Александр Барр

Черный дневник

© Барр А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо”», 2023

* * *

– Но как я пойму?

Молодой ученик смотрит своими голубыми глазами на наставника. Парень растерян. Он слышит зов. Чувствует. Но ему не хватает знаний. Без теории сложно переходить к практике. Вдобавок ему страшно. Не хватает решимости заглянуть в глубь прошлого.

– Скажите хотя бы, что я должен увидеть? На что обращать внимание? Чего ждать? Мне стоит опасаться или…

– Просто смотри! – перебивает грубый голос старика. – Не я, огонь ответит на все вопросы.

– Дайте подсказку.

– Я не знаю, чем тебе помочь.

Старик, естественно, врет. Он прекрасно знает, что и как должен увидеть его ученик. Старик знает все о мире духов, зове предков. Он сотни раз находил пропавших людей и лечил смертельные болезни, общаясь с духами у костра. Он слышит зов. Ни один человек на планете не сравнится с наставником в поисковом деле. Любой, даже самый опытный следователь позавидует способностям старика.

– Но ведь вы…

– Молчи! Духи выбрали тебя. Значит, ты сможешь. Только огонь. Никто другой не научит, как стать великим Предвестником. Ни на кого не рассчитывай. Ты должен сам.

Наставник сминает в ладони и бросает щепотку листьев в костер. Он показывает ученику на бубен, склоняет голову и отходит в сторону.

– Почувствуй, – шепчет старик. – Ты сумеешь. Ты справишься, будущий Табилгатай зарин.

Руки поднимают шаманский бубен.

Тук-тук.

Ноги несут тело ученика вокруг костра в хаотичном танце.

Тук-тук.

Шея запрокидывает голову к облакам. Веки закрывают голубые глаза.

Снег тает, превращается в мокрую грязь. Вовлекает за собой ученика в глубокий транс, в запретную бездну подсознания.

Тук-тук.

* * *

– Ох, сейчас кто-то обрадуется. Как считаешь?

Девушка торопится.

Она практически бежит и на ходу в голос разговаривает.

Со стороны может показаться, что говорит она по телефону – при помощи одного из тех устройств, которые вставляют в ухо и потом с очумелым выражением на лице сообщают фонарному столбу или случайному прохожему, что хлеб куплен, что из-за дурацких пробок встреча переносится, что подруга оказалась тварью двуличной, или вовсе признаются в страстной любви грязной витрине магазина «Все по пятьдесят» с покосившимся одноногим манекеном в гавайской рубашке.

Но девушка не говорит по телефону.

Она не пользуется этим плодом цивилизации.

Девушка считает, что это его вредное излучение вызывает у людей рак. А уж она-то не понаслышке знает об этой проклятой болезни и не собирается умирать, как ее бедная мать, прикованной к больничной койке и мучаясь болями после очередной химиотерапии.

– Папаша твой тот еще придурок, знаю. Но он все же должен будет обрадоваться.

Закрадываются сомнения, но девушка тут же отгоняет страх и продолжает разговаривать со своим животом, в котором, к слову, еще только-только зарождается жизнь. Об этом радостном факте свидетельствуют целых две полоски на дешевом тесте на беременность, который девушка, краснея и бледнея, купила утром в ближайшей аптеке и несет теперь в кармане, чтобы гордо продемонстрировать сей бесценный трофей своему будущему, без сомнений, супругу.

– Он тебе понравится. Он веселый. И добрый. И… Он же не может тебе не понравиться? Ты же его сын… доченька. Нет! Я знаю точно, ты сынок. Сыночек. Это же сразу понятно. Я чувствую.

Ее ноги словно парят над асфальтом. Переносят стройное тело девушки в другой мир, подальше от хмурых лиц, от шумных улиц.

– У твоего папы скоро день рождения. Вот же отличный подарок мы с тобой приготовили! Согласен?

С головой погрузившись в увлекательную беседу со своим желанным ребенком, девушка не замечает, как выходит на середину оживленного перекрестка. Она улетает в свои фантазии, и лишь свист тормозов и протяжный вой автомобильного гудка выдергивают ее в реальность.

Машина останавливается в полуметре от испуганной девушки, и из окна высовывается голова рассерженного мужчины.

– Куда лезешь, дура? Цвета различаешь? Совсем ошалели наркоманы малолетние! – кричит водитель через опущенное стекло. – Себя не жалко, так хоть о других подумай!

– Курица безмозглая! – подключается писклявый голос женщины с пассажирского сиденья.

Девушка разворачивается и со всех ног бежит к тротуару, чуть было не угодив под колеса проезжающей по соседнему ряду малолитражки.

Очередной визг колес и рассерженный гудок провожают ее сверкающие пятки долой.

Она садится на углу дома прямо возле мусорного бака, обнимает колени и плачет.

Слезы льются по щекам.

Она не плакала почти два года. С тех самых пор, как они с отцом похоронили ее маму. Не плакала она, даже когда на катке поскользнулась и сильно вывихнула ногу, после чего неделю провела с тугой повязкой. Не плакала, когда выяснилось, что у ее отца и младшего братика та же проклятая болезнь, что забрала ее маму. Тогда девушка не проронила ни слезинки.

– Нарушаем, гражданочка? – слышится строгий голос.

Инспектор.

Естественно.

И он, естественно, все видел.

Слезы мгновенно высыхают. Грусть сменяется злостью и досадой.

Ну как так? Почему, когда он нужен, не дозовешься? Зато в самый неподходящий момент полицейский тут как тут.

Их где-то такому учат? Есть какие-то специальные курсы у них там, в чертовой школе полицейских? Курсы для тех, кто хочет появляться в не лучшее для людей время и усугублять и без того дурацкое положение?

– Что молчим? Документики, пожалуйста.

– У меня нет.

– Здрасьте, приехали. Тогда придется пройти со мной в отделение для выяснения…

– Не надо, пожалуйста. – Девушка хотела бы сейчас заплакать, но, похоже, слезы закончились. – Я больше так не буду. Больше. Обещаю.

Полицейский кривит снисходительную улыбку и двигает пальцем из стороны в сторону.

– Что мы тут? Детский сад устраивать будем? Нарушать, значит, это мы запросто, а как отвечать за проступки, это мы больше так не будем, обещаем. Так?

– Сколько?

Зря, кстати, она это сказала. Кажется, этот вопрос лишь сильнее разозлил полицейского.

Девушка всего лишь хотела уточнить размер штрафа, ведь за подобное нарушение, в ее понимании, полагается штраф, никак не арест. Но полицейский, похоже, расценил ее грубый тон как намерение предложить ему взятку.

– Ну, милочка, теперь точно не разойдемся. Я собирался отпустить тебя с устным замечанием, но теперь поедем выяснять… Да-да. Не всхлипывай. А как иначе? Вдруг ты рецидивистка и в розыске. Личность установить возможности не имею.

– Вика, – торопливо произносит девушка и смотрит в глаза инспектору. – Крамова Виктория Александровна.

– Очень приятно, Виктория Александровна Крамова. А сколько вам лет и где проживаете, случайно не припомните?

– Семнадц… вернее, мне уже восемнадцать лет.

Полицейский меняется в лице. Он удивлен.

Вика выглядит гораздо страрше своего возраста.

Инспектор ожидал услышать, что ей двадцать пять, ну, может, двадцать три. Никак не семнадцать, вернее, уже восемнадцать лет.

– Давайте позвоним папе? – Ей бы очень не хотелось беспокоить отца, но сейчас у нее не остается выбора. – Он вам все объяснит. Он сразу приедет и поможет.

– Ладно, девочка, – неожиданно меняет интонацию полицейский. – Смотри аккуратно в следующий раз. Переходи только в положенном месте и только на предусмотренный сигнал светофора. Договорились?

Вика растерянно кивает.

– Всего доброго, – бросает напоследок полицейский и уходит.

Девушка возвращается и садится на свое место возле бака.

Вика размышляет о том, что теперь ей нельзя быть такой беспечной. Теперь она отвечает не только за братика и папу. Теперь она будущая мать, и ей нужно научиться заботиться о своем ребенке.

– Все хорошо, малыш. Мы в безопасности, – говорит Вика и гладит свой живот. – Не беспокойся, я не дам тебя в обиду.

Девушка поднимается и уверенным шагом идет дальше.

От ее прежнего приподнятого настроения не осталось ни следа, но она переключится.

Она знает, что как только увидит отца своего будущего сыночка, радость не получится сдержать. Он, конечно, специфический человек. Порой грубый. Вспыльчивый. И он не собирался заводить детей, впрочем, как и Вика, но он порядочный и не предложит, даже не подумает предложить избавиться от драгоценного ребенка.

В этом Вика практически не сомневалась.

Девушка заходит в подъезд.

Изрисованные стены, мокрые, дурно пахнущие углы, облезшие шатающиеся поручни. Ничто не испортит Вике настроение. Девушка поднимается по лестнице.

Второй этаж.

Девушка машинально проверяет пустой почтовый ящик. На нем кто-то синим маркером признался в любви неизвестной Кристине и нарисовал вокруг надписи сердечко.

Вику каждый раз умиляет эта надпись. Чьи-то влюбленные пальцы старательно выводили на металлической дверце трогательные слова. От сердца. От души. Пусть и с ошибкой в имени.

Надпись гласит: «Ты моя любимая Крестина».

Третий.

Вика шагает по ступенькам и отмечает, что на более позднем сроке ей будет сложно добираться на пятый этаж в доме без лифта.

Четвертый этаж.

Пятый.

Ключи от квартиры у Вики есть, но ей не хотелось бы самой отпирать. Она представляет, как ее любимый проворачивает замок, открывает дверь. Он стоит в проеме и смотрит на нее. А она с порога набрасывается ему на плечи, целует и шепчет на ушко секретную радостную новость.

А еще Вика просто боится его реакции.

Она знает, какими жестокими иногда бывают мужчины.

У нее очень строгий отец, и он наверняка прогонит ее из дома, когда обо всем узнает, но любимый еще вспыльчивее. Она подозревает, что реакция может быть самой разной. Он может начать психовать и кричать.

А может, обрадуется.

– Я беременна, – шепчут ее губы, как бы репетируя.

Рука тянется к звонку.

Вика чувствует, как трясутся у нее колени. Она несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Снова репетирует фразу, которую вот-вот прошепчет любимому.

Она хочет, она обязана звучать убедительно и уверенно, чтобы он сразу понял, что независимо от его желания она сохранит ребенка. И чтобы он, не дай бог, не предложил ей аборт.

Дин-дон.

Сердце Вики начинает биться чаще.

Она переминается с ноги на ногу. Девушка с трудом перебарывает свое навязчивое желание спрятаться от пугающего разговора, развернуться и удрать.

Динь-дон, динь-дон.

Пальцы сами продолжают жать на звонок.

Динь-дон.

Никто не открывает.

Ну как так? Волна негодования вновь накатывает. Неужели этот придурок совсем не чувствует момент?

– Вот куда его понесло в такую рань?

Динь-дон.

Вика прислоняется ухом к двери.

Тишина.

Никого.

Наверное, он собрался стать полицейским и сейчас сидит на тех самых спецкурсах, которые посещают инспекторы, желающие перестать чувствовать ситуацию и разбираться в моменте.

Уйти?

Подкараулить на улице, дождаться его возвращения и потом вновь подняться, чтобы все произошло как запланировано?

Глупость!

Вика не была глупой. Наивной, да. Но не дурочкой.

Она вставляет ключ.

– Ничего, мой хороший, значит, подождем твоего папашу дома. Это, кстати, теперь и твой дом тоже.

Она не раздеваясь проходит на кухню.

– Сейчас будем пить чай.

Вика отдергивает занавеску.

– Ты какой любишь?

Она говорит, продолжает гладить живот и привычным движением достает из шкафчика упаковку чая.

– Я вот обожаю ягодный. Но только без сахара. Не против, если мы с тобой выпьем ягодный?

Вика набирает чайник и ставит на плиту.

Она снимает сапоги, к слову, мамины. У них с отцом хватает денег на новую обувь, но Вика предпочитает носить именно мамины.

Вика ставит сапоги под стол и смотрит на пепельницу.

– Все, мой хороший, мамочка больше не курит. И думаю, – она подмигивает сама себе и улыбается, – у меня получится уговорить твоего папу тоже бросить эту гадость.

Вика замечает, что один из окурков в переполненной пепельнице все еще тлеет.

Недокуренный синий «Винстон».

– Влад? – Она пробегает взглядом по потолку от угла до угла. – Владик! Ты дома?

Нехорошие мысли закрадываются в ее голову.

Он, наверное, не один.

Он.

Наверняка не один.

Вика сегодня ночевала у себя. Значит, он, предатель, привел сюда какую-то девицу.

– Поэтому не открывал мне дверь?

Вика мгновенно перемещается в спальню.

Она, естественно, не успевает оценить всю абсурдность своего дурацкого предположения. Нелепость. Ведь у нее же есть ключи, она же беспрепятственно может зайти в любое время. И он миллион раз клялся, говорил, что любит только ее.

Пусто.

В спальне никого.

Девушка возвращается на кухню, по пути смеясь над своей детской подозрительностью и недалекостью.

– Это все моя мнительность, сынок. Не обращай внимания, малыш. Мама у тебя не сумасшедшая.

Ее взгляд скользит через открытую дверь в соседнюю комнату.

Лицо Вики бледнеет.

Еще мгновение, и она потеряет сознание.

Ее рот что-то произносит, но слова не получаются. Звуки словно залетают снаружи внутрь.

– К-к… как?

Вика хватается за живот.

Ее сейчас стошнит. Голова вот-вот взорвется изнутри. Мурашки бегут по коже. Она мотает головой. Рот без звука произносит, умоляет: «Нет-нет, пожалуйста, нет, только не это».

Девушка скользит спиной по стене. Ужас застывает на ее лице. Она садится, ее ноги отказываются стоять.

Вика второй раз за день рыдает.

Сквозь слезы, в мутной картинке ее глаза различают пугающий силуэт. Что-то подвешено на потолке.

Оно висит прямо напротив окна. Висит в солнечных лучах. Оно слегка раскачивается.

Веревка еле слышно, тоненько поскрипывает под тяжестью груза.

Это.

Что-то большое.

Это человек.

– Влад… Зачем? – шепчут ее губы.

Вика надрывно мычит.

Зубы сами сжимаются и больно давят друг на друга. Вот-вот верхний ряд раскрошит нижний.

Веревка поскрипывает.

Девушка падает на колени и закрывает руками голову. Ладони с силой упираются в виски. Пальцы впиваются в волосы, и крик отчаяния вырывается у нее из груди.

Жизнь несправедлива.

Подвешенный за шею, ее любимый, отец ее будущего ребенка болтается посреди комнаты.

– Владик!

Вика зовет на помощь, но ее голос растворяется в пустоте.

Все звуки испаряются.

Она словно наблюдает за происходящим через двойное звуконепроницаемое окно. Словно она погрузилась под воду. Словно это все вообще не с ней. Это просто второсортное кино. Дурацкий фильм, в котором вдобавок забыли прикрепить звуковую дорожку.

Девушка слышит лишь ритмичные пульсации в ушах.

Тук-тук. Тук-тук.

Все краски постепенно исчезают. Все звуки растворяются.

Тук-тук. Тук-тук.

Лишь ритмичные постукивания.

Она больше не слышит свой крик. Она не слышит и свист чайника, который задорно оповещает, что вода закипела, который приглашает гостей на кухню пить ягодный напиток.

Свист вырывающегося потока пара смешивается со звоном в ушах и растворяется в глухой пустоте.

Тук-тук.

Вика закрывает глаза.

* * *

Ритмичные глухие удары прекращаются. Звук бубна в последний раз отдается эхом и смолкает.

Молодой шаман садится.

– Не получается. Образы слишком размыты. Я не могу.

Обрывает себя на полуслове. Он открыл глаза и увидел, что вокруг костра собрались, помимо него самого и учителя, еще с десяток незнакомых шаманов. Они все следят за его движениями. Ждут.

– Что происходит? – спрашивает парень шепотом у своего учителя. – Кто все эти люди?

Вместо ответа старик сминает между ладоней очередную охапку листьев, бросает их в костер и делает многозначительный жест, мол, хорош болтать, продолжай.

* * *

Вика заходит в комнату.

Ноги подкашиваются при каждом шаге. Девушке трудно стоять. Ей трудно дышать. Она не может определить, то ли это у нее в ушах звенит, то ли это свист чайника на кухне.

Девушка решительно подходит к покойнику. Она пытается его снять, кряхтит, но у нее недостаточно сил, чтобы отвязать тело Влада.

Вика плюхается на стул.

На столе записка.

Вика не рассматривает бумажку, она и без того уже знает, что в ней может быть написано.

«Прошу никого не винить». «Простите». «Всех люблю, но больше так не могу…»

И прочее нытье.

Обида и злость бурлят внутри девушки.

Прощальное послание слабака. Предсмертная записка. Последние слова неудачника.

Вика комкает листок.

Она не собирается читать нелепые объяснения труса, решившего удрать и все бросить. Решившего бросить ее. Решившего бросить своего ребенка.

Она идет на кухню и выключает чайник.

Как ни в чем не бывало опускает пакетик в чашку и заливает его кипятком.

Что бы там он ни написал, какие бы причины ни заставили его покончить с собой, все они ущербны и неубедительны.

Только слабак, только жалкий человечишка способен на такой поступок.

Вика выпускает чашку из рук, напиток разливается по полу, больно обжигает ей ноги. Осколки фарфора разлетаются во все стороны, но ее не заботят все эти мелочи.

Она торопится в комнату.

Поднимает с пола скомканную записку.

На краю листа видна часть надписи:

«Вик, прости. Знаю, это нелегко принять. Но другого выхода…»

Она разворачивает послание.

«Вик, прости. Знаю, что это нелегко принять, – читает она вслух. – Другого выхода у меня нет».

Вика поднимает глаза и смотрит на посиневшее, но все еще красивое лицо своего любимого.

«Теперь я знаю правду о себе. О своих родителях. И… Еще раз, прости. Тебе трудно понять, Вик, но я знаю, так будет лучше для всех».

Вика произносит написанные слова, и голос Влада начинает звучать у нее в ушах. Она слышит в его голосе боль и отчаяние.

«Я всегда чувствовал то, о чем там написано. Вик, я это видел в своих снах. Это не выдумки».

Вика читает и не может понять, о чем речь.

Влад никогда не жаловался, что его что-то беспокоит или что его мучают какие-то кошмары.

Он вообще никогда ей не жаловался.

«Вика.

Вик, я слишком сильно тебя люблю, чтобы подвергать такому риску».

Да о каком риске он пишет?

Ему кто-то угрожал? Возможно, дружки втянули его в какую-то глупую авантюру?

Нет.

«У Влада кроме меня никого нет. Я его единственный друг, его самый близкий человек. И он бы не ввязался в сомнительное предприятие, не посоветовавшись со мной».

«Я должен остановить это сумасшествие, – продолжает девушка читать письмо вслух. – Прости, Вик. Я должен».

Здесь его почерк меняется.

Похоже, ему было нелегко писать следующие строки. Он несколько раз обводил слово «должен», и теперь оно выделяется синей кляксой посреди письма.

«Оттягивать нет смысла.

Рано или поздно мы с тобой задумаемся о семье, о детях.

И тогда…

Прости.

Я не уверен, что моей решимости хватит надолго. Лучше, как пластырь, оторвать одним движением».

Вика вертит в руках, рассматривает пустой пузырек снотворного.

Наверное, Влад принял лекарство, прежде чем…

«Слишком много смертей, – продолжает читать девушка. – Хватит! Люди не должны страдать по моей вине».

