Владимир глубоко вздохнул, пряча взор от светлых очей монаха. Бледно-голубые глаза казались вовсе белыми.

– Пришёл я исповедаться отцу Филиппу, – молвил князь, боясь укора в том проникновенном взоре.

Заместо того же монах лишь глубоко вздохнул, поджав губы.

– Оно что ж… – опечаленно молвил старец. – Ты запоздал, княже.

Старицкий поднял взор. К горлу подступил ком, покуда холод пробирался к рукам и шее.

– Что?.. – глухо взмолился Владимир.

– Он уж окончил земной свой путь, – смиренно молвил монах, осеняя себя крестным знамением.

– Нет, но ведь… – сглотнул князь, унимая подступающую дрожь.

– Ещё в начале весны, – сказал святой отец, мотая головой.

Старицкий замер, чуя, как сокрушающее, измождающее бессилие подлой змеёй сдавливало его горло.

– Молитесь о душе его, – произнёс монах и уж было хотел оставить князя, как Владимир резко схватил его за локоть.

– Скажите же, отче, что же сгубило? – вопрошал князь.

– Всему приходит конец, – ответил святой отец, воротя взор в пол.

– Скажи мне, – твёрдо повелел Владимир.

Монах сглотнул, и тихое признание ударило князя в самое сердце. На мгновение мир стих – листья беззвучно трепетали на ветру, не издавая никакого шума. Владимир не помнил дороги домой. Весь рассудок его занялся видениями из Московского Кремля. Притом то была не страшная расправа, но брат его. Владимир вспоминал, как Иоанн говорил об отце Филиппе, как улыбка не сходила с его уст, как голос царский не дрогнул.

«Неужто…»

Эти мысли оглушительным вихрем взбились в голове князя. Они не отпускали его до тех самых пор, как он очутился на крыльце собственного дома. Дрожащий от усталости и жуткой боли, тянущей где-то глубоко внутри, Владимир брёл, не примечая ничего на своём пути. Владимир было ступил на лестницу, и деревянная ступень повела протяжным скрипом. На сём рассудок милосердно покинул князя.

* * *

Владимир глядел на бумагу, дрожащей рукой опуская перо. Всего пара кривых строк – не боле, да подпись. Короткое послание. Владимир даже не ведал, к кому обращено оно.

Мимолетный, но безмерно сильный порыв побудил Владимира порвать письмо, сжечь, изжить всякую мысль о вероломстве, но то – лишь миг. Князь с тяжёлым сердцем поднялся и направился в покои супруги. Дверь была приотворена – княгиня переплетала косу перед сном.

Она обернулась на вошедшего супруга и поднялась со своего места. Её взгляд метнулся на бумагу, которую князь сжимал в руке. С глубоким вздохом Владимир подал письмо Евдокии.

– С твоих слов сего должно хватить, – тихо и разбито молвил Владимир.

* * *

Перо треснуло, залив пальцы Иоанна чернилами. Фёдор тотчас же обернулся на звук, отпрянув от зеркала. Стиснув зубы, царь овладевал собой, покуда опричник спешно принялся вбирать чернила белым полотенцем. Владыка огляделся, точно выискивал во мраке своей опочивальни того незримого врага, что подступился слишком близко.

– Царе? – вопрошал Басманов, обратя взор Иоанна на себя.

Очи государевы метались, впиваясь лютым прищуром в дрожащие тени. Его сбитое дыхание хрипло раздавалось в ночной темени.

– Что тебя гложет, мой царь? – вопрошал опричник.

Эти слова молвлены были с такой сокровенной силой, что их хватило Иоанну, чтобы избрать путеводной нитью. Прильнувшие к сердцу и к разуму страхи расступались, покуда царь внимал живому голосу. Фёдор воротил Иоанна от тех жутких видений, но смутное и до боли скверное чувство не покидало царя, и он крепче сжимал руки своего слуги.

– Что видишь ты, сокрытое от взора моего? – тихо шептал Басманов. – Что тебя гложет?

* * *

Евдокия делила ложе с мужем. На сердце её впервые было не столь тревожно. Она не спала – многие думы роились в её голове. Долгие годы она лелеяла мечту увидеться на чужбине со своим братом Андреем. Каждое письмо, каждая весточка от Курбского грела ей душу, и каждый раз она отрывала от сердца послания и бросала в огонь.

И всё же нежное сердце её дрогнуло, и Евдокия приберегала лишь самые близкие, самые тёплые послания от Андрея. Эти строки были ей единственной отрадой, единственным утешением и самым большим страхом.

Нынче же волнения поутихли. Она лежала подле супруга, и князь не решался прильнуть в объятьях к супруге. Владимир предался поверхностному сну – он беспокойно ворочался, не находя покоя. К Евдокии сон не шёл, но он и не нужен был ей. Впервой за долгие годы несчастной её доли она тихо и безмолвно радовалась, упиваясь хрупкими своими мечтами.

Когда солнце стало приступать к окнам, осторожно протискиваясь сквозь ставни, Евдокия собралась покинуть мужа да заняться хозяйством. Резкий крик разбудил Владимира. Княгиня согнулась, крепко обхватив себя за живот. Владимир спросонья замер, видя кровь на руках своей жены.

– Ты поранилась?! – Владимир в ужасе метнулся к супруге.

Княгиня же отпрянула прочь, соскочив с кровати, да отступила. Она мотала головой, а подбородок её дрожал, сдерживая рыдание. Владимир свёл брови, пытаясь взять в толк, что стряслось с его голубкой. Белая сорочка, как и простыни, и перины, была пропитана кровью.

Наконец мысль, ясная как день и с тем же беспощадная, озарила ум князя. Он сглотнул. Не будучи в силах унять своей тревоги, он осторожно протянул руку супруге, вставая с кровати.

– Тише, тише!.. – молвил Владимир, взяв в толк, в чём дело.

Евдокия мотала головой, зажимая рот руками. Плечи её вздрагивали, и не было ей сил совладать с тем пристыженным позором, что скверной измарал супружеское ложе.

– Не горюй, голубка моя, чего ж ты?.. – тихо произнёс князь, подходя к взволнованной донельзя супруге.

– Это ж… – задыхаясь от плача, бормотала она, мотая головой.

– Ну, ну… – Владимир завлёк жену в объятия, не чураясь замараться её кровью.

– Я… – сквозь сбитое дыхание молвила княжна. – Я взаправду… взаправду верила, что ношу под сердцем наше чадо.

– Ну чего же ты? – поборов ком в горле, ответил Владимир, успокаивая волнения супруги. – Всё славно, голубка моя. Не печалься, молю тебя, свет мой.

Когда Владимир оставил супругу, чтобы та переменила одежду, князь побрёл, снедаемый думами, не разбирая дороги. Ноги его сами вывели к озеру. Утренний туман стелился над холодной гладью. Мягкий день не спешил заниматься. Озеро вторило каждому шевелению летнего рассвета. Когда солнце уж поднялось, Владимир приметил фигуру, что шла к нему. Он спешно поднялся, оглядывая Евдокию.

– Княже… – молвила княгиня.

Владимир сглотнул и кивнул головой, чая каждого прошения своей жены.

– Чего ж ты так напугалася, лебедь нежная моя? – вздохнул князь. – Будто крови не видывал…

Княгиня облегчённо вздохнула, прильнув в объятиях к супругу. Владимир чувствовал, как дрожь владеет женой его, как тело содрогается. С тяжёлым сердцем князь перевёл дыхание. Его ещё не покидала мысль об их чаде, коему уж не суждено было родиться.

– Ты же не отрёкся от намеренного? – вопрошала Евдокия, проникновенно и тихо, ища ответа во взгляде мужа.

– Не отрёкся, – ответил Владимир, проводя по своему лицу.

– Не горюй, душа моя, – молвила княгиня, – у нас будут ещё дети. Там, вдали ото гнёту…

Князь улыбнулся, надеясь подбодрить супругу, и что-то в сердце его надорвалось, и боле не мог сдерживать подступивших горячих слёз.

* * *

Иоанн предстал пред образом Спасителя. Икона, покрытая тёмной копотью, казалась окном к страшному откровению. Сердце владыки тревожно билось, и он был готов внимать божественному наваждению. У входа в церковь на скамье сидел Фёдор. Подавшись вперёд, он упёрся локтями о колени. В руках он крутил плеть, туго сгибая её да перекручивая.

Басманов не сводил взгляда с застывшей мрачной фигуры владыки. К сердцу его подступал мертвенный холод, неизъяснимый, неведомый рассудку. Фёдор не ведал страхов Иоанна, да и сам владыка, будь на то благая воля, не мог бы обличить терзанья свои речью человеческой. Но видел Басманов, читал в очах беспокойных, читал в каждом жесте, в каждом рвении владыки – чёртов круг сужается. Фёдор был подле Иоанна, не ведая, сколь силён рассудок владыки, может ли внять он речи, видит ли верного слугу подле себя. Всё, чем пылало молодое сердце, – быть со своим царём и, ежели будет на то воля неба, взять ношу его на свои плечи.

Тяжёлое безумие будто бы скопилось над расписными сводами, подступив в богохульной близости ко святым образам. Тишина, стоящая в соборе, делалась невыносимой. Басманов заслышал шаги и обернулся. Он был рад любой живой душе, даже явившемуся Малюте. Фёдор поднялся, убирая плеть за пояс, да кивнул Скуратову. Токмо по одному взгляду на Григория разумел Басманов – вести скверные. Иоанн медленно обратил чёрный взор на Скуратова.

– Ну же, – тихо, с надрывной хрипотцой молвил владыка.

Фёдора пробрало до дрожи это отчаяние. Он осторожно подступился к Иоанну, и будь они одни, заключил бы его в крепкие объятия, точно вырывая из цепких когтей того уныния, которое нахлынуло на владыку накануне.

– Взяли, – доложил Малюта.

Хотел ли опричник назвать имена али нет, Иоанн воспретил, выставив руку пред собой.

– Привести в Кремль, – повелел Иоанн. – Не сметь ранить, ни его, ни жену.

Малюта поклонился и спешил исполнить повеление владыческое. Не успел Скуратов покинуть собора, как Фёдор метнулся к Иоанну, ибо предвидел, как силы подвели его. Басманов вовремя подоспел и был опорой царю. Владыка судорожно сжимал в ладонях чёрное одеяние опричника, и уста царские безмолвно шевелились, жадно глотая воздух.

– Царе, свет мой, – шептал Фёдор, сдерживая ком, вставший в горле.

Опричник отвёл Иоанна ко скамье. Владыка прильнул к каменной стене, запрокидывая голову назад. Самого опричника пробила дрожь при виде той бессильной разбитости, которая оставила свой след на царском лице, но Фёдор не отпускал руки царя, силясь утешить его.

– Вот что гложет меня, – прошептал Иоанн, не открывая глаз.

* * *

Владимир сидел за столом, держа Евдокию за руку. Княгиня недвижимо глядела пред собой, и глаза её, красные от слёз, блестели мёртвым стеклом. Рынды, приставленные ко входу, молча лицезрели чету Старицких, холодно и бесстрастно. Раздался гулкий отзвук шагов. Евдокия не повела головой – уж давно ей виделось то, чему нынче суждено свершиться.

Иоанн явился в залу, и Владимир не мог признать брата. Грозный, величественный царский лик веял беспощадным хладом. Подле владыки бесшумной тенью ступал Фёдор Басманов.

– Я ей муж, и всяко прегрешение на мне, царе! – взмолился Владимир.

Рвение Старицкого было пресечено – опричник осадил князя за плечо, не давая ему подняться из-за стола.

– Слух али память твою отняло – неведомо, – молвил владыка, занимая трон во главе стола. – И всяко – просил я тебя – не взывать к милости моей.

Под эту мерную и холодную речь вошёл стольник, принеся две чаши и ставя их супротив супругов Старицких. Сердце Владимира забилось, и к очам подступила пелена. Мысли забились сумасбродным роем, уж предвкушая, предвидя то, что нынче уготовано.

– Брат… – тихо умолял Владимир, мотая головой, не веря, не внемля тому, что видел он. – Я повинен во всём, лишь я, даруй ей жизнь, смилуйся!

– Ибо не милостив я, – произнёс Иоанн, глядя на того сквозь полуопущенные веки.

Старицкий задыхался, не в силах вымолвить того, что беспощадно горело у него на устах.

– Она… царе, великий добрый владыка, она носит дитя! – взмолился Владимир.

Лицо Иоанна на мгновение ожило – во взгляде проснулась какая-то кипящая жилка. Но в то же мгновение княгиня громко сплюнула наземь, беря чашу в свои руки.

– Хоть умри мужчиной! – бросила княгиня, прерывая речь эту, гордо вздев чело.

– Нет! – вне себя от ужаса вскрикнул Владимир.

Басманову хватило сил не дать князю вырваться. Старицкий в страшном бессилии смотрел, как его возлюбленная жена собственною волей опаивала себя жгучим ядом. Отрадная улыбка растеклась на устах Евдокии, когда её чаша уже была пуста. Несколько мгновений она пребывала в трепетном оцепенении, покуда едкое пойло не извратило её нутро. Иссушающая боль стелилась по горлу. Сердце лихорадочно билось, точно не ведая, что уж сладостней будет оставить всякую борьбу.

Всё то время не смолкали мольбы Владимира – истошные, надрывные и отчаянные.

Княгиня рухнула наземь, и лихорадка бесила её. К устам её подступила пена.

Фёдор, всё это время не сводивший взора с Владимира, лишь мельком поглядел на владыку и неволей перенял ужас его. Иоанн сохранял хладнокровную величественность, и жестокое лицо не давало слабины, но отчего-то вид княгини передёрнул что-то в самой глубине его души. Что-то покоробилось, и это не могло уйти от чуткого пытливого взора Фёдора.

Владимир в какой-то миг замер, предаваясь леденящему душу смирению. Осипший, слабый голос его наконец-то стих. Он глядел на тело нежной своей голубки, и жестокие нечистые духи шептали ему, кабы всё сложилось, не возжелай князь её в супруги. Старицкий не мог отвести взгляда. Хотел, ибо пред ним свершился самый лютый кошмар зловещей ночи, но не мог отвести взгляда. Хватка опричника ослабла, а то и вовсе отпустила Владимира.

– Почему так тихо? – осипшим голосом произнёс Старицкий.

В этот миг Иоанн точно отмер и перевёл взгляд на брата. Опричник обернулся через плечо – и было уж поздно что-либо делать. Владимир топил своё отчаяние, испивая из чаши жадными глотками. Он никогда не был столь алчен до питья, как в эти последние мгновения своей жизни.

Агония Владимира длилась недолго. Иоанн не сводил взгляда, видя, как брат его, отроду немощный и слабый, как его до глупости доверчивый Вава исходит кровавой пеной.

Наконец всё закончилось.

Фёдор стоял подле владыки, и боле всего на свете опричник желал унять ту глухую жестокую боль, которой терзался Иоанн. Басманов не смел сказать ни слова, ибо никакие слова не воротили время вспять. Не мог он дать ни исповеди, ни покровительства, ни попросту слов утешения в том великом горе. Фёдор мог лишь быть рядом, подле своего государя, и сердце опричника скорбело вместе с царским сердцем. Иоанн глубоко вздохнул, прильнув спиной к холодному трону.

Что-то навеки оборвалось.

Когда Басманов завидел, что владыка скоро молвит, опричник подался боле.

– Когда ты предашь меня, – произнёс Иоанн, – беги так и прячься так, чтобы я не мог изловить тебя. Ибо суд над тобой будет во сто крат страшнее и жестокосерднее, ибо сегодня моё сердце обескровилось.

Фёдор стиснул зубы, внимая беспощадной царской жестокости. И ведал Басманов, и твердил себе, что ныне воля царская отравлена горем и несчастьем, и всё же речь Иоанна пришлась жестокой раной.

– Когда предам, владыка? – вопрошал Фёдор, прикусив губу до крови да заглядывая в очи царские.

Иоанн глядел на тело своего брата.

– Когда, – кивнул царь. – Тебе не будет никакой пощады, никакого прощения и никакой милости вовек, аминь.

Иоанн осенил себя крестным знамением и поцеловал свой нательный крест.

Дрожащими руками Фёдор обхватил царскую руку и припал на колено. Он прикоснулся губами к царскому перстню.

– Аминь, – эхом вторил Басманов.

Глава 7

Фёдора несколько смутил огонь в печи – нынче посреди лета в том не было никакой нужды. Да при том, что Иоанн, бывало, и в студёную пору будто бы вовсе забывал о лютом холоде и токмо уж после просьб Фёдора велел топить печи. И всяко опричник подошёл к владыке, протягивая сложенную доску с шахматами. Иоанн не удостоил слугу ни единым взглядом.

Приняв в руки шахматы, царь пребывал будто бы где-то далеко отсюда. Его пустой разбитый взгляд не шевелился. Фёдор вздрогнул от резкого движения, когда владыка швырнул доску с фигурами в огонь. Басманов ужаснулся той отчаянной отрешённости, коим полнился каждый жест царя. Царь же оставался недвижим, и чёрные глаза его обратились на огонь.

Янтарным змием вился пламень, пожирая фигуры обеих сторон.

* * *

В Кремле всё стихло. Иоанн восседал на троне, а мысли его сковались безмерной скорбью. Холодный царский взор не шевельнулся, когда на порог явились доложить.

– Светлый государь, посол чужеземный принять просит, – лишь слабый отзвук той речи коснулся уставшего рассудка Иоанна.

Царь медленно поднял взгляд, беспросветно тёмный и тяжёлый.

– Раз просит, то жизнь ему, видать, не дорога, – молвил владыка, едва оскалившись. – А пущай, пущай…

Эти слова глухо сошли с уст Иоанна, и когда царь поднял взор, его лицо искривилось в насмешке над своим бессилием. Царь не мог отвести взор от призрака, что явился нынче к нему.

* * *

Фёдор вошёл в царские покои. На нём не было излюбленных его украшений – ни серёг, ни перстней с самоцветом. Полумрак окутывал фигуру Иоанна. Владыка сидел, поставив локти на стол, а мрачное чело его упиралось в кисти, сложенные в замке. Опричник глубоко вздохнул, видя то унылое бессилие в этой скорбной фигуре. Когда Басманов сделал несколько осторожных шагов к своему царю, Иоанн поднял взгляд.

– Остави нас, – тихо повелел владыка, глядя пред собой точно слепец.

Фёдор замер на месте.

– А ты, Федь, проходи, – продолжил Иоанн, опуская руки на подлокотники кресла.

Басманова пробил холод от этого голоса. Он невольно повёл головой, точно ощутив того третьего – незримого и нечестивого, кто стоит подле них с Иоанном. Пересиливши всякое волнение, Фёдор приблизился к владыке, опустился на колено. Едва опричник наклонился, чтобы поцеловать царский перстень, резкий удар чуть было не повалил его вовсе с ног. Фёдор чудом устоял, опёршись рукой о стол. Опричник сдавленно взвыл, чувствуя горячую кровь у себя во рту.

Резкий удар пришёлся тяжёлым перстнем по зубам – Фёдор почувствовал языком скол на левом клыке. Опричник дал по столу несколько раз, глуша ту нестерпимую боль. Всё то время Иоанн взирал на слугу своего с алчущим и жестоким любопытством. Фёдор поднял взгляд на владыку, не убирая руки ото рта, который заливался горячей кровью.

– Неужто так больно, Федюш? – спросил Иоанн, вставая с кресла.

Басманов бросил короткий взгляд на кровь, оставшуюся на белой ладони. Он отвёл глаза и сплюнул на пол, утирая губы тыльной стороной ладони.

Взгляды их встретились. Он смело взирал на владыку, пересилив всякую робость.

– Пущай, – ответил Басманов, – я всё снесу.

Иоанн усмехнулся, окинув опричника взглядом с ног до головы.

– Пошёл вон, – повелел царь.

Эти слова, брошенные будто поганому псу, были горьким унижением. Фёдор сглотнул ком в горле, поведя головой и глядя на Иоанна исподлобья.

– Я не оставлю тебя, – произнёс Басманов, мотая головою.

Его голос дрожал от глухой, бестолковой боли, и он из последних сил мирился с нынешним нравом государя, ибо владыка был убит горем. Иоанн же усмехнулся, даже не взглянув на опричника.

– Звучит точно проклятье. Притом для нас обоих, – протянул владыка, опираясь рукой о каменную стену.

Фёдор сжал кулаки и уж был не в силах совладать с той жестокостью. Он глухо усмехнулся и замотал головой, опуская взгляд. Басманов не дал воли горячим слезам, подступающим к очам. Резкий и глухой смешок сорвался с запёкшихся губ Басманова. Фёдор ударил об стол рукой и не чуял никакой боли. С трудом он разжал кулак – кисть дрожала.

– Аминь, – молвил он, осеняя себя крестным знамением.

* * *

Фёдор лежал на боку, обхватив себя рукой поперёк. Его взгляд бестолково пялился в стену. Сон не мог идти к нему, гнусное тянущее недомогание разбило всё его тело.

Уже отчаявшись найти покой этой нощью, опричник поднялся с ложа, потирая затылок. Оглядев свои покои, Басманов слушал взволнованное сердце своё. Трепетало оно горькой болью да изнывало тревогой. Пред очами его стоял образ великого царя, сражённого новым горем, которое было много больше его самого. Во рту ещё стоял вкус собственной крови, к коему Фёдор уж успел привыкнуть.

Тихо вздохнув, опричник обхватил себя руками. Он обратил взор к лампадке. Неведомо было и самому, чем ведом он был, когда вставал на колени и когда сложил руки свои в молитве. Долгое время рассудок его безмолвствовал. Никакая молитва не шла на ум.

«Отче… – воззвал Фёдор, и брови его хмуро свелись, – неужто не видишь Ты? Мало ли он пережил? Мало ли сродников и друзей схоронил? Даруй прощение, Отче, и сердце его исцели, израненное, измученное, страждущее и неспокойное. Яко Благ и Человеколюбец, аминь».

* * *

Ещё заря не занялась на ясном небосводе, когда Генрих возвращался с охоты. Уж завидя кабак, немец вовсе не спешил скинуть поклажу свою. Заместо того он обернулся, заслышав знакомый голос и ржание Данки. И впрямь слух не обманул Штадена – то нынче был друг его.

– Чего ж в рань такую? – вопрошал немец, и лицо его помрачнело, стоило Басманову подъехать ближе.

Рассечённая губа и синяк были больно уж приметны на белом лице Фёдора. Штаден хмуро свёл светлые брови, понимая, сколь скверно нынче и тело, и дух Фёдора. Когда Басманов спешился, шаг его был шатким – он держался одной рукой за седло.

– Будь другом – не спрашивай, – слова Фёдора лишь большей хмурости навели.

Штаден внимательно поглядел на синяк – и впрямь было сложно упустить эдакое.

– Пойдём, Тео, – молвил Генрих, придерживая друга за плечо.

Со двора вышел Шура-цыган и принял дичь от Штадена. Раскланявшись, черномазый что-то протараторил на своём наречии да поспешил прочь, на кухню. Они переступили порог кабака. Фёдор рухнул почти сразу же, прислонившись спиной к стене. Его взор уставился куда-то вверх, покуда немец достал водки. Басманов охотно выпил безо всякой закуси. Генрих не приставал с расспросами. Они молча пили водку, и наконец Фёдор вздохнул с облегчением – боль притупилась.

Белые пальцы Басманова – безо всяких перстней уж и непривычно было глядеть – тревожно стучали по столу. Он тихо усмехнулся сам себе под нос, мотая головой, предвидя уж и точно ведая, какой вздор, какой вздор.

– Он кого-то видит, – тихо произнёс Басманов, не подымая взор.

Немец, всё ждавший, как друг молвит чего, был весь во внимании.

– Порой таращится… Жуть, – цокнул Фёдор.

Штаден сглотнул, видя, как друг сжал кулак, скомканно говоря об том.

– Там, видать, и впрямь кто-то есть, – продолжал Фёдор, мотая головой да упёршись рукой о переносицу.

– Ты хоть спал нынче? – вопрошал Генрих, кладя руку на плечо Басманова.

Фёдор нездорово усмехнулся, и Штаден скоро заверился в своей догадке.

– Пойдём. Айда со мной, – молвил немец, поднимаясь со своего места.

Генрих отвёл Фёдора по лестнице наверх и отпер свои покои. Басманов рухнул в кровать и чуть ли не сразу забылся сном.

– Тут точно никого нет, – добро заверил Генрих.

– Ты тоже поспи. Нынче ж служба ещё, – только и успел молвить Фёдор, прежде чем забыться сном.

Генрих напоследок оглядел покои и, заверившись, что всё славно, оставил Басманова.

* * *

Когда чуть перевалило за полдень, Фёдор воротился в Кремль. Едва он вошёл в трапезную, взоры – украдкой али прямые – разом обратились на него. Сам же молодой опричник первым же делом искал владыку. Место во главе стола пустовало. Фёдор сам не ведал, что за чувство прильнуло к его сердцу, но всяко решил об том не тревожиться. Он сел возле отца, поздоровавшись с ним коротким кивком. Хоть волосы и закрывали пол-лица сына, Алексей сжал губы да насупил брови, видя синяк.

Фёдор, будто бы предчувствуя расспросы отца, коротко мотнул головой. Басман лишь глубоко вздохнул, покосясь сперва на царское место, что доныне пустовало, а потом и на вход. Фёдор же приступил к трапезе, превозмогая внутреннюю тягость. Едва он откусил ломоть хлеба, так замер, насилу сдерживая протяжный стон. Он совладал с собой, зажав кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Фёдор прикрыл рот рукой, выплёвывая непережёванный кусок хлеба. Ещё до того, как он поглядел на свою руку и приметил тёмные пятна, он распробовал вкус крови. Злобно бросив еду на пол, он спешно встал из-за стола да пошёл прочь, не внимая ничему. А за столом прошёлся шёпот, пущай и многие благоразумно хранили молчание, будто и вовсе не глядели на молодого Басманова. Средь тех безмолвствующих был и Малюта, но улыбка его была красноречивей всякого пересмешка. Алексей громко прочистил горло, ударив о стол, – и братия притихла.

Едва Фёдор вышел во двор, так сплюнул наземь. Уж стал конец лета, и слабый ветерок трепал траву, успевшую пожухнуть. Он быстрым шагом подошёл к бочке, скидывая наземь крышку. Он лихо зачерпнул воды и прополоскал рот. Студёная вода успокоила опухшую десну на какое-то время, но стоило Фёдору сплюнуть, как боль возвращалась.

Ещё пару раз ополоснув рот, Басманов взбесился с того неуёмного огня, что мучил его. Он впился дрожащими руками о край бочки. Нечто гнусным удушьем подступилось к горлу, мучая до горячих слёз душу его. В исступлённой ярости Басманов опрокинул бочку с водой и бездумно пнул пару раз, да с такой лихой силою, что едва ль не потерял равновесия. В тот миг он обернулся и, увидев Вяземского, быстро унялся. Фёдор перевёл взгляд на бочку, что покачивалась на земле.

– Федь? – молвил Афоня, поглядывая на Басманова, покуда тот не поднимал взгляда.

Глубоко вздохнув, Басманов убрал прядь за ухо, обратившись взором к князю. Вяземский не мог скрыть смущения на лице своём, завидев синяк в такой близости. Афанасий поджал губы, покуда взгляд его тревожно дрогнул. Пускай Фёдор, как уж пристало, ловко совладал со своим недугом и быстро принял беспечный вид, но от взора Вяземского никак не ускользнуло случившееся в трапезной.

– Княже, – кивнул Фёдор, прикрывая едва очи от солнца.

– По службе мне надобно метнуться к одному своему немцу, – произнёс Афанасий.

Басманов вскинул бровь, точно вопрошая – аль какая помощь от самого Фёдора нужна?

– Он сносно врачует – поди, тем и выжил нынче, – пояснил Вяземский, поглядывая на синяк.

Долгих раздумий уж не было – щека горела, и все мысли Фёдора были лишь об том, как унять эту боль.

* * *

Альберт щурил слабые глаза, стараясь подставить лицо Фёдора к свету. Остриё резца впивалось в разгорячённую опухшую десну. Многого умения требовалось к тому, чтобы выскоблить раскрошившийся скол с зуба. Басманов стиснул кулаки, держась за стол да за резной подлокотник, и стойко сносил боль, покуда немец врачевал его.

Сидя поодаль, Афанасий и впрямь диву давался, как Фёдор и не дёрнул головой, покуда Альберт делал своё дело. Наконец немец отстранился да протянул Басманову настойку на горькой дяге. Фёдор прополоскал ей рот – жжение нахлынуло такое, что заглушило всякую боль. Сплюнув, Басманов утёрся тыльной стороной ладони да переводил дух.

– Всё заживёт, – заверил Альберт.

Вяземский довольно кивнул обещанию немца, но больно смущало его нынешнее положение молодого Басманова.

– Рад слышать, – молвил Вяземский, а сам поглядывал на Фёдора.

Сидел опричник, понурый и унылый, клоня голову книзу. Альберт был сведущ, что за человек Афанасий и что за службу несёт, а посему откланялся, да понял, что нужно оставить князя – авось надобно потолковать без лишних. Вяземский не спешил заводить разговор. Просто не ведал, с чем подступиться.

Фёдор поднял взгляд да повёл бровью со слабым кивком, абы спрашивая – чего? Афанасий глубоко вздохнул и уж было открыл рот, чтобы молвить, но что-то внутри пресеклось. Фёдор пожал плечами, поднимаясь со стола. Басманов подошёл к ставнице, где сразу заприметил поднос с водкой. Фёдор налил Афанасию и себе. Они молча выпили.

– Федь… – молвил Вяземский.

– Ты славный, Афонь, – кивнул Фёдор, отходя от князя.

Басманов рухнул на сундук, прислоняясь спиной к холодному камню, да запрокинул голову кверху.

– Но право, не серчай – уж задушевно нынче не поболтаю, – молвил Фёдор. – И избави от проповедей – наслушался, поверь, сполна наслушался. Не проберут тупую башку мою дурную.

Афанасий внимал той речи, и по мере того, как путаные слова бездумно брели, будто бы спотыкаясь друг о друга, князю всё неспокойней делалось. Фёдор смолк да, подавшись вперёд, упёрся локтями о колени, хмуро глядя в пол перед собой. Вяземский вернулся к письму, от коего отвлёкся. Что-то досадно гудело в рассудке князя, но всяко Афанасий решил об том не тревожиться. Тишину разбавлял скрежет пера. Цокнув, Фёдор провёл рукой по своему лицу и поднял взгляд на Вяземского.

– Прости, Афонь, – молвил Басманов, положа руку на сердце.

Вяземский подивился такой перемене.

– Это было впрямь грубо… – с досадой добавил Фёдор, потирая затылок. – Погано мне, от и злой как пёс.

– Я служу с твоим батюшкой, да при светлом нашем владыке – слыхал и погрубее, – добродушно усмехнулся Вяземский.