Да о чем он говорит?

Вика больше не злится на Влада. Теперь она не может себе простить, что не догадалась позвонить ночью.

Хотя как она могла догадаться?

Ничто такого не предвещало.

Вика еще раз перечитывает предложение и смотрит на Влада. И о какой своей вине он пишет? Да даже если в чем-то в самом деле виноват. Почему было спокойно не поговорить.

«Обсудили бы…»

Вика не замечает, как у нее в руке заканчивается одна и появляется вторая сигарета.

Она делает затяжку.

Голова продолжает кружиться.

Девушка со вчерашнего вечера решила бросить, и с тех пор ей не хотелось, она даже не смотрела в сторону табака. И вот опять курит. Она нарушает все обещания и клятвы, что дала себе и своему будущему ребенку.

«Вик, я обещал тебе…»

С сигаретой становится легче.

Она чувствует, как расслабление пробегает от ног к макушке, чувствует, как мышцы становятся ватными.

«Вик, я обещал тебе, что сегодня пойдем на выставку. Знаю, как ты мечтала туда попасть. Прости, я знаю, что обещал, но, к сожалению, не смогу с тобой пойти.

Билеты я купил, сходи с братом…»

– Да пошел ты! – Вика вновь срывается на крик. – Влад… – Она опять начинает плакать. – Ну зачем?

«Вик, я должен тебе все объяснить.

И ты, я думаю, меня поймешь.

Все написано в той стопке бумаг, что лежат возле телевизора. В этом письме мне не уместить всех подробностей. Если интересно, возьми с собой документы…»

Вика подходит к телевизору.

В самом деле, на полке сложена стопка.

Какие-то старые пожелтевшие страницы. Какие-то древние выцветшие черно-белые фотографии. Часть бумаг хаотично разбросана, другие скреплены и подшиты печатью с сургучом. Какие-то картонные папки с веревочкой вместо крепления, подписанные и пронумерованные от руки, как в старых фильмах про следователей.

Они завернуты в большой желтый конверт. Судя по надписи, посылка доставлена вчера.

На конверте печатными буквами написано: «Доставить и вскрыть до наступления двадцатилетия адресата». Отправитель не указан, и снизу маленькая приписка: «Прости, сын».

Девушка берет в охапку листы и возвращается за стол.

«Ты все поймешь, Вик, – продолжает она читать. – Я знаю«.

Третью ее сигарету сменяет четвертая, следом на очереди нервно прикуривается пятая. Девушка сидит с двумя заженными сигаретами одновременно и смотрит на мертвеца. Переполненная пепельница не вмещает окурки, и сморщенные ржавые фильтры рассыпаются по столу.

«Вик, спрячь это письмо. Не хочу, чтобы кто-то еще его прочитал.

Прости, что поставил тебя в такое положение.

Я помогу тебе выпутаться.

Ты сейчас растеряна, поэтому я все продумал заранее. Нужно действовать следующим образом.

Первое: забери конверт с документами и вынеси его из квартиры. Спрячь в надежном месте.

Второе: вызови полицейских.

В моем правом кармане ты найдешь немного денег, возьми.

Не спорь!

Мне уже ни к чему, а тебе пригодятся. Там же ты найдешь билеты на выставку и записку для полиции. Письмо для них разверни и оставь на столе.

Третье: когда прочтешь документы, сожги их. Уничтожь. Мое письмо тоже.

И, Вик.

Я тебя люблю. Всегда любил».

Веревка поскрипывает.

Тело Влада раскачивается, когда девушка просовывает руку в правый карман его брюк. Она нащупывает там билеты, завернутые в них деньги и аккуратно сложенный листок.

Записка.

Выведенная спокойным, ровным почерком.

Похоже, Влад старался, чтобы, не дай бог, никто не засомневался, что он умер по собственной воле.

Послание начинается с крупной надписи:

«В моей смерти прошу не винить никого из моего окружения!»

Ниже он писал слегка дерганым почерком, явно имитировал, что раздражен и рассержен.

«Я слишком устал!

Не хочу жить в этом мире, где столько несправедливости и такие высокие цены на бензин! Будьте вы все прокляты, упыри-бюрократы!

Теперь я свободен!

Вот вам! Выкусите!»

Ниже Влад пририсовал мужской половой орган и крупными стрелками со всех сторон обозначил направление к нему.

Вика оставляет листок на столе. Берет в охапку конверт и выходит на улицу.

Девушка идет и думает о том, что для полиции Влад написал какую-то полную хрень.

И кто в такую несуразицу поверит?

Хотя…

Что там в голове у самоубийцы?

К тому же для нее Влад написал еще более запутанную полную хреновую хрень.

Девушка прижимает к груди документы и смотрит по сторонам. Спрятать в надежном месте.

– И где оно, это твое надежное место? – говорит она вслух и переходит улицу на зеленый.

Вика заходит в магазин.

Старается не привлекать к себе лишнего внимания, кладет посылку в шкафчик для хранения сумок. Запирает ячейку на замок, прячет ключ в карман и прохаживается вдоль прилавков.

На автомате руки тянутся к упаковке детского питания. Она читает этикетку, но ее мысли сейчас где-то далеко.

«От ноля до трех месяцев. Выгодная акция один плюс один», – говорит она себе под нос.

Вика смотрит на ценник, дату изготовления и срок годности. Она читает состав продукта, какие в нем содержатся витамины, но мозг не воспринимает пустую информацию.

Девушка возвращает коробку на полку.

«Сейчас я вернусь в квартиру и позвоню в полицию. Сообщу о происшествии и дождусь их приезда».

Вика покупает на кассе упаковку мятных леденцов и шоколадку. Она не собирается их есть. Просто так покупает. Лежали бы возле кассы отвертки или колышки для походной палатки, купила бы их.

Девушка идет по проспекту. Бледная. Смотрит себе под ноги. Возвращается в квартиру. По пути она на всякий случай крепит ключ от ячейки к основному брелоку с ключами от дома. Надежнее места для тайника, чем ячейка в магазине, она не смогла придумать.

Вика заходит в подъезд.

Поднимается мимо изрисованного почтового ящика. Теперь послание в сердечке от безграмотного любовника вызывает у нее раздражение.

Стараясь выплеснуть эмоции, девушка как может быстро поднимается по лестнице. Она бежит, громко топает, хватается за поручень двумя руками, рывком перепрыгивает через несколько ступенек.

Вика со злостью захлопывает дверь и закрывает замок.

Девушка запыхалась. Она тяжело дышит. Она снимает обувь и проходит в комнату.

Дальше все происходит как во сне.

Ее пальцы сами жмут на кнопки старенького мобильника Влада, набирают короткий номер. Ее губы сами дрожащим голосом сообщают оператору, что ее любимый покончил с собой. Ее уши слушают в трубке вежливый ответ девушки о том, что полиция уже выехала, что теперь нужно оставаться на месте и дожидаться их прибытия.

Мозг упорно отказывается верить в происходящее.

– У нас будет ребенок, – сообщает Вика и кладет телефон на стол.

Она снова плачет.

Слезы не текут, слезы закончились, но девушка продолжает плакать.

– У нас будет ребенок! Сын! Твой сын!

Вика колотит кулаками Влада по спине. Она не хочет, руки сами бьют любимого.

– Ты слышишь меня?

Влад, конечно же, ничего не слышит.

Вика обнимает его остывшее тело.

Она рыдает ему в рубашку, которая все еще пахнет таким знакомым и таким родным его особенным запахом.

* * *

– Пожалуй. Если сможешь, тогда встреть его, а я потом.

– Пап, конечно. Езжай, – не дает договорить Вика. – И встречу, и накормлю, и уроки проверю. Не волнуйся, мы уже не маленькие дети.

После смерти матери отец стал… как тут получше выразиться… слишком заботливым.

Достал своей гиперопекой.

Вике уже восемнадцать, она закончила школу, она взрослая, она уже не ребенок. У нее у самой будет ребенок, о чем, кстати, до сих пор никому, кроме своего Влада, не рассказала.

– Я позвоню через пару часов.

– Да-да. Знаю. Позвонишь, убедишься, что у нас все хорошо. Топай уже, опоздаешь. Кошелек свой не забыл?

– Моя дочка.

Отец улыбается, показывает кошелек, обнимает дочь, набрасывает куртку и выходит из дома.

Вика смотрит в окно, наблюдает, как он проходит через двор, попутно гладит подбежавшего к нему и виляющего хвостом Шампа.

Отец оборачивается и напоследок еще раз машет дочке, притаившейся за занавеской.

– Ох, да иди уже, – брюзжит Вика и отходит от окна.

Она слышит, как захлопывается металлическая калитка.

Девушка переодевается.

У нее есть пара свободных часов. Нужно успеть сходить в магазин, купить хлеб, того-сего и приготовить обед.

Скоро брат вернется из школы.

Вика собирается, прячет свои непослушные кудряшки под шапкой.

Девушка берет с тумбочки сумку. Тканевая, с растрепанными ручками. Она ее сама сшила из старой рубашки.

Вика считает, что пользоваться полиэтиленом – преступление, и поэтому никогда не покупает на кассе пакет, даже если у нее нет под рукой своей самодельной сумки.

Вика выходит во двор.

Сегодня она не запирает за собой дверь. Девушка решила, что пойдет в магазин, который расположен совсем рядом с домом.

– Скоро вернусь, – говорит она псу и выходит за калитку.

Шамп виляет хвостиком, провожает, прыгает на забор, но не лает. Молодой, не породистый, но вполне воспитанный пес.

Вика идет в соседнее здание с вывеской «Все для дома».

В одной из ячеек для сумок этого проклятого магазина девушка спрятала желтый почтовый пакет.

Она целый месяц не появлялась там.

Ей было страшно.

Ей не хотелось вновь погружаться в кошмарные воспоминания. Девушка обходила магазин стороной и носила продукты из соседнего, который расположен значительно дальше. Приходилось бежать бегом, чтобы папа, не дай бог, не догадался, что закупается его дочь где-то в другом месте.

Как бы она объяснила такой странный поступок?

Нелогично.

Поэтому и приходилось бежать через два квартала с тяжелой ношей в руках, чтобы по времени выглядело, что Вика просто задержалась из-за длинных очередей.

Прошло достаточно времени. Она, конечно же, еще не смирилась со смертью Влада, но боль от утраты поутихла.

Пора.

Сегодня она уверена. Она точно зайдет в магазин «Все для дома».

Вика готова.

Готова узнать причину, по которой ее Влад покончил с собой.

С тех пор как она спрятала в ячейке этого магазина документы, она даже не смотрела в сторону яркой светящейся вывески. И вот она стоит на пороге, смотрит на график работы, и ее рука тянется к дверной ручке.

Вика проходит мимо ячеек для хранения сумок.

Украдкой смотрит на ящик с номером тридцать шесть.

Кажется, заперт.

Вроде бы никто не открывал ее тайный сейф.

Вика проходит в продуктовый отдел. Берет хлеб, несколько булочек, куриное филе и небольшой кусочек сыра. Достаточно брату на обед. Приготовит суп и тосты с сыром. Она планировала много что еще купить, но мысли теперь заняты ее тайником.

Нужно как-то незаметно забрать содержимое ящика.

Вика подходит к кассе.

Еще мгновенье, и она столкнется с пугающими воспоминаниями. Еще минута, и она поспешит домой разбираться с причинами смерти ее Влада.

– Девушка.

Вика смотрит на кассира.

– Девушка, вы меня слышите?

– А? Что?

Вика задумалась и пропустила мимо ушей вопрос.

– Я говорю, дисконтная карта у вас есть?

Вика мотает головой и протягивает деньги. Она расплачивается, складывает покупки в сумку и осторожно посматривает на свой сейф.

Наверняка охранник что-то подозревает.

Он как-то не так смотрит на Вику. Как-то строго. Его брови сведены. Он стоит возле выхода, скрестив руки над бейджиком со своим именем, и энергично жует жвачку.

Следит.

Или это фантазии?

Паранойя?

Вика суетливо убирает сдачу в карман.

Охранник, кажется, все еще смотрит на нее. Он переминается с ноги на ногу, раскачивается. Лениво зевает, достает телефон и начинает увлеченно что-то читать с экрана.

Вика отходит от кассы.

Девушка старается держаться естественно и спокойно, хотя вряд ли у нее это хорошо получается.

Главное, не паниковать.

Сейчас она медленно подойдет, откроет дверцу и заберет документы.

Что здесь такого? Ничего криминального. Простой покупатель совершил покупки и идет забрать свои вещи.

Девушка приближается к тайному сейфу. Она повторяет про себя, что она обычный покупатель. Обычный неприметный покупатель. Обыкновенный, коих миллион.

Вика останавливается возле ячейки.

Она не смотрит по сторонам. Взгляд ее останавливается на цифре тридцать шесть, а руки нащупывают в кармане связку ключей. Вот зачем она убрала сдачу в этот чертов карман? Вика ругает себя. Представляет, как она достает ключ, монеты рассыпаются по полу, и все посетители магазина, включая охранника, смотрят на нее.

Вставляет ключик в замок. Рука трясется. Не получается с первого раза попасть в замочную скважину.

Хорошо хоть никакие монеты не высыпались.

Проворачивает.

– О! Смотрите! Нашелся хозяин! – слышится грубый голос охранника за спиной.

Вика замирает. В висках пульсирует. Девушка чувствует, как напрягаются все ее мышцы.

– А ты говорила, бомба. Бомба, надо ментов звать, – обращается он к кассирше и громко смеется.

Вика не оборачивается.

Она придумывает объяснение. Наспех сочиняет, что бы такого убедительного сказать в свое оправдание.

– А это не бомба, – продолжает охранник свои рассуждения. – Это просто Маша-растеряша. Вернее, забываша. Да?

Охранник смеется своему глупому каламбуру. Он, похоже, много раз репетировал у себя в фантазиях это выступление.

Вика смотрит на охранника.

– Что, девушка, оставили? Забыли? А потом переживали? – Он будто хочет произвести впечатление на ту молоденькую кассиршу. – Зря переживали. У меня ничего не пропадает. Все в целости и сохранности!

– Да. Спасибо. – Вика робко улыбается и пожимает плечами.

Вика достает желтый конверт и благодарит охранника за заботу.

Она хочет, чтобы мужчина, который, к слову, стоит гордый, кажется, даже в размерах увеличился, отошел от нее подальше. Супермен магазинный.

«Иди уже, – говорит Вика про себя и сохраняет натянутую улыбку. – Иди-иди. Отвернись от меня».

Сейчас он заметит, что ключ пристегнут к общему брелоку, и придется что-то сочинять, как так вышло.

– О. Да я смотрю, вы и ключ пристегнули?

Он все-таки заметил.

– Понимаете, я это чтобы… – начинает оправдываться Вика.

Но охранник перебивает ее:

– Чтобы не потерять.

Вика бегает глазами по сторонам и не знает, что ответить.

– Дайте угадаю! Вы уже в каждом магазине попробовали отпереть. – Он самодовольно хохочет. – Угадал?

Вика улыбается и кивает, мол, да, угадал. Мол, проницательный охранник видит ее насквозь.

– Я все знаю. – Он двигает указательным пальцем. – Все магазины проверили. Но это вы зря. Такие замки только у нас! Надежность, качество.

Вика кивает и продолжает улыбаться. На этот раз улыбка у девушки неподдельная.

Этот недоумок опять сам ее оправдал.

Девушка забирает конверт.

– Спасибо. – Она возвращает ключ и торопится к выходу.

– Заходите еще, будем рады. Мы ценим клиентов. Каждого клиента! – Он говорит и подмигивает, отчего его глупое лицо выглядит еще более противным.

Вика не отвечает.

Теперь она, естественно, зайдет. Больше ей ничего не мешает закупаться поблизости.

По пути домой она прокручивает в голове этот разговор и раз за разом продолжает удивляться глупости охранника.

Вика возвращается.

Дома все спокойно.

Шамп беззаботно лежит возле будки и посматривает на свою хозяйку, которая вернулась с полной сумкой ароматной выпечки и подозрительным желтым пакетом под мышкой.

– Держи.

Вика подбрасывает булочку.

Пес подскакивает, ловит еду на лету и разжевывает сладкую сдобу, растряхивая слюни в разные стороны.

Вика проходит в свою комнату.

Оставляет сумку на полу и садится за стол.

Ее уже не заботит, что скоро вернется братик и лучше бы ей сейчас позаботиться об обеде. Если Димку сразу по приходе не усадить за стол, потом не дозовешься.

Плевать.

Сейчас Вику волнует лишь одно. Желтый конверт.

Ровно месяц ей понадобился, чтобы собраться с мыслями и решиться забрать жуткое послание из прошлого.

Девушка осторожно вынимает содержимое конверта.

«Вскрыть до наступления двадцатилетия адресата».

Запах старости, запах заброшенных библиотек, запах истории вырывается из пакета.

Странная надпись на обертке не дает ей покоя.

«Прости, сын».

Влад никогда не рассказывал о своих родителях. Вика пару раз пыталась его расспросить, но Влад уходил от разговора. Он, похоже, стеснялся своей семьи. Ему эта тема причиняла боль.

Девушка сомневается. Может, лучше выбросить? Сразу сжечь и забыть? Выбросить из головы. Влада все равно уже не вернуть.

В конце концов любопытство пересиливает страх и нерешительность. Вика раскладывает бумаги на столе и принимается за свое расследование.

Официальные листы со старыми гербовыми печатями, судя по всему, чьи-то заявления, объяснительные, свидетельства о смерти. Девушка отодвигает их в сторону.

Вика перебирает и сортирует документы так, чтобы ей после было удобно в них разбираться.

Читать все подряд, наверное, нет смысла.

Она ищет глазами знакомую фамилию или хотя бы фотографию, но пока безуспешно.

Инструкция КГБ СССР номер сто восемь от двадцать четвертого августа тысяча девятьсот пятьдесят пятого года «О порядке рассмотрения заявлений граждан с запросами о судьбе лиц, осужденных к ВМН».

На папке значится: «Совершенно секретно».

Она не знает, даже не догадывается, что такого секретного скрывается в папках и что означает загадочная аббревиатура ВМН.

А даже если бы и знала, Вику сейчас не заботит, кто кого и за что в те далекие годы приговаривал к высшей мере наказания, к расстрелу.

Ее не беспокоят чужие тайны, ее не интересуют сохранившиеся снимки каких-то незнакомых улыбающихся людей. Безразличны все эти засекреченные досье, докладные записки народному комиссару внутренних дел СССР и прочие артефакты прошлых лет.

Все внимание Вики приковывает к себе потертая темно-синяя тетрадь. Среди официальных документов она явно лишняя.

Чей-то дневник.

Девушка раскрывает тетрадь и читает.

«Привет, сынок.

Я не знаю, как тебя сейчас зовут, поэтому буду обращаться к тебе «сын».

Если тебе интересно, мы с матерью назвали тебя Михаилом, в честь твоего дедушки.

Думаю, если ты читаешь эти строки, меня уже нет в живых.

Я записываю всю историю, так как знаю, что, скорее всего, мы с тобой никогда не увидимся, и мне не удастся с тобой поговорить».

Сомнений нет, это послание от отца к Владу. Вика нашла то, что искала. В этой тетради, она уверена, она найдет все ответы.

Девушка принимается читать.

«Сейчас я сижу возле твоей кроватки и наблюдаю, как ты двигаешь своими маленькими ножками, стараясь стянуть с себя одеялко. Я пишу, слушаю твои мурлыканья и знаю, что это последний раз, когда я смотрю на тебя.

Знай, я сделал все, что мог. Но этого оказалось недостаточно.

То, как я собираюсь поступить с тобой, это вынужденная мера. Был бы другой выход, все было бы иначе. Но это «если бы». Вариантов у меня нет.

Еще знай: то, что случилось с твоей мамой…

Это случайность. Это несчастный случай, в котором я виноват. Если бы мог, я бы жизнь отдал, лишь бы предотвратить.

Прости.

Сейчас это уже не имеет никакого значения. Все, что я сейчас могу для тебя сделать, это уйти. Лучшее, что могу предпринять, это оставить своего любимого сына.

Попрошу добрых людей позаботиться о тебе.

Сынок, я должен рассказать.

Я обязан написать тебе все, что знаю сейчас и чего, к сожалению, не мог знать, когда твоя мама была еще жива».

Вика не замечает, как ее рука следом за первой достает из сумки вторую булочку.

– Похоже, это твой дедушка писал, – говорит Вика с набитым ртом, обращаясь к животу, и перелистывает страницу.

«Запомни, сын! Тебе нельзя злиться!

В тот день, когда тебе исполнится двадцать лет, а я надеюсь, это письмо тебе доставят вовремя, и ты прочтешь его до того, как будет уже слишком поздно… так вот, когда тебе исполнится двадцать, ни за что, ни по какому поводу не смей злиться.

Предупреждаю.

В то, что я тебе расскажу, трудно поверить. Но это чистая правда».

Вика усаживается поудобнее.

Похоже, чтение ей предстоит увлекательное. Она хочет как можно больше узнать о родственниках Влада. Она расскажет своему ребенку, кем были его бабушка и дедушка по папиной линии.

«Сын, я не мастер сочинять письма. И не знаю, как тут лучше начать.

Поэтому буду писать по порядку все, о чем мне известно, и что, как мне кажется, может оказаться тебе полезным.

История берет свое начало еще в те далекие годы, когда твой дедушка был молод.

Ты о нем наверняка ничего не знаешь.

Звали его Михаил Григорьевич.

Человеком он был, прямо скажу, неоднозначным. Оценивать его поступки я не вправе.

Да это уже, наверное, и неважно.

Каким бы он ни был, в одном я уверен на сто процентов. За свою семью он отдал жизнь.

В те времена он служил в армии.

Быстрыми темпами продвигался по карьерной лестнице. Мечтал, как и многие тогда, о славной карьере военного.

Михаил Григорьевич цеплялся за любую возможность. И когда его отправили служить на Север, в глушь, в неизвестно какой исправительно-трудовой лагерь, твой дед лишь обрадовался.

Все, что написано ниже, это мои воспоминания рассказов отца, твоего деда Михаила Григорьевича, о событиях, что привели к таким жестоким последствиям. Либо описания ситуаций, которым я лично был свидетелем.

Объясню, что же на самом деле с тобой происходит и как с этим можно жить дальше.

В конверте ты найдешь папки с различными досье. Я постарался сохранить для тебя хотя бы часть документов. Собрал все, что только удалось.

Они понадобятся на случай, если ты сочтешь меня глупцом, обманщиком или сумасшедшим.

Документы помогут тебя убедить или переубедить. Данные ты всегда сможешь проверить.

Что ж.

Приступим».

– Вик, а что ты не пришла? – раздается звонкий голос брата.

Вика так увлеклась чтением, что совсем забыла о своем обещании отцу присмотреть за Димкой.

– Пришел уже?

Вика закрывает и прячет дневник.

– Ну что? Как в школе? Сколько двоек принес?

Димка смеется и мотает головой.

– Ладно. Тогда давай переодевайся, руки мой и марш за стол. Сейчас будем обедать.

Мальчик знает, что спорить с сестрой – гиблое дело.

Снимает рюкзак и с лицом, как будто его не есть, а работать на каторге заставляют, идет к себе в комнату.

Вика смотрит в сумку. Она съела почти все булочки. Суп не приготовила. Что ж, покормит брата макаронами с сыром. Папа вряд ли похвалит ее за такой обед, но Димка любит макароны, пусть лопает. Быстро и вкусно. И если не слишком привередничать, можно сказать, полезно.

– После еды сразу за уроки! – говорит Вика.

Она старается докричаться в соседнюю комнату.

– К возвращению папы чтоб всю домашку сделал. Слышишь? Я потом проверю.

Вика наспех убирает документы.

Прячет стопки под кровать.

Братик, скорее всего, заметил странные бумаги, но, если не акцентировать на них внимание, он может и не вспомнить.

– Вик, а что это там?

Мальчик стоит в дверях комнаты и показывает на завалившуюся под стол фотографию.

– Ничего. Пошли макароны с сыром есть?

Димка при слове о его любимой еде хлопает в ладоши.

Главное, чтобы отцу не рассказал, чем его сестра кормила. К возвращению папы Вика успеет приготовить куриный суп.

– Руки вымыл?

– Вымыл-вымыл, – причмокивает и облизывается Димка.

– Папе скажем, что ели суп. Идет?

Димка на все согласен. Суп он терпеть не может. Братик пританцовывает и топает на кухню.

Вика поднимает с пола свалившийся со стола снимок, который заметил Димка, и, прежде чем успевает спрятать его к остальным бумагам, замечает, что на нем запечатлено.

Девушка от неожиданности выпускает фотографию из рук и еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть.

На снимке чье-то расчлененное тело. Голова отделена от туловища и не мигая смотрит в объектив, прямо на Вику.

Девушка нервно запихивает фото в середину стопки, заталкивает следом под кровать полотенце, кофту, плюшевого медведя, все, до чего только может дотянуться рукой. Спускает покрывало с кровати до пола и на всякий случай вдобавок закрывает свою комнату на замок.

Она хочет поскорее забыть увиденное.

Хочет развидеть.

Вика торопится к брату.

Ей срочно, пока ее не стошнило, нужно на что-то переключиться. На что-нибудь приятное.

Она греет воду в кастрюле.

Димка беззаботно смотрит мультик. Дурацкая, надоедливая песенка играет на всю кухню.

«И Барсик прыгнул вниз, живет такой вот белый кот».

Вика забрасывает макароны в кипящую воду.

«И Барсик… Барсик прыгнул вниз, живет… живет такой вот белый… белый кот».

Что за бред показывают детям?

Вика подвигает брату еду, достает вилку, а из головы у нее никак не выходит снимок изувеченного мертвеца.

Димка выдавливает, обильно поливает кетчупом тарелку.

Томатный соус расползается по макарончикам, словно кровь по снегу. Вика не может выбросить из головы то лицо с фотографии. Такие ужасы она раньше видела лишь в кино, где актеры, где грим. Но на том фото, Вика уверена, был реальный человек.

И он смотрел.

Прямо на нее.

Своим безжизненным мутным взглядом.

Настоящий мертвец.

– Вика!

Из тарелки на нее смотрит отрубленная окровавленная голова с немигающим взглядом.

– Вика! Скорее!

Девушка не может пошевелиться. Страх сковывает ее тело. Она стоит и не может вздохнуть.

– Ну Вик! Скорее!

– Что?

– Ты что, глухая, что ли? Я же говорю, выключи.

– Что?

– Рекламу отключи. Не видишь?

Девушка наводит курсором на область «можно будет пропустить через пять секунд». С экрана очередной «успешный» бизнес-тренер энергично предлагает записаться к нему на курсы и стать миллиардером.

– А что у тебя с лицом? Белое какое-то, – говорит Димка и отправляет очередной сырный кусочек в рот.

«И Барсик… Барсик прыгнул вниз, живет… живет такой вот белый… белый кот».

* * *

– Получилось, – выдыхает голубоглазый. – Я вижу.

Старик, похоже, задремал, и фраза ученика заставила его вздрогнуть.

На небе появились звезды. Воздух стал заметно прохладнее.

Собравшихся прибавилось. Кое-кто из них спал у костра, другие молча следили за молодым шаманом, словно комиссия на экзамене, готовые в любой момент уличить его в жульничестве.

– Ты нашел ответы?

– Ну, я…

– Нашел или нет? Другого не дано.

– Не уверен, но я вижу.

– Что ты видишь? Реальность? Или то, что тебе позволено видеть?

Ученик не отвечает.

Он смертельно устал. Хочет спать и поесть не отказался бы. Но безжалостные руки наставника вновь сминают листья и бросают в огонь.

– Продолжай! Ты обязан разобраться. Смотри глубже. Внимательно смотри.

* * *

– Михаил Григорьевич, проходите. С возвращением-с вас.

Мужчина с поддельной приторной улыбкой придерживает дверь, пропускает своего начальника вперед.

– Прошу. Проходите-с.

Снег, налипший на сапоги, рассыпается под ударами тяжелых шагов и разлетается во все стороны по полу.

Еще несколько лет назад Михаил Григорьевич, скорее всего, обратил бы на это внимание. Но не теперь.

Не здесь и не сейчас.

Когда жизнь человека не стоит и гроша ломаного, замечать какую-то грязь на полу?

– Чаю не желаете-с?

– Пшел вон.

– Понимаю-понимаю, Михаил Григорьевич. Устали-с с дороги. Пойду-пойду. Отдыхайте-с.

– Постой, – гремит командный голос. – Список с оправданными смертниками на стол через минуту. И срочно ко мне того идиота.

– Которого?

– Того, который без мозгов, – хрипит грозный голос начальника. – Того, что скоро будет и без головы.

Михаил Григорьевич явно недоволен.

Он только что вернулся из управления, и, судя по всему, по головке его там не погладили.

– Кто сейчас регистрирует смерть осужденных к ВМН?

Помощник вытягивается по стойке смирно.

– Михаил Григорьевич, не могу знать. Кто на смене, тот и…

– Я не спрашиваю тебя, кто там на смене! Ты мой вопрос услышал? Кто записывает умерших, что были реабилитированы?

После недолгой паузы, колебаний и плохо изображенных раздумий помощник отвечает, что записи ведет Науменко.

– Все данные передаются-с лично ему, после чего сам Науменко и выписывает отдельным бланком имена и фамилии казненных.

– Науменко ко мне.

– Есть! – рапортует помощник и спешно удаляется за дверь.

Михаил Григорьевич прохаживается по кабинету.

Ох, как же не вовремя он отказался от спиртного.

Вернее, не сам отказался – под страхом трибунала ему запретили выпивать больше рюмки в день. Свою норму на сегодня он, к сожалению, уже выпил, а рисковать и наливать еще опасно. После второй его будет не остановить, сорвется. И он об этом прекрасно знает.

А уж если сорвется…

Прошлый такой срыв закончился тем, что его с позором, унизительно разжаловали в полковники.

Он прохаживается вдоль шкафа.

Смотрит на то место, где не так давно, за этой самой деревянной дверцей, были составлены ненаглядные бутылки с коньяком. Да какой коньяк, глоток солдатского спирта вполне бы сейчас устроил.

Михаил Григорьевич смотрит на стакан.

Поднимает графин с водой и, откинув пробку в сторону, прикладывается прямо к горлышку.

Слышится стук в дверь.

– Разрешите?

– Да! – говорит Михаил Григорьевич, вытирает воду с подбородка и возвращается за стол.

– Лейтенант службы безопасности Науменко прибыл.

Как быстро, отмечает Михаил Григорьевич. Минуты не прошло. Будто лейтенант был готов к тому, что его должны вызвать, и ждал все это время под дверью.

– Садись, лейтенант.

Михаил Григорьевич предлагает папиросу, подвигает пепельницу к собеседнику и сам закуривает.

Он всегда так делает, когда ему предстоит неприятный разговор. Это стало своеобразным ритуалом. Он даже не замечает, как руки сами проделывают все эти действия.

– Скажи мне, лейтенант Науменко, ты вот что, самый храбрый? Или самый глупый? – Михаил Григорьевич делает паузу и следит за реакцией своего подчиненного. – А может, тебе просто больше других надо?

Лейтенант смотрит на начальника и искренне не понимает, что здесь происходит. О чем вообще речь и почему полковник позволяет себе разговаривать с ним в таком тоне?

– Никак нет.

– Отставить свои «никак нет». Я не буду тут вилять перед тобой вокруг да около. Говорю прямо. Если ты, гад, собираешься и дальше заниматься диверсиями, накажу.

– Какие диверсии?

– За мой счет в гору метишь? Не выйдет. Уж я таких, как ты, на своем-то веку повидал. Сам таким когда-то был.

– Товарищ полковник.

Начальника передергивает, когда его называют полковником.

Он никак не может смириться, что его, комиссара государственной безопасности, разжаловали. Да еще за что? За то, что он исправно нес службу и с полной самоотдачей служил своему Отечеству?

– Молчать!

Михаил Григорьевич ударяет кулаком по столу, отчего пустой стакан опрокидывается набок.

– Прежде чем в другой раз начать писать гнилые отчеты, подумай своей пустышкой. Может, не стоит прыгать выше головы. Тем более выше головы своего начальника.

Науменко хмурит брови, он явно недоволен, но не смеет перебивать старшего по званию.

– Подумай, может, не все осужденные были казнены? Может, кто-то из них умер своей смертью? От болезни например.

Вот теперь все встает на свои места.

Теперь Науменко понимает, к чему ведет рассерженный полковник. Науменко понимает, но он категорически не согласен. Он хочет поспорить, сказать, мол, что он не имеет права заниматься подделкой документов.

Хочет возразить, но лишь хмурит брови и молчит.

Науменко боится своего командира.

– Язык проглотил? Молчишь? Правильно молчишь. Лучше слушай и запоминай.

Михаил Григорьевич постукивает пальцем по столу и говорит, что сейчас в камере с осужденными к высшей мере трое.

– Оставшиеся. В курсе? Недобитки из прошлой партии.

Он показывает три пальца и считает: раз, два, три.

Михаил Григорьевич говорит, что на днях должны доставить новые две сотни и нужно освободить для них помещение. Он фальшиво смеется и говорит, что святой троице пора покинуть свое насиженное гнездышко.

– Приговор в исполнение. Понимаешь? – Полковник делает затяжку и звучно выдувает дым. – Но из них казнен будет лишь один.

Науменко не знает, как реагировать. И он не до конца понимает, что от него хочет полковник.

– Один. Запомнил? Лейтенант Науменко. – Михаил Григорьевич произносит «лейтенант» издеваясь, намеренно запинается на каждой букве.

Науменко не отвечает.

Объяснение коменданта звучит как школьная задачка или загадка. У Маши было пять зеленых учебников, у Пети два синих и один красный, Коля носил в рюкзаке большую энциклопедию. Сколько в сумме у детей книг, если один из ребят постоянно врет?

– Товарищ полковник государственной безопасности, вы хотите отпустить остальных заключенных? Я так думаю…

И опять Науменко называет полковника полковником.

Естественно, в этом нет никакого нарушения, парень правильно обращается к старшему по званию.

Но каждый раз…

Каждый раз, когда полковнику напоминают о его разжаловании, его лицо багровеет, его губа подергивается, его челюсти сжимаются.

– Младший лейтенант! – перебивает его Михаил Григорьевич. – Никому не интересно, что ты там думаешь! Все осужденные умрут.

– Никак нет, лейтенант, – поправляет Науменко оговорившегося Михаила Григорьевича. – Просто лейтенант. Не младший.

– Не перебивай, младший лейтенант. Я говорю, что остальные осужденные тоже умрут, обязательно. Мучительно и раскаиваясь. Но по твоим документам они умрут от неизлечимой болезни.

Михаил Григорьевич пальцами тушит папиросу.

– Ты все понял?

Младший лейтенант Науменко хочет уточнить. Он желает спросить, официальный ли это приказ, и вообще приказ ли это?

Но боится.

У любого другого человека Науменко обязательно бы спросил. Он показал бы характер. Но, сидя напротив Михаила Григорьевича, парень опускает глаза и лишь кивает головой.

– Не слышу!

– Так точно.

– Что так точно?

– Так точно! Я все понял, товарищ полковник государственной безопасности, двое из трех умерли от болезни.

Михаил Григорьевич растирает окурок.

Если парень не прекратит к начальнику обращаться «полковник», он рискует выйти из кабинета рядовым.

Черная сажа вперемешку с табаком окрашивает кончик указательного пальца Михаила Григорьевича.

– Тогда пшел вон.

Полковник показывает черным пальцем на дверь, и лейтенант, теперь уже младший, слегка пошатываясь, выходит из кабинета.

Михаил Григорьевич провожает парня суровым взглядом.

Полковник не доверяет ему.

Полковник знает, что неженка Науменко захочет пожаловаться на своего командира. Прибежит в казарму и тут же засядет строчить плаксивую докладную.

Михаил Григорьевич в этом не сомневается.

Он видит людей насквозь. А уж этого молодого глупого лейтенантика и подавно. И у Михаила Григорьевича уже есть план, как поступить с трусливым жалобщиком.

Ох и как же не вовремя он бросил пить.

Как же все не вовремя.

Полковник выходит, закрывает свой кабинет на ключ и отправляется в тюремный блок.

Ему не нравится, что в последнее время слишком много людей реабилитируют. Это из рук вон плохо. Назначают сперва высшую меру, а через день присылают бумажку с оправданием.

Михаил Григорьевич убежден, он твердо верит в то, что невиновные не попадают к ним.

По крайней мере, так он для всех объясняет свое нежелание отпускать оправданных осужденных. Так он для себя объясняет убийства реабилитированных посмертно. И пока он знает, что правда на его стороне, он, советский человек, гражданин, будет лично, как он всегда выражается, давить гадов голыми руками.

Троица приговоренных ожидает казни.

Если продолжить ждать, не ровен час, пришлют и по их душу проклятую писульку с оправданиями. А этого полковник Михаил Григорьевич никак не может допустить.

Лучше поспешить с приговором.

И лучше, чтобы справедливая казнь выглядела как несчастливое стечение обстоятельств.

Сегодня полковнику дали понять, что из его учреждения слишком много внесудебно осужденных получают ВМН. Обвинили Михаила Григорьевича в безответственном отношении к следственному производству.

Слишком строгое и не совсем справедливое, по мнению Михаила Григорьевича, руководство считает полковника чересчур, как они выразились, исполнительным. Они думают, что полковник потерял над собой контроль. Что он сознательно извращает советские законы, привлекая к высшей мере невинных людей.

Как же. Невинных.

Знали бы они, кабинетные бумагомаратели, что рассказывают эти их «невинные люди» на допросе.

Сидят там у себя, никчемные, по казенным кабинетам, сортируют доносы и ничего не знают о настоящей жизни. Критикуют. Придумывают сами себе что-то там.

Чересчур исполнительный.

И никого не волнует, что все эти «невинные люди» прожженные уголовники или, что еще хуже, члены антисоветских партий.

Руководство станет внимательно следить за полковником и проверять его работу. В случае чего они будут, как ему сказали, вынуждены быстро отреагировать.

Быстро отреагируют.

Быстрые?

А я еще быстрее.

Умные?

А я еще умнее.

Так рассуждает Михаил Григорьевич, останавливается у двери и просит рядового открыть камеру.

Тяжелая железная дверь со скрипом ползет в сторону, и полковник проходит внутрь.

Он смотрит на осужденных.

Оценивает их.

Михаил Григорьевич хочет для себя решить, кто из этих заключенных может быть оправдан.

– Ты, – полковник зовет устроившегося возле стены мужчину. – Встать и подойти!

Мужчина с трудом поднимается. Он, кажется, болен. Он настолько исхудал, что еле держится на ногах.

– Отставить. Сядь на место.

«Сам скоро сдохнет», – думает Михаил Григорьевич и подходит к другому.

– Ты, – обращается к мужчине в очках, – и вот ты, – тыкает пальцем в человека восточной наружности.