Фёдор улыбнулся в ответ, осторожно касаясь своей щеки, и с превеликой отрадой отметил, что боль мало-помалу угасает.

* * *

Иоанн сидел на берегу реки. Руки его ласкали мягкие травы. Зорким взором царь глядел на ту сторону, где ходил его брат Владимир, точно ища чего-то. Его беспокойный взор блуждал из стороны в сторону, точно не ведал вовсе, где очутился. Иоанн мог усмирить внутренний порыв свой и не подымался с места, не подавал голоса, лишь молча наблюдал за братом. Отчего-то ведал, что окликнуть – к беде.

Но всяко в одно мгновение братья пересеклись взглядами. Сердце Иоанна сжалось, и холод проник в нутро его. То было короткое мгновение, мимолётное и скорое – и Владимир продолжил блуждать, сам не ведая, чего ищет. От сердца отлегло. Иоанн глубоко вздохнул, чувствуя, как к его руке прильнули мягкие объятия. Владыка прикрыл тяжёлые веки.

– Остави меня, – попросил Иоанн.

– Оставлю, муж мой, – тихо и ласково лилась речь царицы Анастасии. – Как только отмстишь за гибель мою и детей наших, так оставлю.

Иоанн свёл брови, с ужасом готовый внимать.

– Назови их, – дрожащим голосом молил царь.

– Ведомо тебе ж, – был ответ, и видение стихло.

Иоанн лежал, отверзши очи и глядя в каменные своды. Несколько мгновений потолки дрожали, точно сквозь огненную дымку. Царь сел в постели, проводя рукой по лицу. Очи ссохлись и яро щипали, и принял то владыка платою за откровение, коего причастился сей нощью. Иоанн, не отошедший ото сна, мутным взором глядел впереди себя, до кощунства явственно видя, что грядёт нынче.

* * *

Первый круг братии всё ожидал явления владыки. Холода приступились нынче много раньше обычного – посреди осени уже дули ветра с сурового севера. В палате топили, и треск поленьев пощёлкивал в тиши. Давненько царь не собирал опричников – как Владимир усоп, едва с кем владыка обменивался хоть парой слов.

У каждого нынче были свои домыслы, что же преломило настрой государя, и всяко каждый смиренно выжидал, как явится владыка. Опричники перекинулись меж собой взглядами – безмолвно и вместе с тем красноречиво приметив, что молодого Басманова вновь отчего-то недостаёт.

Наконец царь явился в сопровождении Фёдора. Басманов проводил владыку до самого его трона во главе стола, а сам сел подле отца. Алексей нынче был угрюм. Иоанн глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу. Пронзительный взор его устремился на Малюту. Скуратов положил руку на грудь да поднялся с докладом.

– Слуг Старицких уж допросили, царь-батюшка, – молвил Григорий. – Велено им было к осени уж всё ценное свезти к Новгороду. Боле ничего не ведают – иначе бы выложили.

– Я долго терпел, – тихо произнёс Иоанн, жестом веля опричнику смолкнуть.

Затихли все. Иоанн взирал в пустоту, которая начинала дрожать пред его очами. Сглотнув, царь с непомерным упоением смирил бредни и безумия, что грызли его разум. Всё прояснилось. Впервые за долгие годы. Иоанн перевёл дыхание, не веря той тишине, что воцарилась в его рассудке. Холодная, смиренная трезвость. Всё то время опричники выжидали царской воли.

Фёдор читал перемены в образе Иоанна, и сердце волновалось боле и боле каждый миг. Не будь за советом отца, чёрта с два он бы оставался сидеть на месте и видеть, как незримые силы оковали разум царя.

– Слишком долго терпел, – произнёс владыка, открывая глаза.

Фёдор сглотнул. Он не узнавал владыки своего Иоанна.

– Сровнять Новгород с землёй, – приказал царь.

Глава 8

Кусачий мороз расходился по раскрасневшимся рукам. Мелкие белые крупицы кружились в студёном воздухе. Всё замерло во страшном ожидании. Алексей Басманов сжимал секиру, собираясь с духом. Царь восседал на троне, не отводя взгляда со своего слуги. К Басману подволокли изменника.

– Сука ты, – в хриплом бессилии шептал тот, подымая разбитый, мутный взор свой. – Я ж крёстный сына твоего.

Алексей не молвил ни слова, как упомянули его новорождённое чадо. Заместо того разум занялся суровой решительностью. Басманов взвёл секиру и одним милосердным ударом пресёк страданье. Сим же вечером Алексей допоздна засиделся в царских покоях. Они пили с владыкой крепкую водку.

– Стало быть, нынче тебе, Лёш, – молвил молодой царь, – тебе нынче-то и помирать нельзя? Не на кого будет Алексеича твоего славного оставить.

Басман горько усмехнулся да кивнул.

– От скажи мне, – велел царь, и Алексей повёл головой, обращаясь взором к владыке.

Иоанн выжидал, как Басман будет истинно готов внимать. Наконец государь продолжил.

– Не лукавь, – велел царь. – И молви мне, не из страха, но от сердца твоего, – свершил ли ты добрый выбор, праведный али злой да подлый?

Алексей мотнул головой, проводя рукой по лицу.

– Нету выбора моего, царе, – ответил Алексей.

* * *

В Кремле царила суета, какой ране не видывали. Приготовления к походу всё перевернули вверх дном, никому покоя не было. Все думные бояре, что служили в опричнине, созвали людей своих, дружины и ратников, и прочий люд. Премногое войско размещалось на местах, и всё до поры до времени – со дня на день надобно выступать. Оттого и спешка стояла такая, что голова кругом шла.

В первые же дни сборов забили несколько десятков крестьян – кого подавили лошади, перегруженные тяжкой поклажей, кого забили, ибо попали под горячую руку. Так али иначе, выдвигаться надо было немедля. Весь ближний круг опричников искал своих слуг и помощников, ибо с Новгороду воротиться не скоро было суждено.

Афанасий Вяземский впервой послал за Кузьмой да лично от царя поручение исполнил, разыскал своего немца-врача Альберта и велел быть наготове. Генрих навёл немало суеты в своём кабаке. Он проверил, чтобы дела все велись по уму и порядку, сверил счета и записки. Алёна меж тем была наготове – поведал Штаден ей о дальнем пути и сказал, что желает видеть её подле себя.

Каждый из братии управлялся напоследок со своими делами, готовясь к чему-то доселе невиданному. И всяко в той суматошной неразберихе Фёдор изыскался да улизнул прочь ото всех, чтобы свидеться с отцом с глазу на глаз. Алексей измотался с нынешними сборами – то уж ничего не сказать! На его плечи легли приготовления и ратных людей, и конюшен, и добычи с княжеств, и учёт весь. Но уж за короткую отлучку ничего не свершится, и посему отец с сыном остались в покоях Алексея.

– Тревожно мне, – признался Фёдор, проведя по своему затылку.

– А кому ж спокойно-то нынче? – тяжело вздохнул старый воевода, проводя рукой по лицу.

– С ним что-то творится, отче, – тихо произнёс Фёдор, заламывая руки свои, и, подняв взор на отца, продолжил. – Он теряет себя.

Алексей хмуро поглядел на сына, и Фёдор сглотнул и подался назад. Однако ж Басман не дал гневу воли, лишь пожал плечами.

– Он справится со своими бесами, – ответил Алексей.

– Но он не справляется. Этот поход – дурная затея и гибельная! То принято сгоряча.

– Ага, столь не в духе светлого нашего царя-батюшки, – усмехнулся Алексей.

Молодой опричник отвёл взгляд да смолк.

– Федь, – произнёс Басман-отец, и сын поднял очи, – уж я поболе твоего знаюсь с Иоанном Васильичем. И нынче он ведёт себя как и всегда.

* * *

Погода делалась всё жёстче. Лёд рано оковал реки. Толщи той хватало, чтобы не пускать судов и не пускать поверх себя саней. Будто бы всё естество природное противилось тому, чтобы кто-либо прибыл в светлый богатый град. И всё же царские люди прибыли в Новгород на заре, которая обагрила снежный покров, и мирный покой града был навеки прерван.

Ворвавшаяся свора, будто бы не ведая усталости с дороги, в кровавой беспощадности обрушилась на город. Войска царские подобились бесовскому зверью, нежели людям, и в зверствах своих превосходили самих себя. Опричники рвали детей на глазах матерей, и стоял вопль, коему нету названия в языках человеческих. Окропилась земля Новгородская кровью, ибо свершилась невиданная доселе резня.

Погромы заполыхали горькими пожарищами. Дым заволок юные небеса, открывшиеся новому дню. Братия выносила злато и шелка, парчу, тафту красоты неслыханной и многое, многое. То богатство, те блага роскошные новгородских пьянили уж одним видом своим. В несметной алчности опричники пустились в грабёж, разбои да насилье.

Наживилась братия до того, что уж было и пресытилась, да негоже оставлять новгородским добришко их. Всякий груз уж ежели не удавалось уволочить с собою – так сбрасывали в реку. Драгоценная тяжесть пробивала вставшую ледяную толщу и шла ко дну. Разбой опричников доныне не скалился столь злостно, столь яростно да раздольно. Каждый дом, каждые ворота и крыльцо каждое окропились кровью.

Через три дня слепой беспощадной бойни нельзя было ступить на улице, не натыкаясь на убиенные, поруганные и растерзанные тела. Трупы сгребались точно мусор – и ежели на то бывали силы у бесчинной своры, так скидывали в реку али бросали прямо на земле. Трупы коченели с холодов. Крысы и бродячие псы глодали окаменевшую плоть, растаскивая падаль по всему городу.

Эдаких зверств не ведал Новгород ни от одного захватчика иноземного. Опричники топили люд безо всякого разбора, безо всякого проку. Средь груд бесчестно убиенного люда шествовал царь, верхом на добром коне Громе во главе опричнины своей. Иоанн взирал на резню, учинённую его собственною волей. Его сердце слабо отзывалось смутным, глухим и тихим чувством. Очи владыки, точно закрытые сонной пеленой, взирали на смрадные трупы, и не знал наверняка он – явь то али наваждения бесовские.

Фёдор ехал подле царя, примечая и внимая той разбитой пустоте, что застилала царский лик. Иоанн с опричниками выехали на площадь, где некогда текла торговля, но пряности уж не манили сладкими душистыми духами – то сменилось горькой гарью, что стояла в воздухе. Не снег, но грязный пепел нисходил наземь. Фёдор с тяжёлым сердцем оглядывался на площадь. Подле собора жались ущербные оборванцы, босоногие даже в наступившую стужу. Черномазые и убогие, они точно крысы принялись бежать прочь.

Ничтожная россыпь ринулась бежать, но несколько фигур отбилось от общей шайки голодранцев. То был щуплый мальчонка – нескладный и нелепый, он оступился, и слабые ноги его подкосили. Мать его, укутанная в грязное рубище, прижимала второе чадо своё к сердцу, покуда помогала старшему сыну подняться с земли. Женщина, обнявши обоих сыновей, в ужасе бросила взгляд на приближающихся опричников. Меж тем братия уж приступилась совсем близко. Вдова жалась к стене переулка, пряча взор и чад своих от опричников. Её посиневшие тонкие губы безмолвно дрожали в молитве.

Иоанн глядел на дорогу, и оборванка попалась под его блуждающий взор. Вернее, не столь вдова, сколь её сын, с ужасом выглядывающий из объятий матери на приступившихся кромешников. Мальчишка был вне себя от ужаса и едва ли дышал, но не смел отвести взгляд. Притом и владыка отчего-то опустил свой будто бы слепой взор на оборванца.

Рассудок безмолвствовал, равно как и сердце, и Иоанн ступил дальше, ведя опричнину за собой. На том бы и разошлись, да царь заслышал глухой звук. Кто-то из опричников швырнул под ноги вдове чёрствую краюху хлеба. Царь круто развернул лошадь, и взор его во мгновение прояснился. Он обвёл взглядом братию, и безмолвное его повеление было выполнено. Опричники невольно отступились от того милосердного их собрата, который уж исполнился жалостью ко вдове.

Иоанн медленно поднял руку, указывая на нищенку и её ублюдков. Опричник с поклоном спешился и, обнажив шашку, скоро расправился с ними. Гибель наступила до милосердного быстро. Царский слуга поднял взгляд на владыку, как вдруг его пронял мертвецкий хлад, и всё существо его взвелось. Он узрел тот взор на себе, тот безмолвный приказ. Скуратов спешился, держа в своих руках тяжёлую секиру.

– Словом и делом, государь! – только и успела вознестись мольба, как Григорий рубанул грудь опричника, пробив кольчугу.

Братия оцепенела, наблюдая за расправою. Иоанн же развернул Грома и поехал прочь, будто бы ничего и не сделалось, покуда Малюта оттаскивал тело опричника прочь с дороги, волоча его к прочим безвестным трупам.

* * *

Зал Новгородского кремля взаправду завален был неземным великолепием. Злато да самоцветы затмевали взор, куда ни глянь. Иконы блистали драгоценными камнями в окладах золотых, лёг послушными волнами ласковый шёлк, вилась парча с плетущимися узорами. Княжеские венцы и скипетры покоились средь сих сокровищ.

Фёдор преступил порог, оглядывая свезённое богатство. И дивился же молодой Басманов грудам драгоценным, будто бы бескрайним, тем паче что видел своими очами, как немало богатств попросту выбросили в реку. Средь сих благ валялся ничком Васька Грязной, блаженно лыбясь, пропуская мимо ушей своих всякую брань.

– Ты погляди – что бы ни творилось, а он снова нарезался наглухо! – сплюнул Морозов, пиная груду награбленного. – Как ты, сука, пьёшь-то, когда эдакое ж творится-то?

Металл отозвался перезвоном, и Грязной поморщился от сего шума.

– Это вы лучше поделитесь-ка хитростью, как вы на трезву голову нынче ходите, когда эдакое творится-то? – протянул Грязной, потирая загудевшие виски. – Того и свихнуться недолго.

Фёдор чуть улыбнулся краем губ, глядя на то.

* * *

Кромешная безлунная ночь укрыла мраком те зверства, коим предали Новгород. Небо застилалось горьким дымом. По смрадным телам бегали крысы, жадно искусывая плоть. Отрубленные головы ссохлись на холоде. Безумно распахнутыми очами глядели они, со впавшими щеками, залитые кровью, и пики пронзали их у основания али уж как придётся. Стихли улицы, и лишь огни, дожирающие некогда чудесные терема, прищёлкивали точно клыками, жадно глодая свою добычу.

Генрих переломил треснутое древко копья через колено и бросил к догоравшим головёшкам. Оружие уж сослужило своё. Штаден недолго глядел на головёшки, объятые пламенем. Языки мерно дрожали, заставляя воздух подрагивать. Немец размял плечо и, чуть прищурившись, обернулся через плечо, и адская боль пронзила его насквозь.

Тело Штадена пробудилось быстрее и ярче, нежели разум. Стремительно он отломил стрелу, ибо именно сим и поражён был немец. Выстрел пришёлся в бровь, прошибив кость. Неведомая сила, пьянящая и рвущая, наполнила тело Штадена. Всё застилал туман, покуда Генрих сцепился врукопашную. Сознание медленно прояснилось, когда Штаден ощутил, как его костяшки уж содрались в кровь о бездвижное тело. Немец поглядел на руку свою и по глубокой ране разумел – в пылу схватки схватился за нож ладонью. Рассудок слабел, уступая пылающему огню боли.

* * *

Фёдор вбежал в комнату. Его взгляд в ужасе метался по комнате, по кровавым тряпкам, валявшимся на полу. В нос ударил резкий запах горелой плоти. Алёна уже сидела в покоях спиной к двери. Она повела головой на звук, но не отходила от Штадена и не переставала делать свою работу. Много тряпья, измаранного кровью, уродливо крючилось, раскиданное по столу.

Сам немец был бледен и измождён, но пребывал в сознании. Он опирался судорожно и невольно дрожащей рукой о стол, и стоило Фёдору переступить порог, немец перевёл взгляд уцелевшего глаза на друга. Басманов замер на месте. Жуткий ожог покрывал едва ли не пол-лица немца, а подле него едва ли не на весь лоб занялся страшный отёк. С большим трудом Фёдор пересилил себя, подступаясь к Генриху. Штаден что-то шепнул Алёне, и девушка вложила тряпку с настоем на дяге немцу, и тот сам приложил к своему увечью.

Девица поклонилась Фёдору и вышла прочь. Басманов, всё ещё не в силах молвить и слова, приблизился к Генриху и сел подле него. Штаден обхватил Фёдора за затылок, притянув к себе, и они уткнулись лоб в лоб. Генрих тихо, но чётко, до жути чётко молвил всего пару слов. Басманов тотчас же поднялся на ноги вне себя от ужаса. Сердце забилось, норовя вырваться.

– Нет! – отсёк Фёдор, выставляя руку вперёд себя и мотая головой. – Я не понял слов твоих.

– Тем лучше для тебя, – согласно кивнул немец, отведя взгляд, ведая силу собственного откровения.

Фёдор прикусил губу, глядя на друга, на его увечье. Сглотнув, Басманов провёл по своему лицу и невольно ухватил себя за волосы. Он не мог поднять взгляд на Штадена.

– Но я всё решил, – добавил Генрих, – и ежели ты…

– Закрой пасть! – глухо перебил его Фёдор. – Царь велел уже взыскать с виновников, и…

– Тео! – перебил Штаден.

Басманов насилу посмотрел на рану и тут же отвёл взгляд.

– Только не сейчас, – замотал головой Басманов. – Слишком опасно. Иоанн бдит как никогда прежде. По всем границам рыщут, пуще прежнего во сто крат.

Генрих глубоко вздохнул, протирая лицо, до сих пор снедаемое страшной агонией.

– Не вздумай дурить. Прошу, – взмолился Басманов. – Я помогу тебе.

Генрих отбросил тряпьё, подошёл к Фёдору, и они крепко обнялись с неведомой доселе пылкостью и духом.

* * *

Морозов брёл с Малютой, поглядывая сквозь арки на тонкие полосы горького дыма, восходящие с Новгорода. Скуратов остановился да тоже поглядел – кому ж не годно глядеть на старания свои.

– Свершилось, – усмехнулся Морозов, осеняя себя крестным знамением.

Малюта последовал тому примеру да всяко справился:

– Об чём ты?

Морозов кивнул на догорающий город.

– Боле нету врагам нашим никакого крову, – довольно молвил опричник.

– Будто бы врагов под нашим кровом нету, – пожал плечами Малюта.

Морозов чуть свёл брови да вопросительно мотнул головой. Григорий молчал, и Мороз сам смекнул.

– Тебе всё щенок этот покою не даёт? – молвил тот, поглаживая бороду.

Скуратов лишь пожал плечами да отмахнулся. Морозов похлопал Малюту по плечу:

– Не тебе одному, Гриш, не тебе одному.

* * *

Фёдор явился в свои покои да не мог остаться наедине со своими тяжкими мыслями – в опочивальне прибирались холопы. Опричник решил не прогонять их – всяко же работа должна быть исполнена. Он опустился в кресло, приставленное за стол, и уж было велено нести трапезу боярину в покои.

Всё казалось далёким и блёклым. Никакая холопская возня не отвлекала Фёдора от его мыслей. Он нахмурился, воистину озадачившись, искусал губы в кровь, перебирая в голове все свои домыслы.

«Старицкие мрази! И бежать не сбежали, а только шуму подняли! Нынче у границ и мышь не проскочит… Поделом им, поделом, пущай гниют в сырой земле – пущай уж на той стороне токмо увидится Евдокия со своим поганым братцем Курбским – чай, недолго ждать! Эх, ведь Андрей сам-то сбежал каким-то чудом, надобно было ему тогда сестру свою и прихватить, и дело с концом…»

Мысли Фёдора были прерваны, быть может, даже слишком резко – он вздрогнул от стука, с коим холоп опустил поднос на стол. Опричник малость растерялся и не успел собраться с мыслями, как один звук пронзил его резким, даже пугающим откровением. То было журчание воды – пришлый крестьянин наполнил чашу. Фёдор сорвался с места и метнулся прочь из своих покоев.

* * *

Басманов, запыхавшись, переступил порог церкви. Он взбежал по колокольне, и холодный воздух драл его горло. На колокольне он встретил Иоанна. Владыка глядел на город, гибнущий, согласно его воле. Фёдор сглотнул, переведя дыхание, и отдал поклон государю.

– Вели мне молвить, царе, – произнёс опричник.

Иоанн коротко кивнул, не отводя взгляда от чернеющих развалин, где нет-нет да догорал красный пожар.

– Мне ведомо, к кому так и не доехали Старицкие, – доложил Фёдор, положа руку на сердце.

– Ага, – кивнул в ответ Иоанн, всё не глядя на Басманова. – Новгородские крысы не раз его призывали. Токмо перехваченных писем не один десяток, поди знай… Сим делом уже занимаются.

Фёдор тихо выдохнул да поджал губы, остановив себя прежде, чем молвить боле.

– У меня с ним давние счёты, – безо всякой дерзости, но твёрдо молвил Басманов. – Молю, царе. Кто же нынче за этим делом?

Иоанн глубоко вздохнул, переводя взгляд на Фёдора. Короткое смятение промелькнуло беглой тенью на царском челе.

– Малюта с Афоней, – ответил царь, пожав плечами.

Фёдор цокнул и закатил глаза.

– Только не Вяземский, – обречённо произнёс Басманов.

– Отчего же? – вопрошал владыка, даже малость подивившись.

– Он трус, – ответил Фёдор, пожав плечами. – У него кишка тонка. Молю, мой добрый царь – доверь то дело мне заместо Афони.

Иоанн невольно перенимал то пылкое оживление, которое билось в сердце молодого опричника. Царь неспешно приблизился к Фёдору, заглядывая в его глаза.

– В прошлый раз… – протянул Иоанн, сделав рукой в воздухе такой жест, будто бы припоминал что-то давнишнее.

– Афоня был за главного. И мы потеряли всё, – закончил Фёдор, – Малюте это под силу. Чего греха таить – бывает, вздорим, но всяко это дело ему по зубам.

Иоанн окинул опричника медленным взором.

– Позволь мне, государь, служить тебе. Прошу, позволь! – взмолился Фёдор, видя сомнения в царском взоре.

– На сей раз будешь отвечать своей головой, – строго произнёс Иоанн, – что бы ни случилось.

И пусть ответ был холоден, лицо Басманова озарилось светлой радостной улыбкой.

* * *

Малюта чуть приподнял густые брови, внимая царской речи. Ударив себя в грудь, Григорий улыбнулся.

– От же добрая весть, светлый милостивый государь, – поклонился опричник.

Иоанн чуть заметно кивнул, восседая на троне.

– Это ж он небось с того разу не окончил? – вопрошал Малюта.

Царь повёл бровью.

– Это ж тогда ещё сколько радости всем было, что Фёдор Алексеич живым вернулся – впервой такое на моей памяти. И от, нынче довершит уж дело это.

– К чему клонишь? – раздражённо вопрошал владыка, коснувшись своего виска.

Малюта пожал плечами да мотнул головой и всем видом заверял, что нет никакой задней мысли.

– Ты ему не доверяешь, – со вздохом молвил Иоанн. – И славно, славно. За Алексеичем нужен глаз да глаз. Как заподозришь чего – докладывай.

– Как будет с чем прийти – тот же час, добрый царь, – с поклоном молвил Малюта.

Иоанн холодно внимал словам Скуратова.

– Коль без улик явлюсь, то попросту наветом сочтёшь службу мою. И покуда не будет при мне довода, так не потревожу покоя твоего.

– И не тревожь, – закончил владыка, протягивая руку пред собой.

Малюта с поклоном поцеловал перстень и пошёл прочь.

* * *

– И что ж вам ведомо? – вопрошал Фёдор.

Малюта точно бы лишь того и ждал. С короткой усмешкой Скуратов развёл руками.

– Ничего, – с отрадной гордостью ответил Григорий.

Фёдор едва свёл брови, не теряя улыбки на своих устах.

– Его хоть в городе видали? Мужик-то, поди-глянь, приметный, – спрашивал Басманов.

– То-то – не видали, – мотнул головой Скуратов.

Фёдор глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу.

– А это ж правда, – вопрошал Малюта, – будто бы нынче ты за это дело в ответе будешь?

Фёдор холодно кивнул. С уст Скуратова сорвался облегчённый вздох, и опричник осенил себя крестным знамением.

– То-то отрада-то, аж от души отлегло, – выдохнул Скуратов. – А я уж ведать не ведал, как гада этого скользкого ловить. Поди, и в Новгороде его уж нет и не было – на кой чёрт ему, право, подставляться-то? И лёд уж встал. Какой бы ни был мореход, а всяко уж… И схроны евонные пустуют…

Покуда Малюта причитал, Фёдор недоверчиво глядел на него. Скуратов видел сей взгляд и видел недоверие то. Малюта развёл руками, усмехнувшись в свою бороду.

– Словом… зазря ты напросился, ой напрасно. Эту мразь не под силу изловить уж не первый год, и неспроста, – молвил Скуратов.

* * *

Солнце ещё не взошло, как Алёна, закутавшись наспех, выбежала на крыльцо. Всего пару дней назад Генрих уехал из Кремля по ранению своему. Ему был дан короткий отпуск. Царь велел брать любое поместье, что приглянется немцу, и Штаден избрал славное место на севере. Взяв всё добришко своё нажитое да ценное, немец отбыл из Кремля.

И вот Алёна не ведала, из-за какой напасти Штаден покинул свою опочивальню – и, верно, то случилось посреди нощи, но всяко она принялась рыскать вместе с прочими крестьянами в поисках боярина. Её сердце тревожно забилось, когда завидела Генриха, и право, усомнилась – не потерял ли он вместе с глазом здравость рассудка.

Подле рощи стоял раскидистый дуб. Немец висел вниз головой, держась ногами за одну из могучих ветвей. Верно, покуда Штаден взбирался на дерево, лишние усердия его открыли рану, и та вновь закровоточила. Алёна приблизилась, и от сердца отлегло – Штаден был жив.

– Ты рехнулся?!. – больше со страхом, нежели со злостью, крикнула она, подходя ближе.

Заслышав её голос, Генрих повёл головой, но продолжал висеть так, точно бы тело его пробудилось, но рассудок ещё пребывал по ту сторону. Алёна несколько минут пыталась разуметь, чем мается Штаден. Генрих, ничем не изъясняясь, размял затёкшие руки, в один рывок подтянулся к ветке и принялся слезать наземь.

* * *

Малюта стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Он улыбался чему-то, глядя в мутно-серое небо, заволочённое смрадным дымом. Наконец послышались шаги, и Скуратов усмехнулся, завидя на пороге Фёдора. Басманов отирал руки от крови, и вид у него был мрачен.

– Ну? – вопрошал Малюта. – Дознался чего-то?

– Ага, – кивнул Фёдор, – я знаю, где искать.

С теми словами Басманов спешно запрыгнул на Данку и умчался прочь, оставив Скуратова.

«Ага, знает, как же… Тьфу ты, щенок брехливый!» – мотнул головой Григорий.

* * *

Данке наконец выпало раздолье – истомилась она, петляя по разгромленным улицам, где и ступить-то некуда. Как они выехали из Новгорода, только тогда Фёдор и приметил, сколь душен и мерзок нынче сделался воздух в некогда великом граде. С большой охотой лошадь взбивала ранний снег, бездумно мчась то в одну, то в другую сторону. Фёдор никак не направлял свою любимицу, а всецело дал ей волю. Холодный воздух уж продрал его насквозь, и усталость стала овладевать им, но ещё не столь всецело, чтобы заглушить все ставшие тревоги. Данка громко ржала, вставала на дыбы, порой семенила, точно избирая, куда на сей раз податься, и, чувствуя полное дозволение всадника своего, неслась куда-то.

Наконец Данка сбила всю дурь, и Фёдор бы воротился в Кремль, да некстати разнылся сколотый зуб. Подумал Басманов, что врач иноземный подле Вяземского был при всём переезде, и припомнил, где располагается поместье князя. Они с Данкой доехали до поместья, и привратник отворил дверь. Фёдор справился, здесь ли Альберт, и крестьянка, услужливо раскланявшись, повела Басманова по терему.

– Княже! – устало, но всё же с тёплой радостью Фёдор всплеснул руками, завидя Вяземского, сидящего подле огня.

Афанасий встал, чтобы поприветствовать гостя.

– А мне уж доложили, что ты не ко мне, но к Альберту, – князь с усмешкой кивнул на немца.

– Ну-ну, полно ж тебе ревновать-то, Афонь! – улыбнулся Басманов, садясь подле окна, ко свету. – И моя красавица малость умаялась дорогой. Не буду гнать её в кремль – у тебя заночуем. Велишь постелить мне?

– Нет, Фёдор Алексеич, будешь спать на полу, как пёс поганый, – ответил Афанасий.

Фёдор усмехнулся, повернувшись к Альберту. Вяземский воротился на своё место. Какое-то время они сидели в тишине. Альберт осмотрел Фёдора и заверился, что тревожиться не о чем – боль сходит.

– Кстати, Афонь, – молвил Фёдор, сев вполоборота, – поди, знаю, каким делишком нынче удручён.

Вяземский невесело усмехнулся и провёл рукой по лицу.

– Всё-то он знает, этот Басманов! – вздохнул Афанасий.

– Ага… вот и докладываю, старина – пущай это тебя боле не гложет, – молвил Фёдор, и князь резко обернулся.

– Федя… – с тяжёлым вздохом протянул Афанасий, уж не чая ничего хорошего.

Заслышав, как переменился тон беседы, Альберт спешно оставил опричников наедине.

– Мы с Малютой… – Фёдор не успел окончить, как Вяземский перебил его.

– Напомнить тебе, с кем дело иметь придётся?! Ты вернулся полудохлым! – негодовал князь.

– И нынче поквитаюсь, – пожав плечами, твёрдо бросил Басманов.

Афанасий резко опустил руку на плечо Фёдора и заглянул в его глаза.

– Что ты задумал? – вопрошал Вяземский.

– Испрашиваешь меня об том, а сам-то взаправду готов узнать? – ответил Фёдор, смело глядя в ответ.

– Федя, чтоб тебя! – процедил Афоня.

– Полно, княже! И нынче-то чего вспылил? Ты не в ответе за меня! – Басманов поднялся да скинул руку Вяземского.

Опричник спешно направился к выходу.

– Ради Христа – не дури, – молвил Афоня, притом уж ведая, что едва ли Басманов будет внимать ему.

Фёдор остановился, обернувшись на князя. Что-то горело на его устах, но не мог сказать и слова. Сглотнув, он улыбнулся.

– Ты ж знаешь меня, – беспечно бросил он, поведя плечом.

– Ага, – угрюмо ответил Вяземский.

Та напускная беспечность много огорчила князя, и он вернулся к своим трудам.

* * *

Фёдор рано утром покинул поместье Вяземского. Места, занесённые белым снегом, с трудом признавались – всё казалось иначе, нежели было раньше. Он уж хотел было повести к Новгороду, но резко здешние окрестности навеяли мыслишку, притом въедливую донельзя.

«Да вряд ли там нынче чего-то сыщем… Да право же – чем чёрт не шутит? А авось?..»

Фёдор развернул Данку по дороге, ведущей к старым руинам монастыря. Басманов едва ли не проехал мимо тех развалин. Данка недовольно фыркнула и повела головой, когда они стали у ворот. Фёдор спешился, оставив свою любимицу.

Басманов огляделся, не имея ни малейшего понятия, что он ищет. Тонкий снежный покров сгладил всё вокруг. Фёдор обернулся, слыша беспокойство своей кобылы.

– Да полно тебе! – крикнул Басманов. – Нынче-то чего пугаться? Поди, уж ты-то со мной места и похуже знала.

Данка, будто бы и впрямь пристыженная, смирилась, но всяко недовольно била хвостом.

– Я мигом, – молвил Фёдор, заходя в главный храм через пробитую дверь.

Каждый шаг опричника вторил гулким эхом. Роспись со стен облупилась и сошла, святые образа давно поблёкли. Иконостас, изъеденный временем – али погромленный, да чуть ли не батюшкой самого Фёдора, валялся россыпью щепок на холодном каменном полу. Уцелевшие образа потемнели, и едва можно было рассмотреть величественных архангелов. Фёдор огляделся вокруг, потирая руки от холода.

Он прошёл до алтаря. Двери были кощунственно отворены, явя каждому пришлому, что нынче никакой святой дух не снизойдёт во евхаристии. Он усмехнулся да мотнул головой, и уж было собрался уйти ни с чем, и всё же замер на месте. Фёдор оглядел свои руки, пущай, что уже давно не носит ни колец, ни серёг. С досадой Басманов цокнул, не имея при себе украшений.

Вдруг он опустился на колено и вынул из сапога нож. То было сподручное оружие, кое Фёдор часто носил с собой, и боле было дорого как память, нежели как драгоценность. И всяко что есть, то есть. Басманов подошёл к алтарю и оставил нож.

– Залог, – тихо сказал он сам себе и спешно покинул храм.

* * *

Вяземский предстал перед царём и отдал низкий поклон.

– Благодарю за милость твою, – произнёс князь.

– У тебя, мой добрый Афоня, и без этого забот хватает, – заметил Иоанн, медленно ступая прочь от трона.

Царь завёл руки за спину, и взгляд его слепо уставлен был куда-то далеко, точно глядел сквозь стены. Афанасий поджал губы и всё же собрался с духом.

– И всё же пришёл просить о большей милости, и не за себя, – произнёс князь.

Царь остановился, уставив взор в окно. Не оборачиваясь на опричника, Иоанн чуть ухмыльнулся.

– За кого же? – вопрошал владыка, покручивая кольцо на пальце.

– У Фёдора Алексеича забот не меньше моего, – со смиренной покорностью молвил Вяземский, вновь отдавши поклон.

Иоанн круто обернулся и взглянул на Афанасия.

– То дело нелёгкое, притом для любого из братии, – произнёс Вяземский, выдерживая на себе царский взор.

– Для любого, говоришь? – с усмешкой повторил Иоанн и обернулся обратно к окну. – Стало быть, лишь на Фёдора Алексеича вся моя надежда.

– И всё же, добрый государь… – начал князь, но был прерван.

– Ты говоришь, что я не могу верить ему? – вопрошал Иоанн.

– Я не… – резкий удар посоха оземь пресёк на полуслове.

– Говоришь, предаст? – вопрошал владыка.

– Нет, – чётко ответил князь. – Доподлинно уж знаю, сколь Фёдор предан тебе. Душой и телом. И безо всяких раздумий отдаст за имя твоё жи…

Иоанн наотмашь ударил князя по лицу.

– Значит, так тому и быть, – сквозь зубы процедил владыка и, окинув Вяземского напоследок взглядом с яростью и презрением, жестом прогнал князя прочь, а сам воротился на трон.

Глубокий хриплый выдох мучительно сошёл с его уст. Бросив короткое глухое проклятье, Иоанн уже видел, как воздух вокруг него дрожит, будто бы от жара. Стоило владыке приподнять очи, как осточертевший призрак насмешливо взирал на него.

* * *

Фёдор, развеявшись на свежем ядрёном воздухе, с горькой досадой воротился в гиблый Новгород. Издыхающие улицы, заваленные гнилью и сором, пропахли смертью и гарью насквозь. От омерзительного смрада не было никакого спасения. И без того гнусное настроение Басманова окончательно испортилось, едва он заметил Малюту подле своих покоев.

– Григорий Лукьяныч, – Фёдор совладал с собой и отдал поклон.

– Вести прескверные, Федюш, – молвил Малюта, положа руку на сердце.

Басманов свёл брови и сглотнул.

– От Андрюши гонец прибыл, – продолжил Григорий.

Фёдор отшагнул и громко сглотнул, кивнул пару раз и отвёл взгляд.

– Видать, бедняга обезумел от боли. Он не признаёт никого, – продолжил Малюта, видя, как Фёдор прикусывает губу, не ведая, куда и податься. – Бросается без разбору, и пущай, что едва на ногах стоит. Девка евонная что-то напортачила, покуда прижигала рану – как бы живьём не загнил…

– Полно! – отрезал Фёдор, подняв руку пред собой.

Басманов стремительно обошёл Малюту, ступая к себе, и Скуратов усмехнулся, лишь когда дверь за тем громко затворилась. Оставшись у себя, Фёдор глубоко выдохнул, проведя рукой по лицу. Встряхнув плечами, он согнал весь напускной страх.

«От же, складывает как, поганец», – с доброй улыбкой усмехнулся Фёдор.

Мутное небо простиралось за окном, и счёт времени вёлся с особым трудом. И всяко Басманов разумел, что у него есть пара часов перевести дух. Многое, многое терзало мысли его. По привычке он проверил нож и даже малость испугался, но вскоре припомнил, где оставил его. Фёдор усмехнулся своей рассеянности и принял то непременным знаком, что надо отдохнуть.

* * *

Фёдор спешился и потянулся, разминая плечи. Гнетущий воздух полнился трупным ядом, и нечем было дышать. Никак не мог Басманов свыкнуться с сим гнусным удушьем от зловонья. Малюта ехал верхом, мельком поглядывая на Басманова. Опричники не обмолвились ни словом, уж наверняка ведая, что доброй беседы не выйдет, а уж зла и без того премного вокруг творилось.

Басманов сперва и не приметил, что кучка рваного омерзительного тряпья, комками валявшегося подле крыльца собора, – то живые люди. Толпа с такого расстояния и впрямь была неразличима. Бледные грязные руки простирались неведомо к кому. Просить милостыню было попросту не у кого на омертвевшей площади. Оборванцы жались друг к другу и, верно, уж были готовы к любому исходу, а посему не пугались опричников.

Малюта направил свою лошадь дале. Григорий и Фёдор обменялись короткими кивками и решили разминуться. Неведомо, кому то было большею отрадою.

И всё же одна из худых рук укрылась под грязный подол, натянула капюшон сильнее. Фёдор приметил это, и что-то дрогнуло глубоко в душе. Опричник украдкой глянул на лук, пристёгнутый к седлу. Меж тем нищий поднялся с холодной земли и, уродливо горбясь, поковылял прочь. Басманов метнулся к Данке, сорвал лук с седла. Ловко вдев стрелу, Басманов громко свистнул.

– Стоять, мразь! – едва выкрикнул Басманов, тотчас же спустил тетиву, видя, как «горбун» бросился наутёк.

Стрела со свистом пришлась в бок, и пришлась славно, где-то в рёбра, да беглец лишь отломил древко и побежал дальше, прочь с площади. Выругавшись, Фёдор сиганул на Данку и бросился в погоню, но очень скоро пожалел об том – дороги были завалены и размылись грязным снегом вперемешку с сажей.

Востроногая его любимица никак не могла проявить своей удали, тем паче что ушлый нищий метнулся по подворотням. Фёдор спрыгнул наземь и бросился следом. Беглец пару раз едва не оступился, и пущай он остался на ногах, Басманов приметил, что рана всё же даёт о себе знать.

Переметнувшись чрез очередную преграду, беглец неволею скинул капюшон, и ещё до его шустрой оглядки Фёдор признал его. То был Борис, старый знакомец, чтоб ему. Басманов бежал пуще прежнего, до жути боясь упустить его, али ещё хуже – ежели чёртов Малюта настигнет его раньше. Стремительная погоня неслась прочь из города, в сторону неприметной набережной. Фёдор ужаснулся мысли, что уж водою ему не догнать.

Они выбежали на безлюдную набережную, и в следующий миг Басманов опешил, став на месте и переводя содранное на холоде дыхание. Борис судорожно оглядывался по сторонам, и будто бы лишь сейчас боль в боку дала о себе знать – тёмное пятно знатно разрослось от бега. Беглец пал на колени, вздрогнув всем телом и переводя дыхание. Он схватился за рану, зажимая её изо всех сил, но та упрямо кровоточила.

Фёдор оглядывал рыбацкую пристань, пытаясь приметить чего. Борис поднял голову, глядя на воду, несущую холодные ледяные глыбы. Басманов подступился к нему, оголив шашку.

– Где он? – вопрошал Фёдор.

Борис едва-едва усмехнулся прегрустно, тупо пялясь, всё ещё выглядывая чего-то. Он не переставал озираться, а уста жадно глотали холодный сырой воздух.

– Я сохраню твою жизнь, – молвил Фёдор, убирая шашку в ножны. – Но передай ему послание.

На сих словах Басманов в ужасе оглянулся, заслыша топот всадников. Фёдор резко снял с пояса хлыст и перекинул его поперёк горла Бориса. Когда Малюта успел прискакать к ним, то завидел, как тело беглого нищего уж уняло свою агонию и Фёдор оттащил его и скинул в холодную воду. Река понесла его прочь.

– Сам-то цел? – вопрошал Малюта, спешиваясь и оглядывая Фёдора.

Басманов оглядел себя да приметил, как измарался в крови.

– Похоже на то, – кивнул Басманов, убирая волосы от лица.

– Славно, – сухо кивнул Малюта, оглядывая пустую безлюдную пристань.

* * *

Бросив короткое глухое проклятье, Иоанн уже видел, как воздух вокруг него дрожит, будто бы от жара. Стоило владыке приподнять очи, как осточертевший призрак насмешливо взирал на него. Андрей Курбский, будто и впрямь во плоти, стоял прямо пред своим царём.

– Коли он метнётся за границу, может, ему чего передать? – вопрошал злой дух.

Иоанн хоть и слышал речь бесовского видения, но боле был занят обликом его. Образ становился всё боле неотличимым от облика людского – не хватало лишь тени. Ужасаясь этому сходству, Иоанн стиснул губы, сжимая в кулаках подлокотник трона. Царь не внимал тому шуму, который навевался лукавым видением, глуша свой рассудок отчаянной, пылкой молитвой. Слова будто бы лезли друг на друга, липли и уродливо срастались и вскоре обратились звоном, ещё боле чудовищным и нечестивым. То уродливое созвучие гудело в раскалённой голове, когда вдруг один звук рассёк его и всё стихло.

– Царе?.. – вновь вопрошал Фёдор, крепко охватив руку государя.

Иоанн сглотнул, окинув палаты мутным взглядом, а опосля посмотрел на опричника. Широко раскрытые очи Фёдора сокровенно и трепетно глядели на владыку. Царь перевёл дыхание да провёл рукой по своему лицу.

– С чем явился? – полушёпотом вопрошал владыка.

Басманов поджал губы, отведя взгляд. Иоанн видел, как тень промелькнула по ясному взору его слуги.

– Пришло известие, – молвил опричник, отстраняясь от трона и обхватив себя руками.

Владыка молча внимал, ведая, что нынче на сердце Фёдора много больше, нежели он готов молвить.

– Штаден совсем плох, – тяжело признался Басманов.

Иоанн сглотнул, сложив руки в замке перед собой.

– Славный он. Хоть и немец, – молвил владыка, пожав плечами.

– Ага, – согласно кивнул Фёдор, сам не ведая, как прикусывает костяшку пальца. – Вот и надобно его проведать, покуда беспамятство и горячка не сгубили его.

– Всё проходит, – Иоанн мерно закивал.

Фёдор осенил себя крестным знамением и, преклонив колено, поцеловал руку царя. Басманов уж было хотел уйти прочь, как обернулся.

– Ты не носишь ни серебра, ни злата, – молвил владыка.

Фёдор кивнул.

– Покуда ты пребываешь во скорби, не смею иначе, – кивнул Басманов. – Позволь мне нести печаль твою.

Иоанн глубоко вздохнул, потирая переносицу.

– Тебе, поди, запрети чего, – тихо усмехнулся царь, опуская свой взгляд.

Вдруг мягкая улыбка озарила уста Иоанна.

– Он не приходит, – тихо выдохнул владыка, прикрывая тяжёлые веки.

Фёдор повёл головой, пытаясь разуметь слова государя.

– Вава не приходит, – мягко молвил царь, и голос его всё же выдал ту надрывную дрожь.

Иоанн сжал кулаки, чуть мотнув головой, упёршись кулаком в переносицу, и Фёдор приблизился ко трону и пал ниц подле владыки.

– Он не мучает меня, – с исповедальной сокровенностью молвил владыка. – Они все мучают, но не он, не мой добрый Вава. Он не мучает.

Фёдор крепко обхватил царские руки, пытаясь унять ту занимающуюся в них дрожь.

* * *

Фёдор прекрепко обнял Генриха, хлопнув друга по плечу. Отстранившись, Басманов оглядел Штадена с ног до головы, и от сердца отлегло. Фёдор цокнул и мотнул головой, поглядывая на повязку на пустой глазнице, скрывающую увечье. Во всём прочем Генрих оправился, крепко стоял на ногах и радушно встретил друга. Они пошли в дом, где Алёна им накрыла, а сама девушка прибрала грязное тряпьё, разбросанное там и тут. Немало кровищи извели они с Генрихом, дабы иметь, что накинуть поверх повязки немца, чтобы убедить какого гостя внезапного, будто бы немец и впрямь загибается.

Генрих всучил Фёдору балалайку, и стоило немцу дважды ударить об стол, Басманов смекнул, какой мотив отбивает Штаден. Они славно забылись от всех тревог, изрядно выпив, говоря на смешанном наречии. Под вечер крестьянские уж отправились спать по своим каморкам. Фёдор глубоко выдохнул, откладывая забаву. Немец почесал подбородок да подался вперёд к другу.

– Я нашёл человека, – тихо произнёс Басманов.

Генрих сглотнул, не веря услышанному.

– Скоро ты умрёшь, – радостно произнёс Басманов, поджимая губы.

Генрих крепко прихватил друга за затылок, и они уткнулись лоб в лоб.

– Спасибо, Тео, – молвил немец со всей сердечностью, на какую был способен.

– Будь готов, хорошо? – шептал Фёдор, крепко цепляясь за руки Генриха.

Немец кивнул.

* * *

Ночью свершилась расправа над изменником, что сготовил покушение на Генриха. Сыскали бедолагу и впрямь скоро. Фёдор был его палачом. Басманов вбил крюк в глаз мужика и волочил по земле, прицепивши край верёвки к седлу своей резвой Данки. Езда не унималась, пока крюк напрочь не оторвал полбашки. Останки были брошены своре бродячих псов.

Когда зверюги глодали кости, небо медленно светлело, и близился час утренней воскресной службы. Нынче во время богослужения холодные образа взирали на мрачные фигуры опричников. Кроме царских слуг в соборе не было прихожан. Отслужив в хоре, Фёдор спустился по лестнице вниз, к ближней братии.

Погода уныло исходила мокрым снегом. Фёдор проводил владыку до самых его покоев, и лишь когда Басманов затворил за ними дверь, царь обратился к нему.

– Ты сегодня пел иначе, – молвил владыка, опускаясь в кресло.

Басманов сглотнул и повёл бровью. Пожав плечами, он прошёлся к окну. Перед его взором простиралось унылое грязное пепелище, в которое обратился Новгород. Фёдор опёрся руками о подоконник, прислоняясь головой к холодному камню стены.

– Поведаешь, что гложет тебя? – вопрошал владыка.

Ведомо было царю о вести, сколь скверно Генрих справляется с ранением, как обезумел и изнемог. Тревоги Басманова были взаправду сильны, но совсем иного толка, и смущали его иные думы, и не смел он ни с кем разделить своих страхов. Басманов сглотнул, обернулся к владыке, обхватив себя руками, и с тяжёлым вздохом сел на подоконник.

– Я повидался с Андреем, – молвил Фёдор. – Страшит меня мысль, что его не будет подле… Право, царе, он мне точно брат.

Едва то молвив, Басманов тотчас же проклял трижды свой поганый язык и с тревогой взглянул на царя. Иоанн сглотнул и, сжав кулаки, едва мотнул головой. Фёдор закрыл рот себе рукой, сведя брови, на душе сделалось так скверно, так погано.

Иоанн поднялся с кресла и, проведя рукой по столу, медленной бесплотной тенью приблизился к слуге своему.

– Многие прегрешения я прощаю себе, – вздохнул Иоанн.

Фёдор опустился на сундук, упёршись локтями на колени и сложив руки замком.

– И блуд, и пьянство, и гневливость паскудскую. Вона, – Иоанн с горькой усмешкой махнул на окно, – весь город вырезали, как собак – и мою душу ничуть не гложет.

Те слова молвил царь, опустя руку на грудь свою, и вновь горькая усмешка хрипло сошла с его уст.

– Но ежели я не могу сберечь своего слугу – гнить мне в одной яме со всеми убиенными моей волей, – со злобным оскалом продолжил Иоанн. – В чём толк мой, ежели добрые слуги вверяют в руцы мои и сердце, и душу, и телеса свои, а нету силы мне, чтобы оберечь их? Какая вера мне? Весь грех ваш на мне. И все смерти слуг моих на мне.

– Молю, полно, – опустив взгляд, тихо молвил Фёдор.

Слабый голос его дрожал. Иоанн смолк, видя, как тяжко сделалось опричнику от его слов.

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим, – тихо прошептал царь, осеняя себя крестным знамением, и когда государь опустил взор на Басманова, то плечи опричника прерывисто дрожали.

* * *

Фёдор осторожно ступал, выставив руку вперёд. Тот жест помогал ему идти вслепую. Мягкий шёлк ласково прильнул повязкой, скрывая очи от всякого света. Слабым перезвоном отзывались золотые монеты под ногами. Басманов ощутил, как руки Иоанна взяли его, и владыка вёл его за собой по сокровищнице.

– Не отпускай рук моих, – раздался тихий, спокойный голос царя.

Фёдор часто закивал, осторожно ступая мелкими шагами.

– Что бы ни случилось, – молвил владыка.

Фёдор послушно следовал за ним, как вдруг ощутил, что пол сделался иным – чаще ноги натыкались на неровности, и чем дальше, тем хуже делалось. Наконец опричник едва ли не споткнулся, и не так боялся он рухнуть наземь, как отпустить руку своего царя. Фёдор пуще прежнего взялся, и холодное дыхание щекотно коснулось его спины. Басманов повёл головой, слыша, будто бы отворилась тяжёлая дверь. Сердце тревожно забилось.

– Не отпускай рук моих, – молвил голос, и Фёдор ощутил ногой, что восходит на какую-то ступень али ещё что.

– Нет… – прошептал Фёдор, и пальцы его лихорадочно впились в руку владыки.

Опора, на которой он стоял, едва-едва покачивалась. По шее что-то скользнуло. Фёдор сдерживал дрожь, которая охватывала его тело. Давно забытый страх подползал к самому сердцу. Резкий удар выбил опору, Фёдор грохнулся на холодный каменный пол. Он зажал себе рот кулаком и, прижимаясь спиной к холодной стене, насилу сдерживал крик.

Фёдор зажмурился, боясь поднять лишнего шуму. Он не ведал, как долго переводил дух. Фёдор сглотнул и провёл рукой по лицу. Боле сей нощью опричник не воротился ко сну.

* * *

Тишь нарушало лишь одинокое завывание вольного ветра, что скулил волком-отшельником вдоль замёрзших болот. Генрих покосился на Фёдора, но Басманов сам не ведал, что и молвить, глядя на покачивающегося висельника на воротах. Два чёрных ворона выедали жутко пустующие глазницы.

– Условный знак, – Фёдор не то молвил, не то вопрошал сам у себя.

– Тео, – молвил Генрих с тяжёлым вздохом.

Басманов поджал губы и взглянул на друга.

– Я немало скитался по свету. Как-нибудь прорвусь, – молвил Генрих.

Басманов мотнул головой.

– Во всём свете лишь один ушлый бес проведёт тебя, – вздохнул Фёдор, крепче сжимая поводья.

– А ежели царь прознает, что ты в этом замешан? – вопрошал немец.

– Не прознает, – упрямо ответил Басманов.

– Ежели прознает, Тео? – настаивал Генрих.

Фёдор пожал плечами.

– Будь что будет, – ответил Басманов, осеняя себя крестным знамением. – Нынче другая забота – договориться со старым знакомцем.

– Скверный нрав у князя, говоришь? – вздохнул Генрих.

Фёдор тихо присвистнул себе под нос. Они оставили лошадей у ворот. Генрих помог спешиться Алёне, которая поехала с ними. Фёдор погладил Данку по морде и тихо заверил, что всё славно и со всем управится. Старые неподатливые ворота храма неохотно и лениво отворились, скрипя старыми петлями. Фёдор, Генрих и Алёна оказались в заброшенном соборе и предстали пред алтарём.

На ступенях сидела здоровая фигура Луговского. Подол его тяжёлой шубы раскинулся подле него. Князь радушно улыбнулся, чуть поведя головой набок, и приветливо помахал ножом, который Фёдор оставил залогом.

– Как же я скучал, голубчик мой ненаглядный, – с улыбкой в голосе произнёс Михаил, вставая во весь свой богатырский рост.

– Ежели так, чего не наведался? От всё ждали-ждали тебя, княже, на пирах наших, а всё нет и нет, – молвил Фёдор с поклоном. – От решили и сами навестить.

Луговский широко улыбнулся, в очаровании глядя на Басманова. Чуть прищурившись, Михаил метнул нож в то промёрзшее дерево, оставшееся от иконостаса. Лезвие круто вошло.

– Это Генрих Штаден, – молвил Фёдор, представляя немца.

– Штаден? – Князь почесал щёку, оглядев Генриха с головы до ног, да кивнул пару раз. – Наслышан, наслышан, голубчик. Право, думал, ты малость покрупнее. Но ничего, ничего.

– Я тоже наслышан о тебе, княже. Думал, ты не столь приметный, – ответил Генрих, пожав плечами.

Луговский с удовольствием усмехнулся. Украдкой поглядел на Фёдора, затем вновь на немца.

– Скажи-ка, голубчик, – обратился Михаил к немцу, – а ты тоже, поди, ничем не захворал?

Генрих пожал плечами.

– Да пёс его знает, – ответил Штаден.

Михаил усмехнулся, не сводя своего взгляда с немца. Холодный взгляд князя застыл, и вместе с тем будто бы стихло всё.

– Ты можешь перевезти его с женой через границу? – вопрошал Басманов, не выдержав ставшего затишья.

Луговский перевёл немигающий взор на Фёдора да усмехнулся. Михаил всплеснул руками, быстро переменившись в лице. Дружеское расположение легко сквозило в каждом жесте.

– Милок мой, знай ты, что в моих силах, ты спать бы не мог, – добродушно молвил Михаил и впервые поглядел на Алёну.

– Бабёху увести, – прищёлкнув, князь обратился ко Штадену. – Пущай ждёт снаружи, покуда мы с вами потолкуем.

Немец хмуро свёл брови, пущай и был упреждён Фёдором о нраве князя. Пришлось согласиться. Алёна опустила взгляд, не смея медлить – девка была разумная и ведала, что нынче пуще прежнего решится их с Генрихом судьба. Немец скрестил руки, хмуро провожая подругу взглядом.

– От неё воняет дягой, – тихо произнёс Луговский, прохаживаясь пред алтарём.

Хоть Штаден пропустил мимо ушей слова князя, Фёдор настороженно поглядывал на Генриха, боясь, как бы тот не взвёлся в драку. Михаил же едва заметно улыбнулся краем губ, опуская руку на алтарь. Фёдор невольно повёл головой на тихий присвист Луговского. Князь указал на сносно уцелевшую скамью, приставленную к стене храма. Генрих едва прищурил взор. Басманов молча повиновался и опустился на скамью.

– Ты поможешь? – вопрошал Басманов, твёрдо глядя на Михаила.

Князь пожал плечами да усмехнулся. Луговский всем видом уж изрядно призадумался, поглаживая бороду, поглядывая куда-то вверх, будто своды были не то что высоки, но бескрайни.

– От и задачка же – а сам не знаю, Федюш! – беззаботно ответил Луговский, всплеснув руками. – Доброй волей ненаглядного и разумного Иван Васильича вы пожгли мой город. Ты, голубчик, и пожёг. Ты со своим славным Генрихом, – князь коротко кивнул Штадену, положа руку на сердце, будто бы для приветствия, – и со всей вашей братией. Тут жило много хорошего, а много важнее – богатого люда. И я водил с ними дружбу, и всё было чудненько да сладостно, покуда вы, головорезы цепные, не перебили тут всех к чертям собачьим.

Фёдор скрестил руки на груди, слушая Луговского. По мере речи своей князь расхаживал и всё подступался к Басманову. Генрих было снова порывался ступить с места, но Басманов едва заметно мотнул головой и упредил его жестом, выставив руку вперёд.

Луговский довольно усмехнулся, видя смирение немца от одного жеста Фёдора.

Михаил же резко опустился на скамью подле Басманова. Лихо князь закинул руку на плечо Фёдора, прихватив его за затылок.

– Не говоря уже о том, – тихо произнёс Михаил с той предоброй улыбкой, от которой у Фёдора пошли мурашки по телу, – что ты сделал с Борисом, голубчик.

– Я сохранил ему жизнь, – твёрдо ответил Фёдор, глядя в глаза Луговского.

– Он истёк кровью и продрог. Он чудом выжил, Федюш, – молвил Михаил, и в голосе его резко сделалось столько отчаянного сострадания, столько боли. – Вот сам и скажи мне, ненаглядный мой, оставлю ли я такое, ежели ранили моего человека?

Фёдор сглотнул, стиснув губы.

– Сам же ведаешь, скверно будет, ежели я это спущу с рук, – тихо, будто бы с сожалением молвил князь. – И уж тем паче не стану я знаться с псами царскими – много вам чести.

Генрих не сводил взгляда с них по мере той беседы. Короткие переглядки с Басмановым заверяли немца, что всё пока что идёт не так уж и скверно. Когда Михаил смолк, Фёдор ухмыльнулся, с твёрдой уверенностью, пущай даже и неуместной, заглянул в глаза князя.

– А на кой ты тогда с нами тут возишься? – спросил Басманов, едва-едва тянув слова.

Луговский на мгновение замер, и губы его медленно разошлись в улыбке. Он добродушно усмехнулся и то ли потрепал Фёдора по голове, то ли отвесил подзатыльник – опричник того так и не понял.

– От же ты славный, ну право ж, славный! Вот ничего не могу с собой поделать, Феденька – ну люб ты мне, не могу, – вздохнул Луговский, всплеснув руками да подымаясь со скамьи. – Пущай и просил ты за двоих, мол, два человека едут. Плевать, кто мне указ? Возьму троих. Негоже ж тебя тут на погибель оставлять.

Фёдор облегчённо вздохнул, и светлая улыбка озарила его лик. Он ударил себя в грудь и мотнул головой.

– Спасибо, княже! Щедрость и радушие твоё льстят мне, – молвил Басманов, и прежде чем он окончил свою речь, Луговский его перебил резким вздохом.

– Будь ты умнее, ненаглядный мой, стоял бы уж на коленях предо мной и молил бы, чтобы я взял тебя на службу, – сокрушённо протянул Михаил. – Но, чай, не впервой видимся, и знаю я, что ты мальчонка с придурью.

Фёдор чуть свёл брови, видя разительную перемену в облике князя.

– Тогда катитесь к чёрту, – бросил Михаил, – этот немец, поди, что учудит ещё в дороге. Будь ты подле него – ещё сносно.

– Я ручаюсь за него, – клятвенно молвил Фёдор. – Сам же говорил, слову – вера.

Михаил слабо ухмыльнулся и пожал плечами.

– Не припомню такого, – Луговский вплеснул руками.

Фёдор вздохнул и невольно сжал кулаки.

– Княже, прошу – отвези Штадена с женой за границу, – молвил Басманов.

– А мне что с того будет? – вопрошал Луговский, скрестив руки на груди.

– Чего ж душа твоя желает? – спросил Басманов.

Михаил окинул Фёдора взглядом с ног до головы и лукаво усмехнулся, пожав плечами.

– А что ты дать-то можешь? – бросил князь.

– Сам говоришь, – молвил Фёдор, – твоих богатых дружков мы порезали. Авось хочешь с новыми сдружиться?

Михаил закатил глаза и брезгливо отмахнулся.

– Видать, переоценил светлую головушку твою, – разочарованно молвил Луговский, прохаживаясь обратно к ступеням подле алтаря.

Фёдор поджал губы, наблюдая за каждым шагом князя.

– Кстати, – молвил Михаил, садясь на ступени да откинувшись чуть назад, – до чего же славно, что владыка тебя ни в чём таком постыдном не заподозрил, когда ты воротился от меня живым-здоровым.

– Здоровым? – усмехнувшись, переспросил Фёдор.

Михаил сладко улыбнулся да пожал плечами.

– А что? Руки-ноги на месте – даже пальцы не поломаны, – молвил Луговский. – Пара царапин, так что ж? Попустись, Федюш, попустись. Я чёрта с два кого живым отпускаю, и царю нрав мой ведом. От многое отдал бы, чтобы поглядеть, как за нашу нынешнюю встречу ты перед царём объясняться будешь, ежели прознают о наших с тобою сношеньях.

Покуда Фёдор внимал речи князя, его взгляд тревожно заметался из стороны в сторону. Он глубоко вздохнул, переводя дыхание.

– Нет, право, тогда даже тебе, василёк мой ясноокий, несдобровать, – молвил князь, поджав губы да поднимаясь со ступеней. – И не токмо тебе, но отцу, и жёнушке, и сынку.

Басманов сам подивился своему хладнокровию, своей стати, когда он в ответ лишь пожал плечами, будто бы был готов хоть сейчас принять любой рок. Эти речи не были новыми Фёдору – не раз он в рассудке своём натыкался на страшные опасения. Сейчас князь говорил своими устами то, что лежало на душе у Басманова давно, и опричник всё то время лишь гнал от себя прочь эти помыслы.