Заключенные не смотрят на него.

– Встать. На выход.

Заключенные не реагируют.

Они не торопятся выполнять приказы. Они знают, что ничего хорошего от коменданта ждать не стоит. Что-то он задумал. Явно ничего хорошего.

Но ночью же их не станут казнить?

Михаил Григорьевич выходит из камеры и ждет.

Он обращается к рядовому:

– Науменко сообщил, что этих под карантин. Больны, говорит, чем-то заразным. – Полковник разводит руками. – Ты там пометь у себя в журнале, что в лазарет отправлены.

– Есть.

Михаил Григорьевич ждет, пока рядовой вытолкает людей в коридор, и уводит арестованных с собой.

Он отказывается от сопровождения, говорит, что с двумя доходягами как-нибудь справится и сам. По инструкции положено конвоировать только в сопровождении двух вооруженных солдат, но полковнику никто не смеет перечить.

Все молчат.

И никто даже внимания не обращает на то, что полковник лично пришел проводить осужденных в лечебницу. И никого не заботит, что заключенных уводят совершенно не в том направлении.

«Есть» и «так точно» – вот и все, что могут сказать подчиненные полковнику Михаилу Григорьевичу.

Узкий коридор ведет вниз.

Тусклые лампы еле освещают мрачные зеленые стены.

– Простите. Мне кажется, что лазарет в другом крыле здания, – обращается к коменданту вежливый голос очкарика.

– Проходим.

Полковник показывает арестованным свернуть на развилке налево.

Здесь коридор слегка расширяется.

Неровные квадратики плитки под ногами слегка поблескивают в тусклом свете.

Полковник пропускает арестованных вперед. В небольшой предбанник со стеной, на которой видны следы засохшей крови. От заляпанной стены откололись несколько кирпичей, видны следы от пуль.

– Он сейчас выстрелит нам в спину, – тихо говорит мужчина азиатской наружности своему товарищу.

Очкарик часто дышит.

Он знает, что его друг по несчастью прав. Сейчас прозвучит выстрел, и один из них повалится на пол. Следующим выстрелом убьют второго.

Очкарик жмурится и втягивает шею в плечи.

– Что застыли? Вперед, – командует Михаил Григорьевич и ведет арестованных дальше.

В этой части подвала тяжелый гнилой воздух. Плотный, холодный, пропитан сыростью. Кажется, если открыть рот, можно будет напиться.

Коридор заканчивается тупиком.

Михаил Григорьевич останавливается. Открывает дверь и заталкивает в нее осужденных.

– Проходим.

Арестованные вваливаются в темную комнату.

На потолке висит и раскачивается на толстом изогнутом проводе лампа. Она достаточно яркая, но светит строго вниз, оставляя в помещении сырой гнетущий полумрак.

Лампа освещает край стола и скамейку перед ним.

Дверь в допросную с лязгом закрывается. Она может запираться как снаружи, так и изнутри.

Полковник не двигается.

Кажется, задумался или чего-то ждет. Возможно, Михаил Григорьевич сейчас решает, как лучше ему поступить.

По инструкции, если допрашивают двоих, в комнате должен присутствовать вооруженный охранник. Но полковника не волнуют формальности, он вправе сам устанавливать для себя любые инструкции.

Выстрел табельного самозарядного маузера эхом проносится по подвалу и сменяется хриплым стоном.

Михаил Григорьевич не спешит. Одной рукой закрывает дверь на засов, другой направляет пистолет на уже было дернувшегося второго осужденного.

– Нет! Даже и не думай.

Михаил Григорьевич мотает головой.

– Не двигаться. Стоять на месте! Если не хочешь, как твой друг, – полковник говорит и кивает в сторону корчащегося на полу и истекающего кровью очкарика с простреленным коленом.

Михаил Григорьевич машет пистолетом от себя, мол, отошли все подальше от него.

Он дергает за ручку, проверяет, хорошо ли запер дверь.

– Сесть!

Осужденный восточной наружности помогает подняться кричащему от боли товарищу, и они оба садятся на холодную металлическую скамейку под свет лампы.

Михаил Григорьевич садится на табуретку с другой стороны стола.

Часть его лица освещает лампа, остальная часть прячется в тени, отчего полковник выглядит еще более пугающе.

Он машинально проделывает свой ритуал. Достает папиросу, подвигает пепельницу ближе к собеседникам, но им закурить не предлагает.

Он зажигает спичку, медленно прикуривает.

Смотрит на огонь.

Наблюдает, как догорает, чернеет и закручивается деревянная палочка в его пальцах.

Он пригибает губу и с силой выдувает дым себе на грудь.

Михаил Григорьевич смотрит на осужденных своим стальным взглядом и спокойным холодным тоном произносит:

– Предлагаю вам сразу во всем сознаться.

* * *

Вика в ужасе закрывает тетрадь.

На часах полшестого утра. Она всю ночь, не смыкая глаз, читала проклятый секретный дневник.

Она читала, продиралась через порой неразборчивый почерк и не хотела верить.

Девушка до последнего надеялась, что этот свихнувшийся энкэвэдэшник всего лишь однофамилец. Что настоящий прадед, родственник ее будущего ребенка – младший лейтенант Науменко, или помощник коменданта, или хотя бы рядовой охранник.

Вика прячет проклятую синюю тетрадь обратно под кровать к остальным документам.

Она забирается под одеяло.

Ее тело колотится.

Лучше спрятать чертовы документы куда подальше и больше никогда о них не вспоминать и не открывать их.

Вика не была слишком впечатлительной, ее не испугать простым фильмом ужасов или страшной повестью. Но этот дневник наводит на нее жуть. Там не выдумки, там все по правде.

Лучше выбросить, лучше уничтожить.

Дневник не дает ответы, он лишь больше поднимает вопросов.

Почему отец Влада бросил своего ребенка? Что могло заставить его совершить столь ужасный поступок, тем более если он сам пишет, как любил своего сына? Для чего он описывает все те ужасы, которые натворил Михаил Григорьевич?

Ничего не понятно.

И Вика до сих пор не может разобраться, почему же покончил с собой ее любимый Влад.

Нужно перестать думать о письме.

Нужно постараться и переключиться.

Как звали того парня, который так навязчиво ухаживал за ней в школе? Он еще обещал хранить ей верность до конца своих дней, несмотря на то, что со стороны Вики не было ни намека на взаимность. Стас? Витя? Девушка не может вспомнить. Единственное имя, что сейчас приходит ей на ум, – проклятое «Михаил Григорьевич».

Вика не уснет. Да и уже нет смысла пытаться. Через час вставать, чтобы приготовить на всех завтрак.

Она лежит и смотрит в потолок.

Девушка не выключает в комнате свет. Она боится закрыть глаза. Она боится, что оторванная голова с той ужасной черно-белой фотографии вновь всплывет в ее памяти.

Глаза следят за стрелками часов на стене.

Вике хочется, чтобы спасительный громкий треск будильника из отцовской спальни заставил всех подняться. Ей хочется, нет, ей сейчас просто необходимо поговорить со своими любимыми братиком и папой.

Вика идет в душ.

Она встает под горячую воду, чтобы согреться. Она выдавливает в ладонь полбутылочки пенного геля. Она хочет смыть с себя грязь, которая вылилась на нее со страниц дневника. Вика трет голову, она не хочет чувствовать на пальцах земляной запах подгнивших страниц.

Мыльная вода попадает в лицо, но девушка не закрывает глаза. Пусть лучше щиплет.

Она боится.

Боится, что если зажмурится хоть на секунду и будет смывать пену, то, когда вновь откроет глаза, Михаил Григорьевич со своим заряженным маузером окажется рядом.

Будет стоять возле нее. Насмехаться. Будет смотреть своим жестоким взглядом, придерживать одной рукой шторку, а другой направлять оружие ей в живот.

– Вика?

Девушка взвизгивает от неожиданности. Она слышит, как дверь в ванную приоткрывается.

– Дочка, ты чего не спишь?

– Пап, быстро закрой дверь! – кричит она рассерженно, хотя и очень рада, что папочка уже проснулся. – Я тут моюсь вообще-то!

– Вообще-то, во-первых, я просто задал вопрос. А во-вторых, вообще-то закрывай дверь в другой раз.

Вика слышит, как отец хохочет и идет на кухню.

Она закрывает кран и вытирается.

– А во-вторых, бе-бе-бе, вообще-то закрывай в другой раз, – шепелявит, шепотом передразнивает отца, глядя в зеркало.

Вика специально не закрыла дверь. Она побоялась, что, если на нее нападет чертов энкэвэдэшник, никто не сможет ей помочь.

Девушка встает боком к зеркалу.

Она надувает свой плоский живот. Ей не терпится увидеть, когда же животик наконец начнет расти. Она проверяет грудь, вроде бы ничего не увеличилось.

– Вик! – слышится встревоженный голос отца.

Он зовет дочь из Димкиной спальни. Значить это может лишь одно.

Обострение.

Девушка наспех одевается, на ходу вытирает волосы.

– Вик, звони доктору.

Вика смотрит, как папа пытается разбудить Димку, но тот не открывает глаза. Отец трясет ребенка, но мальчик продолжает спать.

Девушка уже знает, что нужно делать.

Она раньше много раз оказывалась в похожей ситуации. Она берет со стены телефон, звонит врачу, попутно собирает вещи. Она соберет лекарства, затем вызовет такси. Звонить в скорую – бестолковое занятие. Такси приедет куда быстрее.

Вика спокойно и четко выполняет все, что от нее требуется. Все как обычно, справки, выписки в конверт и в отдельную папку, спортивный костюм, тапки в пакет и в рюкзак.

Все вроде бы как всегда. Вот только…

Она замечает, что что-то изменилось. Не в ситуации. Нет. Что-то изменилось в ней самой.

Кажется, чего-то не хватает.

Вика помогает отцу перенести Димку в машину.

– Останься. Я позвоню.

Отец быстро закрывает дверь, и такси уезжает.

Вика смотрит вслед удаляющемуся автомобилю. Она знает, что отец не любит таксистов. Папа считает, что они слишком небезопасно ездят. Папа сам водил машину, когда мама еще была жива. Он сам отвозил и забирал ее из больницы. Но потом чертов рак поразил зрительный нерв, и отец стремительно начал терять зрение.

Теперь ему приходится мириться и пользоваться услугами извозчиков. И Вика ловит себя на мысли, что было бы неплохо, если бы таксист не доехал до больницы. Если бы зазевавшийся водитель задел капотом фонарный столб, или бетонную стену, или встречную.

Шамп скулит, трется о ногу. Пес тоже чувствует: что-то нехорошее происходит.

– Шампи, что со мной?

Вика закрывает калитку и зовет пса в дом.

Шамп ждет, жалостливо смотрит на хозяйку и не заходит. Обычно ему запрещают даже приближаться к порогу. Но сегодня девушка зовет Шампа с собой.

– Идем. Ко мне!

Вика с улыбкой подзывает своего питомца. Не потому, что ей вдруг стало жалко бедненького скулящего песика.

Нет.

Она боится оставаться одна.

Ей нужна компания. Хотя бы и собачья.

– Пошли-пошли. Приготовим завтрак.

Шамп виляет хвостиком, прыгает, вьется у ног и пытается заглянуть хозяйке в глаза. Словно хочет убедиться, что ему не показалось и его на самом деле пустили в дом, да еще и на кухню.

– Не смотри на меня так. Считай, что сегодня у тебя особенный счастливый день.

Вика заваривает чай.

Для пса она открывает тушенку. Целая банка, нетронутая. Тушенка – высший сорт, ароматная, питательная. Отец сам лично ее готовил.

Пусть собака порадуется.

Пусть хоть кто-то сегодня порадуется.

Девушка выкладывает содержимое банки на блюдце и подсовывает под нос Шампу.

– Ешь.

Пес принимается за лакомство.

– Представляешь? – обращается девушка к собаке. – Целый год все нормально. И вот нате. Рецидив.

Димке снова становится хуже, говорит она и, кажется, понимает, что же с ней не так.

Вика поняла, чего не хватает.

– Димке становится хуже. Он умирает. Мне его жаль, – повторяет она несколько раз медленно и следит за своей реакцией.

Девушку прошибает холодный пот.

Ей стыдно. Ей ничуть не жалко брата.

Она сколько хочет может повторять, что это не так, может обманывать кого угодно. Но себя не обмануть.

– Мне плевать, что станет с Димкой.

Так не должно быть. Так неправильно. Он же младший братик. Но Вика ничего не может с собой поделать.

– Пусть умрет, – говорят ее губы.

Вика встречается со своим отражением в чашке. В горячем чае видны холодные бездушные глаза.

От этого девушке становится не по себе. Она отодвигает напиток, смотрит на пса и улыбается.

Шамп не отрывается от блюдца.

Он, наверное, не понимает, что Вика ему говорит. Наверное, он не догадывается, что беспокоит девушку.

– Почему я ничего не чувствую?

На голос хозяйки пес отвечает лишь усиленным вилянием своего пушистого хвоста.

* * *

– Назови себя.

Михаил Григорьевич смотрит на арестованного.

Мужчина глядит на полковника, старается понять, к кому тот обращается. Его вспотевшее лицо поблескивает в полумраке кабинета. Его губы дрожат не то от боли, не то от страха.

– Мне повторить? – сердито хрипит Михаил Григорьевич.

– Телепьинский Роман Исаевич, – быстро отвечает заикающийся голос очкарика.

– Хорошо.

Полковник одобрительно кивает. Он разворачивает папку и сверяется со своими документами.

– Роман Исаевич, значит. А ты? – обращается полковник к мужчине восточной наружности.

Михаил Григорьевич берет вторую папку, держит ее перед собой и ждет ответ на свой вопрос.

– Что молчишь? Как звать?

– У тебя мое досье, комиссар. Читай сам.

– О как. Дерзкий чукча!

Михаил Григорьевич разворачивает досье.

Ему понравилось, что этот выскочка обращается к нему «комиссар». Приятный пленник. Умрет последним.

Полковник листает пустые бумаги.

В досье ничего. Пусто. Кроме фото в папке нет никаких данных.

Михаил Григорьевич ухмыляется. Кажется, он рад появлению тайны. Он откладывает в сторону документы. Складывает ладони и хрустит пальцами в предвкушении.

– Это что тут у нас? Привидение завелось? Человек-загадка?

Полковник смеется, его смех пролетает и эхом отскакивает от голых отсыревших стен.

– Знаешь, как легко и просто, буквально за минуту, выясняется имя такого привидения?

Задержанный не отвечает.

– Молчишь? Не знаешь. Конечно, откуда же тебе знать? – Полковник улыбается. – А хочешь, покажу?

– Простите. Извините, что перебиваю. У меня сильное кровотечение, – обращается Роман Исаевич, морщась от боли. Он бросает короткий взгляд под стол, на свое колено, на штаны, которые уже успели пропитаться кровью. С надеждой и мольбой смотрит на полковника.

– Может, найдется у вас что-нибудь чем рану перетянуть? Может, есть бинт?

– Да что вы? Кровотечение? – Михаил Григорьевич наклоняет голову, заглядывает под стол и изображает участие. – Серьезно? Сильное? Может, у вас, гражданин, смертельная рана?

– Я не уверен. Но мне очень больно.

– Что ж, Роман Исаевич, тем больше у вас мотивации поскорее сообщить мне правду. Раньше все расскажете, раньше отправитесь к доктору, – не дает договорить полковник.

– Но я же все рассказал.

Михаилу Григорьевичу неважно, что, когда и кому этот Телепьинский там рассказывал. Важно только здесь и сейчас.

Он строго смотрит и ждет. Молчит, смотрит и ждет.

– Но, если надо, я могу еще раз.

– Все-таки можешь? Не затруднит? Ну тогда давай, приступай. А мы с твоим другом-привидением послушаем.

Полковник ерзает на стуле, показывает, что готов, что ему не терпится услышать занимательный рассказ.

– Начинай-начинай. Не смею вам мешать, Роман Исаевич. – Полковник поворачивается и обращается к безымянному привидению: – А тебя, дерзкое и загадочное существо, я буду звать Чукча.

Михаил Григорьевич катится со смеху от того, как метко он придумал прозвище.

– Чукча! Отлично же подходит. Как считаешь? – Полковник обращается к Телепьинскому. – Подходит ему такое имя?

Он резко прекращает смеяться, становится серьезным.

– Скажи. Вот нам любопытно. Как, по твоему мнению? За что ты, Роман Исаевич, сюда попал? – Полковник проводит взглядом по потолку.

Михаил Григорьевич говорит тихо и мягко. Он делает максимально заинтересованный вид. Ведет себя так, словно разговаривает с приятелем, словно встретился с товарищем после десяти лет разлуки, словно и не стрелял собеседнику в ногу ровно мгновение назад.

– Это не просто мое мнение. Меня оклеветали. Это же очевидный и неоспоримый факт. Понимаете?

Полковник с размаху бьет по лицу очкарика. Окуляры отлетают в угол и со стеклянным бряканьем приземляются на пол.

– Здесь вопросы задаю я! – Полковник оглядывает осужденных, проверяет, хорошо ли все его поняли.

Роман Исаевич выплевывает зуб, прячет его в руке под столом.

– Простите. Я всего лишь…

– А ну говори! Признавайся, гад!

Михаил Григорьевич кричит на очкарика, но обращается к обоим. Он хочет поскорее привести приговор в исполнение. Полковнику нужны подтверждения. Ему нужны факты.

Нужно признание.

– Отвечай, скотина!

Михаил Григорьевич сейчас проведет личное расследование, свое собственное судебное заседание. На котором он сам и свидетель, и адвокат, и прокурор, и судья. И палач.

– Я всего лишь ученый, – говорит испуганный голос. – Я профессор. Я не изменник. Никакой не предатель Родины.

Он говорит, что это все его завистливый коллега-кляузник. Он, этот бездарный ученишка, подставил профессора. Пожаловался.

– Но я же не совершал, поймите. Ничего плохого.

– Не пытайся запутать меня своими этими вот. – Полковник морщится и двигает кистью в воздухе. – Этими извивающимися лживыми интеллигентными фразочками.

– Но я…

– Но ты истекаешь кровью, – говорит полковник с притворным участием. – И на твоем, профессор, месте я бы уже начал говорить по делу. Я бы, пожалуй, признался. Как считаешь?

Полковник протягивает папиросы, предлагает угоститься.

– Простите. Спасибо, но я не курю. У меня же с детства…

– Вот! – Михаил Григорьевич ударяет в ладони. – Ну вот же! Вот с детства и начинай, профессор. Начинай, голубчик, не стесняйся. По порядочку. Все как на духу. Когда, что, кто и с кем? Подробненько. А мы внимательно послушаем. Мы же не спешим. Правда, Чукча?

Чукча не отвечает.

Полковник ведет себя как сумасшедший. Этому трюку его научили много лет назад, когда Михаил Григорьевич только начинал свой путь на службе. Он запросто меняет настроение от смеха до ярости в считаные секунды. Он знает, что это сбивает с толку подозреваемых. Знает, что так он быстро выведет их на чистую воду.

– Не молчи, дорогой. Рассказывай. А мы с Чукчей внимательно выслушаем тебя и постараемся помочь.

Профессор делает тяжелый выдох и начинает свой рассказ.

Он говорит, что вырос в обычной семье музыкантов. Отец его всю жизнь проработал скрипачом, а мать занималась пением.

Профессор рассказывает обо всем.

Как взрослел, о чем мечтал. Где учился, кем были и кем стали все его одноклассники. Как звали соседку со второго этажа, сколько раз в день и как тщательно он чистил зубы.