И всё же что-то ёкнуло, что-то смертоносное и холодное впилось ядовитым клыком в душу Фёдора. Он едва хотел что молвить, как Луговский вновь перебил его, делая шаг навстречу.

– На сей раз тебе нельзя возвращаться, – произнёс князь.

– Нету выбора моего, – мотнул головой Фёдор, вновь отступая назад.

– Есть, – просто ответил Михаил, заглядывая опричнику в глаза.

Фёдор выдержал этот взгляд.

– Миша, молю, отвези их, – вновь просил Басманов.

Луговский глубоко вздохнул, глядя на Басманова с каким-то убогим сожалением. Сам же опричник ждал ответа, и, верно, именно из-за этого пылкого чаяния Михаил и медлил. Басманов не находил боле слов для уговоров и не ведал, что предложить князю.

Сглотнув, Фёдор сжал кулаки и, поднявшись со скамьи, передёрнул плечами. Сделав несколько шагов, он предстал пред Михаилом. Луговский всецело внимал молодому Басманову.

Опричник собрался с силами и унял свою гордость. Он медленно опустился на колени, глядя в глаза князя.

– Прошу, – кротко повторил он.

Михаил не скрывал ни удивления, ни упоения на своём лице, глядя на смирения опричника. Не меньше того подивился и Генрих, не смея всё это время вмешаться в разговор, и нынче не посмел. Несколько мгновений Луговский глядел на то, точно зачарованный. Наконец князь сокрушённо мотнул головой.

– Да что ж с тобой-то делать-то, голубчик, а? – вздохнул Луговский, приподнимая Фёдора за плечо, да малость отряхнул одежду Басманова. – Пожалеешь же.

– Скорее всего, – с какой-то горькой весёлостью ответил Фёдор.

Михаил обернулся на немца и неспешно подошёл к нему.

– Значит, Штаден? – молвил Луговский, всё оглядывая наёмника. – Не, право, для своих подвигов ты что-то мелковат.

– От же ж самому интересно стало – что ж за подвиги? – пожал плечами немец.

С коротким кивком князь вопрошал что-то Генриха на латинской речи, и притом так бегло, что Фёдор не разобрал ни слова. Генрих кивнул в ответ.

– Ну, там и расплатишься, как прибудем, – молвил Михаил, не скрывая тихой печали в голосе. – С этого полудурка блаженного что взять-то? – молвил Михаил, махнув на Фёдора. – Ну что же? Прощайтесь там, что могу сказать?

С этими словами Луговский хлопнул в ладоши и подошёл к ножу, который вошёл в икону с одного метанья. Фёдор облегчённо выдохнул и крепко обнялся с Генрихом.

– Береги себя, – молвил Басманов, прижимая друга к сердцу.

– Я бы даже сказал, – громко отозвался Луговский, – гляди в оба!

Фёдор хмуро свёл брови, а вот Генриху пришлась по сердцу шутка. Он мягко посмеялся, и ту весёлость скоро перенял и Фёдор. Михаил резко дёрнул нож – лезвие отломилось и осталось в промёрзшем дереве. Князь жестом подозвал Фёдора и отдал ему рукоять. Басманов, не ведая, какой в том был смысл, принял эдакий подарок.

– Сохрани её, – напутственно молвил князь, похлопав Фёдора по плечу.

Басманов кивнул, пущай и не разумея никакого в том смысла.

* * *

Сердце Фёдора тревожно забилось, покуда он ещё не воротился в кремль. Он приметил фигуру Малюты у ворот.

«Токмо этой чести и не хватало…» – подумалось Фёдору, когда он завидел, что Скуратов вышел его встречать.

– И где же маялся, Федя? – вопрошал Малюта, не дав опричнику и спешиться.

– Уж и не припомню… – пожал плечами. – Дал волю подружке своей. Застоялась, бедная.

Малюта усмехнулся, глядя исподлобья на Басманова.

– Авось припомнишь чего? Куда умчалась? Нет? – вопрошал Фёдор, наклоняясь к уху любимицы своей да ласково трепля её шею.

– Чай, вы нарезвились? – вопрошал Малюта, скрестив руки. – Андрей-немец помер.

Фёдор сглотнул, поднимая холодный взгляд на Скуратова.

Поджав губы, он спешился, отдавая поводья конюшим.

– Отчего-то его точно нехристя хоронили – никто тела и не видел, – протянул Малюта, почёсывая щёку.

Фёдор прочистил горло, воротя взгляд от Скуратова.

– Где он, Федь? – твёрдо вопрошал Малюта.

Басманов смело обратил взор на Григория. Фёдор чуть вскинул голову и будто бы глядел сверху вниз. Не отводя своего упрямого взора, он осенил себя крестным знамением. Малюта усмехнулся да пожал плечами.

– Как знаешь, Басманов, как знаешь, – молвил Малюта. – Поди к царю-батюшке и сам всё доложишь. Я уж побеседовал со владыкой – и премного же озадачился государь, а я, поди, что отвечу?

* * *

Фёдор предстал пред владыкой, восседавшим на троне. Лик государя был мрачен и суров. Никогда до сего мига он не видел, чтобы Иоанн столь отдавался силам мрачной кипучей бездны, нежели сейчас. В глазах царя явственно горела сама преисподняя, безмолвно и оглушительно рыча, вопия и стрекоча. Но даже этот взгляд Фёдор мог выдержать, покуда взор его не пал на отца, что стоял подле владыки. Алексей был в смятении, и чуйка старого воеводы пророчила страшное, пущай Басману-отцу ещё неведомо было ничего. Иоанн оглядел Фёдора, и уста владыки искривились в жутком оскале.

– Ты смотрел мне в глаза, изливая своё горе, – с придыханием молвил царь.

Фёдор тотчас же пал на колени и ударил себя в грудь.

– Он не предавал тебя, мой царь! И я не предавал! – пламенно воскликнул он.

– Владыка!.. – едва молвил Алексей, как государь пресёк то жестом.

– Будет ещё слово тебе, – произнёс Иоанн. – Сперва он.

Фёдор прикусил губу и силился совладать с собой.

– Он спасал мне жизнь. И не раз, – отчаянно процедил Фёдор сквозь стиснутые зубы.

– Например, когда скормил псам мальчишку Колычёвых? – вопрошал Малюта.

Фёдор в ужасе раскрыл глаза. Дыхание отняло, точно его с непомерной силой ударили в грудь. В жутком смятении он моляще поднял очи на Иоанна.

– Это правда, Федя? – с горькой усмешкой, сквозь неописуемую боль вопрошал царь.

Опричник зажал рот себе рукой, сдерживая тот ад, что разливался горючим пламенем внутри его.

– И посему ты помог немцу бежать? – всё продолжал Скуратов.

Отчаяние затмило разум.

«Будь что будет…»

Басманов коротко кивнул. Иоанн сжал кулаки, и на руках владыки выступили жилы. Царь поднял очи вверх, отчаянно алча путеводного знамения.

– Молви же, что ты не затеял эту измену, – шептал Иоанн точно молитву. – Молви, и я поверю тебе.

Фёдору не хватало сил. Он судорожно пытался сделать хоть вдох, но будто бы тяжкая плита привалила, беспощадно давя его.

– Царе… – хрипло прошептал Фёдор, не смея поднять взор.

– Полно, – молвил Иоанн, и голос его дрожал в ярости и боли.

– Государь мой, не губи, не губи, добрый владыка! – взмолился Алексей, упав на колени. –  Ежели есть хоть…

Стук посоха прервал мольбу отца.

– Намерения мои никогда доселе не были так ясны, – произнёс владыка, поднимаясь с трона. – И воля моя никогда не была так тверда.

Фёдор поднял взгляд на царя. Очи полнились горячими невольными и бесполезными слезами. Отчего-то губы расходились в улыбке и в беззвучном отчаянии шептали вновь и вновь: «Прости».

Фёдор не подивился, когда слух его отняло. Всё заняло лишь бешеное сердечное биение. Алексей метнулся, жаждая защитить собою сына, но Малюта с прочими рындами оттащили его, с немалым, ох с немалым усилием. Один из стражников преподнёс владыке тяжёлую секиру – одного милосердного удара хватило бы.

Фёдор всё то время стоял на коленях, не ведая от страха, кто он таков, и всё, что занимало сердце его и душу, – неописуемый жар внутри его сердца, который пылал так яростно, так страстно и свободно, как будто бы ведал, что нынче ему суждено будет угаснуть. Фёдор не видел пред собой ничего.

И наконец всё стихло.

Резкий звон металла о камень заставил Фёдора вздрогнуть. Он метнулся прочь, неволей закрывая уши и пронзительно вскрикнул. То оглушительное дребезжание с безжалостной стремительностью воротило Басманова в мир. Иоанн обошёл Фёдора, возвращаясь на свой трон.

Опричник глядел на секиру, не окроплённую ничьей кровью, и мысли путались, суматошно бились, не в состоянии стать на свои места. Иоанн взглянул на рынд, что держали Басмана-отца, и те, повинуясь жесту своего владыки, отпустили Алексея. Сам воевода пал на колени, в бессилии от пережитого и в безмерном покое. Верно, ни один из Басмановых ещё не мог разуметь, что нынче свершилось.

– Повинную голову, – молвил царь, занимая трон и сложив руки пред собой, – меч не сечёт? Так ведь говорят?

Фёдор едва мог расслышать слова Иоанна сквозь собственный плач. Он никак не мог совладать с собой – он задыхался, вновь и вновь силясь возблагодарить своего царя, но сейчас он был попросту не в силах. Отчаянные рыдания вновь и вновь прерывали его, и Фёдор бросил противление.

* * *

Опричники присвистнули, опуская взгляд с крепостной стены кремля.

– Да ладно… – усмехнулся Морозов, мотая головой.

Малюта пожал плечами, с улыбкой поглядывая за тем, как владыка беспечно прогуливается вместе со своим ненаглядным любимцем Фёдором. Боле всего Скуратову было сладостно слышать пересмешки прочей братии. Слух о бегстве Генриха славно разлетелся, и виновника сыскать много ума не надо. Меньшего ожидали от государя – всё гадали, как же Иоанн поступит с Басмановым. Да царь-батюшка уж и вправду всех подивил.

– Видать, – потянувшись, молвил Скуратов, притом говорил невнятно, сквозь протяжный зевок, – дозволения прибить паршивца не дождёмся.

Опричники уж разом обратились к Малюте, ибо воззвал Скуратов к давнишним замыслам едва ли не каждого в братии.

– Видать, придётся уж самим всё устроить, – беспечно молвил он.

Глава 9

Свято место пусто не бывает.

Русская народная поговорка

Алексей стиснул зубы до скрипа, сжимая в дрожащей руке плеть. Фёдор тяжело дышал, оглушённый болью, что полыхала кровавыми полосами по всей спине. Упёршись кулаками в стену, он насилу держался, бессильно опустив голову. Глаза давно залились горячими слезами, что выступали поневоле.

Иоанн стоял чуть поодаль. На царском лице не отразилось ничего, что рвалось и беспощадно билось в его сердце. Тяжёлый вздох Басмана-отца отдавался низким, хриплым рыком. Последние три удара зло обожгли спину Фёдора, и трясущаяся рука Алексея выронила плеть. Старый воевода сплюнул наземь и пошёл прочь.

Фёдор дрожал всем телом, силясь не пасть на подкосившихся ногах.

* * *

Дверь едва не слетела с петель. Грохнувшись со всей дури о стену, она гулко возвестила о ворвавшемся Морозове. Малюта взирал на пришлого опричника холодно и спокойно, даже когда Михаил схватил Скуратова за шиворот.

– Шкуру мою подставляешь, выродок! – сквозь зубы процедил Морозов. – И почто ж?! Али не правдой я отслужил своё! У немчуры проклятой сыскал всё! Улики у тебя на руках!

– Остынь! – резко пресёк Малюта, не ведясь на ярость Морозова.

– Я свою работёнку исполнил, и исполнил славно, как условились! – свирепствовал Морозов. – Ты клялся, что щенку не избежать расправы!

– Остынь, Миш! – грубо рявкнул Малюта, скинув с себя руки опричника. – И без твоего ору тошно!

Морозов в ярости пнул сундук, что стоял подле него.

– Мне откуда было знать, что царь спустит выродку басманскому! Не с кем-то! С Луговским Федя решил дружбу водить! – причитал Малюта, поглаживая свою бороду.

– Скажи, сука ты рыжемордая, скажи, что есть затейка похлеще! – огрызнувшись, оступился Михаил да сплюнул наземь.

Малюта глубоко выдохнул, пожав плечами да вскинув голову. Какое-то время Скуратов пялился в потолок. Едва подёрнув плечами, Малюта глубоко вздохнул.

– Да пёс его знает. Ну, чай, есть ещё одна мыслишка… – задумчиво протянул Григорий.

Морозов перевёл хмурый взгляд на Скуратова.

– Ну коли уж и это провалится – так точно хана нам, – отмахнулся Малюта.

Морозов цокнул, рухнув на сундук.

– От бы взять его, да втихую, без шуму… – процедил Михаил.

Малюта едва-едва переменился в лице. На мгновение – не боле. И тотчас же совладал с собой, принявши прежний вид.

– Не можно, – хмуро пробурчал Малюта. – Нас самих втихую тогда. Тот же старик Алёшка.

Морозов недовольно цокнул да отмахнулся.

– Да чёрт с ним, с Алёшкой-то, – произнёс Михаил. – Я про царя.

Малюта чуть отряхнул своё одеяние, сведя хмурые брови.

– Ну, чай, даже наш добрейший царь бывает и гневлив, и жестокосерден, – молвил Скуратов.

Морозов был готов внимать дале.

– Всяко есть прегрешения, кои владыка может не простить даже ненаглядному нашему Фёдору Алексеичу, – закончил Григорий, несмотря на вопрошающий взор.

Опричники спустились во двор, ибо условились нынче поохотиться. Меж тем средь пришлых не было ни Басмановых, ни Сицкого, и боле того, Скуратов наказал об сей забаве не распространяться, да и не отнекиваться, коли уж испросят. Всяко делались приготовления.

Малюта и Афоня стояли несколько поодаль всех прочих да мельком поглядывали, как снаряжают лошадей. Молчание затянулось.

– Последнее делишко твоё паршиво прошло. Я в тебе разочаровался, – тихо произнёс Афанасий, тяжело вздыхая.

– Погоди ещё, – молвил Малюта, кашлянув в свою бороду. – Авось и сыщем какой грешок.

– Рад это слышать, – ответил Вяземский.

* * *

Фёдор держался через силу. Каждое движение могло больно отдать в любой момент. И всяко он переступил покои своего отца. Алексей проводил Фёдора взглядом, держась за сердце, да затворил за сыном дверь. Они сели, как, бывало, собирались ранее, до прихода на службу, до опричнины, до всего.

Басман-отец был угрюм. Он мельком поглядел на сына, на его плечи понурые, на его усталый тяжёлый взгляд. На столе уж был поставлен поднос с водкой, и Фёдор было потянулся, чтобы налить отцу и себе, да Алексей упредил того жестом. Фёдор едва заметно поджал губы и кивнул.

– Федь, – наконец произнёс Алексей.

Молодой опричник глубоко вздохнул, готовясь принять всё, что молвит нынче отец.

– Я ж не рассказывал тебе, как крёстный твой погиб? – вопрошал Алексей.

Мрачная жестокая память стала пред глазами Басмана, точно не прошло и дня. Фёдор свёл брови и мотнул головой, заламывая пальцы.

– На службе ж? – молвил он, припоминая давнишние рассказы отца.

Алексей горько усмехнулся, закинув голову.

– Я убил его, – вздохнул Басман-отец. – Своими руками убил. Ведь на то была воля царская.

Фёдор сглотнул и осенил себя крестным знамением. Алексей тяжело выдохнул и тоже перекрестился.

Вновь воцарилась тишина. Когда Фёдор обратил взгляд на отца, то встретился со взором невиданным прежде. Сердце его скинуло незримую, но непомерную по тягости своей ношу. При всей суровости, которая была присуща хмурому отцовскому лику, нынче взгляд был отчего-то мягок да полнился чем-то давно позабытым.

– Я рад, что твой выбор уж позади, – вздохнул Алексей, откидываясь назад. – Право, рад.

Фёдор сглотнул, не зная, что молвить в ответ.

– И рад, что выбор Иоанна уж тоже позади. И что выбор его был не справедливым, но милосердным, – добавил Алексей да заглянул сыну прямо в глаза. – Но, Федь…

Сын поджал губы и кивнул.

– Береги себя, – молвил Басман.

Фёдор ударил себя в грудь, твёрдо глядя в очи отцу.

– А не то… поди знай, переживёт ли твой старик, – с тяжкой грустью вздохнул Алексей.

– Я не подведу тебя, отче, – пламенно клялся Фёдор.

Старый воевода поджал губы и с кивком потянулся за водкой. Он налил сыну, затем себе.

– Ты, главное, себя не подведи, – молвил Алексей, подавая чарку сыну.

Фёдор кивнул, и Басмановы выпили.

* * *

На ранней заре холод застыл, и всё притихло, лишь сосны тоскливо всхлипывали своими стволами, едва-едва покачиваясь. Вдалеке слышался топот. Множество копыт били землю, гонясь в глубь угрюмого, ещё не проснувшегося северного леса. Уж неведомо, чьею волею, да наткнулись нынче опричники на стаю волков. Загнав двоих зверюг, мужики приступили к расправе. Под главенством Малюты первым забили того, что был крупней, с порванным ухом и поломанным хвостом. Как стих последний вой, по мановенью руки прикончили и молодого волка.

То было лёгкое дело. Братия переглядывалась меж собой, и каждый ведал, что неспроста, и каждый не решался облечь в речь лукавый замысел. Вяземский спешился, чтобы вынуть своё копьё из молодого волка – плоть зверя ещё не остыла. Князь вытер о белый снег остриё и в безмолвном раздумье глядел, как кровь расходится подлым узором.

* * *

Фёдор притворил за собой дверь, явившись в царскую опочивальню. Из окон лилось багряное зарево, и сей пламень раздольно ласкался по всем покоям. Высокая фигура царя в чёрном облачении очерчивалась сим светом низкого солнца. Едва дверь отворилась, как владыка обернулся на слабый скрип, отстраняясь от окна.

Фёдор устало, но широко и искренне улыбнулся, взирая на своего владыку. Он не успел закрыть двери, как Иоанн приблизился к нему скорым шагом, взял под руку, пущай, что слуге его не было уж такой нужды в опоре. И всяко Басманов согласно и охотно доверился в те полуобъятия, и Иоанн проводил его до кресла. Фёдор едва заметно прищурился, опустившись на место.

Иоанн обратился к столу, налил Фёдору водки и протянул чарку. Басманов охотно принял её и выпил разом, после чего хрипло выдохнул.

* * *

Глухая ночь забилась в дремучем лесу, проникая непробудным мраком в глубины заснеженных оврагов и берлог. Трещали еловые ветки, постукивали, перещёлкивались меж собой, а с иного хворосту и не развести огня.

Опричники сидели кругом с охоты. Малюта глядел угрюмо и будто бы не своими глазами. Лица тонули в кромешном мраке по-северному длинной ночи, и лишь огонь очерчивал исковерканные черты. Один из братии был суров пуще прочих. Что-то не давало ему покоя, гнусно ворочаясь на душе. Не ведомо уж никому, что за муки были на нём, но всяко братия в ту ночь была удручена не менее.

Когда мужик спохватился, было поздно. Не было отдано ни отмашки, ни приказу, ни присвиста, и всяко братия обратилась единой и свирепой сворой. Каждый внёс свою кровавую лепту, нанося удар за ударом. Последние, средь коих был и Афанасий, били уж бездыханное тело. Малюта переводил дух, глядя на безобразную мешанину. От ран ещё валил горячий пар. Огонь восторженно дрожал да игриво поблёскивал на крови, что не успела застыть.

– Будет сложнее, – пророчил Малюта, вытирая нож о снег.

Тряхнув плечами да рыкнув что-то себе в приободрение, Скуратов полоснул свою ладонь. Несколько капель скатились на труп. Тому примеру последовали и прочие. Безлунная ночь безмолвно стояла, точно сведя прочь взор свой от того проклятого леса.

* * *

Солнце медленно восходило над обугленной разрухой. Когда-то на её месте был Новгород, но великой царской волей город гиб день ото дня. Груды почерневших тел уж было не поднять – они промерзали прямо к земле. Ветра, что дули с северных морей, нагоняли пущей стужи. И над сим же возвышалось ярое солнце. Свет пробирался через окна в просторную палату, где уж собирались опричники и владыка занимал место во главе стола.

Взглянув на Фёдора, никто не приметил ничего, разве что опричник вновь надел свои излюбленные украшения. Он едва стиснул губы, когда, видать, по давнишнему обыкновению, прислонился спиной к стене и тотчас же отпрянул, сложа руки в замке на столе. Иоанн глубоко вздохнул, обводя взором братию.

– Никогда не был близок сердцу моему этот городишка, – с тихим упоением произнёс царь.

Его руки занимались плавным движением, покуда братия покорно безмолвствовала.

– И всяко… – добавил Иоанн, опосля несколько затяжного затишья, – за что порушили всё?

Опричники обменялись беглыми взорами, и каждый будто бы искал ответа у друга ближнего.

– Малют, – царь упростил задачу всем, кроме Скуратова, испросил уж поимённо.

Григорий встал и отдал поклон.

– Какой сделался толк нынче? – вопрошал Иоанн.

Скуратов склонил голову в великом почтении к государю.

– Изловлено немало люда. Кто-то сбежал в Новгород, чтобы метнуться дале, на чужбину. Были средь здешних и те, кто на местах слал грамоты латинам подлым. И всяко, добрый государь, всех крыс изловили. Поди, многие из них почили без покаяния в своих грехах, Царствие им Небесное, да не оставит их Спаситель.

Иоанн ухмыльнулся, осеняя себя крестным знамением. Вся братия сделала то же самое.

– Нету нам дозволенья к риску, – продолжил Малюта, – боле нету. И нынче должно упреждать измену ещё до того, как она свершится.

Иоанн коротко кивнул и жестом дал понять Малюте, что уж выслушал его. Тяжёлый взор опустился на безмолвное застолье.

– Крысы, – презрительно цокнул Иоанн, мотая головой, и перста его мерно постукивали по столу.

Когда солнце уже стало столь высоко, сколь позволяют северные тяжёлые небеса, братия покинула палату. Афанасий ускорил шаг, желая настигнуть Басмана-отца, и уж было мгновение для того подходящее, как князь резко выдохнул себе под нос от досады и прошёл мимо.

Алексей и бровью не повёл, видя Вяземского, миновавшего его. Меж тем сам Афанасий вскользь обернулся через плечо. Как и думалось Вяземскому, он встретился с угрюмым взглядом Малюты. Не придав тому никакого значения, Вяземский пошёл прочь, ибо забот у князя было нынче боле, нежели когда прежде.

* * *

Вечер наступил слишком быстро, и вновь воцарилась кромешная темень. Данка мотнула головой, и Фёдор обернулся через плечо. Смольные брови хмуро свелись, он злобно цокнул, едва закатив глаза.

– Спешишь куда? – вопрошал Малюта, подошедший к молодому опричнику. – От и въедливая ж мыслишка напала на меня.

Фёдор кивнул, готовясь внимать, что на сей раз доброго молвит Скуратов.

– Чего на нынешнем собрании желал великий царь узреть? – вопрошал Григорий. – Свезти ему изменников живьём, для личностной расправы?

Фёдор безразлично пожал плечами.

– Раз так, – продолжил Григорий, особо заглядываясь на Фёдора, – на кой чёрт государь не карает тех, кого уж приводил я?

Басманов ухмыльнулся, прищурив взор свой. Он оставил поводья и, скрестив руки на груди, чуть откинул голову назад, дабы взирать на Григория, превосходящего его ростом, сверху вниз.

– Гриш, али нерусской речью говорю я? – молвил он. – Отвали, а? Ну право. Моё слово против твоего – уж такая охота тягаться?

Малюта резко повёл головой в сторону, принявшись озираться да глядеть наземь. Фёдор наблюдал за сим действом.

– Слышишь? – вопрошал Григорий. – Где-то шавка визжит.

Басманов улыбнулся, чуть наклоня голову набок.

– От брехливая ж. Видать, тяжко новым псарям без Андрюшки-то, – вздохнул Малюта.

Фёдор резко обнял Скуратова с таким радушием, что Григорий в самом деле растерялся.

– Я тоже по нему скучаю, – с пылкостью бросил Басманов, похлопав Скуратова по плечу.

Малюта злобно оттолкнул Басманова да отряхнулся, будто бы измаравшись в чём. Фёдор помахал рукой да задорно присвистнул на прощание, ловко запрыгнув на Данку.

– Нам с тобой нечего делить, Гриш, – бросил Фёдор напоследок да умчался прочь.

* * *

Резвая скачка унялась едва ли не сразу, как Фёдор выехал из кремля. Они неспешной рысью выехали из города и направились по просёлочной дороге, заметённой снегами. Протоптанный путь скрипел под ногами Данки. Лошадь мерно покачивала головой из стороны в сторону при шаге, а Фёдор тихо да ладно насвистывал себе под нос. Он поднял голову, взирая на расстилающееся пред ним бескрайнее великолепие. Небо выдалось на удивление ясным. Далёкие звёзды мерцали драгоценной россыпью.

– Эй, – молвил Фёдор, поглаживая славную свою любимицу по крутой шее.

Данка, точно разумная, повела ушами. Басманов тепло улыбался каждый раз, когда его подруга знала, что обращается именно к ней.

– А я ж тебе не рассказывал небось? Я слыхивал, что мореходы небо читают, как карту, – приговаривал Фёдор, ласково гладя лошадь по шее.

Данка фыркнула, подняв облако тёплого пара в воздух.

– От же авось прямо сейчас эти звёзды указывают ихний путь, – прошептал Фёдор, трепля гриву лошади.

Он откинулся назад, вглядываясь в маняще бесконечное небо. Вечное и холодное. Всё снесёт, и звёзды снова станут во тьме. С благим трепетом он осенил себя крестным знамением, и тихий шёпот короткой молитвы вознёсся к небесам.

* * *

Фёдор явился в покои Иоанна, потирая руку об руку – он и не заметил, как продрог на прогулке. Тепло от огня, разведённого в опочивальне, мягко обдало опричника.

Владыка сидел за столом, склонившись над трудами. Царские очи заметно оживились, стоило Басманову преступить порог. Иоанн протянул несколько грамот своему слуге. Фёдор спешно подошёл и с поклоном принял бумаги.

Царь кивнул на огонь. Фёдор повиновался, бросив всё же невольный взгляд на грамоты. Он опирался одной рукой о стену, а вторую протянул навстречу жару, что поднимался от потрескивающих поленьев. Пламя жадно объяло тонкие сухие листы.

– Успел разобрать? – вопрошал Иоанн, поведя головой, дабы размять шею.

– Нет, – мотнул головой Фёдор, отводя взор от огня, и узкие зрачки вновь ширились, воротясь от яркого света.

– То горят челобитные, – молвил царь, сложив руки замком пред собой.

Фёдор опустил взгляд обратно на печь.

– Поди, горят равно, как и доносы, – отозвался Басманов.

– Гонец явился, – произнёс царь, – и покуда шёл, убили уж и того, кто складывал челобитную, и того, об ком просили смилостивиться. Ну, уж для пущего порядку убили и гонца – видать, долго шёл.

Фёдор усмехнулся, убирая волосы назад. Иоанн с короткой усмешкой развёл руками, в усталом бессилии опуская их на стол.

– Не дождались милости моей, – вздохнул владыка.

* * *

В небесной лазури ласкались лёгкие облака, подставляясь свету со всех сторон. Старец в скромном монашеском облачении оставил корзину с хлебом, пышущим благим жаром. Сам монах сел подле юных братьев. Младший из них откинул белое полотенце, коим был прикрыт хлеб.

Иоанн же глядел вокруг, не веря, и одновременно зачарованный этим полем, убаюкивающим запахом свежих трав, пересвистом резвых пташек. Где-то вдалеке от сей опушки деревья шептались листвами меж собой, и ветерок игриво носился меж них, раздувая их весёлые разговоры. Иоанн молчал, внимая каждому мигу. Мягкие дуновения касались его, мимолётно и скоро тая. Мягкий хруст заставил обернуться – то Вава надломил тёплый хлеб, протягивая один ломоть отцу Филиппу, что был подле них.

На руку Иоанна опустилась резвая бабочка. Её тонкие лапки были едва ощутимы, а сама она была вовсе невесомой.

Иоанн боялся внять голосу рассудка, который проклёвывался сквозь видение, твердя, что это лишь сон. Сколько мог, столько владыка противился жестокому сознанию, и всё же видение слабло и слабло.

* * *

Братия собралась в трапезной. За столом царило молчание. Короткие переглядки исподлобья – лишь тем и довольствовались опричники. Фёдор равнодушно и несколько устало оглядывал застолье, сидя подле отца и князя Сицкого.

Наконец послышались шаги Иоанна, и все разом оживились. Царь вошёл в трапезную. Не дойдя до середины, владыка замер и повёл головой, будто бы окликнутый по имени. Добрая улыбка медленно занялась на его устах. Иоанн потянулся к большому куску хлеба.

Вся братия безмолвно внимала своему владыке. Фёдор сам не ведал, что его столь забавит, да отчего-то светлая улыбка озарила его лик. Он с особым чаянием взирал на владыку. На душе его было тепло и спокойно, и каждый жест царя внушал лишь добрую весть.

Иоанн спокойно улыбнулся, встретившись взором со своим любимцем. Чуть прикрыв глаза, царь надломил хлеб, оставив один ломоть на столе. Проходя дальше, государь поглядывал на славную свою братию. Дойдя до своего места, царь, к удивлению многих, не занял трона, но стал подле него.

Отломив небольшой кусок хлеба, Иоанн, тихо насвистывая, последний раз оглядел братию да бросил мелким ломтём в Алексея. Басман-отец чуть свёл брови, ибо всё ж не ждал такого от владыки. Иоанн уж вновь отломил кусок и на сей раз швырнул в Вяземского.

Общее смятение всё нарастало, и, казалось, все пребывали в растерянности, но не Фёдор. Он резко поднялся со своего места, схватил какую краюху, что поближе лежала, да бросил в Грязного. Поди, Васька был боле всех к игре расположен. Князь Сицкий опрокинул чашу, будто бы нечаянно, на зятя, и Фёдор отскочил прочь, да едва ли огорчившись, что подол кафтана замарался в вине.

Басманов, прихватив свою чашу, уж принялся обходить стол, и Малюта было посторонился, да Фёдор был проворнее, успел залить вина Григорию за шиворот.

Все повставали со своих мест и будто бы разом обратились малолетней детворой. Братия позабылась в том нагрянувшем веселии. Они кидались едой, а опосля уж и посуда пошла в ход. Опричники запрыгивали на стол, сцеплялись, мутузили друг друга, и притом беззлобно.

Фёдор радостно задорил каждого, посвистывая, бранясь и ругая. Басманов резвился знатно, отдавшись той откровенной забаве, и всяко же, в пылу веселия, средь дураческого беснования, он искал взглядом своего царя. До чего ж отрадно было Фёдору слышать смех Иоанна, видеть его широкую улыбку да то, как златые одеяния его, величественные и благолепные, мараются в такой дурашливой склоке.

Фёдор не упустил такой возможности и в общей заварушке подступился к Иоанну и будто бы случайно наступил ногой на шубу. Владыка то ли не приметил того, то ли не подал виду. Царь устоял на ногах, опёршись рукой о стол, и, озираясь, сразу же встретился с Фёдором взглядом. Басманов подался прочь, с лукавой усмешкой запрыгивая на стол.

Иоанн с едва ли не жестокой улыбкой схватился за скатерть. Фёдор смекнул, что к чему, да не успел ничего поделать. Резким порывом Иоанн вырвал скатерть из-под ног молодого опричника. Фёдор грохнулся спиной о стол и громко выругался, а опосля сразу же залился звонким смехом.

Иоанн не мог противиться этому заразительному, по-ребячески дурному веселию. Царь отдавался этому светлому порыву и смеялся вместе со своим Фёдором, а вокруг метался бардак и беспорядок, и не было боле ничего. Фёдор обхватил себя поперёк живота, переводя дыхание. Он повёл головой, глядя на своего владыку. Иоанн протянул руку своему слуге, и Фёдор охотно принял её и сел на крае стола, отирая лицо от вина.

* * *

Горы оледенелых трупов, что порой не давали никакого прохода, припрятались в навалившемся снегу. Но нежный покров быстро марался сажей – пожары продолжали живьём жрать город. Бродяжные звери и птицы стучали своими клювами да клыками по оледеневшей плоти, силясь вырвать хоть кусочек под мутным облачным небом.

Смердящий смертью Новгород остался позади. Заместо того – северная роща с высокими соснами, раскинувшаяся далеко-далеко, сгущаясь дремучим лесом. Фёдор выглянул из-за дерева, обегая вокруг очередной сосны, да царевичи славно поспевали за ним. Опричнику уже было не так-то и просто вести игры свои. От нынче он и не поддавался, убегая от них, петляя меж деревьев.

Иоанн с Алексеем сидели на поваленном дереве, поглядывая на это.

– Господи… – Басман-отец провёл рукой по лицу.

Молодой опричник раскручивал по очереди обоих царевичей, прихватив их за руки да отрывая от земли. В очередной раз молодой Басманов, видать, растерялся да отпустил царевича Фёдора прямо в пушистый снег. Сам опричник оступился да рухнул на спину. От пылкого дыхания его поднимались облачки пара. Фёдор обернулся к отцу и владыке.

– Мне должно искупить то, что совершил, – произнёс Иоанн.

Алексей пожал плечами.

– Не серчайте, царе, – молвил Басман-отец, положа руку на сердце, – да право, немало грехов, ох немало, кои не искупить.

Иоанн с горькой да беззлобной ухмылкой опустил взгляд.

– Жестоки речи твои, Алёша, – цокнул царь, мотая головой.

– А ежели правдивы? – вопрошал старый воевода.

Иоанн поднял взор, и впрямь озадачившись.

– Мне должно искупить, – твёрдо повторил владыка.

Алексей даже улыбнулся, ибо свыкся, сроднился с той упрямостью Иоанна.

– Прикажи, царе, – молвил Басман, ударяя себя кулаком в грудь, – и будет.

* * *

Царское семейство вместе с Басмановыми воротились в кремль. То попало под взоры иного круга опричников – Малюты, Афони да Морозова.

– Малют, – хмуро молвил Михаил, сплюнув наземь.

Григорий кивнул, не сводя взора со двора.

– Малют, дельце-то безнадёгой попахивает, – пробурчал Морозов себе в бороду.

Скуратов с улыбкой кивнул.

– Ага, – согласился Скуратов, – безнадёга полная.

* * *

Мягкое утро лениво наступало. Нежный свет робел, не смея ещё явить себя за толщей мутных облаков. Фёдор предался безмятежному крепкому сну, проведя ночь подле царя. Не было никакого желания Иоанна молвить о делах государственных. Нынче был Фёдор ему не слуга и не опричник, но друг верный. До самой зари, как бывало и впредь, выпивали они со владыкой. Доныне водили они речи свойские, а сей ночью не было нужды в том никакой. Отрадно было владыке оттого, что Басманов подле него, а на том всё.

В то утро царь не чувствовал никакой устали, хоть проспал не больше двух часов. На ранней заре в покои явились холопы, принеся холодной воды, свежего хлеба и водки. Они безмолвными тенями покинули опочивальню.

Иоанн оглянулся на длинный ларь, устланный мехами. Фёдор всё дремал – лишь малость поворочался, чем вызвал мягкую улыбку на устах Иоанна. По своему обыкновению, владыка обратился к писчим трудам своим. Едва его взор опустился к пожелтевшей грамоте, на коей уж начало было сложено, усталый вздох сорвался с уст Иоанна. Он не успел взяться за перо, покуда поднял свой взгляд.

Жестом владыка повелел призраку Курбского отступиться от ложа, и тот повиновался, разведя руками. Лукавый образ своим явлением вынудил владыку встать из-за стола. Под немую насмешку Андрея Иоанн опустился на колени пред святыми образами. Его пальцы сплелись меж собой.

«Я каюсь, Отче, каюсь. Прости раба Своего, ибо не ведал, что творю. Лишь нынче я ведаю, что хотел Ты донести до меня неразумного. Вижу, вижу, узрел. Не отвергай блудного сына Своего, ибо предстою пред Тобой в покаянии. Прости мне прегрешения мои, якоже и я оставлю должникам своим. Аминь».

Несколько мгновений Иоанн стоял пред иконами. Неведомо было самому царю, чего он ожидал. Когда владыка поднялся с колен и обернулся, видение Курбского не исчезло. Иоанн глубоко вздохнул, сокрушённо мотнув головой.

– Тебе не искупить грехов твоих, – молвил Андрей.

Иоанн приложил палец к губам, призывая к молчанию, и опасливо оглянулся. Сон молодого опричника остался непотревоженным. С облегчённым вздохом Иоанн обернулся ко столу. Взяв краюху хлеба, он надломил её и протянул Курбскому. На том призрак исчез.

Пожав плечами, Иоанн глубоко вздохнул, положил пищу на поднос и приступил к своим трудам. Тихий скрежет пера заполнял тишину, ставшую в покоях. Наконец владыка поднял взгляд, заслышав шевеление. Мягкая улыбка преобразила его удручённый лик.

Фёдор потянулся с тихим стоном, и вдруг его резко повело. Он ругнулся сквозь сон и схватился за плечо.

– Есть водка? – неразборчиво и хрипло пробормотал Басманов.

Иоанн со слабой улыбкой налил своему слуге и подал чарку.

– Вот так с утра? – вопрошал царь.

Зажмурившись, Фёдор резко выпил и пару раз кашлянул, прочищая обожжённое горло. Оставя чарку прямо на полу, Басманов глубоко вдохнул. Приоткрыв глаза, он сквозь сонную леность улыбнулся Иоанну. Проведя рукой по своему лицу, он зевнул и вновь потянулся.

– И снова ты, мой добрый государь, ни свет ни заря, а уж на ногах? – протянул Фёдор.

Царь кивнул с улыбкой.

– Много дел, – прошептал владыка.

Фёдор коротко кивнул да повёл головой, разминая шею. Сев на ларе, он поглаживал своё плечо.

– Мне должно всё исправить, – произнёс Иоанн, не ведая, отчего его сердца коснулся мимолётный холодок.

Фёдор взглянул на владыку, едва сведя соболиные брови.

– Я оступился, – Иоанн молвил тяжёлое признание, – и мне должно искупить слишком многое. И упование лишь на милосердие Господне.

– Позволь мне исполнить клятву мою, позволь мне быть подле тебя, – молвил Фёдор, подавшись вперёд, – позволь и мне искупить мои прегрешения.

Иоанн отстранился с улыбкой да в отрицании качнул головой.

– Вся вина твоя, вся кровь твоя на моих руках, на душе моей, ибо ты есть воля моя, – тихо произнёс царь. – И мне есть власть от самого Господа отпустить тебе все прегрешения, вольные и невольные, ведением или неведением.

Фёдор глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Подняв руку, он осенил себя крестным знамением.

– Аминь, – едва слышно и в мирном покаянном смирении прошептал Басманов.

– А свои грехи мне должно самому искупить, – прошептал Иоанн, отводя тёмные очи. – Это мой крест.

– Позволи мне разделить его с тобой, – последний раз просил Фёдор.

Иоанн со слабой улыбкой мотнул головой.

– Нет, – отказал владыка.

* * *

Иоанн велел снарядить Грома. Конь встрепенулся да принялся бить копытом – скверно ему стоялось без дела. Пущай Фёдор и выгуливал его, и давал резвости да простора, всяко в могучем Громе было столько удали, что всю скинуть не хватило бы одного всадника.

Иоанн стоял поодаль, выжидая сборов. Мутное небо медленно светлело. Наконец всё было готово. Царь не брал с собой никого из людей и никого не извещал о своём отъезде.

И всяко, едва ли когда стены кремля дремали, тем паче нынче. День настал. Малюта не спал, и стоило его доносчику явиться, как Скуратов подорвался с места, ведая, что времени в обрез и боле не будет никакого дозволения свершить дело.

Не успели ворота затвориться за Иоанном, как Скуратов уже послал за своими людьми и паче всех – за Вяземским. Перевалило за полдень, когда Малюта был при оружии и сидел в своих покоях. Едва ли его мысли можно было назвать молитвой – он не взывал ни к Богу, ни к дьяволу. Просто пред глазами стояло всё то, что непременно надо будет учинить сей нощью. Каждое мгновение сейчас горячо жгло его изнутри, снедая, грызя и скобля.

Князь Вяземский явился столь скоро, что у Григория не было сомнения – едва ли Афанасий спал нынче. За ним затворилась дверь. Вяземский был собран, тоже при шашке, и чёрное одеяние скрывало кольчугу.

– Я за тебя поручился, – хмуро произнёс Малюта. – Хотя и ходил слушок, будто бы у вас всё не так уж скверно, как ты говоришь.

Афоня усмехнулся, поднимая руку со шрамом, чтобы Малюта уж получше поглядел, коль запамятовал.

– Ты ж не дурак, княже, – с прищуром молвил Скуратов, – и знаешь что, поди, нам на сём несдобровать.

– Малют, тебе дурно? – презрительно усмехнулся Вяземский. – От знаешь, от чего нам уж точно несдобровать? Коли этот щенок брехнёт чего на нас.

Малюта едва заметно кивнул.

– Афонь, заварушки не избежать. Не сплохуй сей нощью. Обоих живьём. Из старика выбьем признание. А там будь что будет. И коли прорвёмся… – усмехнулся Скуратов, поглаживая свою бороду.

– У нас будет всё, – молвил Вяземский.

Малюта согласно качнул головой.

– На кого вешаем всё? – вопрошал Афанасий.

– На Морозова, – тихо ответил Малюта.

Вяземский кивнул, и они вышли из покоев. В коридоре уже ждали ратные люди Скуратова. Оглядев их, Вяземский тихо сглотнул.

«Поди, мразь рыжемордая, Морозову ты обещаешь всё повесить на меня», – подумал князь.

* * *

Частый стук забарабанил в дверь в боярские покои. Ответа не было, и немудрено – на дворе стояла тяжёлая, беспробудная ночь. Мальчонка же продолжил бить кулачком в дверь, боязливо озираясь по сторонам.

Наконец дверь приотворила Глаша. Сонная крестьянка злобно хмурилась, но лик её тотчас же смягчился, ибо на пороге стоял её сын. Оправя тёплый платок на своих плечах, Глаша опустилась на колено и погладила сына по плечу.

– Чего же не спишь? – вопрошала крестьянка.

– Послали к Алексей Данилычу, – молвил мальчишка.

– Боярин почивает, – мотнула головой Глаша.

Сорванец лихо прорвался мимо мамкиной юбки, пробравшись в покои.

– Отстань от боярина! – Глаша бросилась следом за непослушным чадом да не поспела.

Мальчуган уж толкнул Алексея в плечо, и тотчас же Глаша оттащила сына прочь.

Всяко опричник уже отошёл ото сна и с грубой бранью приподнялся на ложе.

– Засранец, и что ж тебе, ублюдок, неймётся средь нощи-то? – Алексей сплюнул на пол.

– Помилуйте, боярин! Коль бы не поспел к вам, так Афанасий Иваныч высек бы до полусмерти!

– Афоня-то? – пробормотал Басман, проводя по лицу, да вновь оглядел мальчишку с ног до головы. – Говори уже, паскуда.

– Неча, боярин, говорить, – молвил мальчишка, замотавши головой, – токмо разбудить и было велено.

Алексей хмуро вздохнул, поглядывая на темень за окном.

«От же бесы – отчего ж не спится им?»

– Стало быть, – с грубым рыком Алексей насилу поднялся и сел в кровати, – Иваныч явиться просил?

Мальчонка вновь замотал головой, и на сём Басман замер. Сглотнув, он резко поднялся с кровати.

– Разбудить Фёдора, живо! А опосля, как станет на ноги, – бери ублюдков и поди-ка хоть куды – к речке постирай чего али сама надумай куда. Живо, гоп! – прикрикнул Алексей.

Глаша, не помня себя со страху, схватила сына за руку и в чём была, босая и простоволосая, лишь в сорочке да платке метнулась прочь безо всякого промедления.

* * *

Когда Иоанн прибыл в монастырь, его не встречал никто. Безмолвные стены угрюмо кутались в снег. Иоанн спешился, оставив Грома у ворот. Беспощадный жестокий мороз едва ли донимал владыку, удручённого думами пред самой тяжёлой исповедью. Страх не давал переступить порог святой обители. Иоанн не ведал, с какими словами обратиться к отцу Филиппу, примет ли святой отец его покаяние.

Сглотнув, владыка исполнился мужества. Двор безмолвствовал. Снег был убран. Владыка медленно ступал по скрипучей белизне, и вокруг не было ни души. Всё обратилось каким-то страшным, далёким и до жути живучим видением.

Никогда его сердце не полнилось таким благоговейным страхом. Осенив себя крестным знамением, владыка призвал всё мужество, чтобы переступить порог храма Господня. В этот утренний час не было прихожан. Иоанн встретился взглядом с исповедником. Высокая фигура ожидала, когда владыка исполнится воли и приблизится к нему. Монах выглядел устало, длинное одеяние ниспадало с опущенных плеч, а чёрный взгляд уныло и безразлично взирал по сторонам.

Однако стоило Иоанну приблизиться, как исповедник неведомо какой силой, да всяко преобразился. Верно, ему самому было тоскливо в этот предрассветный час. Иоанн глубоко вздохнул, не смея явиться к Филиппу без исповеди. Владыка сложил руки пред святым отцом и уж было собирался с духом, как на ладони его опустилось необъяснимое, но ощущалось всё взаправду.

Царь в ужасе отшагнул, ибо глаза его, и весь дух, и все чувства явственно путали его, заверяя, будто бы монах опустил в ладони владыке горячий кусок будто бы живой плоти в сгустках липкой крови. Не успел Иоанн и выдохнуть, как жуткое видение растаяло.

Царь стиснул зубы до скрипа, неволею отёр и без того чистые руки о подол своего одеяния и сжал кулаки. Дрожь не унималась, как бы ни был упрям и стоек владыка.

– Кто ты? – сквозь сбитое хриплое дыхание вопрошал монаха.

Иоанн бы не подивился, если бы святой отец исчез бы в тот же миг, точно звёзды с наступлением рассвета, но того не случилось.

– Отец Василий, – молвил исповедник, положа руку на сердце.

Иоанн злобно усмехнулся, скорее оскалился, и в тот же миг пристыдился собственного чувства. Сглотнув, он выпрямился, глядя на святого отца, и в один миг все мысли рассыпались, и царь не мог подобрать слов. Переведя дух, Иоанн прочистил горло и опустил взгляд.

– В чём хочешь покаяться, сын мой? – вопрошал святой отец.

– Во многом, – едва ли дав окончить, молвил царь, – слишком многом, отче, слишком многом.

Повисло молчание. Холодный ветер отчего-то был бесшумным в этих стенах. Глубоко вздохнув, Иоанн развёл руками.

– В душегубстве. В лютых и безбожных душегубствах, – царь говорил быстро, будто бы в бреду. – И нету им числа, отче. И да будет мне суд Божий – не было мне, как поступить иначе.

– Столь ли безволен ты, сын мой, яко глаголешь мне? – вопрошал монах.

Иоанн горько усмехнулся, и тяжкая боль тупыми когтями врезалась в сердце царское.

– Я уповаю на суд Господень, – молвил сипло владыка, – не справедливый, но милосердный.

– Был ли ты безволен, – вопрошал исповедник, будто бы не слыша Иоанна, – покуда слуга твой явился и убил отца Филиппа?

Иоанн замер. Слух оборвался, будто бы подле него разорвался тугой снаряд пороха. Звон заполнил всё собой. Незримое и неотвратимое удушье подступалось к горлу, окольцовывая его подлым змием. Взгляд слепо метался, не находя, за что зацепиться. Иоанн насилу обратил взор на отца Василия.

– Что?.. – вопрошал, нет, молил царь в глухом бессилии.

Отец Василий поджал губы, верно, сам пребывая в замешательстве.

– Неужто, царе, неведомо тебе, что чинят твои опричники? – в робости и со страхом, но всё же чётко молвил монах.

– Кто посмел? – стиснув зубы, вопрошал Иоанн.

– Молодой опричник не называл имени, – ответил отец Василий.

Боле Иоанн не мог слышать ни слова. Он покинул храм, и, выйдя на улицу, почувствовал, как вся разбитость, страх и горечь обрушились на него. Иоанн потерянным взором метался вокруг, закрыв лицо рукой. Было больно дышать. Каждое биение сердца давалось тяжело. В отчаянии Иоанн пал на колени, не в силах вынести той муки, которая разверзлась в его груди, грызя его заживо. В злости и свирепой ярости Иоанн поднялся на ноги и, рыкнув лютым зверем, направился по безлюдному двору к своему коню. Подлая бесовщина не отступала, точно чуя слабость Иоанна.

Курбский усмехался, расхаживая по скрипучему снегу.

– И каков же путь всепрощения? – вопрошал Андрей. – Славно ведь, царе?

– Я ему всё простил, – шёпотом бормотал Иоанн, мотая головой. – И это прощу.

– Верю, верю, – с усмешкой Андрей всплеснул руками да положил руку на сердце. – Меня ль уверить чаешь? Али себя?

Иоанн слышал ту речь, полную жестокого яда. Он выдержал эти слова, насилу выдержал, сохранив при том самообладание, покуда всё тело его предавало.

– Лишь узрею я очи его, – шептал сквозь ком в горле владыка, – лишь узрею и точно изведаю, правда то али нет.

Курбский пожал плечами, и насмешка не покидала его лица.

– И ежели правда, – молвил Иоанн, – то прощу ему и это. Слышишь, мразь?! Плевать мне! Дал мне Бог из милости власть – и в милость её и направлю. Я всё простил ему.

– Ты всяко мог учуять ложь, – произнёс Андрей, – но нынче какая-то лукавая пелена заслоняет твой взор.

Иоанн провёл по лицу, касаясь переносицы. Сиплый и безумный смех сорвался с его уст. До чего потешно было самому владыке нынче собственное помешательство!

– Это… – молвил Иоанн, указывая пред собой. – Это ложь. Нету тебя здесь.

Андрей пожал плечами и, пройдясь по скрипучему снегу, приблизился к Грому. Конь хмуро выдохнул, но боле никак не противился. Курбский взял поводья и протянул их Иоанну. Владыка не верил своим глазам. Доныне многие ужасы облекались будто бы в истинную плоть и немало видений терзали денно и нощно сердце и рассудок, но нынче всяк закон был преступлен. Иоанн не мог верить собственным глазам. Царь отчаянно и упрямо мотал головой, не находя никакого объяснения, отчего призрак обрёл плоть и кровь.

– Меня ль уверить чаешь? Али себя? – всё вопрошал Андрей.

Иоанн всё стоял на месте, не в силах пошевельнуться. До кощунственного верный образ всё никак не отпускал царя, не давал сдвинуться. Андрей глядел в ответ да будто бы взаправду никак не мог взять в толк, отчего же великий государь так дивится со столь невинного жеста – всего-то подал поводья. Наконец владыка отмер и осторожно приблизился, сам не ведая к чему.

– Ты здесь? – вопрошал Иоанн, с трепетом поднимая дрожащую руку.

Андрей усмехнулся да пожал плечами, покуда царь принимал поводья. В мгновение Иоанн исполнился лютой решимости. Он вытащил меч из ножен, что покоился при седле. Одним резким ударом Иоанн рубанул Курбского поперёк тела, повалив наземь. Всё так же, ослеплённый яростью, царь с неописуемым пылающим упоением вогнал меч в самое сердце неведомого существа. К пущему ужасу Иоанна, из раны пылко выступила горячая кровь, точно бы у живого человека.

В это же мгновение что-то перемкнуло в рассудке Иоанна. Он ни разу не обернулся на тело на снегу, истекающее кровью. В том числе и из страха, но помимо того – суетливая и мятежная спешка гнала царя срочно воротиться в кремль. Иоанн беспощадно гнал своего коня. Холодный воздух продирал насквозь, но то не заботило владыку – не впервой видали эдакую стужу, да бывало и хлеще. Нынче в мыслях стоял лишь образ Фёдора, его ясных глаз, в которых таилось столько же нежности, сколько и хитрого лукавства.

Иоанн гнал Грома плетью, чуя всем нутром, что мчится от рокового северного ветра и не поспевает его конь, и не поспеет. Когда Иоанн въехал в ворота кремля, сердце его замерло. Его встречал Скуратов, и ещё до того, как царь признал на чёрном облачении кровь, Иоанн поднял глаза к небу и силился совладать с тем, что грядёт.

– Беда, царе… – молвил Малюта.

– Где Басмановы? – вопрошал Иоанн, спешившись.

Он опирался рукой о шею Грома, ибо ноги дрожали в утомлении после лютой скачки.

– Мертвы, – с поклоном через боль ответил Малюта.

* * *

Алексей отворил дверь и едва ли не столкнулся на пороге с Малютой. Басман опёрся рукой о стену, да так, что Скуратов не видел ножа наголо, сжатого в кулаке Алексея.

– Беда, Алёш, – произнёс Григорий.

Басману было слишком хорошо известно, с чем и к чему в голосе Малюты делался этот непоколебимый, жуткий холод. Алексей едва заметно кивнул, будто бы вопрошая, в чём дело.

И пущай, что за спиной Скуратова стояли его люди и был средь них Вяземский, – Басман ударил первым. Булатный нож пробил кольчугу, поддетую Скуратовым. Глубокая рана пришлась в низ живота, и Алексей провернул оружие да так подался в сторону, что адская боль выбила Малюту из рассудка. Скуратов оступился, судорожно хватаясь за стену. Басман было хотел затворить дверь, как один из опричников выбил дверь ногой, и одна из петель треснула.

Басманова быстро обошли, в чёртовых покоях было не развернуться. Алексей, быстро озираясь, не ослаблял хватки ножа. Лютый взгляд Басманова встретился со взглядом Вяземского. Князь был при оружии и вместе с прочими обступал Алексея. Рана Малюты была тяжела, и пущай, что он уже потерял немало крови, опричник стоял на ногах и не отводил взгляд.

– Бей, мразь, – сквозь зубы процедил Басман, хватая нож крепче.

Вяземский был непоколебим, твёрдо стоя на ногах. Алексей ринулся разить Афанасия, и даже три подлых удара в спину не сбили его, и боль будто бы лишь больше взводила его.

– Живьём! – звериным ором приказал Малюта, да было поздно.

Вяземский нанёс свой удар. Рука Алексея дрогнула, и тяжёлый нож глухо пал на ковёр. Верно с болью подступало милосердное беспамятство, и оттого Басман схватился рукой за плечо Афанасия, цепляясь за него, как за последнюю опору. Последний хриплый шёпот неразборчиво слетал с уст Алексея. Афанасий стойко выжидал, как последние силы покинут Басмана-отца. Малюта глухо выругался и сполз по стене, рыча от захлёстывающей злости.

* * *

Сон резко оборвался, и прежде чем толком пробудиться, Фёдор схватился за горло, не ведая, отчего ему будто перекрылся воздух. Сглотнув, он не мог скинуть с себя омерзительное ощущение ночного кошмара, который продолжает пить кровь и наяву, но не даёт никакой подсказки ослабевшей памяти. Фёдор сел в кровати, ведомый звериным чутьём, и оно его не подвело. Через несколько мгновений раздались шаги в коридоре.

Выругавшись, Фёдор метнулся к изголовью, где обычно был припасён нож, и досадное осознание пришло слишком поздно. Басманов будто бы вновь услышал тот звон, с коим его нож был надломлен накануне. Фёдор сглотнул, чуя, как леденящий душу ужас подступался всё ближе.

Он успел метнуться к сундуку лишь взглядом, когда тяжёлая дверь отворилась и на пороге встали опричники. Первой фигурой, боле всех приметной и ожидаемой, был Малюта. Он опирался на тяжёлую секиру, и каждый шаг ему давался с трудом. Фёдор сидел на кровати и глядел на них исподлобья.

Пришлые были в крови. В свежей. Фёдор был приучен к ратному делу сызмальства, и крови, и нутра рваного нагляделся вдоволь, но нынче было иное дело. Басманова пробирала непреодолимая дрожь, и всё тряслось, коченея от страха. Он из последних сил сохранял самообладание. Лицо Фёдора исказилось беспощадным презрением, когда средь прочих он увидел Вяземского. Их взгляды встретились, и Фёдор сплюнул на пол.

– Хоть щенка возьмём живьём, – процедил Малюта, всё опираясь на секиру.

Басманов стиснул зубы, когда эти слова прозвучали во мраке опочивальни. До него не сразу дошёл их роковой смысл, и какое-то противление не давало разуметь свершившегося. И всё же в следующее мгновение Фёдор всё понял.

Глава 10

Холод подземелья заставил тело продрогнуть насквозь. Липкая кровь наконец застыла грубой коркой на освежёванном плече. Обезумевшие полоумные зрачки бестолково пялились в темноту. Запястья были закованы в цепи за спиной. Право, в том не было никакой нужды – ныне, покуда руки покоились на холодном полу, боль адски глумилась особенно в локте и предплечье, пальцев Фёдор не чуял вовсе.

Где-то вдалеке пищали крысы. Малюта глядел на это, не веря собственным глазам. Подобные картины часто виделись Григорию. Нередко он представлял, как басманский щенок, лишённый своего хвастливого великолепия, будет лежать ничком на сыром холодном камне, средь полусгнившей соломы. И нынче разум явственно говорил, что облюбованные картины упоительной расплаты наконец исполнились. Скуратов знал, что времени у него немного, но он не мог даровать милосердную скорую кончину.

Единственное, что омрачало это пьянящее зрелище, – мысль о царском гневе. И всяко Малюта уяснил себе, что пущай. Он готов был вынести что угодно, и то будет выгодной расплатой за то кровавое блаженство, в коем сердце опричника нынче ликовало. Скуратов знал, что поплатится, да плевать уж, плевать. Ад застилал ему здравый ум, и нынче все тревоги глохли во мраке затхлых подвалов.

– Ты правда думал, что царь простил тебя? – тихо вопрошал Малюта.

К немалому удивлению Григория, взгляд Фёдора, отрешённый и тупой, шевельнулся. Рассудок, разбитый адской болью, всё ещё был жив и мог внимать человеческой речи.

– Врёшь, – сипло молвил Басманов сквозь горящий вкус крови во рту, – он бы смотрел.

Молвил Фёдор это с большим трудом, а его глаза закрывались сами собой. Скуратов даже усмехнулся, радуясь, что беспамятство ещё не поглотило узника. Малюта расправил удавку в руке, переведя взор на лоскут кожи, брошенной в угол неподалёку. Шмат быстро примёрз к холодному камню.

– Плевать ему, Федь, – упоительно вздохнул Малюта.

Крысы шептались по углам и всё ещё боялись казать себя. За всю службу Малюта не пребывал в таком отрадном удалом духе. Что-то гнусное и тяжёлое поднялось с глубин его сердца и заместо грузного гнёта расправилось, подняло голову и жадно вбирало каждое мгновение, каждый судорожный сорванный вздох Басманова.

Оглушительный крик будто ещё был здесь, в этих стенах. Вопль, сродни надрывному лаю, до сих пор стоял в ушах Малюты. Скуратов даже жалел, что Федя выдохся. Едва ли он винил Басманова в слабости – тот держался много боле, нежели ожидал Скуратов, но и того было недостаточно Малюте сейчас. Его неутолимый голод множился с каждым ударом, с каждым хрустом дробящейся кости. Малюта забывался, и страшное осознание врезалось порой в его рассудок – каждое мгновение было на вес золота, ведь по возвращении царя…

«К чёрту, к чёрту, будь что будет», – отмахивался Малюта.

Скуратов даже уловил кощунственное восхищение. Кровь была особенно горяча, и лоскуты мягкой кожи сходили безупречно. Сколько узников прошло чрез его руки, но эта свойская беседа навсегда останется в памяти Скуратова. Остекленевший взор Фёдора застыл на верёвке, он потерял счёт времени, не ведая, сколько его минуло.

Басманов сглотнул, прикрывая очи, которые он держал открытыми насилу. Голова гудела, и руки кололо морозом от малокровия. Холодный пол обдавало тихое сиплое дыхание Фёдора. Он приоткрыл глаза, что сильно горели болью. Малюта же издевательски бездействовал, держа удавку в руке.

– Убей. Прошу, – едва подал голос Басманов.

– Ась? – вопрошал Малюта, подаваясь вперёд и наклоняясь к истерзанному телу.

«Любая царская расправа будет стоить того», – думалось Скуратову, покуда Басманов взмолился второй раз.

– Убей. Прошу, – шептал Фёдор.

Скуратов глубоко вздохнул. Оберни Малюта время вспять, много бы раньше дерзнул. Малюта глубоко вздохнул.

– Проси ещё, – едва слышно бормотал Скуратов.

– Убей. Прошу, – молвил Фёдор, и Малюта подивился, если не ужаснулся его твёрдости.

– Вот так, значится? – молвил Скуратов, чуть отпрянув назад. – Без покаяния?

Фёдор закрыл отяжелевшие веки, не в силах держаться боле. Из последних сил раздалось тихое и неразборчивое ругательство.