Михаил Григорьевич склоняется над бумагами. Кивает головой и делает вид, будто что-то записывает. Притворяется, будто что-то исправляет.

На самом же деле это тоже трюк. Психологическое давление.

Михаил Григорьевич не станет напрягать глаза в темноте ради какого-то арестованного преступника.

Да и нет смысла писать на бумаге, у полковника уникальная память: он запоминает не только каждое предложение, но и интонацию, с которой Телепьинский произносил слова.

Роман Исаевич закрывает лицо руками и начинает плакать, когда добирается в рассказе до описания своей семьи.

– Их больше нет, – всхлипывает профессор.

Он говорит, что его любимых жену и дочь тоже арестовали. Их схватили люди в форме и отправили в неизвестном направлении в тот день, когда пришли за ним.

Говорит достаточно убедительно.

И будь сейчас Михаил Григорьевич хотя бы лет на пять моложе… возможно, тогда он бы услышал искренность в рассказе Романа Исаевича.

Но полковник не молод. И он не верит.

Он пропускает пустые слова осужденного мимо ушей. Он, словно фильтр, просеивает все ненужное, все лишнее и оставляет лишь фамилии, имена и даты. Только те фразы, которые помогли бы уличить, разоблачить преступника.

Михаил Григорьевич давно уяснил для себя, что нет никакой пользы в том, чтобы верить рассказам осужденных. Даже если заключенный говорит правду. Даже если он на самом деле ни в чем не виноват. Отпустить нельзя. Приговор вынесен.

Мучиться угрызениями совести, просыпаться посреди ночи от собственного крика Михаил Григорьевич больше не намерен.

Полковник смотрит на лицо Романа Исаевича. Измазанное в крови, худое страдающее лицо профессора. Михаил Григорьевич внимательно слушает все объяснения, но интересует его лишь признание.

Телепьинский продолжает рассказывать обо всем подряд. Как в молодости делал предложение жене, сколько стоил букет цветов. Кто из приглашенных на свадьбу оказался непьющим.

Полковник слушает, не перебивает.

Он из опыта знает, что если уж преступника понесло и он рассказывает, нужно слушать. Преступник сам себя сдаст, главное, не мешать.

– Комиссар, прошу, остановись! Он же сейчас упадет, – перебивает рассказ Чукча. – Комиссар, пожалуйста, хватит. Посмотри. Он слишком много крови потерял.

Михаил Григорьевич улыбается и смотрит на Чукчу. Вот когда этот подонок обращается к нему «комиссар», пусть мешает допросу. Пусть перебивает, кого хочет и когда хочет.

– Ого. Кто тут у нас разговорился? Товарищ Чукча? Скажи лучше, где твои олени. О них тебе переживать надо. Небось удрали без присмотра. Одни в тундре пасутся.

– Посмотри, какой бледный, – игнорирует издевки Чукча. – Позови врача скорей! Будь ты человеком.

А вот если наглый выскочка не называет Михаила Григорьевича комиссаром, то лучше бы ему заткнуться.

Полковник подскакивает и в одно движение оказывается перед столом возле заключенного. Он наклоняется и заглядывает в глаза заступничку.

Одной рукой Михаил Григорьевич хватает Чукчу за грудки, другой отстегивает с пояса и достает нож.

– Хочешь, устрою вам доклад наперегонки?

Чукча не знает, что это может значить, но уточнять не собирается. Он молчит и смотрит на острое лезвие финки.

– Сейчас я сделаю тебе небольшой надрез. – Полковник проводит лезвием по шее арестованному. – Сяду на стул, вон туда. И буду спокойно смотреть на вас, подонков. Наблюдать и гадать, кто же из вас, мразей, мне раньше правду расскажет.

Грохот упавшего тела прерывает речь полковника.

Профессор свалился на пол.

– Зови врача, – шепчет сквозь зубы Чукча. – Комиссар, прошу, зови, пока не поздно, помрет же.

Михаил Григорьевич сильнее прижимает нож к горлу Чукчи и заставляет его заткнуться.

– А ну! Встать! – говорит полковник и с помощью финки помогает Чукче подняться.

Полковник поглядывает на профессора.

– На выход!

Он подталкивает Чукчу к двери.

– А как же профессор? Ты же обещал врача!

Михаил Григорьевич пожимает плечами и улыбается.

– Приговор вступил в силу. Приведен в исполнение. И запомни мои слова, оленевод. Единственное, что я могу обещать такому, как ты, так это то, что гражданин Чукча следующий.

– Комиссар, ты же офицер. Ты же знаешь цену слова.

Михаил Григорьевич не отвечает. Он не намерен оправдываться перед каким-то предателем Родины.

– Комиссар, а как же справедливость?

– Справедливость? Так это и есть справедливость. Не понимаешь? Отправить на тот свет как можно больше тварей, предателей и подонков вроде тебя. Вот истинная справедливость.

Михаил Григорьевич закрывает на ключ дверь в допросную. Завтра безымянные солдаты уберут тело профессора Телепьинского.

– Комиссар, почему ты меня сразу не убил? Ведь хотел же, я знаю. Почему только профессора?

Михаил Григорьевич молча ведет Чукчу по коридору.

Он сам не знает почему. Он не может ответить на этот вопрос. Что-то помешало. Что-то остановило. По непонятной причине полковник решил оставить Чукчу на завтра.

– Если желаешь, я сам тебе расскажу.

– Молчать!

Полковник, кажется, нашелся что ответить.

– Я открою тебе секрет, гражданин Чукча. Самое страшное в смерти – это не сама смерть. Нет. Куда страшнее ее ожидание. Ожидание казни. Ожидание неминуемого, неотвратимого. Справедливо?

Чукча, кажется, догадался, почувствовал по голосу, что Михаил Григорьевич врет. Полковник совсем не поэтому не убил его. Он не собирался подольше мучить, полковник просто не смог казнить.

– Если желаешь, комиссар, я тебе тоже кое-что расскажу. Объясню, что на самом деле означает твое слово «справедливость».

Михаил Григорьевич больше не слушает, что говорит арестованный. Он ведет Чукчу обратно в камеру.

Пленник твердит что-то о потустороннем мире, о шаманах, о том, что за все придется платить.

Михаил Григорьевич не обращает внимания на болтовню, машинально подталкивает в спину осужденного и мечтает поскорее вернуться в свой кабинет. Допросы лучше любых таблеток снотворного, лучше любых рюмок водки. Полковник представляет, как его уставшая спина прислонится к мягкой обивке дивана.

Чукча не умолкает. Треплется о каких-то своих духах, о мести мертвых, но полковник погружен в собственные мысли и ему нет никакого дела до непонятной пустой болтовни.

– Духи отомстят, комиссар. От них нет и не будет спасения. Даже после смерти. Это и будет твоей истинной справедливостью.

В ответ Михаил Григорьевич потягивается. Он и не пытается скрыть зевок, громко и протяжно рычит «ыа».

Чукча говорит, что он уже знает, что произойдет в скором будущем с Михаилом Григорьевичем. Говорит, что у полковника есть еще шанс одуматься.

– У тебя еще есть шанс, комиссар. Знаю точно, есть.

Чукча продолжает что-то объяснять о проклятиях, о шаманах, о последнем шансе для полковника. Говорит, что был должен предупредить Михаила Григорьевича, таковы условия, и предупредил.

– Благодарю за заботу, гражданин Чукча. Буду иметь в виду.

– Но я знаю и то, комиссар, что ты не воспользуешься своим шансом. Слишком поздно для зверя. До полумертвого человека внутри монстра не докричится ни один из духов.

– Что ты несешь?

– Мне не обрести покой, пока духи не научат тебя, что значит истинная справедливость. Смерть лишь начало. Берегись.

Полковник игнорирует слова арестованного. Пусть себе бубнит.

Каких только угроз и проклятий Михаил Григорьевич не наслушался за свою жизнь. Он и гореть в аду должен, и из-под земли его достанут, и «мои дружки тебя найдут» и вместе со всей семьей прирежут, и «сам, гнида, однажды на моем месте окажешься».

Всякого наслушался.

Так что удивить опытного полковника какими-то шаманскими проклятиями не выйдет.

Михаил Григорьевич останавливается и просит открыть камеру.

– Одного заключенного благополучно госпитализировали, а этот подождет до завтра, – говорит он охраннику. – Понятно?

– Так точно!

Охранник проворачивает ключ и распахивает камеру.

– Профессор истекает кровью. Помогите ему, пожалуйста, – Чукча обращается к солдату.

– Заткни пасть! – Рядовой зашвыривает Чукчу в камеру и закрывает за ним дверь.

Арестованный кричит, чтобы солдат сходил и сам проверил. Просит проявить человечность.

Но на его крики никто не обращает внимания.

Чукча слышит, как за дверью полковник объясняет солдату, что сегодня в срочном порядке пришлось взять у осужденных анализы.

– Не слушай его! Комиссар врет!

Полковник говорит, что один точно болен, а у второго пока диагноз не подтвердился. Не определен, поэтому он оставляет арестованного до завтра в этой камере.

– В лазарете нет лишних мест для симулянтов. Полечится, как только получим подтверждение. Все ясно?

– Так точно, товарищ полковник государственной безопасности!

Михаил Григорьевич опять кривится от того, что его называют полковником. Непросто свыкнуться с понижением. Но, как бы там его ни называли, окружающие продолжают относиться к нему с уважением.

Уважение, подкрепленное страхом.

Полковник возвращается к себе в кабинет. Сейчас он отмоет следы крови. Сейчас он умоет свое сонное лицо. Возможно, что-нибудь перекусит и наконец приляжет поспать.

После работы так сильно клонит в сон. На душе умиротворение.

Михаил Григорьевич идет. Уставший, но удовлетворенный. Сапоги стучат по полу.

И никто его не потревожит.

Никто не посмеет догнать и спросить полковника, почему Чукчу привели из другого крыла здания. Никто не поинтересуется, что за такой загадочный анализ понадобилось сдавать ночью.

Никто не задумается над тем, почему так быстро прошло медицинское обследование и какого еще подтверждения нужно ждать.

И тот факт, что он сам, он, Михаил Григорьевич, полковник государственной безопасности, объясняется в темном коридоре перед солдатом, отчитывается перед рядовым охранником, ни у кого не вызовет подозрений.

Нет.

Никто не посмеет даже в мыслях дать оценку поступкам начальника.

* * *

Больничная палата.

Димка лежит с закрытыми глазами. Он не спит, ему плохо. В таком состоянии он ни с кем не хочет видеться. Он хочет, чтобы все оставили его в покое. Вика это прекрасно знает, но заставить себя встать со стула и выйти в коридор не может.

Она смотрит на бледные ввалившиеся щеки брата.

Как же все-таки он похож на маму. Те же черты, тот же нос. Ей всегда говорили, что она копия мамы, а Димка похож на отца. Но сейчас она видит, что это не так.

– Пойдем, дочь, – шепчет папа.

Он трогает Вику за плечо и старается успокоить.

Девушка не отвечает.

Она уверена, что отец зовет ее уйти только для того, чтобы самому не находиться в палате. Он намерен использовать дочь как щит, как маскировку для своих истинных мотивов. Он не в силах выносить страдания Димки, хочет удрать.

Не дождется.

Вике нет дела до того, что сейчас чувствует неудачник-отец. Вика не смотрит на него, но видит в своем воображении, как подрагивают брови на нелепом лице папы, как его рот растягивается в горькой притворной улыбке. Делает вид, что беспокоится о своих детях. Но это не им, это ему сейчас надо, чтобы его утешали.

Нет.

Она не намерена подыгрывать и изображать, что все будет хорошо. Она не станет притворяться, лишь бы поддержать хмурого родителя. Вика не верит в хороший исход.

Девушка не думает, что ее брат поправится.

Не нужно успокаивать. Вика уже взрослая, и она готова принять правду, какой бы страшной та ни была.

Если бы девушка была уверена в том, что Димка ее не слышит, она бы сейчас сказала правду. Сказала бы, что мысленно уже попрощалась со своим младшим братиком.

Отец не отстает. Настаивает, что им нужно уйти.

Тянет дочь за рукав.

Вика одергивает руку.

Она хочет сказать все, что думает.

Открывает рот, уже готовая произнести жестокие слова. Но что-то внутри сопротивляется. Это что-то – не остатки любви или сострадания. Скорее, это интеллект, хитрость. Нежелание признаться в своем безразличии. Возможно, страх. Вика не знает, как поведет себя отец, скажи она, что ей плевать на него на Димку.

– Он не умрет. – Девушка говорит уверенно и громко. – Димка выкарабкается. Выздоровеет. Он же у нас крепкий паренек.

Вика говорит и внимательно следит за реакцией папы.

Кажется, он рад ее словам.

Его плечи расслабляются. Лицо разглаживается. Возможно, он догадывается, что на самом деле хотела сказать дочь.

Он все чувствует.

А может, это всего лишь ее фантазия, всего лишь паранойя, глупые подозрения.

– Пойдем. Дима отдохнет, – говорит отец. – Попробуем, чем сегодня вкусным кормят в буфете. М? Посмотрим, может, найдется «картошка» для нашего крепыша?

Отец старается говорить весело, и у него почти получается. Посторонний точно ничего бы не заметил, но Вика слышит, как еле уловимо дрожит его голос. Ему не удается скрыть свое волнение.

Бесталанный лицемер.

И он перепутал.

Мама никогда бы не перепутала.

Димка терпеть не может пирожные без крема. «Картошка» – это любимый десерт Вики. Был любимый. Давно, когда она была ребенком.

Вика встает.

Она бросает короткий взгляд на братика. Ей надо бы сказать что-нибудь ободряющее. Что-нибудь вроде «не переживай, Димка, я сама проконтролирую, чтобы пирожное было целиком из крема», но и на этот раз из пересохшего рта звуки отказываются вылетать.

Вместо слов Вика хрипит и откашливается.

Братик все еще лежит с закрытыми глазами. Притворяется, что спит. Вика это знает. Она видит, как по его щекам текут слезы.

Ее взгляд скользит от кровати, через подоконник, вдоль занавески и останавливается на отражении в окне. На фоне ветки дерева она может разглядеть свой размытый силуэт. Распущенные волосы спадают на лицо. Сквозь кудри на Вику смотрит немигающим жестоким взглядом ее холодное хитрое лицо.

Отражение улыбается.

Оно наслаждается.

Ему доставляет удовольствие безнаказанно наблюдать за страданиями людей, которых оно ненавидит.

– Все сдохните, – шепчут еле слышно губы Вики. – Ненавижу вас.

Отражение показывает пальцем на Вику.

– Ненавижу тебя.

– Ты что-то сказала? – интересуется отец.

Его фраза возвращает к реальности. Девушка мотает головой и отворачивается от окна.

– Тогда пошли скорее, пока все самое вкусное не раскупили.

На этот раз Вика не спорит. Берет родителя за руку.

Линолеум при каждом шаге неохотно отлипает от подошвы, издает громкий резиновый бесящий скрип.

Они выходят в коридор.

Дверь в палату закрывается, и Вика чувствует, что она снова может дышать. Она чувствует, как затекла от напряжения ее спина.

Она смотрит на отца.

Мужчина выглядит еще хуже, чем его сын. Огромные безразмерные очки на пол-лица, за которыми устало моргают покрасневшие глаза. Веки болезненного синего цвета и брови, которые до сих пор упрямо отказываются отрастать.

Он определенно ничего не понимает и ни о чем не подозревает. Зря она думала, что этот человек способен что-то почувствовать.

– Я в туалет, – говорит Вика и спускается по лестнице.

Отец не отвечает.

Он, кажется, даже не слышит ее. Мужчина садится на скамейку и закрывает руками лицо. Он не обращает внимания на то, что говорит его дочь. Он не замечает, а может, не хочет замечать, что Вика спускается куда-то по лестнице, хотя на этаже есть уборная.

Вика уедет домой.

Она не хочет оставаться в больнице. Ее ребеночек не должен мучиться, переживать и дышать лекарствами.

Девушка спускается.

Она вызовет такси и уедет. А когда отец поймет, – если, конечно, поймет, – что ее нет в больнице, будет уже поздно. Она уже будет далеко.

Вика садится в такси. Машинально называет адрес.

Автомобиль отъезжает.

Вика в какой-то момент засомневалась. Правильно ли поступает? Она практически передумала уезжать. Хотела крикнуть водителю, чтобы тот сейчас же остановил и выпустил ее.

Но не стала.

И такси выезжает на проспект.

Проклятая больница и все эти болезненные хмурые лица остаются позади.

Вика смотрит на мелькающие в окне и остающиеся позади деревья. Девушка размышляет о том, что она себя не узнает.

Что-то в ней меняется.

Она никогда не была жестокой. Она же больше всех на свете любила папу и братика. Она никогда бы не оставила их в трудную минуту. Ей сейчас должно быть стыдно за свое поведение.

Но улицы проносятся мимо.

Девушка наблюдает за бесконечными уставшими, одинаковыми, лениво ползущими пешеходами.

Наблюдает и улыбается своему отражению. И на этот раз в ответ получает теплую улыбку. Вика ловит себя на мысли, что ей нравится, что сегодня она останется дома одна.

Трудно себе в таком признаваться, но… Она хочет…

Нет.

Она пытается отогнать от себя страшную, позорную идею, но гадкая мысль упорно возвращается.

Вика хочет, чтобы все так и оставалось.

«Как было бы хорошо, если бы отец с братом никогда не возвращались».

Если бы они умерли. И я.

– Да. Было бы гораздо спокойнее.

– Вы что-то сказали? – интересуется водитель.

– Нет-нет. Ничего, – улыбается Вика и продолжает смотреть в окно.

* * *

– Доброе утро. Вы что, не уходили-с домой? Заработались? – говорит помощник, изображая заботу.

Он идет к столу и оставляет на нем почту.

– Не бережете вы себя, Михаил Григорьевич.

– Сколько сейчас?

– Полседьмого-с. Завтракать изволите-с?

– Это что? – Полковник рассматривает конверт на столе.

– Почта-с. Доставили ночью.

Михаил Григорьевич разрывает конверт.

Он перелистывает бумаги. Глаза его пробегают написанное. Его лицо бледнеет. Его рот шепотом произносит то, чего он ждал и одновременно боялся.

– Освободить тюрьмы от заключенных.

– Что?

Михаил Григорьевич не обращает внимания на помощника, которому явно любопытно узнать, что там за приказ пришел из управления.

– Если не хотите завтракать-с, может, чаю?

– Пшел вон, – шепчет полковник.

– Что?

– Пшел вон! – повторяет полковник чуть громче и не отрывает взгляда от бумаг.

Михаил Григорьевич читает, и волосы на его голове шевелятся. Он с удовольствием выполнит любой подобный приказ. Но. Слишком короткие сроки. Ему не управиться за день.

– Вдвое сократить количество заключенных. Любыми способами.

Полковник отодвигает корреспонденцию.

Он упирается головой в руки. Локти скользят по столу.

У него в тюрьме тысяча восемьсот шестьдесят семь человек. Это не считая двоих смертников, которых еще не успели расстрелять и к которым сегодня присоединится крупное пополнение. Новая партия осужденных к ВМН. Сто пятьдесят, а может, двести осужденных доставят к полудню.

Освободить тюрьмы.

Тысяча человек должна просто испариться. И ни слова о том, что кого-то из них можно отпустить.

«В первую очередь обращать внимание на осужденных по контрреволюционным статьям».

Михаил Григорьевич смотрит на пустой стакан. Эх. Как же не вовремя он бросил пить.

Как все не вовремя.

Полковник знает, что «политические» в большинстве своем осуждены по приписанным делам. Их просто изолировали.