– Крепись, Басманов, – Малюта напоследок пнул тяжёлым сапогом в плечо узника, – предстоит ещё последняя исповедь.

Тяжёлые шаги стихали, и Фёдор приоткрыл глаза. Он переводил дух и силился цепляться за последние частички уцелевшего рассудка. Всё шло кувырком, и несколько мгновений Басманов метался взглядом, пущай и воротить взор не мог без боли. Насилу сглотнув горькую кровь, Фёдор что-то выискивал в кромешной тьме. Слабый взор не мог разглядеть ни черта. Басманов отчаянно попытался пошевелить рукой, и с первым же шевелением кисти его окатила беспощадная волна. Будь у него чуть больше сил, он бы заорал во всё горло, но издал лишь сдавленный хрип.

Сводящая с ума боль не так жутко пробила его, как уходящий слабый свет из коридора. Не то чтобы одинокий факел давал много света, напротив – его пламя едва-едва пробивалось сквозь густой мрак. И единственный свет был утрачен. Камера погрузилась в абсолютный мрак. Последнее, что успел приметить Фёдор своими ослабшими глазами, – тень, ставшую на пороге.

* * *

– Где Басмановы? – вопрошал Иоанн, спешившись.

Он опирался рукой о шею Грома, ибо ноги дрожали в утомлении после лютой скачки.

– Мертвы, – с поклоном через боль ответил Малюта.

Царь замер, впившись кулаком за гриву коня. Сердце Иоанна издало последний стук, и затем что-то навеки оборвалось. Невыносимая пустота обрушилась разом, сметя всё. Пущай сердце и оставалось живым, да в каком-то кощунственном и насмешливом смысле. Всё слышалось иначе, будто бы каждый шорох этой проклятой слишком длинной ночи продирался сквозь толщу воды.

Грянул холодный порыв ветра, и будто бы лишь сейчас владыка внял, как холодна нынче зима. Долгий путь наконец был окончен, ибо боле идти было попросту некуда. Иоанн сам не слышал и не внимал собственному рассудку, когда отдал приказ опричнику явить ему тела.

Малюта покорно поклонился и повёл государя в темницу. До погребения тело было снесено из палаты в подвальный холод. В слепом и отрешённом забвении Иоанн предстал подле гроба, сбитого на скорую руку. Всё казалось невзаправду.

Тихая мгла расстилалась по коридорам холодного подвала. Трупный отёк не спешил приступаться, и посему было лишь страшнее узреть, что в гробу точно Алексей. Иоанн не мог отвести взгляда от раны. Именно от одного, рокового удара. Мельком царь приметил порезы, нанесённые будто бы случайно али попросту неумело.

Но страшный удар в сердце, нанесённый будто бы снизу, нашёптывал царю истинный ужас. Иоанн сглотнул, внимая тому призрачному и безбожному голосу, который твердил, что сей единый и верный удар мог нанести лишь кровный сродник, не иначе.

Много заговоров и много резни вершилось на веку Иоанна. Помнил он, сызмальства помнил тела, растерзанные в кровавой перепалке. То были раны по всему телу, ибо каждый прикладывал лепту свою, чтобы повязаться кровью в едином преступлении. А нынче один, верный и милосердный удар.

Всё прекратилось слишком резко. И мысль всякая смолкла. Иоанн отвёл взгляд от покойника, отойдя прочь. Малюта было поглядел на иную камеру с запертой наглухо дверью.

– Нет, – отозвался Иоанн.

Владыка не мог поверить, что мог узреть тело Алексея, но боле – выше его сил. Скуратов с поклоном внял царской воле. Прежде чем покинуть подвал, Иоанн уставился на Скуратова пустым взором.

– Спасибо, добрый мой Малюта, что сделал это заместо меня.

* * *

Это была очень длинная ночь. Иоанн стоял на коленях перед святыми образами. Молился ли владыка – ему самому не было ведомо. Но боле обращаться было не к кому, кроме безжалостно безмолвных образов, благословляющих всякое начинание.

Церковь принимала Иоанна, как принимает всякого грешника, но холодные стены не приносили ни утешения, ни смирения. Даже бесы отступились, и лукавые тени мерно дрожали от слабого света свечей, и никакая душа, ни живая ни мёртвая, не снизошла к Иоанну в ту беспробудную ночь. И так длилось столько, что Иоанн уже отчаялся ждать, когда уже небосвод в высоких окнах поддастся ранним сумеркам. Ведь даже зимние северные ночи когда-то должны смениться рассветом, но не в сей раз.

Иоанн чувствовал, как блаженное и желанное беспамятство сражает его. Всё стихло.

Владыка предался укутывающему небытию, пав на голом холодном полу, и будь на то его собственная воля – не пробуждался бы.

* * *

Малюта предстал пред своим владыкой. Иоанн сидел на троне, и будто бы силы окончательно покинули царя. Его руки, унизанные тяжёлыми золотыми перстнями с кровавыми камнями, безвольно лежали на подлокотниках. Царские очи казались ужасающе пустыми и бесстрастными. Этот нечеловеческий холодный и беспощадный взгляд пронзил Малюту насквозь.

– Что же сделалось? – вопрошал Иоанн, и речь его была медленной и тягучей.

Скуратов поклонился.

– Токмо сын признал, кудой вы едете, сделался сам не свой, – доложил Малюта, – Данилыч, Царствие ему, – Малюта перекрестился, – решился было потолковать с отпрыском с глазу на глаз. Видать, они повздорили о чём – нынче уж не сыскать. Да, видать, повздорили славно… Кто ж мог подумать, да что б…

Скуратов смолк, украдкой глядя на царя. Та непоколебимая отстранённость в царском взоре покоробила даже Григория. Опричник сглотнул, видя пред собой бездушное величие, нежели человека из плоти и крови. Иоанн с ужасающим равнодушием внимал своему слуге.

– На сей раз мы не поспели, – коротко молвил Скуратов.

Иоанн едва заметно развёл руками и глубоко вздохнул, постукивая пальцами по подлокотнику.

– Отец Филипп убиен, – молвил владыка.

Скуратов перекрестился, выдержав на себе государев взор.

– Ты боле всех того жаждал, Гриш, – протянул Иоанн.

Голос царя переменился нынче, и сейчас Малюта заверился – и впрямь голос стал ниже, жёстче, а речь сделалась медленнее.

– Раз шесть испрашивал у меня расправы над старцем? – вопрошал Иоанн.

– Али не больше, – согласно кивнул Малюта.

Иоанн оскалился в усмешке, дивившись дерзости опричника.

– И Фёдору было ведомо об том, – добавил Скуратов.

От этого имени Иоанн стиснул зубы до скрипа, поднялся с трона.

* * *

Старая кровь въелась чернотой в сталь. Иоанн глядел на клинок, пытаясь разуметь, что за тварь он прибил там, у ворот монастыря. Кругом всё безмолвствовало. В печи не трещали поленья, холодные сквозняки отставили свою беготню по коридорам, притихли. Чёрные пятна упрямо и безмолвно покрывали лезвие.

«Меч разил дух же, не плоть…»

Иоанн закрыл глаза, проваливаясь в глубокую унылую бездну. Сквозь толщу забвения он с трудом различал дни, летевшие одним тяжёлым кубарем. Неповоротливая горькая память блуждала, будто сквозь топи. Иоанн не различал дней. И не хотел бы. На кой чёрт? Али есть нужда отсчитать сорок дней? Быть может, тогда милосердие Господне пошлет ежели не радость, то покой растерзанной душе?

Слишком много молитв глухо канули в небытие. Иоанн внял, что был отвергнут Господом уже давно, много лет назад, но отчего-то нынче это горькое напоминание подло въелось в окаменевшее сердце. Чем нынче жило сердце Иоанна – и самому владыке было неведомо. Такого оглушительного отчаяния он не знал давно. Быть может, попросту не помнил.

Время, пущай государь и не вёл ему счёту, погрузило в отрешённость. Царь пялился на эти пятна, не ведая, играет ли с ним очередную жестокую шутку лукавый.

«Кого я убил?» – вопрошал Иоанн, пусто и безнадёжно.

Было бы странно, коли и впрямь был бы тому ответ. Ни живые, ни мёртвые больше не занимали его рассудок. Всё смолкло.

* * *

С Новгородом было покончено. Навек. Иоанн воротился в Москву.

Это была холодная весна. Самая холодная на его памяти. Снега будто больше не страшились солнечного жара и с присущим северу упорством грузились по земле тяжёлым ковром. Небо оставалось непробудно серым. Тоскливо тянулись дни, и небосвод то темнел, то мрачнел, но толку не было никакого. Рощи поздно и стыдливо показывали первые почки, и те отмерзали, ибо открылись раньше, нежели ласковое солнце было готово их принять.

Иоанн брёл по крепостной стене Московского Кремля, вдыхая холодный воздух. Он повёл головой, слыша разборку-перепалку. Неспешный шаг владыки направился в ту сторону, и сердце замерло. Картина, давно забытая, вновь предстала пред ним. Непокорная буйная лошадь била ногами воздух, покуда бесполезные конюшие пытались хотя бы ухватиться за узду. С горькой и жестокой насмешкой Иоанн взирал на это, и в мгновение облака будто бы медленно светлели.

Владыка поддался обману, видя, как резвая фигура легко и бесстрашно подступилась прямо к лошади, и животное уняло всякую спесь. Прежде чем растаять в воздухе, образ единожды обернулся через плечо, показав свой лик, но Иоанн и без того легко угадал, кто явился на сей раз.

Иоанн сильнее взялся за посох и пошёл прочь. На лестнице царь разминулся с Малютой да Морозовым – нынче они сделались первыми боярами. Опричники отдали поклон.

– Готовить костры, – повелел Иоанн, не сбавляя ходу и не останавливаясь ни на мгновение.

Едва владыка стремительно взмыл по лестнице, Морозов выждал ещё малость.

– Кого ж нынче казним? – вопрошал Михаил.

– Аль есть разница? – ухмыльнувшись, ответил Скуратов.

* * *

Сокольники уж были наперёд извещены, что с самого утра владыка боле нелюдим и злобен. И всяко, какой им выбор? Когда гордый сокол впивался когтями в руку царскую, не сводил владыка взора своего, а взор тот был чёрен, едва ли человеческий. Пустые глазницы горели самим адом. Искры яростного гнева пылали, точно в сыром мраке тлели угольки жаровен.

– Научены птицы? – вопрошал владыка, вглядываясь в острые пики, очерченные на перьях.

– Научены, царь-батюшка, – отвечал сокольник, исходя холодным потом.

– Вели ему не возвращаться, – приказал владыка, – коли воротится – своей рукой и убью.

Покуда стоял сокольник замерев, Иоанн резко взмахнул рукой. Расправила птица крылья да взмыла в небо стремительной стрелой. С прищуром владыка заслонялся рукой от бледного солнца.

* * *

Иоанн опустился в глубокое кресло, и мрачные думы жадно набросились на его праздный рассудок. Снедаемый давними и новыми ужасами, государь поднял тяжёлый взгляд на царское ложе, а боле всего – на сутулую фигуру, что сидела на краю. Она повела голову, пробудив в душе Иоанна не только неистовый ужас, но и удушливый гнев. Призрак улыбался дрожащими губами и медленно поднял руку, указывая как бы на своё ухо, но всё же куда-то мимо. За окном вновь послышалось лошадиное ржание.

– Я один слышу тот вопль? – вопрошал неровным шёпотом дух.

– Кобыла? – сипло усмехнулся Иоанн сей жестокости, потирая переносицу. – От что тебя волнует, мразь.

Фёдор не отводил леденящего взора от владыки. Царь же, стиснув зубы, оскалился. Иоанн выудил чистый лист, обмакнул перо, едва не сломив его, и принялся складывать указ.

* * *

Василий Сицкий со вдовствующей дочерью и малолетним Петром явились в Москву. Они предстали пред великим владыкой. Василия рынды не пускали ступать дальше, но вдову басманову с чадом Иоанн призвал к себе жестом. Варвара пала на колени, поцеловала царский перстень, равно как и малолетний, но уж разумный Пётр. Как раз чадо занимало Иоанна премного. Царь улыбался, заглядывая в очи мальчишки.

– Славного породила же, – молвил Иоанн, потрепав мальчишку по голове.

Пётр оглянулся на мать, и та едва сдержала свой порыв, когда государь одной рукой приподнял её чадо и посадил себе на колено.

– Добрый государь, – сглотнув в страхе и трепете, Варвара поклонилась.

Иоанну же не было никакого дела до её докучливого раболепства. Чем больше владыка глядел на черноволосого мальчонку, на белую его кожу и ясные глаза, бесстыже раскосые, тем боле дух владыки свирепел.

– Твой батюшка, – с тихим придыханием молвил владыка, оправляя волосы мальчонки, – смелым был. Много-много смелее прочих.

– Милосердный владыка, – уж взмолилась Варвара, слыша ту стылую жуть в гласе царском, но единый взгляд государя пресёк этот жалкий лепет, и она смолкла.

– До того смелым был, – продолжил царь, и на устах его затевалась оскалистая ухмылка, – что ничего не страшился во всём белом свете. Даже меня не страшился. Вот то-то его и сгубило.

Иоанн грубо столкнул Петра прочь, и мать обняла своё дитя. Её пылкие объятия лишь больше передали ту дрожь, коей исполнилась Варвара. Иоанн поднялся с трона, протягивая руку пред собой. Его будто бы ослепший взор окинул палату.

– Его сгубило и всех вас, – молвил царь, осеняя Сицких крестным знамением.

* * *

«А ты думал, у меня нету на тебя управы, пёс?» – вздыхал Иоанн, откидывая тяжёлую голову назад.

Дни мерно сменяли друг друга, вновь и вновь. Наступила грязная и тягостная весна. Этим ранним утром всё стихло. Последняя ночная звезда будто бы не теряла надежды что-то узреть в мире людском, прежде чем погаснуть в далёком небосводе. В этих сумерках Иоанн брёл по двору, отчаявшись найти сон в эту ночь. Он ступал кругами – всяко так говорили следы на мягкой сырой земле.

Глубокое дыхание пыталось наполнить грудь Иоанна жизнью, но нынче был иной воздух. Он был полон непосильного гнёта, и посему прогулка ничуть не принесла покоя ни разуму, ни душе. Иоанн бездумно брёл и брёл, вновь натыкаясь на собственные следы, не дивясь, не огорчаясь тому и даже не желая выпутаться из этого.

Но всё же какой-то глухой тяжёлый звук заставил Иоанна поднять взор. То доносилось с конюшни. Мрачной тенью царь стал на пороге. Иоанн сразу завидел в утреннем полумраке исхудавшую, измученную брошенную лошадь. Её чёрные, по-людски умные глаза тоскливо держались открытыми через силу. Конюхи не могли взять в толк, где кобыла могла надышаться дымом али угореть и отчего влага вновь и вновь выступает на глазах. Не могли холопы ничего поделать и с её охотою к еде – в стойле было и пшено с овсом, и чистая вода – токмо с ночи поменяли, но лошадь едва принюхивалась аль попробует саму малость да отводит морду.

Её грива поредела, сделалась ломкой да с проплешинами, и вид весь был убогий и замученный. Завидя Иоанна, она повела головой, уставившись, будто давно уж ждала его явления. Владыка оглядел её слабую шею, которая, видать, с большим трудом держала тяжёлую голову.

– Глаза мозолишь, – злобно процедил Иоанн, отворяя стойло.

Лошадь выждала перед первым осторожным шатким шагом. Под пристальным взором владыки кобыла неловко ковыляла прочь из конюшни. Иоанн следовал за ней мрачной тенью. Неча было нынче дожидаться привратников. Много ли мороки – для великого-то государя – отворить ворота? Последний раз качнувшись на ослабших исхудавших ногах, лошадь покинула Кремль, выйдя на свободу.

Унылое небо медленно светлело.

* * *

Тьма и сырой холод каменного пола – всё, чему мог внимать Фёдор. Он предался всем своим чувствам, слыша шаги подле себя, пущай, что слух подводил, монотонно и въедливо гудя. Единственное прикосновение отдалось нестерпимой болью в руке. Фёдор отчаянно метнулся, и стальная цепь беспощадно въелась ему в руку, раздирая свежие раны.

– Уймись! – раздался сдавленный знакомый голос.

Басманов продолжил отбрыкиваться, не различив, от кого противится. Раздался лязг и звон, Фёдора затрясло – в разуме и, боле того, в теле оставалась горячая и жестокая память от пыток. Отчаяние и боль заслоняли рассудок его, и он так и норовил вырваться прочь.

– Уймись, говорю тебе! – повелел Афоня, не в силах вслепую найти замка от оков.

Слова опричника ничуть не успокоили Басманова, но лишь больше пробуждали какую-то звериную неистовую ярость. На Басманове не было и живого места, но дать себя сгубить вот так он не мог позволить. Всей своей волей он отчаянно рвался прочь. Оковы спали, освободив руки Фёдора, и едва он ими попытался шевельнуть, плечи опалило таким огнём, будто бы всего его окатили расплавленным железом.

Слабый слух Фёдора уловил лишь монотонный гул, покуда он сорвался неистовым воплем. Афанасий спешно зажал ему рот, с опаской озираясь на дверь. Цокнув, Вяземский метнулся всё же и, несмотря на едва ли не кромешный мрак, царивший в подземелье, затворил дверь.

– Не дури, – злобно процедил Афанасий.

Фёдор не слышал ничего, прислонившись к холодной стене головой. Он едва находился в своём разуме, переводя дыхание. Ему не было сил думать, отчего его никак уж не порешит проклятый Афоня – али кто там явился? Поди во мраке разбери! Басманов лежал, не в силах пошевелиться.

И вдруг тень князя вновь метнулась к нему и зажала рот. Фёдор уж отчаялся кричать, мучая надорванное горло. Он прислушался, и сердце его замерло.

– Нет, – раздался отдалённый, тихий и спокойный, до жуткого спокойный голос владыки.

Басманова пробрала неудержимая дрожь. Князь не давал вымолвить ни слова.

– Спасибо, добрый мой Малюта, что сделал это заместо меня.

Как только сии слова коснулись слуха Басманова, его пробрал поистине страшный холод. До сих пор он упрямо выгрызал каждый вдох у самой смерти надеждой ежели не о спасении, то о возмездии. Всё прекратилось. Ослабший разум стих, предавшись блаженному тёмному беспамятству.

* * *

Маленькая часовня была заметена снегом на треть. Поодаль от неё ютилась крохотная избёнка. Слабая полоска бледного дыма мягко струилась, возносясь вверх. Фёдор лежал на печи, прижавшись спиной к стене, обхватив себя руками поперёк. Его прикрытые тяжёлыми опухшими веками очи бестолково устремились в пустую стену, а в ушах снова и снова слышалась эта благодарность из уст государя.

Дверь со скрипом отверзлась. Фёдор через боль перевёл взгляд. То был Вяземский. Басманов стиснул зубы, хмуро и исподлобья следя за Афанасием. Князь прошёлся по избёнке и оглянулся на печь, встретившись с лютым взором Фёдора. Вяземский свёл брови, оглядевшись вокруг – избёнка, поди, небольшая. С тяжёлым вздохом князь воротил взор на Басманова.

– Верни, – просил Афанасий, – не то поранишься ещё.

Фёдор ухмыльнулся через силу и боль, и рваная рана на губах вновь треснула, изойдя горячей кровью. Афанасий сглотнул и хотел было приблизиться, как Фёдор подтвердил опаску князя да придержал уж наготове припрятанный нож. Басманов резко цокнул, и судорога свела его руку. Князь в тот миг выхватил нож да убрал подальше. Прихватив плошку, Вяземский подошёл к подоконнику и зачерпнул снега. Афанасий протянул ее Фёдору, да тот лишь опрокинул князю под ноги.

– Тварь, – сипло и ядовито бросил Фёдор, точно плюнул.

Афанасий вздохнул, проводя рукой по лицу, да отступил, не виня Басманова в той лютой злости.

– Тут мы дождёмся вестей с Кремля, – молвил Вяземский. – И там уж видно будет. А пока постарайся отдохнуть.

Если бы Фёдор был в силах задать все вопросы, что гнусным роем жрали его изнутри, он бы непременно испросил бы обо всём. Да всяко его клонило в сон.

* * *

Фёдор сжимал дрожащими руками рукоять ножа. Сглотнув, Басманов всё ещё исполнялся мужества. Наконец в один удар он ударил себе в грудь. Клинок подло скользнул по ребру, больно ободравши кожу.

– Долго ль ждать мне, пёс? – вопрошал беспощадный жестокий голос.

Руки не слушались, и Фёдор собрал всю волю в кулак, вновь нанося рану, на сей раз уж наверняка. Хрипло задыхаясь, Басманов зажал себе рот рукой, сдерживая внутри живое и зверское стенание. В ушах стал звон, будто бы совсем рядом разорвалось что-то прегромко.

Сердце бешено колотилось, и Фёдор обливался холодным потом. Скрюченные пальцы судорожно зажимали рот, и не было никакой силы их расцепить. Дрожь пробивала вновь и вновь лютой лихорадкой и, измучив его наяву, всё же решила отступить.

Фёдор лежал, вжавшись спиной в холодную стену, и только сейчас ощутил тепло на груди. Сквозь намотанное с вечера тряпьё выступала кровь от открывшейся раны. Фёдор резко повёл взглядом на какое-то шевеление там, в тёмном углу. Глаза разболелись пуще прежнего, и он не мог двигать ими без боли. Басманов встал через силу. Едва ли не подкосившись и не рухнув ничком наземь, Фёдор обрушился локтями на стол. Руки взвыли пронизывающей болью.

Фёдор прорычал и бросил злобный взор на фигуру, ставшую во мраке. То был не призрак и не лукавый дух, но человек из крови и плоти – Афанасий. Крик Басманова разбудил князя, но Вяземский не ступал дале, видя, какою злостью его опаляет Фёдор, быстро озираясь по сторонам. Его взгляд, обезумевший от боли, быстро выискал мутную бутыль. Наклонившись к ней, Фёдор взял её дрожащей рукой, но сил откупорить не было.

Басманов резко, до боли в шее, обернулся на Вяземского, ибо Афанасий сделал шаг. Фёдор обернулся и отступил назад, обходя за стол. Вяземский глубоко вздохнул и уж решился подойти ко столу, взять бутыль и открыть её под пристальным презрительным взором Басманова.

Афанасий оставил бутыль на столе, а сам опустился на скамью, будучи чуть поодаль. Басманов взялся за водку и лихо принялся её глушить. Избитые губы, дёсны и язык резко обожглись, и Фёдор отстранился, бессильно опустившись за стол.

За окном тоскливо скулил северный ветер. В избушке затянулось унылое молчание. Сглотнув, Фёдор коснулся разбитой губы. Досадно цокнув, он вновь хлебнул водки да кашлянул пару раз, поперхнувшись.

Афанасий лишь мельком поглядывал на Фёдора. Когда же князь поднял очи, плечи Басманова дрожали. Фёдор опустил голову да глядел пред собой, на стол, на собственные руки, сжатые в кулаки. С уст срывался сиплый вздох. Он дважды шмыгнул носом.

Сорвавшийся крик ужаснул Вяземского. Князь замер, боясь пошевелиться, покуда Басманов задыхался отчаянным хрипом. Афанасий мучительно отринул всякую мысль о любом прикосновении, ведая, сколь изувечено тело страдальца, и тем паче явственнее выступили увечья души Фёдора. Вяземский мог лишь безучастно внимать этому рвущемуся, безумному плачу.

* * *

Наступило пасмурное тихое утро. Фёдор отошёл от тяжёлого сна с резким вздохом. Он несколько мгновений пялился сонными глазами в потолок. Сухие губы горели пуще прежнего, и всё лицо ныло гнусным синяком. Даже медленное ленивое моргание давалось с болью, но не это сейчас терзало Фёдора. Он явственно помнил пробуждение средь ночи, и помнил, как напился, и помнил, как отрубился прямо за столом.

Привставая на печи, Фёдор осторожно потёр затылок и размял шею. Сглотнув, он ступил голыми ногами на холодный пол. Подходя к окошку, он опирался на печь, стол, стену да, наконец, рухнул на скамью, тихо промычав себе под нос. Фёдор отворил дряхленькие ставни и зачерпнул снега. Он огляделся последний раз, уж уяснив, что Вяземского нынче нет.

С глубоким вздохом он растёр горсть снега по лицу. Пощипывая сбитые скулы, нос и губы, морозный холод помог пробудиться от тяжёлого пьяного сна. Фёдор охотно зачерпнул ещё, растирая шею, грудь, отерев руки. В это мгновение раздался скрип. На пороге избёнки появился Вяземский. Фёдор невольно свёл брови и внимательно следил за Афанасием.

Князь глубоко вздохнул, быть может, чему-то огорчившись, быть может, утомлённый трудом с раннего утра. Всяко Афанасий коротко кивнул Фёдору, и тот ответил, чуть расслабив лицо и вновь прислонивши холодный снег к коже. Вяземский кинул охапку дров сушиться к печи и опустился на скамью.

– Афонь, – тихо позвал Фёдор.

По спине князя пробежал холодок, он не признал голоса Басманова – до того он звучал глухо. Всяко князь кивнул. Только сейчас в мутном и блёклом свете северного утра Афанасий приметил несколько седых волосков в смольных волосах. Вяземский порешил уж не пялиться.

– Что случилось-то? – слабо ухмыльнулся Басманов.

Афанасий подался назад, проводя по своей шее. Его плечи заметно поднялись, покуда с уст сошёл тяжкий вздох. Постукивая пальцами по столу, князь собирался с мыслями.

– Что-что… – молвил Вяземский и прочистил горло. – Заговор.

Кривая улыбка дрогнула на устах Фёдора. Сведя брови, Басманов заглянул в глаза князя.

– Отца моего кто убил? – твёрдо произнёс Басманов.

– Малюта, – тотчас же ответил Афанасий.

Фёдор поджал дрогнувшие губы и кивнул, и его взор медленно обошёл избу. Афанасий, угадывая Фёдора, достал бутыль водки и две чарки. Покуда князь наливал им, никто не проронил ни слова.

– И Федь, – молвил князь, подавая водку юноше.

Басманов медленно повёл головой.

– Отец бы гордился тобой, – произнёс Вяземский, насилу унимая дрожь в своём голосе.

Фёдор замер, крепче сжав чарку. Прикусив губу, он хохотнул слишком весело, слишком громко. В той мгновенной надломленной усмешке сорвалось безутешное, лютое отчаяние. Басманов слишком поздно заметил подступившую влагу к глазам. Стиснув зубы, Фёдор отвёл взор и вытер слёзы, да разом выпил чарку.

* * *

Прошёл ещё день. Фёдор сидел у окна и с замиранием сердца глядел, как князь Вяземский встречает гонца подле церкви. Басманов с трепетом глядел, как фигура князя всё близится и близится, и когда Вяземский оказался на пороге, Фёдор вышел к нему навстречу – благо окреп для того, чтобы держаться на ногах.

– Скверно, – одним словом Вяземский обрушил всё.

Фёдор свёл брови и замотал головой.

– Да быть того не может! – негодуя, процедил Басманов.

– И всяко, – Вяземский прошёл внутрь, разводя руками, – воротиться тебе никак нельзя.

Фёдор всё стоял, не веря услышанному. Князь сглотнул и, проведя рукой по лицу, всплеснул руками.

– Владыка не удостоил тебя не то что крестом, но и попросту погребеньем. Малюта с Морозовым остались на местах. Мне жаль, Федь, – и не успел Вяземский домолвить, как Басманов злобно огрызнулся.

– Катись к чёрту с жалостью своей! – рявкнул Фёдор. – Мне надо предстать пред владыкой! Не затем ли ты вообще возишься со мною?

Вяземский обернулся, сведя брови.

– Ежели я прав и не утратил я милости государевой, так озолотят же тебя, коли воротишь ко двору, – молвил Фёдор. – А коли правда за тобой, так тем паче озолотишься, воротив меня под царскую расправу.

Вяземский замер, испытывая лютый ужас не от самих слов Басманова, а от той отчаянной жажды непременной гибели. Хриплый шёпот старика Басмана вновь стал в воздухе и тотчас исчез.

– В этот раз, – сухо отрезал Афанасий, – устроим всё по-моему.

* * *

Фёдор уже мог сидеть в седле, пущай и через силу. Они тронулись дальше, бредя сквозь заснеженные поля, избегая многого народа, сторонясь, отрешаясь ото всякого люда. Басманов был молчалив, что в дороге, что на привалах.

Как и сейчас, Фёдор пялился на огонь. Вяземский подкинул еловых ветвей, сидя рядом. Солнце клонилось к закату, и ели чёрными пиками погружались во тьму. Ветки шептались во пламени, треща и постукивая.

– Как ты? – вопрошал князь, не в силах боле тянуть это молчание.

Фёдор глубоко вздохнул, продолжая греть руки у костра.

– От о чём задумался, – молвил Басманов. – Ежели Малюта прознает, что ты подвёл его?

– Уже знает, – отмахнулся князь.

Фёдор вскинул брови.

– Пред отъездом я наказал Кузьме, чтобы поместье моё пограбил да всё самое пригожее к своим рукам прибрал-припрятал. Славный мужик, Кузя-то, – вздохнул Афоня. – От он всем первый и доложит, что Афонька скрылся. Авось при дворе останется.

Басманов кивнул, слушая рассказ князя.

– И теперича ты в бегах? – едва ли не со злорадной усмешкой спросил Фёдор.

Афанасию хватило одного взгляда на этот коварный прищур, на искру той живой дерзости в очах Басманова, чтобы от сердца отлегло.

– И куда ж путь-дорогу хоть держим? – вопрошал Фёдор.

– На Белоозеро, – ответил Вяземский.

– А чай, – Басманов чуть прищурил взор, – не туда ль ты свозил этих своих…

Князь кивнул.

– Всё так, всё туда, – ответил Афанасий.

– Так коли ты там завсегдатай, – всё недоумевал Фёдор, – тебя ж признают? Поди, в Кремль доложат, а там и Малюта проведать тебя, поди, паче меня видеть захочет.

– Главное, чтобы тебя не признали, – молвил Афанасий да окинул Фёдора взглядом с ног до головы.

Облик Басманова разительно переменился. Взгляд был совсем иным. Щёки впали, пуще прежнего очертив резкие скулы. Но боле всего была приметна тёмная щетина. Покуда они держали путь свой, им нередко приходилось спать под открытым небом. Даже будь у Фёдора нынче под рукой и тёплая вода, и годный клинок, чтобы не оцарапать кожи, и зеркало искусных мастеров, то всяко не помогло бы.

Руки Фёдора предавались дрожи так часто, что сам он уже не мог с ними совладать. Во время езды верхом он стискивал, сколь было ему посильно. И всяко со гнусной досадой Фёдор ловил себя на этой трусливой дрожи. Как и сейчас, сидя подле костра, он сцепил замок, да покрепче.

– Ну и как тебе твоя затея? – вопрошал Фёдор.