Михаил Григорьевич профессионал, он не мясник. Ему нужны факты. Нужны признания. Вот только как ему успеть добыть признания в таком количестве за такой короткий срок?

– Ваш чай.

В кабинете появляется сначала голова, а после и все туловище помощника. Он осторожно заходит и следит за реакцией начальника.

– Отправь. – Михаилу Григорьевичу приятно говорить эти слова. – Сообщи в центр, что из нашей тюрьмы убыло по первой категории девятьсот пятьдесят человек.

Помощник садится на стул.

У него, похоже, перехватило дыхание. Он знает, что означает убывание заключенных по первой категории. Он и раньше отправлял доклады. Но это же почти тысяча человек?

– К нам сегодня привезут так много с ВМН? Откуда? И где же их всех хоронить-с?

– Об исполнении приговора для вновь прибывших сообщим позже.

– Как? – Глаза помощника вот-вот вылезут из орбит. – Тысяча по первой категории, и это не считая новых? Но это же…

– Сообщи также, – перебивает полковник. – Передай в центр, что все убывшие будут погребены должным образом. В ямах, вырытых специально для этих целей.

Михаил Григорьевич умалчивает, что часть людей закопают в расположении воинской части, и еще часть будет погребена прямо в подвале тюрьмы.

А также он умалчивает, что вряд ли тела закопают должным образом. На глубокую могилу приговоренным рассчитывать не приходится.

Все, что может ждать осужденных, это короткий формальный допрос и пуля в затылок.

– Вопросы? – Голос полковника становится строже обычного.

– Никак нет.

– Тогда пшел вон.

Помощник только сейчас замечает, что все это время у него в руках на подносе дымится чашка с чаем. Он идет, и ложечка в сахарнице побрякивает в такт шагам.

– Сегодня в полдень привести приговор в исполнение. По пятьдесят восьмой в первую очередь. Контра нам ни к чему. И да. Что там с Науменко, проявил себя лейтенантик?

Помощник останавливается. Он стоит лицом к двери, глаза его мечутся из угла в угол.

– Как он должен был проявить себя-с?

– Отправил? Я про жалобу на меня.

Помощник сглатывает слюну.

Он обдумывает каждое слово. Он не может соврать, боится, а еще он знает, что ждет Науменко, если рассказать все как есть.

Что лейтенант все-таки отправил, да не одну, а сразу несколько жалоб на Михаила Григорьевича. Отослал и отчет с подробным описанием действий полковника.

– Нет, – отвечает помощник тихим голосом. – Я проследил.

Технически помощник не солгал. Технически он просто не раскрыл всех деталей.

Да, Науменко написал жалобу.

Но она не дойдет до адресата.

Помощник вовремя перехватил корреспонденцию. Все знают, что если докладная и дойдет до руководства, Михаил Григорьевич отделается максимум замечанием.

За его прошлые заслуги он в управлении на особом счету.

А вот лейтенанту за такой промах не поздоровится. В этом помощник не сомневается.

– Ладно. Выходит, я ошибся в наглеце.

– Выходит-с, так.

– Все равно. Передай ему, что он возглавит операцию по разгрузке нашей тюрьмы и лично проконтролирует исполнение приговора. А потом пусть садится и заполняет свои таблицы.

Полковник специально назначает Науменко.

Михаил Григорьевич знает, как трудно отдать команду «пли».

И он с удовольствием посмотрит на испуганное лицо Науменко в тот самый момент. Заглянет в его наглые слезящиеся глазенки. Послушает, как дрожащие губы будут произносить проклятое «готовься», «целься», «пли». Полюбуется, как тот выскочка будет стоять, опираясь на стену, чтобы не упасть, и смотреть, как приземляются на пол осужденные один за другим.

– Есть, – произносит помощник и закрывает за собой дверь.

Михаил Григорьевич достает новую стопку досье.

Он педантично перекладывает папки, раскладывает их по стопкам. Совсем скоро лица с фотографий из этих папок прибудут на казнь.

Он еще раз просматривает документы Чукчи.

Фотография есть. Есть описание внешности: среднего роста, темные волосы. Но нет ни имени, ни фамилии. В графе семейное положение прочерк. Ни данных о том, где проживал, ни данных о том, кем работал.

– Крепкий, похоже, попался, – говорит полковник и закрывает папку.

Его искренне удивляет, что коллеги не сумели узнать элементарное.

Михаил Григорьевич не понаслышке знает, как проходят допросы. Он сам лично и не раз опробовал на самых несговорчивых заключенных рекомендованную методику развязывания языка. И все как один признавались даже в том, чего не совершали.

А тут…

Полковник пересаживается на диван.

Он всю ночь провел за столом и сейчас с удовольствием приляжет и подремлет пару часиков. И ему обязательно приснится приятный сон, ведь он уже свершил свою месть, наказал молодого доносчика.

Только бы не проспать казнь.

Михаил Григорьевич ставит будильник на одиннадцать тридцать. Он хочет проснуться пораньше. Хочет успеть прийти в себя после сна, хочет выпить чашечку чая, прежде чем отправится на спектакль.

Он бы выпил свои положенные сто граммов, ведь он сегодня еще не принимал. Но лучше оставит напоследок, чтобы отметить.

Размышляя о скорой мести, полковник не замечает, как проваливается в сон. В глубокий, черный, полный храпа тревожный сон.

Будильник зазвонил.

Полковник, кажется, и глаза прикрыть не успел, а навязчивый треск призывает проснуться.

Михаил Григорьевич не отдохнул. Он лишь еще больше устал, и шея затекла от неудобного подлокотника.

Он кряхтя встает.

Поправляет прическу, застегивает верхнюю пуговку, поправляет ремень. Начальник не должен появляться в растрепанном виде перед своими подчиненными.

Его начищенные до блеска сапоги спускают его тело на нижний этаж, проносят через подвал, мимо белой, ровно выложенной и местами отколовшейся квадратной настенной плитки.

Михаил Григорьевич выходит через заднюю дверь во двор.

Чуть не опоздал.

Осужденных уже выстроили в ряд, лицом к красной кирпичной стене. За спиной у приговоренных готовятся солдаты и ходит, не находя себе места, младший лейтенант Науменко.

Михаил Григорьевич смеется. Он не может сдержать улыбки, когда замечает, как Науменко нервно грызет ногти.

Младший лейтенант с надеждой посматривает на своего начальника. А вдруг полковник передумает и назначит вместо него другого?

Зря он на что-то надеется.

Полковник не станет подходить. Не будет подбадривать и тем более не освободит от приказа.

Нет.

Михаил Григорьевич сейчас борется со своим желанием подойти и позлорадствовать, сказать что-нибудь гадкое, колкое.

Стрелковое подразделение готово.

Солдаты выстроились смертоносной полосой. В подразделении верят, что не все патроны боевые. Кому-то достанутся холостые. Это должно облегчить совесть рядовому.

Наивные.

Михаил Григорьевич давным-давно отдал приказ не выдавать холостые. Какая разница, если солдат не знает об отмене? Пусть и дальше фантазирует, что это не его, а выстрел соседа лишает жизни преступника.

Да и в целях экономии.

К тому же не придется лично добивать.

Но сегодня расстрелом руководит Науменко. И в случае чего именно он будет добивать из табельного уцелевших. Поэтому сегодня подразделение щедро одарено холостыми патронами.

Надо признать, младший лейтенант держится молодцом.

Полковник помнит, как впервые руководил казнью. Помнит, как его рвало каждые пять минут.

А этот держится.

К стене выводят недавно доставленных. Этапированные выстраиваются в ряд, загораживая собой оставшуюся часть стены. С такой плотностью людей намеренно промахнуться будет сложнее, чем попасть.

– Готовьсь! – командует Науменко.

Младший лейтенант, похоже, хочет поскорее закончить. Он не может и дальше выносить эту паузу. Ему плохо. Он выглядит так, словно это его к стенке поставили.

Полковник наблюдает, затаив дыхание.

– Михаил Григорьевич! – окликает начальника помощник.

Он запыхался, похоже, бежал. В руках у него почта с пометкой «срочно».

– Михаил Григорьевич. Вот. Возьмите-с. Доставили-с. Срочное, – говорит он и ловит ртом воздух.

Помощник торопливо вручает пакет и, опершись руками о колени, пытается отдышаться.

Полковник кривится.

Он не хочет распечатывать конверт. Он догадывается, что там может оказаться.

Но он должен.

Пальцы лениво разрывают упаковку, и Михаил Григорьевич принимается читать.

На странице проклятый приказ «повременить с казнью».

Опять эти бюрократы не могут разобраться. Михаил Григорьевич старается скрыть, но его лицо выдает досаду и раздражение.

– Цельсь! – продолжает Науменко.

– Что там? – спрашивает помощник, надеясь услышать о помиловании осужденных.

– Ничего.

– Но…

– Отставить! Ты мне еще ничего не доставил. Ты еще несешь сообщение через весь коридор мне в кабинет.

– Но…

– Я сказал отставить! Отставить разговоры! – одергивает помощника Михаил Григорьевич.

Он не позволит какой-то там бумажке сорвать его месть.

– Пли! – кричит Науменко.

Раздается оглушительный залп.

Тысяча людей синхронно издают предсмертный стон и падают на землю.

Науменко смотрит своим немигающим взглядом куда-то в стену, на которой растекаются следы кровавых брызг.

Но не все падают замертво. Есть раненые. Есть работа для руководителя казни.

Науменко проходит вдоль окровавленных тел.

Он рассматривает.

Наставляет оружие.

Он стреляет, если видит раненого.

Его стеклянные глаза, его каменное лицо, его дрожащая рука – все, как представлял полковник.

Это ли не истинная справедливость?

Михаил Григорьевич ждет, когда младший лейтенант отдаст приказ проехать по телам машинами. Когда казнят такое количество людей разом, нужно внимательно следить, чтобы никто не уцелел.

Грузовик с откидными бортами проезжает взад-вперед по трупам.

Полковник видит, как у Науменко остатки человечности растворяются в смятении и неподдельном ужасе, граничащими с сумасшествием.

И вот наступил долгожданный момент.

Сейчас он, Михаил Григорьевич, полковник государственной безопасности, подойдет к своему подчиненному. Постучит наглеца по плечу и скажет, что пришло срочное письмо.

Все осужденные реабилитированы.

– Младший лейтенант! – Полковник делает озадаченный вид. – Только что прислали. – Он трясет документами перед лицом Науменко. – Они!.. Господи, все они… – Полковник делает вид, что он жутко раздосадован, переживает и скорбит. – Они… Реабилитированы.

Они все.

Науменко ничего не отвечает. Его стеклянные глаза рассматривают пустоту перед собой.

– Лейтенант, ты меня слышишь? Их реабилитировали. Вот приказ. Только что доставили.

Михаил Григорьевич торжествует.

У него в голове звучит голос Чукчи, который предлагает научить полковника справедливости.

«Вот же она! – говорит полковник про себя. – Вот справедливость!»

Михаил Григорьевич оставляет Науменко с документами в руках и возвращается в свой кабинет.

Он ликует.

Он наливает себе до краев положенную праздничную рюмку и выпивает.

– Вот она! Истинная справедливость.

Полковник закуривает и смотрит в окно.

Теперь его не волнует лейтенантик. Можно отпустить и простить наглеца. Полковник расслаблен. Он воображает, как разговаривает с Чукчей.

«А знает ли товарищ Чукча, что месть в разы слаще, если она восстанавливает справедливость?»

«А знает ли товарищ комиссар, – спрашивает в ответ веселый голос Чукчи в голове Михаила Григорьевича, – как правильно расшифровывается аббревиатура его ненаглядного НКВД?»

«Как?»

Щеки Михаила Григорьевича подрагивают, сдерживают улыбку.

«На клыка воякам дам».

Голос в его голове смеется, полковник не выдерживает и сам заходится хохотом.

Несколько коротких мгновений Михаил Григорьевич наслаждается неподдельным счастьем. Но он вынужден прекратить. Он прерывает себя. Маскирует смех кашлем и возвращает суровое выражение лица. Не хотелось бы, чтобы кто-то из коридора услышал истеричный смех командира, зашел в кабинет и увидел довольную смеющуюся рожу после казни реабилитированных.

– Вот и все.

Полковник выдувает клуб дыма.

Пусть теперь Науменко сперва закопает в неглубоких ямах тела мерзкой оправданной контры. Пусть отдаст приказ солдатам управиться за час. А после пускай садится и выписывает имена в свою долбаную таблицу с посмертно реабилитированными.

– А я подожду доклад.

* * *

– Доброе утро. Вы опять ночевали-с на работе?

Полковник открывает глаза. Лучи яркого солнца пробиваются через отдернутые занавески.

– Уже утро?

Полковник потягивается и садится.

Выглядит он бодрым. Михаил Григорьевич щурит один глаз, сопит и улыбается. Затем он протяжно зевает, и полковник поднимается.

Давненько он не спал так сладко и так долго.

Несмотря на затекшую шею и занемевшие от неудобного дивана ноги, Михаил Григорьевич чувствует себя превосходно. Отдохнувшим, свежим, обновленным и полным сил.

В кабинете пахнет ароматным чаем. Не опостылевший горький запах.

Нет.

Пахнет травами.

– Сходили б домой. Вам отдохнуть-с надо бы.

– Ты что такой шумный с утра? Чай принес, поставь и проваливай. Не надо портить такое утро. Или ты…

Полковник обрывает себя на полуслове.

Он смотрит на своего помощника, разглядывает его и не может понять, что происходит.

Он трет глаза.

Снова смотрит.

Снова трет.

В его кабинете, на его стуле, за его столом сидит Чукча и пьет чай из любимой чашки полковника.

– Как ты?.. Какого черта?

– Присоединитесь? – Чукча показывает на вторую чашку. – Признаться, удивили-с вы меня.

– Тебя же вчера казнили! Что здесь происходит?

Чукча вместо ответа звучно сербает горячий напиток и хитро смотрит из-за края чашки на Михаила Григорьевича.

Полковник берет себя в руки. Страх, которому на секунду удалось закрасться в голову, растворяется.

Михаил Григорьевич проверяет свой маузер.

Оружие на месте. Пистолет в кобуре возле дивана. Его именная остро заточенная финка лежит рядом.

– Где мой помощник?

– Не знаю, – отвечает Чукча, пожимает плечами, смотрит по сторонам и театрально разводит руками.

– Что ты здесь делаешь?

Чукча звучно делает глоток. Причмокивает губами.

– Комиссар, а ты не видишь? Чай пью. – Он помешивает ложечкой чаинки, достает их и складывает на блюдце.

– Да кто ты такой?

Полковник медленно пятится.

Он старается не делать резких движений. Он ведет себя как укротитель, оказавшийся один на один в клетке с диким хищником. В том, что перед ним хищник, полковник не сомневается.

Он видит глаза Чукчи, он знает, что означает такой взгляд.

– Последний раз спрашиваю. Что ты здесь делаешь? – Отработанный угрожающий тон полковника любого должен испугать, но не Чукчу.

Гость спокойно перекладывает чаинки и, кажется, даже внимания не обращает на то, что Михаил Григорьевич поднимает с пола оружие.

– Я же тебе ответил. Ты не слышишь? Чай пью, говорю. Ты лучше спроси, зачем я пришел.

Михаил Григорьевич достает из кобуры пистолет. Он наставляет свой верный маузер на незваного гостя.

– Приперся, наверное, чтобы сдохнуть? – говорит полковник и подходит к столу.

Михаил Григорьевич держит Чукчу на прицеле. Он подходит ближе. Не из-за того, что боится промахнуться. Нет. Меткость у полковника идеальная. Он приближается, чтобы напугать.

В ответ Чукча качает головой.

Он не боится. Смотрит в глаза полковнику и говорит, что тот, если желает, может попробовать выстрелить.

– Не заряжен? Успел разрядить, гад, пока я спал?

Михаил Григорьевич, не дожидаясь ответа, несколько раз стреляет.

От звуков выстрелов слегка закладывает уши.

Пули попадают аккурат в голову гостю, пролетают насквозь и застревают где-то в штукатурке.

Теперь два пулевых отверстия украшают синюю стену, одна из пуль разбивает рамку с фотографией драгоценного вождя.

Чукча сидит за столом как ни в чем не бывало. Продолжает улыбаться и пить чай.

Пули прошли мимо?

Полковник не мог промахнуться. С такого расстояния это невозможно. На стене нет ожидаемых красных подтеков, лишь два аккуратненьких маленьких отверстия.

– Комиссар, раз уж ты не собираешься спрашивать. Я сам тебе расскажу, зачем пришел.

Михаил Григорьевич продолжает наставлять пистолет на наглого гостя.

Это какой-то фокус. Чукче как-то удалось одурачить полковника. Другого объяснения быть не может. Полковник не верит во всякие привидения. Нет их. Не существует. И бога нет. Нет ни рая, ни ангелов. Он в этом уверен. Есть только ад… и то он здесь, на земле, в его кабинете.

Чукча наливает чашку своего чая для Михаила Григорьевича и подвигает на край стола.

Он говорит, что с рождения настойчивый по характеру. И если не получается объяснить на словах, он должен показать на деле.

– Зачем ты пришел? – не выдерживает и спрашивает грубым голосом Михаил Григорьевич. – Что тебе надо?

Чукча тыкает полковнику в лицо указательным пальцем, мол, вот, этого вопроса он и ждал, с этого и надо было начинать.

– Комиссар, я пытался тебе раньше объяснить, но ты тогда не стал слушать. Я здесь, чтобы показать тебе, что такое настоящая справедливость.

Михаил Григорьевич проверяет патроны и на всякий случай готовит нож.

– Настоящая справедливость? – Полковник переходит на тот тон, которым он убеждает арестованных, что он не враг и что если человек во всем сознается, он обязательно поможет.

– Да.

– Объясни, пожалуйста. С удовольствием послушаю, – говорит полковник и прячет нож за спину.

– За свои проступки каждый должен понести наказание.

Чукча говорит, что за совершенное зло каждый должен ответить. Зло возвращается с двойной силой. Каждый раз. Никак иначе. Неминуемо. Рано или поздно.

– Для тебя, комиссар, расплата наступит рано.

– Все ясно. Ты здесь, чтобы убить меня.

Полковник готовится к удару. Он сжимает за спиной плавную рукоять своей острой финки.

Сейчас он сразится.

– Э, нет, – говорит гость. – Смерть для тебя, комиссар, слишком простое наказание. После того, что ты натворил. Тем более я знаю, что смерть тебя не страшит.

– Тогда что тебе надо?

Чукча говорит, что смерть – это не самое страшное, что может случиться с человеком.

Он делает глоток чая и еще более спокойным тоном говорит, что у северных народов есть поверье. Если черный шаман кого-то проклянет, горе ждет весь род проклятого человека.

– Проклятие будет передаваться из поколения в поколение, пока, страдая и каясь, не погибнет последний из твоих потомков.

– Что ты такое говоришь? – Полковник не боится, он просто устал слушать этот суеверный бред.

Михаил Григорьевич не верит в сверхъестественное. Он давно уже понял, что нет никакой души. Есть только грязное вонючее тело и червяки, которые после сожрут останки.

– Я говорю, что снять проклятие черного шамана невозможно.

– Какое, к черту, проклятие? Угомонись.

Чукча говорит, что если проклятый злится или обижается, то человека, который разозлил проклятого, ждет беда. Он говорит, что это и есть настоящая справедливость.

– Какая же это справедливость? – хохочет полковник. – Допустим, меня прокляли…

– Тебя не проклял никто… пока еще нет.

– Я говорю, допустим, что прокляли. И что получается? Если меня кто-то не устраивает, с ним случается несчастье? Так? Я правильно понял?

Чукча говорит, что и правильно, и нет. Он рассуждает с видом мудрого наставника. Говорит, что у каждой медали есть обратная сторона.

С каждым жестом справедливости у проклятого будет страдать его самый близкий и любимый человек.

– Это как?

– Это значит, если тебя прокляли…

– Меня не прокляли. Ты же сам сказал, – поправляет полковник.

– Верно. Но просто предположим. Допустим, что прокляли. И из-за твоих эмоций пострадает другой человек. То с твоим самым близким и любимым существом приключится несчастье. Например, жена заболеет неизвестной болезнью. Дочь будет страдать, пока не умрет.

– Не пытайся меня напугать.

Полковник ухмыляется. У него и жены-то нет, не говоря о детях.

– Так чего ты явился? – начинает расхаживать по кабинету и размышлять вслух Михаил Григорьевич. – Если не убить, значит, чтобы проклясть? Выходит, ты пришел помочь. Твое проклятие, если бы оно существовало, лишь упростило бы мне жизнь.

Чукча не отвечает, продолжает потягивать чай.

– Что молчишь? Значит, я прав? Значит, ты на самом деле мне на помощь пришел. И это несмотря на то, что я тебя вчера отправил на казнь. Спасибо. Ты явился по своей дурости, чтобы отблагодарить. – Впервые голос полковника звучит с такой интонацией. – Спасибо, друг.

Полковник склоняется в показной благодарности, смотрит на Чукчу и покатывается со смеху.

– Ну ты идиот! Хочешь, чтобы я всерьез поверил, что ты приперся с того света? Ко мне в кабинет? Воскрес, чтобы сообщить о каком-то сумасшедшем черном шамане, который якобы нашлет на меня и на мою несуществующую жену суровую порчу?

– Нет, – обрывает смех полковника Чукча.

Он говорит таким тоном, что Михаил Григорьевич невольно сглатывает слюну.

– Я пришел не для этого.

– Зачем тогда? – Полковник говорит и сам удивляется тому, что голос у него дрожит.

Он, Михаил Григорьевич, прошедший и огонь, и воду, повидавший всякого на своем веку… боится.

– Комиссар, я обещал, что покажу тебе настоящую справедливость? – Чукча ставит чашку на стол и подходит к полковнику.

Михаил Григорьевич не может пошевелиться.

Какое-то колдовство.

Он пытается достать из-за спины финку, но пальцы не слушаются.

– Знай же! Я проклинаю тебя и весь твой род.

Шаман говорит, что с каждым новым ребенком в проклятой семье положение будет лишь усугубляться. И как только наследнику рода исполнится двадцать лет, он познает весь ужас истинной справедливости. Проклятие никогда не отступит. Его будет не отменить.

– Слушай меня, комиссар, и запоминай! С каждым поколением сила проклятия будет только расти. Проклятие начнет развиваться.

Его глаза шевелятся.

Они вращаются.

Начинают расти с бешеной скоростью и вот-вот вылезут из орбит. Сперва карие, теперь они иссиня-черные, увеличиваются и приближаются к полковнику.

– Никакие молитвы не спасут!

Лица шамана больше не видно. Вместо него на плечах Чукчи крутятся два огромных черных водоворота. И они продолжают увеличиваться. Они все приближаются. Засасывают, поглощают Михаила Григорьевича, поглощают.

Крик вырывается из груди полковника.

– Комиссар, знай. Я дух шамана, убитого по твоей вине. Я дух шамана, отныне черного. И я проклинаю тебя навеки. Да не будет покоя ни тебе, ни твоим близким.

Вот что шаман называет истинной справедливостью.

Раздается хлопок.

Темнота.

Голова кружится. Дышать становится трудно. Полковник старается присмотреться.

Сплошная темнота.

Полковник чувствует, как что-то сильно давит ему на затылок. Он чувствует покалывание в ногах.

Он хочет выпрямиться, но что-то сжимает его с двух сторон и мешает.

– Доброе утро. Вы опять ночевали-с на работе?

Полковник открывает глаза.

Он смотрит по сторонам. Все на месте. Диван, стол, кобура на полу. И никаких черных водоворотов.

Михаил Григорьевич смотрит на своего помощника. Тот держит в руках поднос с заварником, булочками и любимой чашкой полковника.

– Это был сон?

– О чем это вы?

Полковник улыбается.

Просто надо сменить диван. На этом невозможно спать. Мало того что подлокотники металлические, шею свернешь, так еще и короткий, зараза. Приходится спать, скрючившись в три погибели.

– Всего лишь глупый сон.

– Вам что-то снилось? Кошмары-с?

– С чего ты взял?

– Выглядите вымотанным. Попейте-с лучше чайку. Вкуснейший. Только что заварил.

Михаил Григорьевич садится за стол.

Он не смотрит на чай.

Полковник наливает две рюмки и протягивает одну помощнику. Тот отказывается, машет руками и говорит, что не пьет, да и еще совсем утро, дел полно, нельзя.

– Пей. Это приказ!

Они чокаются и опрокидывают по рюмке.

– А что это? Михаил Григорьевич.

Помощник показывает на портрет на стене. Рамка сломана и висит набок.

Такое неуважение к великому вождю?

Михаил Григорьевич не обращает внимания на причитания помощника. Полковник наливает по второй.

Полковник рассматривает пулевые отверстия в стене, оставленные им же самим, но только во сне. Он не отрываясь смотрит на покосившийся портрет и не чокаясь опрокидывает вторую.

И как же не вовремя он бросил пить.

Как же все не вовремя.

* * *

«Со смерти того северного шамана все и началось.

Он отдал свою душу, чтобы отомстить своему убийце».

– Ну и бред, – произносит вслух Вика.

Неужели ее Влад и его отец настолько глупы, что могут всерьез задумываться о каких-то призраках? Они были либо чересчур наивные, либо больные люди. Другого убедительного объяснения девушка не находит.

Вика делает глубокий выдох и перелистывает страницу.

«Дальше я расскажу тебе, научу, как быть.

Может оказаться, что мои советы тебе не помогут.

Я не знаю, как все изменится в твой век. К сожалению, не знаю. Но я расскажу о себе. Будешь знать, как оно раньше действовало.

Мне неприятно об этом вспоминать, но чувствую, что я просто обязан все тебе рассказать. Поделюсь опытом, и, возможно, это окажется хоть немного полезным.

Надеюсь на это.

Очень хочу, чтобы мой рассказ помог тебе спастись».

Вика читает, и снисходительная ухмылка искривляет ее рот. Как можно в такое поверить? Ведь бред же. Смешная, нелепая, нисколечко не пугающая детская страшилка.

«Если ты сейчас скептически ухмыляешься… Перестань.

Это действует.

Сынок, это чистая правда».

Вика закрывает, откладывает дневник в сторону и принимается рассматривать фотографии.

Она спрятала те снимки, на которых запечатлены изуродованные тела. Разложила перед собой только портреты.

Она хочет узнать, как выглядело лицо прадеда Вадима.

Чистое любопытство. Вика знает, что картинка никак не поможет ей разобраться, почему покончил с собой ее Влад.

Девушка разглядывает строгие лица. Она находит фото, на котором человек в форме сидит за столом в кабинете.

Фотография плохого качества, но Вика готова поспорить, что бравый командир, сидящий на фоне флага и портрета, это ее Влад. Те же уши, тот же подбородок. Даже прическа такая же, как у ее любимого.

Девушка переворачивает фото.

На обратной стороне написаны буквы М.Г., скорее всего, инициалы.

Сомнений не остается, за столом сидит Михаил Григорьевич.

– Это и есть твой прадед, – говорит девушка и подносит фотографию ближе к свету.

– Это и есть справедливость, – говорит рот Вики грубым незнакомым мужским голосом. – Истинная справедливость.

Вика бросает снимок на стол, словно в руках у нее не глянцевая бумага, а кусок раскаленного железа.

Девушка подскакивает со стула.

Холодок пробегает по ее спине.

Она озирается.

Ее всю передергивает.

Вика стоит посреди комнаты, прислушивается к каждому шороху. Сердце выстукивает быстрые ритмичные глухие звуки. Удары откликаются звоном в ушах.

Девушка слышит, как капает кран в ванной. Она слышит, а возможно, ей просто кажется, что слышит, как на первом этаже гудит холодильник.

Ничего не происходит.

Стук сердца замедляется.

Вика гладит рукой живот. Ей кое-как удается успокоиться и вернуть самообладание.

– Все хорошо, малыш. Все хорошо, – повторяет она, обращается к будущему ребеночку, но на самом деле пытается успокоить себя. – Мама просто перенервничала. Маме нужно отвлечься. Это все гормоны и нервы.

Вика набрасывает кофту.

– Все хорошо.

Девушка собирается пойти прогуляться.

Она оставляет фотографии на столе. Она не подойдет туда. Не выключит лампу.

Ноги сами выводят Вику из комнаты.

Девушка спускается по лестнице.

Смотрит в зеркало на свое испуганное лицо.

Ей срочно нужно переключиться. А еще ей как-то нужно убрать чертовы бумаги и спрятать их под кровать.

Она боится возвращаться в комнату. Она не рискнет приблизиться к проклятому столу.

Вика открывает входную дверь.

– Шамп! – зовет она пса.

Вместе с собакой ей будет не так страшно ходить по пустому дому. Этот преданный жизнерадостный комок энергии не даст заскучать. И если что, ее четвероногий охранник сумеет защитить.

– Шамп!

На улице раздается побрякивание цепи, и из будки высовывается лохматая морда собаки.

– Ко мне! Шампи!

Пес рычит.

Он скалит зубы, смотрит на хозяйку, пригибает морду и, кажется, готовится к прыжку.

– Что с тобой? Шамп?

Пес выпрыгивает из конуры и с лаем бросается на Вику.

Пыль вздымается из-под его мощных лап. Из раскрытой рычащей пасти во все стороны брызжут слюни. У него блестят глаза.

Вика не успевает среагировать. Она лишь выставляет вперед руки. У нее хватает реакции лишь на то, чтобы зажмуриться и взвизгнуть.

Пес прыгает на девушку.

Острые зубы нацелены на шею Вики.

Ошейник впивается в шкуру. Шамп разворачивается в воздухе и падает на спину.

Он барахтается, цепляет землю лапами, переворачивается, извивается как змея.

– Шамп? – шепчет Вика и начинает пятиться.

Ее ноги не слушаются, глаза смотрят на пса.

Шамп продолжает биться и рычать. Он старается цапнуть, хочет покусать хозяйку.

Цепь натягивается, гремит. Ошейник ранит собаку.

Но пес не сдается.

Его мощные лапы упираются, шерсть дыбится. Шамп рычит, старается дотянуться до испуганной Вики.

– Фу! Нельзя! – кричит девушка.

Она справляется со страхом, возвращается в дом и с громким хлопком закрывает за собой дверь.

Вика не боится. Она скорее растеряна. Она не может объяснить, что здесь происходит.

Что с ее собакой?

И почему отец вдруг привязал Шампа? Пес со щенячьего возраста не знал, что значит сидеть на привязи.

– Взбесился.

Как по команде грубое рычание пса прекращается. Цепь больше не звенит. Шамп останавливается.

Повисает мучительная тишина.

Вика вновь слышит, как колотится ее сердце. Она думает, что такие переживания вряд ли пойдут на пользу ее малышу.

Девушка часто дышит.

Она чуть-чуть кончиком пальца отодвигает занавеску и осторожно выглядывает в окно.

Шамп сидит у крыльца.

Цепь все еще натянута. Пес замер и, кажется, даже не дышит. Сидит как каменная статуя и ждет чего-то.

Может, его просто не покормили?

Может, он заболел?

Таким Вика никогда раньше не видела своего любимца.

Пес резко поворачивает морду и смотрит на окно. Смотрит на свою хозяйку, прячущуюся за занавеской.

Вика ловит на себе его взгляд.

Она понимает, что это не собачьи глаза. Так животное не смотрит.

Такой взгляд.

Пес грозно рычит и скалит слюнявую пасть, готовый наброситься в любую секунду. Кажется, его не остановит ни цепь, ни кирпичная кладка.

Девушка прячется.

Она отворачивается. Опирается спиной о стену, прижимает руки к груди и зажмуривается.

– Это какой-то бред, – шепчет Вика.

Она чувствует, как Шамп все еще смотрит на нее своим леденящим взглядом. Словно рентген. Смотрит сквозь окно, сверлит ее сквозь занавеску, смотрит прямо в душу.

Вика чувствует, как пес наблюдает, она представляет, как его пасть искривляется в демонической улыбке.

– Это бред. Бред!

– Это справедливость, – вновь говорит мужским голосом ее рот.

И Вика чувствует, как подкашиваются колени.

– Это истинная справедливость.

Девушка со всех ног бежит в комнату.

– Ненавижу! Ненавижу вас!

Вика зажимает рот ладонями, но не может остановить свои крики.

– Вы все сдохнете!

Она все уничтожит. Она сейчас же выбросит.

Сдохнете. Справедливость. Истинная. Все сдохнете. Ненавижу. Месть. Справедливость.

Вика забегает в комнату.

Уничтожить. Сжечь все до единого эти чертовы документы. Это все из-за них. Дурацкие бумажки!

Девушка хлопком запирает дверь. Голос умолкает. Вика подставляет на всякий случай под ручку стул.

Прислушивается.

Тишина.

Вроде бы никто за ней не идет.

Притаившись, ждет. Не двигается.

Все тихо.

Лишь иногда капает подтекающий кран в ванной.

Вика осторожно подходит к столу.

Она больше не будет. Больше не собирается продолжать свое дурацкое бессмысленное расследование.

В ее руке зажигалка.

– С меня хватит.

Она берет фотографию проклятого полковника. Держит снимок картинкой вниз.

Вика собирается порвать фотографию на куски. На мелкие кусочки. В пыль. И после сжечь.

На обратной стороне снимка девушка замечает три ровные дырочки, чуть выше букв М.Г. Три аккуратных прокола, словно кто-то проткнул снимок циркулем.

Вика переворачивает картинку.

На стене за полковником появились отверстия. Как те, от пуль, о которых написано в дневнике. Флаг пропал с фотографии, и рамка с портретом над головой военного покосилась.

Зажигалка щелкает в руке девушки.

Она не собирается разбираться с этой чертовщиной. Она поджигает снимок и бросает его на стол.

Огонь быстро разгорается, набирает силу. Все листы, все письма занимаются пламенем. Словно их облили бензином.

Синяя тетрадь чернеет, страницы скручиваются.

Стол быстро горит.

Языки пламени жадно подрагивают и уже перебрасываются на обои. Краски на стене тускнеют, подкопченная полка над столом тлеет.

Вика кашляет.

Дым разъедает глаза.

Девушка хватает покрывало и принимается тушить начинающийся пожар.

Она обжигает пальцы. Голыми руками бьет по пеплу.

Черные дымящиеся остатки бумаги рассыпаются по полу.

– Это не поможет, – говорит ее рот мужским демоническим голосом и продолжает сквозь смех: – Проклятие черного шамана не остановить.

Вика вновь закрывает себе рот.

Сажа пачкает щеки.

В ушах звенит.

Глаза слезятся.

Вика смотрит на себя в зеркало.

Ее губы продолжают шевелиться под зажатыми пальцами. Ее рот что-то говорит, прогрызает зубами руки. Вкус собственной крови во рту заставляет Вику убрать руки от лица.

– Это истинная справедливость.

Тук-тук, сердце сбивается с ритма. Тук-тук-тук.

– Открой!

Слышится стук в дверь.

– Вика, открой!

* * *

– Вика, открой.

Папа стучит.

Девушка открывает глаза. Похоже, она уснула, сидя за столом. Она выключает лампу и прячет дневник.

Ее сердце все еще быстро бьется.

Вика осматривает комнату. Это был сон? Приснился кошмар? Никаких следов пожара.

Нет обгоревшей стены, нет пепла. Книжная полка над столом с расставленными на ней плюшевыми сувенирами по-прежнему светло-бежевого цвета.

Вика отодвигает стул от двери и впускает отца в комнату.

– Викуль, ты это что? Не ложилась?

– Зачиталась.

Вика растерянно разводит руками.

Она не нашла ничего получше в оправдание, почему она уже в одежде. Сказала бы, что встала пораньше, сделать зарядку.

– Моя дочка. – Папа довольно подмигивает.

Ему приятно, что его воспитанная дочь, в отличие от ее бестолковых сверстниц, предпочитает по ночам читать книги, вместо того чтобы напиваться в непонятных компаниях.

– И что ты такое увлекательное читала, что забыла про сон?

Вика на секунду задумывается.

Она не сразу находит, что ответить.

Последним, что она прочла и то, к своему стыду, прочла не полностью, было краткое содержание романа-эпопеи «Война и мир» Толстого. В одиннадцатом классе.

– «Властелин колец», – выпаливает Вика громче, чем рассчитывала. – Толкиена перечитываю.

И зачем она это говорит?

Сказала бы, что психологией заинтересовалась или нашла увлекательный любовный роман.

Вот.

Надо было сказать, что читает об СССР. Во-первых, эта тема близка папе, во-вторых, хотя бы частично не соврала.

– Пошли завтракать.

Вика смотрит в зеркало. Поправляет прическу и слышит, как папа уходит и по привычке заглядывает к Димке в комнату.

Ее братик сейчас должен быть в больнице. Они же с отцом после завтрака отправятся его проведать.

– Вставай, соня. Завтрак готов. – Из-за стены слышится, как отец будит сына.

Димка дома? Его выписали, пока она спала?

Вика спешит к брату в комнату. Мальчик недовольно бурчит и неохотно одевается.

– Ты дома?

Мальчик удивленно смотрит на сестру заспанными глазами. Пытается понять, что это с Викой.

Девушка бегом спускается вниз. Пробегает через весь коридор на кухню.

Она слышит, как тяжело выдыхает отец. Она чувствует по звуку шагов, как трудно сейчас ему. Значит, он притворяется, что все хорошо?

Вика чувствует, как грустно у папы на душе. От этого она заставляет себя натянуть улыбку. Пусть папа видит, что его дочь счастлива. Пусть думает, что его дочь в порядке.

Вика заходит на кухню.

– Ого, омлет? – Вика смеется. – Мой любимый завтрак!

Папа грустно улыбается в ответ.

– Я слегка подпалил. – Он опять тяжело выдыхает.

Он знает, что Вика терпеть не может подгоревший омлет, но больше яиц в холодильнике нет, и он не может переделать.

– Пап, правда, вкуснятина!

Отец не отвечает.

Он молча пьет кофе.

Врач ему строго-настрого запретил пить этот вредный черный напиток. Отец должен каждое утро есть овсянку, которую он всю жизнь на дух не переносит, и пить грейпфрутовый сок.

Он, надо сказать, придерживался диеты. С тех пор, как умерла мама, Вика ни разу не чувствовала запах кофейных зерен на кухне.

Но сегодня папа не ест. Ни кашу, ни омлет, ни грейпфрут. Он сам на себя не похож.

– Фу. Омлет, – бурчит Димка и садится за стол. – А где мои хлопья?

Отец не отвечает. Он пьет свой горький кофе, явно без удовольствия, и думает о чем-то. Он посматривает на часы.

– Ты зубы почистил? – спрашивает Вика и заливает молоком тарелку с хлопьями.

– Почистил.

Вика подвигает тарелку братику, садится за стол. И Димка тут же принимается за завтрак.