Афанасий кивнул, точно прося изъясненья.

– Не знаю, чего ты хотел сим устроить, да всё впустую, – пожав плечами, молвил Фёдор. – От нынче сам в бегах да опале и ничего не поимеешь с меня, – с какой-то лёгкой грустью сказал Басманов.

Вяземский пожал плечами, поднимая голову к небу.

– Ну авось на Страшном Суде нет-нет да зачтётся, – ответил Афанасий, выискивая первые звёзды.

– От тем более зря, – с тихим злорадством молвил Фёдор. – Поди, за мою-то жизнь тебе токмо накинут мук пострашнее.

«Хоть на себя похожим делается, а не то было ж… От, Алёшка, и наказал ты мне работёнку, наказал…» – думал князь да согласно кивнул, разведя руками.

– Завтра в вотчину прибудем, людей возьмём. Обставим всё, что ты опальный князёк, – наставлял Вяземский. – Рот на замке держи. У тамошних, у белоозёрских, свои счёты с опричниками.

Фёдор кивнул. На сём князь потянулся, утомлённый тяжёлой дорогой.

– Афонь, – молвил Басманов, и Вяземский тотчас же обратил взор к нему. Фёдор поднял глаза, положил руку на сердце. – Спасибо тебе. Право, хочешь верь, хочешь нет, а всяко воздам тебе.

Вяземский устало улыбнулся, да с безмерной теплотой.

* * *

Ещё не наступил полдень, как Афанасий оборачивал руки Фёдора потёртым мягким ремнём.

– Да не, – молвил князь, мотая головой, – не признать тебя, не признать.

Фёдор кивнул, ничуть не сторонясь, когда Вяземский похлопал его по плечу напоследок. Басманов подался вперёд, давая накинуть на себя холщовый мешок. Вяземский медлил, пущай, что его ждали ратники с вотчины. Афанасий беззвучно молвил какую-то короткую молитву лишь губами и трижды перекрестил Фёдора, и лишь опосля приступились к делу.

* * *

Мчались всадники страшною дорогой – мимо Белоозера, к крепости монастыря. Гнали да гнали лошадей своих опричники, стегали что есть мочи. Впереди несся конь, помимо всадника поперёк седла тело перекинуто – ни живое ни мёртвое. Перебитые в кровь руки стянуты ремнями. Окоченели пальцы с мороза. На голове мешок, да сквозь ткань грубую холщовую всё проступает кровь.

Въехали опричники на двор заснеженный да скинули поклажу свою. Человек уж и не шевелится, да пнул главарь в живот связанного, а тот и звуку не подал. Монастырские, явившиеся навстречу сей жути, быстро признали, что к чему, и с великим страхом глядели на князя Вяземского.

– Подонок этот сучий, – громко объявил опричник басом своим, – руку поднял на слугу государева! Да с тем и измену уготавливал! В цепях держать выблядка поганого!

Мужчина вновь будто бы и впрямь со всею злобой пнул изменника, да тот лежал на холодном снегу, точно чувства давно покинули его. На сём Афанасий круто развернул свою лошадь и лишь единожды обернулся, завидя, как служители святой обители склонились над Фёдором.

* * *

На этом обрываются любые упоминания Фёдора Басманова.

Глава 11, последняя

Великий князь Московский и царь всея Руси восседал на холодном троне. Его лик, будто каменный, охладел в покойной отрешённости. В зале стояла тишина.

«Всё проходит…» – думал Иоанн, и та мысль приходилась долгожданным покоем на его раскалённый, растерзанный ум.

В коридоре послышалось бесовское бренчание. Иоанн улыбнулся краем губ, завидя нелепый и дурашливый наряд горбуна, что ковылял к государю. Царь коротким взглядом велел пустить этого дурака и насмешливо выжидал какой причуды. Горбун раскланялся, подивив Иоанна одним лишь явлением, что уроду есть ещё куда гнуться. К ногам царя была брошена изношенная потёртая тряпица, в грязи, ободранная донельзя, едва не рассыпающаяся в труху. Иоанн подпёр голову рукой, поглядывая на отвратительную ветошь, и едва повёл бровью.

– Что это? – вопрошал Иоанн, кивая на ветошь.

– Как же что, царь-батюшка? – подивился горбун, тараща свои глаза. – Написано ж!

Иоанн хрипло усмехнулся, пожав плечами.

– Очи мои занемногли в трудах, – молвил царь, – зачитай-ка мне.

Горбун вновь исхитрился отдать поклон, воззвав к жестокой весёлости на лице Иоанна. Дурак поднял тряпицу и с особым трепетом расправил её на своих руках.

– Челобитная ж, – «зачитал» горбун.

– По ком? – вопрошал Иоанн, сложив руки замком пред собою.

– Али не ведаешь, царе? – вновь подивился уродец, тараща свои глазёнки.

Владыка молча постукивал пальцами друг о друга, принимая эту речь, а выждав, предался безумной скалящейся улыбке. Мотнув головой, царь опустил взгляд вниз, а когда вновь поднял очи, залился смехом, что всякого пробрал до жути.

* * *

Малюта явился и отдал низкий поклон.

– От что, Гриш, – молвил царь, поглаживая бороду, – всё ж кажи мне тело.

Малюта свёл брови, а потом до него дошло осознание. Сглотнув, он покорно кивнул владыке.

– Уж весна, государь. Там едва что схоронилось, – молвил Скуратов.

– Тем лучше, – молвил Иоанн, с лёгкой улыбкой прикрывая тяжёлые веки. – Неси черепушку.

Григорий вновь отдал покорный поклон.

* * *

Иоанн небрежно подцепил пальцами зияющие глазницы и пошёл на свет, к окну. Царя не смущали остатки падальной плоти и крови на черепе, и он брался за сие подношение голыми руками безо всякой тени брезгливости. Мерный свет лился из окна, покуда владыка подставлял череп на свет. Иоанн недовольно цокнул, ибо едва-едва уцелевшие зубы не давали никакого заверения. Царь резко поднял череп над головой и злобно разбил об каменный пол. Презрительным жестом владыка велел вымести весь этот сор.

* * *

На Белоозере неторопливо занималась весна. Монастырские стены приняли себе нового брата. Послушник был молчалив и угрюм. Он не называл своего имени. При постриге он кротко попросил нынче служить под именем Божьего человека Алексея, и настоятель дал на то благословение.

Алексей, право, был молчалив, и вот уже два месяца жил в обители, но, право, прослыл человеком скверного нрава. Он был ленив и празден, и настоятель никак не мог принудить прибывшего к труду. От него не было толку на службах. Молчаливый и тихий, он не пел в хоре, не читал молитв, как бы того ни добивались святые отцы.

Он исправно вставал к заутрене, знал весь порядок службы, но никогда не молился вслух. Молодой монах не боялся ни побоев, ни колодок и заточений крохотной кельи, призванной смирять гордый дух. Напротив, он ел до того мало, что братия заподозрила, как бы он не воровал ночами али ещё когда, как шанс подвернётся, но все старанья изловить были тщетны.

Ночью Алексей не закрывал своей кельи, и монахи видели его, забитого в угол, взирающего пустым стеклянным взором в пустоту. Порой посреди ночи он сам выходил в коридор, оглядывался и чёрт знает кого ожидал увидеть, а всяко попросту возвращался в свою келью.

Через два месяца настоятель оставил всякую мороку и решился не мучить ни себя, ни прочих монахов братии. Алексей получал свою скудную трапезу и молился вместе со всеми, но на сём его деяния были окончены, и он выглядел боле бледной тенью, нежели человеком из плоти и крови.

Весна делала дни всё длиннее и длиннее. Когда звонарь взошёл на невысокую колокольню, он исправно приступил к своему долгу. Мерный призыв медных колоколов раздавался до Белоозёрска, до зеркальной глади холодных вод, по здешним молчаливым лесам. Ровный звон лился до тех пор, пока звонарь с ужасом не отпрянул, завидев фигуру нелюдимого послушника Алексея – молодой монах был на колокольне всё то время, стоя холодной тенью.

В монастырской братии только и знали, что он перешёл дорогу опричникам, и всё не могли дознаться, в чём дело. Сам брат Алексей от всяких расспросов делался вовсе жутким. Его взор становился неподвижным и мёртвым, он упрямо глядел, не отводя очей. Всяк, кто и горел расспросами, отступался, боясь той истины, что скрывалась за сим взором.

Иной раз Алексей отвечал кривой недоброй ухмылкой, глухим сорванным смехом или присвистом. Толку в том, ясное дело, никакого не было. Так никто во всей обители правды-то и не дознался. Было даже какое-то убогое снисхождение к полудурошному отшельнику. Алексей любил уединение. Его часто заставали за бестолковым разглядыванием ладно бы цветущего нежного сада али озёрного берега – молодой монах мог пялиться попросту в стену. Он не отзывался на нынешнее своё имя, и даже прикосновения не всякий раз помогали воротить монаха из его гнетущей отрешённости.

* * *

Стояла приятная майская ночь. Послушник Алексей не спал, но и едва ли то состояние блуждания духа и рассудка можно было назвать бодрствованием. Его светлые глаза опухли от слёз. Угрюмые ночи так и пробивали на какую-то тягучую тоску. Он изучился плакать тихо, так, что при открытой двери никто не слыхал никакого всхлипа. Нужно было лишь совладать со своим дыханием, а там уж дело за малым.

Мысли были до пугающего тихими. Далёкие шаги.

«Взаправду?»

Он свёл брови, чутко прислушиваясь. Раздался оглушительно резкий удар, точно дверь соседней кельи была выбита. Пугающий гул раздался эхом по коридору, и страшные удары послышались снова и снова. Алексей сглотнул, слыша отдалённые крики спросонья.

Дверь в келью была и без того отворена, и длинная тень явилась на пороге, а за нею явился и её хозяин. В царящем кромешном мраке безо всякой ошибки признавался нынешний первый опричник при дворе, чёртов рыжебородый Малюта. Мгновение, и всё застыло. Отчаянный стук собственного сердцебиения затмил любую мысль. Разум гудел, и кости взвыли сызнова.

Сколь нежданно грянул суровый опричник в святую обитель, столь же нежданно пошёл прочь, продолжая выламывать дверь за дверью. Он лежал не шевелясь, слыша мерный грохот, порой сопровождающийся далёким криком. Наступила тишина, и вскоре мимо и без того открытой кельи вновь прошла фигура Малюты, мельком заглянула, прежде чем покинуть монастырь.

Наутро монахи были угрюмы да переглядывались друг с другом, боясь обмолвиться и словом. Лишь брат Алексей с отрешённой насмешкой ведал боле прочих али уж вовсе рехнулся – что в целом довольно славный исход.

* * *

Трапезная исполнилась своего обычного шума. Покуда братия вкушала свою пищу, Алексей, которого уж прозвали Нелюдимым, осторожно брался за ложку, но вместо того, чтобы приступить к своей похлёбке, сжимал кулак, как будто пытаясь проверить, какова нынче его хватка.

Монахи давно привыкли к его придури, к его молчанию и упрямству. Кто-то поговаривал, будто бы столь молодой монах уже дал обет молчания, искупая пред Богом свои грехи. Всяко Алексей, стиснув зубы, пытался взяться за ложку крепче, но силы его покинули, пальцы сделались упрямо неподатливыми. Цокнув себе под нос, монах бросил ложку на стол и, переводя взволнованное дыхание, глушил что-то в себе.

Дни не отличались друг от друга, равно как и ночи. Так было до этого момента, когда опустился прохладный сумрак. Алексей сглотнул, видя подле своего ложа знакомую фигуру. Отчего-то разбирало на смех при виде давнего-давнего знакомца, злосчастного князя Согорского.

– Ещё чего, – с неровной усмешкой молвил монах, мотая головой. – Я не трус и слабак, как ты.

– Как раз для сего надобно много мужества, – невозмутимо произнесла тень князя.

Молодого монаха разобрало дурацким сиплым смехом. Он обхватил себя поперёк живота, а второй рукой провёл по лицу.

– Так вот каково это? – лихорадочно бормотал он себе под нос.

* * *

Одной из ночей пробудился молодой монах от страшного зова, и сердце его пребольно заныло. Прислушавшись в ночной тиши, он вновь уловил протяжный жалобный крик.

– Данка? – прикрывая рот рукой, прошептал Алексей.

– Не печалься о ней, не горюй, – раздался голос в темноте.

Монах уставил очи свои, охваченные безумием. Едва-едва взор, пленённый тьмой, разглядел образ, так не было никаких сил тому поверить.

– Юрка? – шептали немощные, холодные уста монаха.

– Приглядываю я за кобылкой твоей, славная она. Жива-здорова, заплутала малость, токмо и всего, – молвил добрый образ.

– Прости, – бормотал монах, пряча лицо в руки свои.

Старое жжение вновь занялось.

– Остави нам долги наша, неужто запамятовал? Аль кто из нас конюх безродный, а кто во братии Богу служит?

Ком стоял в горле, и едва набрался духу брат Алексей, чтобы молвить ответ, как всё перестало. Видение растаяло и боле не приходило.

* * *

Так в нудной рутине наступило лето. Была среда, раннее утро. Угрюмое молчаливое упрямство брата Алексея уже сделалось шуткой, и уж не оттого ли? – да монах все принял послушания настоятеля, став на исповедь. Он молча внимал любому признанию, и едва ли он внимал, какой в них смысл. Бездушно и отсутственно он благословлял прихожан и братию.

Нынче его угрюмость была славной, ибо много проще облегчить душу, ежели пред тобой столь отрешённый исповедник. Алексей безмолвно и бездумно осенял крестным знамением очередного прихожанина, даже не глядя, но пришлый не целовал распятия и писания, а оставался стоять подле всё такого же равнодушного исповедника.

Монах даже не отпрянул от прикосновения к своему лицу до того самого момента, как его лицо обернулось вверх. Он сглотнул, не веря собственным глазам.

– Это я, Тео, – тихо молвил Генрих.

Молодой монах не верил своим глазам и глядел с замиранием сердца. Его очи широко отверзлись, и он с безмерным алканием взирал, искал, выискивал – то ли взаправду? Откинув всякое сомнение, они впали в пылкие объятия друг друга.

– Сыскал же, сыскал, – тихо приговаривал немец, хлопнув Фёдора по плечу.

* * *

Они брели вдоль лесного озера, по серому песку, из коего торчали коряги ближних деревьев. На глазу Генриха чернела повязка, закрывающая его непривычное для Басманова увечье. Генрих выудил гладкий камешек да, подкрутив, метнул на водную гладь. Сделалось пять блинчиков, прежде чем камень пошёл ко дну.

Позади них, укрывшись в прохладной тени, отдыхали две лошади немца. Фёдор безуспешно пытался сжать камешек в руках, но пальцы не слушались. Генрих со скорбью примечал это, как разглядел и седину в волосах друга, а ведь ему было едва ли двадцать.

– Я взял твой след с самого Кремля, – молвил немец, садясь у берега рядом с Басмановым.

Фёдор поднял взгляд и сглотнул.

– Ты видел жену мою? Али сына? Что с сыном моим? – вопрошал Басманов.

Генрих глубоко вздохнул и перевёл взгляд на озёрную гладь. Его взор был угрюм и красноречивей всего нёс страшную весть. Фёдор едва-едва взглянул на друга мимолётной украдкой, но разум сделался слишком проворен. Больная правда резанула глубоко в душу, и стало сложно дышать. Фёдор стиснул зубы до скрипа и сам не ведал, какой жуткой улыбкой дрогнули его уста.

– Мне, право, жаль, Тео, – молвил Штаден.

Басманов стиснул зубы и едва мотнул головой, попросту не веря услышанному, ибо никак не могло быть правдою. Фёдор глубоко выдохнул, невольно обхватив себя руками. Подняв взор к небу, он сглотнул, не заметив, как сильно прикусил губу. После хриплой усмешки он провёл рукою по лицу и уставился на озеро. Слабый ветерок трепетно ласкался к чистой глади. Вдалеке плавали птицы – отсюда и не разглядеть какие. Фёдор чуть прищурил взор.

– Об Вяземском какие-то вести есть? – вопрошал он, глядя, как на озере всё гуляет рябь.

– Нет, – пожал плечами Генрих, – в опале токмо он. От ищут всё.

Фёдор вновь хмуро вздохнул и, стиснув кулаки, всё же решился.

– А Малюта? – спросил Басманов.

Штаден сплюнул.

– Жив, мразь, на месте. Куда денется, – процедил сквозь зубы Генрих.

Фёдор хмуро отмахнулся.

– Плевать, – сиплым и обессилевшим голосом молвил он.

Генрих приобнял друга за плечо, и Басманов ощутил какую-то страшную, забытую дрожь в своём теле. Страшное волнение, задушенное, зарытое где-то, откуда оно не должно было выбраться, вновь подняло голову и гнусно впилось в сердце. Фёдор с глубоким вдохом унимал то холодящее волнение, заламывая свои холодные руки.

Генрих, слыша дыхание Басманова, видя, как трепещут его ноздри, пуще прежнего взялся за плечо друга. Немец положил свою руку поверх сплетённых рук Фёдора, удерживая лихорадочную дрожь. Тихий шёпот Генриха заверял на каком-то среднем наречии – не то русском, не то латинском, что всё образуется и будет славно.

Басманов, сосредоточившись на голосе Штадена, отчаянно закивал, точно тем самым заверял сам себя, что так оно и есть. Они просидели на берегу долго, не ведя никакого счёта времени. Не стоило волноваться, что кто-то спохватится – никому не было дела.

Солнце, видать, перевалило за полдень.

– Тео, – тихо молвил Генрих, видя, что друг и вовсе задремал, сморённый ласковым солнцем.

– Да? – отозвался Басманов, открывая глаза, а затем согласно кивнул.

Генрих облегчённо вздохнул, крепко обнял друга, трепля его по голове.

* * *

Штаден не переставал ужасаться переменам в Фёдоре. Внешний облик его едва ли походил на того Тео, с коим он простился тогда, зимой, в безлюдном монастыре. Фёдор похудел, движения были вялыми. Некогда живой, проворный взор, порой с коварным прищуром, сделался холодным, отрешённым и разбитым.

На первой же стоянке на реке Штаден с усилием воли сдержал свой ужас от вида шрамов на теле друга. Но было и нечто, что снедало немца много боле, нежели увечья или седина его.

Одной из ночей они остановились у оврага. Когда Штаден уже почти заснул, Басманов поднялся с их бивака и метнулся к перелеску, что был неподалёку. Он не надел сапог и посему быстро ободрал босые ноги. Генрих окрикнул Фёдора пару раз, но тот и ухом не повёл. Как только немец нагнал Басманова, тот точно отмер да со страхом принялся оглядываться по сторонам.

Было дело, когда поздним вечером они переплавлялись через реку верхом, Басманов стал посреди течения. Генрих то заметил, уже выйдя из воды и ожидая Фёдора на другой стороне. Сам же Басманов стоял, омываемый тихой рекой и подняв голову вверх, будто бы что выискивал средь звёзд. Генрих воротился в воду, взял лошадь Басманова под уздцы и вывел на берег.

Они не обмолвились об этом. Не то чтобы у Штадена не было никаких вопросов – напротив, природное любопытство немца колко давало о себе знать. Генрих сразу понял, что нет никакого толку что-то испрашивать у Фёдора, ибо сам он, видать, был исполнен большего смущения и страха, нежели немец, и ответов не было. Штаден страшился и той перемены, которая больно бросалась в глаза. Басманов был молчалив и угрюм, а речь его сделалась медленнее и тише, и порой то и дело какое слово тянулось да отдавало скрипучей хрипотцой.

Они ехали скоро и ночевали зачастую под открытым небом, вдали от сёл и городов. Быть может, оттого-то Фёдор взаправду даже не понял, как они очутились за границей, токмо по речи и уразумел, что уж нынче они не на Руси. Память неуклюже и неповоротливо ворошила какие-то обрывки тех знаний о латинской речи, которые Фёдор наработал за дружбу с Генрихом, да тяжко было глаголать на родной речи, не то что на иноземной.

Так они добрались до города с мощёными улочками. Поздний летний закат должен начаться через пару часов. Немец был безмерно рад оживлению Фёдора. Басманов глядел на высокие острые шпили, неведомые на земле Русской. Они проезжали по мосту, и Фёдор едва ли не привстал в седле, чтобы оглядеть открывающийся им город. Уж вовсе отрадно сделалось немцу, когда Фёдор спросил о высоком здании с каменной кладкой на первом этаже и высокой острой крышей. Покуда Генрих отвечал, что есть в городе и как сыскать, Фёдор согласно кивал, а взгляд и, видать, ум мало-помалу оживали.

До замка Генриха оставалось не больше получаса езды, так что Штаден предложил остаться в городе. Фёдор глядел на всё ежели не заворожённо, то всяко с большим интересом. Генрих повёл друга в славное место, где прямо с порога душно пахнуло мясом. Хозяин здешний что-то молвил с громким радушием, стоило немцу переступить порог. Гости подняли своё пойло – поди, им всякий повод в радость.

Как понял Басманов, хозяин был в свойстве с Генрихом, и посему им было и место, и кушанье подано довольно скоро. Им налили крепкого пива, и Фёдор охотно припал к огромной жестяной кружке, выпив едва ли не разом. Генрих одобрительно хлопнул его по плечу и, громко гаркнув что-то, велел подать ещё.

Басманов усмехнулся, глядя на немца, да откинулся назад к стенке и, сложив руки на груди, с любопытством оглядывался по сторонам. Всюду звучала непривычная речь, которая обратилась единым непонятным шумом. Фёдор, видать, от неча делать али просто устал с тяжёлой дороги, прикидывал в голове, об чём ругаются те два красномордых толстяка, а вот тот худощавый плут с крысьими глазками выискивает чего… да чёрт его знает.

Фёдор глубоко вздохнул, проводя рукой по лицу. Крепкое пиво приятно расслабляло ум.

За эту славную трапезу Генрих не расплатился. Хозяин же, видать, был рад видеть Штадена. Они крепко обнялись, и после громких прощаний наконец Генрих и Фёдор вышли на улицу.

Уже смерклось, и Басманов глубоко вздохнул да потёр висок. Отвыкши от пьянок, он как-то легко сморился, али пиво и впрямь было крепким. Видя шаткость своего друга, Генрих предложил было уже ехать в его поместье, но Басманов всё же просил ещё пройтись по уже стихшему, опустевшему городу. Генрих пожал плечами и поддался воле Фёдора. Они брели по тихим улочкам. Порой им попадались пьянчужки, бродяги, босоногая детвора.

В одной из подворотен притаились и продажные распутницы, зазывая их. Генрих бросил им короткий, грубый ответ, и девки залились пьяным смехом, присвистывая вслед.

Фёдор пропускал мимо ушей всё, что делалось средь людей, и глядел много больше на дома, которые не походили на терема русские. Басманов с необъяснимой алчностью заглядывал в окошки, ещё не закрытые ставнями, и можно было видеть слабые отблески огня.

Немец со спокойной душой угадывал то пылкое любопытство, которое померкло, но не угасло вовсе во взгляде друга. Уже сделалась ночь, когда они сели верхом и тронулись в пригород. Фёдор сперва подумал, ему мерещится, будто бы во мраке очерчивалось нечто громадное. Каменная крепость всецело поразила взор его, и Басманов тихо присвистнул себе под нос, покуда глядел на эдакое.

Генрих самодовольно ухмыльнулся, теша, конечно же, и собственное тщеславие, но и вместе с тем явственно видя, что его Тео приходит в себя. Они подъехали к широкой каменной лестнице, и конюшие вышли принять лошадей. Фёдор едва не споткнулся на лестнице, оглядываясь по сторонам, – благо немец вовремя подхватил друга.

В просторном зале их встретили слуги, и они с большой отрадой чествовали господина и дорогого гостя. Штаден отдал несколько приказов, и все принялись за работу. Меж тем Генрих повёл Фёдора к лестнице.

– А где Алёна? – спохватился Басманов.

– Наверно, в своих покоях, – отозвался Генрих с мягкой улыбкой.

Басманов свёл брови.

– Ну-ка выкладывай, – велел Фёдор.

Штаден усмехнулся, прикусив губу.

– Она носит. От уж полгода. Даже боле, – отрадно и с усладой в голосе произнёс Генрих.

– Да ладно… – протянул Фёдор, покуда медленно осознание настигало его, и тотчас же Басманов вновь помрачнел. Сглотнув, он кивнул и хлопнул немца по плечу. Штаден замер, и брови его нахмурились.

– Чёрт, – цокнул немец, проведя рукой по затылку.

– Полно об этом, – отмахнулся Фёдор. – Рад я за тебя, Генрих. От всей души рад.

Штаден поджал губы и кивнул, положа себе руку на сердце.

* * *

Стук разбудил немца. Дело шло к полудню. За окном занималось славное доброе солнце. Крепкий глубокий сон медленно рассеивался в рассудке. Немец глубоко вздохнул, потирая глаза, и осторожно вынул руку из-под тёплой щеки Алёны, мягко погладил её по волосам.

Нежная улыбка невольно занялась на его лице, когда она ворочалась сквозь сон и чуть повернулась. Сквозь сорочку проступал большой живот. Алёна не открывала глаз, но ресницы чуть подрагивали. Генрих осторожно и трепетно едва-едва коснулся живота и наконец пошёл отворять дверь. На пороге стояли Фёдор со служанкой.

– Не разбудил? – вопрошал Басманов.

– Нет, – ответил Генрих, выходя из покоев, и с осторожной оглядкой закрыл за собой дверь. –  Чего?

Фёдор развёл руками да указал на служанку – худощавенькую бледную девчушку, повадками и даже мордочкой чем-то напоминающую мышку.

– Не знаю, всё, что разобрал, мол, «Штаден, Штаден», – произнёс Басманов. – От и подумал, видать, что-то да надобно.

Генрих кивнул девке, и служанка залепетала на здешнем наречии. Немец кивнул со слабой улыбкой на устах.

– Спрашивает, мол, не желаешь ли искупаться. Там воды уж нагрели, – молвил Генрих.

Фёдор охотно кивнул, проводя рукой по отросшей щетине.

– А тебя на кой чёрт кличет, дура? – недоумевал Басманов.

– Да это она тебя кличет, – ответил Генрих. – Я наказал им всем, что брат ты мой.

Фёдор замер, внимая тем словам. Штаден кивнул, заверяя уж наверняка, видя какую-то растерянность во взоре его. Цокнув себе под нос, Басманов плотно стиснул губы и крепко-крепко обнял своего друга.

– Ибо так и есть, Тео, – прошептал Генрих, отвечая на это пылкое объятие.

Фёдор часто закивал, сжимая немца ещё крепче.

* * *

Мягкое летнее утро дышало благой прохладой. Генрих, Фёдор и Алёна сидели в тенистом перелеске. Штаден не надевал повязки на свою пустую обезображенную глазницу.

Басманов выпил уже с утра. На беспокойство Генриха Фёдор ответил, что так борется с болью, ставшей в висках ещё ночью. Штаден не продолжил своих расспросов, хоть и душу его продолжало смущать пристрастие Фёдора к выпивке. Утренняя прогулка славно приводила мысли в порядок.

– Уж придумали, как наречёте? – вопрошал Фёдор, потянувшись.

– Михель, – кивнул Генрих.

Басманов свёл брови, прокрутив пару раз то имя в голове, да поглядел на Штадена.

– Такова плата его, – пожав плечами, молвил Генрих.

Фёдор кивнул, прохаживаясь босиком по сочной траве, усеянной бисеринами росы.

* * *

Конец лета уже подгорал суховатой желтизной на листьях. То приступалось незаметно, да ежели вглядываться в листву. Резвый конь Генриха миновал всякую преграду и бурьян и домчался до тенистой опушки. Копыта лошади чавкнули о сыроватую землю, и Генрих быстро спешился, опираясь на копьё точно на посох.

– Не догнал? – спросил Фёдор, поглядывая на друга.

Штаден глубоко вздохнул, переводя дыхание, и огляделся. Они выбрались на охоту. Штаден умчался чуть вперёд и скоро опомнился, не завидев нигде своего друга. Проносившись по лесу пару минут, он вышел как раз к этой низине. Фёдор сидел на поваленном погнутом дереве, хмуро, с грустью Басманов отмер из своего оцепенения.

Генрих сел рядом и, передёрнув плечами, снял флягу с пояса и протянул её Фёдору. Басманов охотно налёг на крепкий мёд. Опосля вытер губы и воротил флягу немцу. Они молча сидели в убаюкивающе прохладной тени, а от затхлой земли пахло сыростью.

– Я давненько уж хотел повидать старых знакомых, – молвил Генрих. – Ежели тебе не по нутру шумные сборища…

Фёдор громко засмеялся, видать, даже слишком громко.

– Когда мне сборища не по нутру были? – вопрошал Басманов, и неволею в этих словах вложено было столько невысказанной, глухой и запрятанной тоски, что голос дрогнул.

Немец поджал губы и с какой-то глупой и виноватой улыбкой потрепал Фёдора по голове.

* * *

Холодные стены замка немца будто бы ожили. Разный люд собирался – средь вельмож и принцев затесались наёмники, совсем недавно сослужившие себе состояние да статус. Были нынче и вовсе разбойничьи хари, и были горячо и радушно приняты под крышей Генриха.

Слуги то и дело шныряли, катя тяжёлые бочки. Выпивка лилась рекой едва ли не буквально – кто-то из нерадивых крестьян умудрился разбить целый ящик, и липкое пойло расползлось тёмной лужей на полу.

Генрих представлял всем многим и многим гостям Басманова как своего давно потерянного брата, Теодора Штадена. Кто-то молча и с вежливой улыбкой принимал это, кто-то громко и спьяну шутил на сей счёт. Пущай Басманов не понимал смысла тех слов, но улавливал усмешку да недоверье гостей ко словам Генриха.

Давненько Фёдор не был на таком отрадном застолье. Он быстро напился и славно чувствовал себя, не зная никого из гостей. Речь иноземную Фёдор примерно улавливал. Он пил ещё и ещё, освобождая какой-то тяжкий гнёт своего разума. Фёдор откинулся назад, слушая краем уха, о чём болтает Генрих. Подле немца сидели двое здешних вельмож и что-то расспрашивали Штадена.

Фёдор подался вперёд, едва услышав что-то про «русского безумного князя Московского». Весело присвистнув, Басманов обратил на себя внимание.

– Это вы ж ничего и не знаете, – засмеялся Фёдор на кривой, но всяко различимой иноземной речи.

– Поведай же, – махнул рукой кто-то из знакомцев Генриха.

– Он жрёт сердца, – пожав плечами, выпалил Фёдор.

Гости разразились громким смехом, и лишь веселье Штадена поутихло.

– Да-да, – кивнул Басманов, – жрёт сырыми. Ему как-то подали жареное, так и предали огню того нерадивого, что вкус крови отбил напрочь.

Видать, Фёдор и дальше бы продолжил, но рука Генриха опустилась ему на плечо.

– Тео, – молвил Штаден, заглядывая другу в глаза.

Фёдор цокнул, скидывая руку, но всяко отвёл взгляд. Горящий, неописуемый стыд наполнил всё его тело, и он не мог никак избавиться от этого мразотного ощущения под кожей. Поднимаясь со своего места, Фёдор задел пару блюд, а они уж высокий кувшин. Всё с грохотом пало на каменный пол, и Фёдор с превесёлым смехом пнул посудину, поднявши больше шуму.

– Али не прав я, братец?! – горланил Басманов.

Генрих подорвался со своего места и крепко обнял Фёдора. Отстранившись, Генрих обхватил лицо его. Они прикоснулись лоб ко лбу. Сквозь царящий вокруг дикий шум они слышали дыхание друг друга.

– Ты устал? – тихим шёпотом спросил Генрих.

Фёдор часто закивал, сдерживая ком в горле.

– Пойдём? – спрашивал Штаден.

* * *

Фёдор остался в своих покоях. Голова гудела от выпитого, но подлые мысли всё бесились, не давали никакого покоя. Басманов встал с кровати, сам поражаясь, как его не берёт сон после такой пирушки. Фёдор сел на каменное окно, поглядывая на здешние красоты. Вдалеке редкими окошками и парой полос дыма виднелся Ален со своими чудаковатыми шпилями. Фёдор цокнул, пройдясь по комнате, провёл рукой по лицу и, взявшись за голову, заорал во всё горло. Он срывался до надрывного хрипа, испытывая себя, сколь долго он может вопить.

Никто не слышал его в этом огромном каменном мешке. Изнемогая в беспомощной тупой боли, Фёдор сполз по стенке и сел на пол, прислонившись спиной к двери.

* * *

Пробуждение было резким. Фёдор сквозь стиснутые зубы простонал, потирая затылок. Лишь опосля Басманов смекнул, что к чему. Он задремал, опёршись прямо на дверь, и был разбужен той самой служанкой. Девушка отворила её и тем самым спровадила Басманова к резкому пробуждению.

Она лепетала свои извинения, но Фёдор отмахнулся – её писклявый голосок бесил ещё больше. Поднявшись на ноги, он ощутил в голове неимоверную тяжесть, а губы горели от сушняка. Служанка что-то бормотала, но Басманов пресёк её жестом.

– Заткнись, – огрызнулся Фёдор и побрёл, шатаясь и ища опору, к купальне.

* * *

Выбрившись, Фёдор хмуро глядел в большое круглое зеркало. Гнусная досада охватывала сердце его, покуда глядел на собственное отражение. С хмурым презрением Басманов видел седину в своих волосах. Левое плечо было опущено, и вся осанка сделалась какой-то гнетущей, тяжёлой. Он насилу расправился, но горькое чувство проняло его – нынче ничего не будет как прежде.

С тяжёлым вздохом Фёдор умылся холодной водой. То придало славной бодрости, и, тряхнув плечами, он направился в залу, где накануне бушевала пьянка. Многие гости дрыхли на полу, и их мерный храп терялся где-то на фоне шума разговоров и ругани баса. То были мужики, собравшиеся за столом и игравшие в кости. Фёдор мельком глянул в ту сторону, кивнул и принялся оглядывать стол. Ни кушаний, ни питья ещё не прибрали.

Басманов едва ли глядя схватил чашу и залпом глотнул содержимое, приняв то за водку. Резкий едкий запах ударил в нос уже после того, как ядрёное пойло жгуче окатило глотку. Фёдор залился сухим кашлем, как вдруг чья-то тяжёлая рука дружественно огрела его по спине. Басманов резко оглянулся, опёршись о стол.

Глаза его невольно распахнулись в неистовом удивлении, ибо прямо пред ним стоял князь Луговский. На Михаиле была накинута рубаха с закатанными рукавами, ворот был расшнурован. Были видны синеватые рисунки – некоторые из них уже обратились неразборчивыми пятнами. Вместе с тем красовались и прочие отметины лихой и вольной жизни морехода – огрубевшие шрамы на груди да пара следов бог весть какого порожденья.

Фёдор всё не мог прикинуть – его ль слабый ум играет дурацкую шутку али Михаил и впрямь стоит во плоти здесь. Будто бы считав те мысли, Михаил усмехнулся, разводя руками.

– А с чего бы и не бывать мне гостем дорогим? – вопрошал Луговский. – Между нами – я так-то Генриху жизнь спас.

Фёдор сглотнул, прочистив горло, да ударил себя в грудь.

– От тут уж услужил, Михал Михалыч, – произнёс Басманов, опускаясь на скамью.

Луговский улыбнулся и, обернувшись к столу с игрою в кости, воротился к прочим. Фёдор сыскал что-то, напоминающее кислый морс, чтобы как-то перебить резкий вкус во рту. Когда он поглядел, как там игра делается, он пересёкся мимолётным взглядом с Михаилом. Князь с короткой ухмылкой будто бы уже заверился в своей победе ещё до того, как его число выпало больше, нежели у всех за столом.

Раздалось громкое негодование, и Михаил ответил на латинском наречии, но, видать, слова его ничуть не помогли унять отчаянного гнева соперника. И всяко проигрыш был выплачен, и игроки оставили Луговского, перекинувшись меж собой парой словечек.

Князь же оглянулся через плечо и хотел было жестом подозвать Фёдора, да тот сам охотно подсел к нему.

– От скажи, голубчик, – произнёс Михаил, бренча костями в деревянном стакане, – от раз уж мы оба тут. Ты попросту со мной не хотел ехать али как?

Фёдор слабо усмехнулся, пожав плечами.

– Дорогу морем я б не перенёс, – просто ответил Фёдор.

Луговский улыбнулся, выкинув кости на стол, и сразу же сгрёб обратно.

– Отрадно мне видеть тебя тут, – молвил князь.

Басманов кивнул, пожав плечами.

– Скучаешь, поди? – вопрошал Михаил, поведя бровью.

Фёдор нахмурился и отмахнулся, а взгляд его невольно метнулся к недопитой чаше. Взяв её, он поглядел на дно.

– Небось и Варька твоя с сынком скучают, – вздохнул Луговский, вновь выкинув кости.

Рука Басманова дрогнула, и он обронил чашу на себя и резко уставился на князя.

– Что? – сломанным в волнении голосом вопрошал Фёдор. – Они же… Они живы?

Луговский медленно приподнял брови, глядя на Басманова.

– А ты не знал? – протянул Михаил.

Взгляд Фёдора забегал, он прикусил губу. Сердце часто забилось. Он сам не заметил, как прикрыл свой рот.

– Живы? – переспросил Басманов, и голос его трепетно дрогнул.

– Всяко мне так сказывали, – пожав плечами, ответил Луговский.

– Клянись, что правда, – хрипло сорвался Фёдор, резко встав со своего места.

Михаил беззаботно пожал плечами.

– Всяко мне так сказывали, – повторил Михаил.

Фёдор цокнул и ударил кулаком о стол под холодным, едва ли не безразличным взором князя. Басманов бесился от резкого оживления, что грянуло в его пылкой голове.

– От же… – тихо пробормотал Басманов, сжимая кулаки.

Михаил побрякивал костями в стакане, не сводя взгляда с Фёдора. Лицо Басманова постепенно открывалось нежным светом, покуда разум покорно подтверждал то, что упрямо и вопреки твердила слепая вера. Басманов резко выдохнул с глухим рыком и, проведя рукой по лицу, убрал длинные пряди с лица.

– Я знал, – тихая радость сорвалась с уст Фёдора, – всегда знал.

Добрая отрада разливалась мягким светом, и он широко улыбнулся, и даже раздался сладкий смешок. Казалось, то было неожиданностью боле всего для самого Фёдора. Эта отрада передалась и Михаилу – князь не мог сдержать мягкой улыбки. Басманов окинул взглядом залу, точно ища чего-то.

– Княже… – протянул Фёдор, обращая взгляд на Луговского.

– От давай, подиви – чего ж спросить хочешь, голубчик мой?

Басманов глубоко вздохнул, переводя сбитое дыхание. Фёдор опустился подле Михаила, и взгляд его забегал. Басманов едва набрал воздуха, чтобы молвить слово, да был опережён.

– Нет, – отрезал Михаил.

– Я не успел ничего просить, – лукаво прищурился Фёдор.

– Нет, – повторил Луговский. – Тем паче что твой покойный батюшка желал бы тебе сторониться этой гадской псарни Ванькиной.

Лицо Фёдора в мгновение переменилось до лютого презрения. Оскалившись ухмылкой, Басманов подался назад да окатил холодным взором князя.

– Тебе-то почём знать, чего отцы желают своим детям? – вопрошал Фёдор.

Михаил усмехнулся.

– С чего ж ты, милок, порешил, что у меня детей нету? – подивился Луговский.

– Михель? – с прищуром вопрошал Басманов.

Князь улыбнулся пуще прежнего и пожал плечами.

– Ты бесёныш, Федь, – вздохнув, протянул Луговский.

Басманов пожал плечами.

– От, Миш, ну, по правде – от был ли у тебя дом? – вопрошал Фёдор, заглядывая в глаза князя.

– Нет, – с простой беззаботностью ответил Михаил.

– Неужто нету места, куда бы сердце хотело воротиться? – не веря, вновь вопрошал Басманов.

– Ни разу, – так же легко ответил Луговский.

Фёдор цокнул да отмахнулся, будто бы и впрямь разочаровавшись.

– И каково ж тебе? – вопрошал Басманов, разведя руками.

– Славно, голубчик, очень славно, – отозвался Михаил. – От, поди, коль память не изменяет, я в двадцать ещё седым не ходил.

Фёдор сглотнул и невольно отпрянул назад. Он прервал свой порыв, ибо уж хотел коснуться своих волос. Князь знатно пристыдил его сим, и покуда Басманов не находил ничего, что молвить в ответ, князь вновь тряхнул да бросил кости.

– Сыграем? – спросил Фёдор, кивнув на кубики.

– Будто у тебя есть что на кон ставить? – пожав плечами, ответил князь.

Фёдор усмехнулся, прищурившись.

– Помнится, ты как-то сказывал, княже, что хотел видать меня на своей службе, – произнёс он.

– Сказывал? – переспросил Михаил. – От что-то не припомню такого.

– Ой, да полно! – негодовал Фёдор.

Луговский улыбнулся, видя, как легко отзывается Басманов.

– Знал бы, что за служба хоть, – протянул Михаил, оглядывая Фёдора. – У меня несладко. Он, поди, у Бори спроси – он, думаешь, чего такой хмурый ходит-бродит? Подумай, Феденька, подумай. Царь-батюшка давал тебе много боле свободы, нежели буду давать я.

– От что-то мне иное помнится, княже, – молвил Фёдор, сведя брови и стуча пальцами по столу. – Помнится, как соблазнительны речи твои были, мол, свобода, да такая, что ни один князь али король не указ?

– Это я обещал видному боярину, – жестокая улыбка занялась на устах князя. – А нынче предо мной беглый нахлебник, прибившийся у сердобольного дружка.

Фёдор снёс слова князя с холодным равнодушием, не выдавая ничего, что поднималось в его сердце.

– Играем али нет? – жёстко поставил вопрос Басманов.

Вздохнув, Михаил ненадолго призадумался, глядя куда-то в высокие своды.

– Выиграешь – так и быть, свезу. От неймётся ж тебе! – разочарованно вздохнул князь.

– Что ж поделать! – просто бросил Басманов, ухмыльнувшись.

– Проиграешь, – улыбнулся Михаил, и край его губ лукаво дрогнул, – присягаешь мне.

Князь протянул стакан с деревянными кубиками Фёдору, и прежде, чем тот принял его, Луговский подал руку к себе, отстранившись от Басманова.

– Присягнёшь, Федь, и сделаешься моим, – предостерёг Михаил.

Басманов поджал губы и выхватил стакан из рук князя. Тряхнувши костьми, Фёдор вкинул свой ход. Холодок пробежал по его спине, а с уст Михаила сорвался снисходительный и даже несколько жалостливый смешок.

– Три? – молвил князь, будто бы Басманов не видел, сколько выпало.

Фёдор глухо прошептал какое-то грубое ругательство себе под нос и провёл рукой по лицу.

– Хоть свет повидаешь, – молвил Михаил, ободряюще хлопнув Басманова по спине.

– Тот али этот? – недобро усмехнулся Фёдор.

Михаила больно позабавила шутка, и он в славном, в очень славном расположении сгрёб кости и тряхнул стакан. Басманов не сводил своего взора с каждого движения князя. Когда князь выкинул свой ход, сердце Фёдора замерло. Повисшая тишина царила али в зале, али в голове его – чёрт его знает.

– Два, – тихо прошептал Фёдор, глядя на выпавшие две точки.

Михаил присвистнул, разводя руками.

– Какой же ты везучий сукин сын, мой голубчик, – вздохнул Луговский, поглаживая бороду.

* * *

Фёдор громыхнул дверью, влетев в комнату, заставленную высокими шкафами. Генрих, будучи при домашних делах без повязки на глазу, поднял взгляд, оторвавшись от письма.

Басманов в мгновение оказался подле Штадена и схватил его за затылок. Генрих бросил письмо на стол, его светлые брови хмуро свелись сами собой. Дрожащее пламя свечи неровно отражалось в застывших зрачках Фёдора. Басманов тяжело дышал, глядя прямо в глаз немца.

– Моя семья жива? – с непоколебимой твёрдостью в голосе требовал Фёдор.

Генрих с рыком отвёл взгляд. Фёдор отпустил руку и в ярости скинул со стола какую-то посудину – та с медным звоном грохнулась на каменный пол.

– Коли то спасло твою жизнь, мне не в чем каяться, – отсёк Штаден. – Я спас жизнь твою. На остальное мне, право, плевать.

Пылкое дыхание Фёдора взводилось каждое мгновение.

– Авось царе не желал зла ни тебе, ни отцу твоему, – Генриху те слова давались и впрямь с трудом. – И право – Бог ему судья, отчего душегубы помилованы и по сей день при дворе. Но нынче что скажешь? Авось даже царь простит, что помог мне тогда бежать с Мишей. Но твоего бегства он не простит.

Фёдор отвёл взгляд, кусая губу до крови. Он закрыл лицо себе руками и сам не заметил, с какой отчаянной лютой силою оттянул себя за волосы. Генрих встал из-за стола, но не успел молвить ни слова. Фёдор чуть не повалил его с ног, заключив в крепкие объятья. Тот жест поверг Штадена в смятение. Немец оцепенел, не ведая, как повести себя.

– Спасибо, – со жгучей радостью на устах молвил Фёдор.

Генрих лишь сейчас набрался духу обнять Басманова в ответ.

– Ты брат мне, право. Отныне и вовек. Но нам надобно проститься, – произнёс Фёдор, и от сих слов Штаден крепче сжал друга в объятьях и лишь опосля вовсе отпустил.

Генрих что-то пробормотал на своём, качая головой.

– Ежели Бог пошлёт – как знать, свидимся ещё, – молвил Фёдор с мягкою улыбкой.

Генрих кивнул, и уста его дрогнули, сдерживая всю гнусную тяжесть на его сердце.

* * *

Грязный серый песок то и дело разбивался приводной порослью и чёрными пиками осоки. Сзади веял тяжёлый болотный дух. На речном берегу сидели подле костра несколько теней. Тут за привалом находился и Борис, озираясь по сторонам. Фёдор был в какой-то мере рад видеть его в добром здравии, чего нельзя было сказать о Борисе. Он отвечал на случайные взгляды Басманова со вполне себе ясным и очевидным презрением.

Фёдору ничего не могло сейчас сбить настроя. Ни холодный сырой воздух, который веял этой осенней ночью, ни тяжёлая дорога, которую он уже преодолел и которую только предстояло пройти водой. В широком устье стояло очертание судна, на коем предстоял немалый путь, ох немалый. Басманов с замираньем сердца, до леденящего холода, прокручивал в голове, как предстанет пред последним царским судом. Весть о здравии Варвары и маленького Пети много воодушевила Фёдора, но холодными бессонными ночами Фёдор задавался жестокими думами.

– Последняя возможность одуматься, Басманов, – голос Михаила, что бесшумно подсел подле Фёдора, выбил его из этих рассуждений.

– Намерения мои никогда доселе не были так ясны, – протянул тот, обхватывая колени, прижимая их к себе. – И воля моя никогда не была так тверда.

Михаил с улыбкой внимал этой клятвенной речи да пожал плечами.

– Пожалеешь ведь, – молвил князь, отводя медовые очи от огня. – Много раньше, нежели тебе думается.

Фёдор с усмешкой пожал плечами.

– Авось ты и прав, княже, – вздохнул Басманов, вновь припав губами к фляге.

* * *

Дорога ли али пойло быстро сморили Фёдора. Он спал крепко, а когда открыл глаза, уже слышал плеск вёсел. Над головой простиралось небо. Сказочная россыпь звёзд завораживала настолько, что он лишь спустя пару мгновений осознал, что натворил. Басманов лежал на спине в лодке и хотел было потянуться, но руки его были связаны за спиной. В следующий миг он ощутил тяжесть на своей ноге – то был громоздкий камень, привязанный несколькими ремнями.

Фёдор сглотнул, продолжая смотреть на звёзды. Невольно его подбородок задрожал, а сердце заколотилось в жуткой лихорадочности. Плеск вёсел стих. Раздался глубокий вздох Михаила. Басманов всё вглядывался в драгоценную россыпь на небе. То было слишком щедро и бесподобно, чтобы быть взаправду, и Басманов отчаянно пытался заверить самого себя, что всё это – лишь сон. Волны тихонько плескались о лодку.

– Я слышал, – произнёс Фёдор, сам ужаснувшись своего голоса, – что мореходы умеют читать на небосводе стороны света.

– Это ж кто тебе поведал? – протянул Михаил, поглаживая бороду. – То правда. Он там, видишь? Самая яркая. Вона там… а хотя, – князь отмахнулся с усмешкой, – к чёрту. Тебе уж это не успеет пригодиться.

Фёдор сорвался в горькой усмешке.

– Миша, прошу, я дам тебе присягу, слову – вера, – пылко и горячо просил Басманов.

Он заметно задыхался.

– Федюш, Федюш, – молвил Михаил и поднял руку, будто бы пытаясь успокоить. – Давай, дыши главное. Всё славно.

Басманов изо всех сил пытался унять своё сбитое дыхание. Насилу смиряя всё внутри, Фёдор призвал всю свою волю, чтобы не поддаваться тому исступлённому жуткому страху.

– А теперь, голубчик мой, скажи-ка мне, – продолжил Михаил, подавшись вперёд. – От тебе два расклада – первый таков: я от доброты душевной да от неча делать, так, между делом забредаю к твоему немцу погостить… Ты вообще слушаешь?

Фёдор часто-часто закивал головой. На лице князя заиграла жестокая улыбка.

– Али оно что, – молвил Луговский, поглаживая бороду, – кто-то, ну, скажем, из давнишних твоих дружков, скажем, заплатил мне, чтобы добить тебя. От какой расклад тебе боле по душе?

Басманов стиснул зубы, мотая головой.

– Миш, прошу, пощади, – бормотал Фёдор сквозь сбитое прерывистое дыхание. – Сам ты видел, что мне честь дороже жизни. Я присягну тебе, княже, и ввек не нарадуешься, коли пощадишь меня.

– Да я рад был бы, право, Федюш! – молвил князь, кладя руку себе на грудь. – Что ты мне по сердцу пришёлся – я понял, как токмо увидал тебя. Да я б и взял тебя на службу, василёк ты мой. Да нету тебе веры никакой, понимаешь?

Фёдор свёл брови и мотнул головой, истинно не улавливая речи князя.

– От давай, удиви меня, – молвил князь, прихватив Фёдора за шиворот и одним рывком сажая на край лодки да всё ж придерживая.

Дыхание Фёдора замерло. Плеск чёрных волн беспощадно шептался там, внизу, тая вечную холодную бездну под собой.

– Ты же нынче любую чушь готов сказать, дабы уцелеть? – с коротким кивком вопрошал Луговский. – От, поди, и клятву дашь. Да токмо, голубчик, не верю я тебе. Улизнёшь же – я и моргнуть не поспею. Так что… один исход нынче. И всё же… Всё же попробуй разуверить меня. Убеди, что ты истинно отрекаешься от старых клятв.

Фёдор зажмурился, слушая, как бешеный стук затмевает всё собой. Сердце отчаянно билось, гоня горячую живую кровь. В этот отчаянный миг пришло прозренье. Фёдор глубоко вздохнул, наконец уняв и дрожь, и смятенье. Князь был весь внимание. Басманов медленно улыбнулся, подняв лицо к звёздам.

Резко опустив взгляд, Фёдор со жгучим презрением харкнул в лицо Михаила и в следующее же мгновение выпал за борт. Холодная вода всецело объяла его. С резким хриплым выдохом Фёдор вынырнул. Едва ли он мог бы плыть со связанными руками али тем паче с каменной ношей на ноге.

То была мель прямо посреди широкой реки. Фёдор стоял на песчаном дне, переводя сумасшедшее дыхание. Вода стекала с него, обдавая целительной благой прохладой.

Его громкий надрывный смех небось был слышен на берегу.

– Есть и третий расклад, – молвил Басманов, обернувшись через плечо на лодку.

Михаил развёл руками, премного прося продолжить.

– Ты вздумал вернуться в царскую милость, – неслабо дивясь собственным словам, молвил Фёдор.

Дно под его ногами будто бы заверяло в правоте его, покуда Михаил с улыбкой внимал смелой догадке Басманова.

– Уж коли мне не вырвут языка, я замолвлю за тебя словечко, – закивал Фёдор, вновь обращая взгляд к звёздам.

– Было бы чудно, голубчик, – добродушно улыбнулся Михаил, воротя Фёдора в лодку да вновь налягнув на вёсла, – будет чудно.

* * *

Фёдор сошёл в порту Москвы-реки тихим утром. Солнца ещё не было на горизонте. Пара рыбаков чернели горбатыми тенями, ожидая свой скромный улов. Басманов явился в иноземном облачении, какое носил в замке Генриха. В ином раскладе привлёк бы ненужное внимание, но не сейчас. Редкие ранние крестьяне едва ль глядели на пришельца. Но всяко много шума поднялось. И той причиной были вовсе не люди. Сердце Фёдора замерло, как он заслышал тот крик.

– Неужто? – Басманов вставил два пальца в рот и громко-громко присвистнул, зазывая ненаглядную любимицу свою.

Данка промчалась по безлюдным улицам к своему хозяину. Фёдор бегло оглядел её схуднувшие бока и растрепанную гриву. Вскинув голову к небу, Басманов и не мог сдержать ни горячих слёз, ни пылкого биения сердца своего.

«Добрая душа твоя, Юрка, добрая…»

– Надобно будет тебя заплести, хорошая моя! – шептал Фёдор, ласково наглаживая свою красавицу.

Лошадь отвечала ржанием, и Басманов согласно кивал её упрёкам.

– Нынче всё образумится, Данка, всё образумится, – шептал Фёдор.

* * *

– Проспись уже, пьянь! – злостно огрызнулся Малюта.

– Да говорю ж! – божился Васька Грязной. – Своими глазами его видел!

– Бредишь, собака! – Скуратов оттолкнул Грязного, да с такою силой, что Васька не устоял на ногах.

Рухнувши на пол, опричник взвыл от боли – башка трещала от выпитого, да с удара всё зазвенело пуще прежнего. Малюта же спешно пошёл прочь, не дожидаясь, как оправится Грязной. Вдруг Скуратова точно ударила молния, и он стал на месте. Миг раздумий, и он круто сменил направление.

* * *

В Московском Кремле всё стихло. Иоанн восседал на троне, а мысли его сковались безмерной скорбью. Холодный царский взор не шевельнулся, когда на порог явились доложить.

– Светлый государь, посол чужеземный принять просит, – лишь слабый отзвук той речи коснулся уставшего рассудка Иоанна.

Царь медленно поднял взгляд, беспросветно тёмный и тяжёлый.

– Раз просит, то жизнь ему, видать, не дорога, – молвил владыка, едва оскалившись. – А пущай, пущай…

Эти слова глухо сошли с уст Иоанна, и когда царе поднял взор, его лицо искривилось в насмешке над своим бессилием. Царь не мог отвести взор от призрака, что явился нынче к нему. Иоанн закатил глаза и с рыком оскалился.

– Как же ты задрал меня, – процедил царь, мотая головой.

Фёдор едва поднял брови, пребывая в смятении. Право, он не знал, что и ответить. Меж тем же владыка продолжил.

– А что на сей раз без отца? – вопрошал Иоанн, сложив руки пред собой. – Поди, старик до сих пор злится на меня?

Фёдор глубоко вздохнул да мотнул головой.

– Нет, – ответил Басманов, – он отпустил тебе всё.

Иоанн засмеялся, едва ли сохраняя хоть тень разума на своём лике.

– Как был брехливой шавкой, так и остался, – со жгучей злостью процедил Иоанн.

Фёдор глубоко вздохнул, переводя дух. Он собрал всю свою волю в кулак, чтобы держаться пред своим владыкой. Сердце Басманова обливалось горячей кровью, покуда он взирал на Иоанна, на его абсолютно бездушный отсутствующий взгляд, в котором не было ничего, кроме жестокой и слепой боли. Эти тёмные глаза полнились жутким мраком. Та беспросветность завораживала и пробирала до дрожи.

– То правда? – шептал государь, сокрушённо упираясь о свои руки.

Фёдор повёл бровью.

– Об чём? – вопрошал Фёдор.

Иоанн усмехнулся, всплеснув руками.

– Об отце Филиппе. Об твоём отце? – вопрошал владыка, бесцельно блуждая взглядом по безлюдной палате. – От гляжу в твои очи дрянные и всё не разумею – правда ль? – горько молвил царь. – Будто бы в этом нынче есть какой толк…

– А ежели толк есть? – вопрошал Басманов.

– Нет, – упрямо отрезал Иоанн, – да оно и к лучшему.

Фёдор глубоко вздохнул, цокнув. Повисло молчание. Наконец Басманов собрался с духом.

– А будь твоя воля, ты бы воротил меня обратно? – тихо вопрошал он, устремив очи на царя.

Иоанн провёл рукой по лицу, и уста его вновь разошлись страшной ухмылкой.

– Ты смеешь спрашивать, пёс? – сорванным голосом вопрошал владыка и, ища опоры, положил руку на подлокотник трона. – Ты же был там…

Фёдор сглотнул, не в силах вынести той рвущей боли, коей полнилось каждое царское слово.

– Ты же был там, – огрызнулся сквозь стиснутые зубы Иоанн, и на руках его выступали жилы. – Ты был там, во мраке. Ты был там каждую ночь, когда я звал тебя.

Фёдор сглотнул, ощущая дрожь в охладевших руках своих.

– Ты смеешь спрашивать это, проклятая ты шавка? – глухо усмехался Иоанн. – Я принял на свою душу все грехи. И я не отрекусь от сих слов вовек.

Иоанн резко встал с трона, в неистовой ярости оглядев призрачное видение.

– На кой чёрт явился, бес? – сорванным хриплым голосом вопрошал владыка.

– Велишь исчезнуть тени? – молвил Фёдор, заглядывая в царские очи.

– Велю, – отрезал Иоанн.

Губы Фёдора чуть дрогнули – отчего едва ли не занялась улыбка. Бездействие проклятого образа взбесило Иоанна, и он в ярости отвесил резкую пощёчину и тотчас же отпрянул назад. Басманов медленно воротил взгляд на владыку.

– Как мог я умереть, – молвил Фёдор, потирая ушибленную щёку, на коей медленно загорался румянец, – коли ты, мой царь, мой светлый владыка, не дал дозволения?

Иоанн пересилил ледяной страх, подступивший к его сердцу, протянув руку к слуге своему, с благоговейным трепетом прикоснулся к белой скуле. Дыхание замерло. Иоанн замер на несколько мгновений. Сердце тихо-тихо, неповоротливо и медленно, но возвращалось к жизни. Иоанн вглядывался, и будто бы прямо на его глазах явившийся призрак обратился его слугой из плоти и крови, его Фёдором.

Басманов поджал губы, силясь держаться пред своим царём, но ком в горле удушливо и гнусно саднил изнутри. Он коротко и часто закивал, заверяя государя, что всё истина, что всё взаправду. Послав к чёрту и Бога, и дьявола, Иоанн прижал Фёдора к наконец-то оживающему сердцу. Казалось, ничто бы не могло нарушить сих объятий, да вдруг заслышались тяжёлые шаги.

Фёдор тотчас же обернулся через плечо, и улыбка совсем иного толка взыграла на устах Басманова. Видя лик пришлого Малюты, Иоанн чуть вскинул брови.

– Ты же тоже его видишь, Малют? – вопрошал царь, указывая на самодовольно ухмыляющегося Басманова.

Скуратов оцепенел.

– И, Гриш, – молвил Фёдор, убирая свою прядь за ухо, – я всё понимаю, да токмо дай мне буквально пару мгновений. Я ещё не закончил свою исповедь.

* * *

Это был славный пир. Самый славный на памяти Иоанна Васильевича, великого князя Московского и всея Руси. Его любимец и кравчий был подле него всё время, до тех самых пор, как не прибежал холоп, доложив об особом госте. Фёдор буквально расталкивал всякого зазевавшегося скомороха на своём пути и, не дав Афанасию Вяземскому переступить порога, заключил в крепкие объятия. Князь охотно обнял Басманова в ответ, похлопав по плечу.

– Припоздал, Афанасий Иваныч, – с отрадною и светлой улыбкой Фёдор пожурил князя.

– Как мог, так и явился, Фёдор Алексеич, – развёл руками Вяземский.

– Нынче новые порядки, княже, – молвил Фёдор, провожая Афанасия ко столу, – ни слова об опричнине. А в остальном всё премного-много славно.

С этими словами Басманов взял кувшин и наполнил чашу Вяземского. Да, видать, кравчий забылся али то было по задумке, но Фёдор перелил через край, замарав и узорную скатерть, и подол кафтана князя. Об истинной брани не могло идти и речи в тот день, и всяко ж Фёдор спешно отбежал прочь. Афанасий и не думал пускаться в погоню.

– Да уж, – вздохнул Вяземский, отжимая рукав от вина, – а ведь славные деньки ж были – носились с шашкой наперевес да орали: Гойда, гойда!

Благодарности

Автор обожает и благодарит свою семью.

Спасибо Кире за тот размах крыльев, от которого захватывает дух до сих пор.

Отдельная благодарность Анастасии Черленяк за её самоотверженный труд и открытия иного порядка, недоступные мне.

Спасибо Господину Кононенко за техническую и моральную поддержку, а также за референс к ряду сцен.

Огромное спасибо всем читателям, которые ждали и этого и дождались!

Content

Джек Гельб
Гойда

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11, последняя

Благодарности