Она тоже ест. Продолжает расхваливать слегка пережаренный омлет и не сводит глаз с отца. Вика улыбается и всеми силами пытается поделиться своим хоть и поддельным, но хорошим настроением.

Она говорит, что хочет позвать Шампа в дом.

– Можно я его впущу?

Вика рассчитывает, что ее пушистому четвероногому другу удастся своим неуклюжим видом заставить папу если не улыбнуться, так хотя бы немного отвлечься от своих мрачных мыслей.

– Я не против, – отвечает отец.

Он безразлично смотрит в окно. Он, похоже, даже не услышал, о чем спросила его дочь. Его мысли сейчас где-то далеко, где-то в другом мире.

Детям никогда не позволяли пускать собаку в дом. Что-то изменилось. Что-то с отцом происходит.

Вика выходит во двор.

– Шамп! Пошли к нам! – подзывает девушка пса. – Будем вместе завтракать. Шампи, ко мне!

Собаки нигде не видно.

Вика несколько раз позвала любимца, но Шамп не отозвался. Пес, похоже, сидит в будке. Он почему-то не выходит на голос хозяйки.

– Не заставляй меня идти за тобой! – кричит Вика и обувает сапоги.

Девушка идет к конуре и продолжает звать пса.

Пес не реагирует.

Странное тревожное чувство охватывает девушку.

Вика замедляет шаг.

– Шампи?

Девушка останавливается.

– Шампи, ты там?

В ответ девушка слышит побрякивание цепи и какое-то шуршание.

Зачем отец посадил Шампа на цепь?

Осторожно, словно пробираясь по тонкому льду, Вика шаг за шагом приближается к будке.

Она наклоняется и заглядывает внутрь.

Темно.

Ничего не разглядеть.

– Шамп?

Девушка тянет руку, хочет постучать по деревянной крышке. Из угла будки доносится рычание. Картинки из ее ужасного сна всплывают в голове. Пес, который готов разорвать на части хозяйку, пугающий чужой голос.

– Вика! – громко зовет отец. – Вика, телефон. Скорее иди! Мобильник твой звонит.

Девушка отдергивает руку от конуры.

Она торопливо возвращается в дом.

Что с псом? Почему ее любимчик не откликается?

Навязчивая мелодия звонка разносится по всему дому. Звук исходит из Викиной спальни.

Папа показывает пальцем наверх и прикладывает руку к уху, имитируя телефон.

Папа мог бы и сам подняться и ответить на звонок, но опасается, наверное, что таким своим поступком он может ненароком вторгнуться в те границы частной жизни любимой дочери, за которыми находятся лишь смущение, обиды и ссоры.

– Наверное, ухажер звонит? – поддразнивает отец и смеется. – Смотри, как побежала.

Вика поднимается в свою комнату.

Девушка на самом деле спешит.

Звонящий, если он тактичный человек, после пяти-шести гудков повесит трубку. А судя по всему, гудков было уже куда больше, чем пять, и в любой момент вызов может прекратиться.

Но телефон продолжает пиликать. Он все еще вибрирует и кружится на одном месте на гладкой столешнице.

На экране светится незнакомый номер.

– Алло, – говорит Вика. – Слушаю.

Она запыхалась и, чтобы скрыть одышку, в паузах между словами прикрывает ладонью динамик.

В ответ в трубке раздается треск.

Мягкий, мурлыкающий шум.

На секунду Вике кажется, словно она прислонилась ухом к старому приемнику и слушает тихие помехи.

Что-то шуршит и посвистывает.

Девушка прислушивается, и ей кажется, что через шуршание она может разобрать чей-то голос.

Она не уверена, слишком плохая связь, но, кажется, кто-то ей пытается что-то сообщить.

– Алло. Вас не слышно, говорите, пожалуйста, громче!

Мгновенно, как по команде, весь треск прекращается.

Вика слышит в трубке чье-то тяжелое дыхание. Вдох. Выдох. Затем мужской грубый голос отчетливо произносит:

– Убей!

Вдох.

Выдох.

И вновь в трубке раздается треск.

Вика нервно жмет на кнопку «прервать соединение» и возвращает мобильник на стол.

Она поднимает глаза и замечает в зеркале свое испуганное отражение.

С полминуты она рассматривает свое лицо. Ей кажется, что у нее на голове появились седые волоски. Девушка приближается к зеркалу.

Нет.

Это просто так падает свет. Показалось. Это все ее воображение. Это все нервы, гормоны, стресс.

И никто ее не пугал, это всего лишь помехи на линии.

Простой шум.

Телефон вновь жужжит, вибрирует. Писклявая навязчивая мелодия впивается в уши.

Вика поднимает трубку. Медленно подносит к уху. Она боится, что опять услышит треск и писк.

– Алло. Слушаю. Кто это?

– Привет, Вик. Это Влад.

Девушка следит, как ее отражение в зеркале бледнеет и садится на пол.

Она растеряна.

Она боится и одновременно хочет слушать голос любимого. У нее из глаз катятся слезы. Она сидит на полу и подпирает ногой дверь, чтобы папа случайно не зашел и не увидел ее в таком состоянии.

– Влад? – Ей трудно говорить. Голос дрожит. Во рту пересыхает. – Если это такие шутки у вас, то не смешно. – Она говорит и всхлипывает.

– Вик, это я.

– Владик. У меня, у нас будет…

– Помолчи, моя хорошая. У нас сейчас очень мало времени. Так что молчи и слушай меня внимательно.

Вика перестает плакать.

Теперь ее захлестывает злость. Мало того что Влад прекрасно знает, что она терпеть не может, когда он обращается к ней «моя хорошая», так этот гад смеет еще затыкать ей рот?

Она собирается сообщить ему такую новость, а он…

– Вик, ты должна убить нашего ребенка.

Что?

У Вики перехватывает дыхание.

Ком подкатывает к горлу.

Она не может произнести возмущенное «что?» или уверенное «нет!» У нее не хватает слов. Вернее, она не может подобрать подходящие, чтобы выразить свои эмоции.

– Вик, ты меня слышишь? Ты должна убить его.

Он охренел? Девушка сжимает в руке телефон. Влад просит ее… убить их ребенка?

– Вик, это очень важно!

Влад говорит, что это очень важно. Говорит, что этот ребенок испортит жизнь и ей, и всем окружающим ее людям.

Ребенок убьет всех, кто будет ему дорог.

Влад говорит, что единственный выход – смерть.

Нужно убить.

Только так можно остановить проклятие.

– Что? Что ты несешь?

– Ребенок проклят! Вик, послушай.

Вика встает во весь рост.

Она видит себя в отражении: гордую, сильную, сияющую. Она ни за что не даст своего ребеночка в обиду.

Нет.

– Влад.

– Да, моя хорошая.

– Это ты слушай меня внимательно! Во-первых, никогда не смей называть меня «моя хорошая». Во-вторых, раз уж ты оказался трусом и покончил с собой, не надо теперь вмешиваться в мою жизнь и говорить мне, что делать, а чего не делать.

Вика смотрит на свое отражение. Отражение смотрит на нее в ответ исподлобья.

– И в-третьих, Влад, у меня нет телефона. Я не пользуюсь мобильниками. У меня в пальцах сейчас ничего нет.

Девушка раскрывает ладонь. Из зеркала отражение показывает ей пустую руку.

– Так что, Влад, проваливай… Пшел вон!

Вика произносит последние слова, и перед ней возникает образ мужчины. Она не может его рассмотреть, его силуэт размыт, как на старой выцветшей фотографии. Но, кажется, на нем военная форма.

Силуэт приближается.

– Убей! – кричит мужчина.

Его голос скрипит, размывается, размазывается радиопомехами.

– Убей! – он уже не кричит – ревет нечеловеческим голосом.

Он приближается.

В кулаке он сжимает нож.

Одной рукой мужчина хватает Вику за волосы, другой замахивается и бьет финкой в живот.

Вика замирает от страха.

Она смотрит в зеркало. Наблюдает, как нечеткий силуэт военного избивает ее отражение.

Она боится открыть рот и закричать.

Она не может драться, не может бороться. Ее тело отказывается сопротивляться.

Вика зажмуривается.

Она сквозь приоткрытые веки видит, как разъяренный военный безжалостно наносит удар за ударом.

Острая финка, словно игла швейной машинки, неумолимо движется вперед-назад.

Девушка вздрагивает от каждого взмаха ножа.

Страх сковывает.

Страх.

Но боли Вика не чувствует.

Лезвие не ранит ее. Удары звучат как звонкий деревянный стук. Будто вместо кожи у нее на животе натянут щит, крепкий деревянный щит.

Тук-тук.

Нож ритмично врезается ей в тело.

Тук-тук-тук.

Звук разлетается по комнате. Эхом проносится от стены к стене.

Крепкие руки мужчины давят, не отпускают.

Тук-тук.

Еще и еще.

Тук-тук.

Звук заставляет открыть глаза.

Вика просыпается от стука.

Она, похоже, уснула лицом на тетради, так и просидела всю ночь на стуле.

Девушка протирает глаза.

Тук-тук.

Она слышит, как кулак ее папы настойчиво стучит в дверь, оповещает, что уже пора просыпаться.

Вика отодвигает стул от двери.

– Привет, пап.

– Ты что, не ложилась?

– Зачиталась.

Вика улыбается.

Дежавю.

Она ощущает, что уже была в подобной ситуации. И она знает, что нужно сказать. Девушка знает, что ответит, когда папа спросит о том, что именно читала. Скажет, на всю ночь погрузилась в исторический роман об СССР. Потом они спустятся и позавтракают пережаренным омлетом.

– Глупое занятие. Кому нужны книги? Никакого толка от пустой траты времени. Иди лучше помоги для Димки собрать вещи в больницу.

Похоже, папа не в духе.

Он в последнее время сильно изменился.

С каждым днем все меньше бывает дома. Постоянно куда-то уходит и не говорит куда. Всегда рассержен, раздражен.

Может, все это связано с его здоровьем, а может, это папа так реагирует на проблемы у Димы.

Состояние братика ухудшается.

Болезнь прогрессирует, и Вика об этом прекрасно знает, несмотря на то, что отец всячески старается это от нее скрыть.

– Что это там?

Отец показывает на почерневшие обои у стола.

Вика смотрит на обгоревший стол.

Она сама, собственными руками устроила пожар. Она хотела уничтожить проклятые документы.

Девушка смотрит на ожог – это она схватилась за горящий край стола, когда старалась потушить огонь.

– Ничего, пап. Это опыты, – девушка заикается, – химические проводила. Хотела вспомнить.

– Чтоб я больше такого не видел! Дом мне сожжешь к чертям собачьим, – не дает договорить отец.

Он хлопает за собой дверью и уходит.

Вика рассматривает почерневшую стену.

Книжная полка из светло-бежевой стала шоколадно-коричневой. На столе прогоревшие следы пожара. В комнате, несмотря на открытое окно, все еще пахнет гарью. Покрывало, которым девушка тушила огонь, валяется мокрое и скомканное на полу.

– Выходит, это был не сон?

Вика проверяет.

Она уже не знает, что реально, а что нет. Как узнать? Где эта грань?

– Я схожу с ума?

Стол обгорел, а проклятые документы лежат нетронутые. Фотография Михаила Григорьевича в целости и сохранности покоится наверху стопки остальных снимков.

– Чертовщина, – говорит Вика шепотом.

Она знает, что все ответы сможет найти в синей тетради, но боится возвращаться к чтению.

Вика выглядывает в окно.

Во дворе бегает Шамп.

Он, как обычно, задорно виляет хвостиком. У него, похоже, сегодня отличное настроение. Вот он задорно лает. Вот отец выносит ему еду. Шамп подпрыгивает от радости. Он бежит навстречу, ластится к своему хозяину, путается у него под ногами.

Вика меняет улыбку на испуг.

Она замечает, что пес пристегнут цепью.

Цепью.

Проклятой звенящей стальной толстой цепью.

Нет.

Она не будет паниковать.

Ну уж нет.

Это все гормоны. Это пережитый стресс. Это все обострившиеся материнские инстинкты.

Надо переключиться.

– Так, скорее всего, со всеми беременными случается, – говорит Вика и пытается себя успокоить. – Ничего. Все будет хорошо.

Вика гладит живот и приговаривает, что все будет хорошо.

Нет.

Все и так хорошо!

Она в порядке! Она справится.

Переключится.

Она сегодня весь день проведет за уборкой. Вытрет всю чертову пыль со всех столов и полок. Вымоет все стекла и все полы. Разберет все вещи во всех шкафах. Вычистит каждый угол в этом проклятом доме.

И она точно не запаникует.

А вечером отец вернется, соберет продукты и поедет в больницу.

Скажет ей, что он поедет к Димке. Скажет, что он ненадолго и скоро вернется. В очередной раз обманет.

Вика знает, что попросится поехать с ним, но отец не возьмет с собой. Накричит и оставит дома.

Она знает.

Она все знает наперед.

И она сильная, со всем справится.

Она не сойдет с ума.

* * *

– Много голосов. И они звучат, как мой собственный. Множество глаз. И они смотрят, как мои собственные.

Молодой ученик произносит выстраданные слова и продолжает кружиться в танце у костра. Он подпрыгивает то на одной, то на другой ноге. Его голова качается в такт ударам бубна.

Собравшиеся шаманы потрясают ладонями, двигают руками, имитируют вихрь. Массовое погружение в транс. Каждый из них хочет поближе подойти к призванному учеником и так явственно осязаемому миру духов.

Лишь старый учитель не участвует. Стоит в стороне и с гордостью наблюдает за своим воспитанником. За его ловкими движениями, за его переживаниями.

За его речью.

– Много мыслей, и они… Мысли. Они… – Ученик сглатывает. Ему трудно произносить эти слова.

Из его стеклянных затуманенных глаз текут слезы.

– Да, мысли словно твои, малыш, – еле шепчет старик, чтобы его никто не услышал. – Правильно.

Он знает. Уверен, что ученик наконец-то нащупал, он на правильном пути. Он познает.

– Мысли. Как мои собственные, – произносит ученик и с яростью, со злостью, с остервенением принимается бить в бубен.

* * *

Что есть религия? Что есть вера?

Каждый человек приходит к Богу своим собственным путем, своей неповторимой тропинкой. Один с детства участвует в обрядах, повторяет за родителями и постепенно втягивается. Другой в результате трудных духовных поисков и непрекращающейся работы над собой обретает веру. Третий находит успокоение раскаявшись.

Вика решает искать спасения в церкви.

Даже если ты не веришь, стоит попробовать. Она уговаривает себя. Чем черт не шутит, авось сработает.

– У меня не так много вариантов, – рассуждает Вика и ускоряет шаг, практически переходит на бег. – Или в психушку, или в церковь.

– Милочка, куда так разогналась? Сюда без платка нельзя!

Старушка отодвигает Вику в сторону.

Удивительно, откуда в этом старом морщинистом теле столько силы. Старушка стальной хваткой держит девушку, отчитывает и одновременно оценивает нарушительницу своими проницательными глазами.

– Если нет с собой, вон лавка. Можешь там купить.

Вика смотрит, куда показывает старушка.

Деревянное строение. Небольшая пристройка. В этом ларьке, сверху донизу увешанном иконками, крестиками, свечами и прочими церковными принадлежностями, сидит женщина. Возле домика стоит урна для пожертвований с наклеенной распечаткой с неразборчивой надписью и изображением церковной крыши.

– Спасибо, – отвечает Вика и выдергивает свой рукав из цепких пальцев старушки.

Вот как так?

Она и без того скептически относится к религии, а тут еще вдобавок теплейший прием. Она же не виновата, что не в курсе всех обычаев. Зачем хамить? Почему просто спокойно не объяснить, как правильно?

Вика останавливается возле киоска и опускает несколько монет в урну. Это она на случай, если окажется, что все посетители обязаны сперва что-нибудь пожертвовать.

– Что вам?

За прилавком сидит еще одна старушка. Точно в таком же платке, точно с такими же потухшими глазами. Даже тембр голоса похож, только на этот раз он тихий и приходится наклоняться ближе, чтобы расслышать, что бормочет морщинистый рот.

Вика на секунду засомневалась, а не один ли это человек. Может, старушка быстрее ракеты перебежала от ворот до лавки и встала за прилавок?

Нет.

На этой другая одежда. И даже если бы пожилая дама успела добежать, вряд ли смогла бы переодеться за это время.

– Мне нужен платок. – Вика задумалась. – И свечи.

Из-за прилавка доносится какое-то шептание. Вероятно, старушка что-то уточняет, но Вика молчит. Ей не хочется прислушиваться, тем более она точно и четко дала понять, что ей нужно. Цвет или ткань платка ей безразличны, просто пусть продаст поскорее все, что нужно.

Вика кладет деньги, сдачу ждать она не станет. На всякий случай покупает сразу несколько свечей. Она мало что понимает в церковных обычаях. Слышала, что ставят за здравие и за упокой. Купит побольше и поставит сразу везде и за все. Тем более не такие уж и дорогие эти восковые палочки для искупления.

Намотав платок и вооружившись свечами, Вика заходит в церковь.

На этот раз никто ее не останавливает, никто не кричит. Видимо, пока она все правильно делает.

Приглушенный свет, приятный запах, шуршание и тихий шепот людей. Приятная обстановка.

Вика сперва обходит помещение.

Она непроизвольно двигается медленно. Ее шаги, взмахи руками, даже дыхание замедляются. Неясно насчет спасения, но церковь определенно помогает, так сказать, притормозить. Не расслабиться, а именно сбавить темп. Суета здесь умирает, растворяется среди восхитительных украшенных стен и плавящегося со всех сторон воска.

Девушка смотрит на иконы.

Кажется, на них изображены только персонажи либо с осуждающим взглядом, либо с уставшим и измученным. Образы, которые должны успокаивать, действуют устрашающе.

Вика останавливается у подставки, на которой горит несколько свечей.

Она смотрит по сторонам.

И у кого спросить? Есть здесь консультант или менеджер? Куда ставить и чем поджечь?

Старушка, та самая, с руками терминатора, вероятно, догадавшись, о чем думает Вика, подходит и шепотом предлагает свою помощь:

– Что, деточка? Не знаешь?

– Нет.

Старушка, которая так грубо встретила Вику на входе, теперь выглядит вполне дружелюбной.

– Куда нужно ставить?

– Не волнуйся. Я научу. Если к празднику, то тебе к центральному аналою надо.

Старушка показывает рукой на высокий резной, ярко украшенный деревянный столик.

– Мне, наверное… – Вика сомневается, что ответить. Не станет же она откровенничать с первой попавшейся старушкой, тем более их знакомство не задалось.

– Не бойся, деточка. Говори как есть.

Вежливая и заботливая. Если бы не тот инцидент с платком пару минут назад, можно было бы решить, что старушка святейший ангел.

– Не волнуйся. Все мы под Господом Богом ходим.

Вика отступает на шаг. Она готова развернуться и уйти из этого странного святого места.

– Деточка, не бойся. Здесь тебя никто не обидит.

– Если… если человека прокляли? Что нужно делать?

Зря она спросила. Слова Вики заставляют хмурое лицо дамы сделаться еще мрачнее и серьезнее.

– Порча, сглаз и прочая нечисть – это все суеверия. Деточка, я объясню. – Старушка приближается и шепчет прямо на ухо.

Запах старости. Теплое беззубое дыхание щекочет мочку уха. Вика из уважения борется со своей врожденной брезгливостью и слушает.

– Есть только истинная вера и есть страх перед Богом.

Старушка делает паузу и ждет реакции.

Вика кивает, мол, понимаю.

– От всего сатанинского нас защитит Бог.

Снова выжидающая пауза.

Снова девушка кивает в знак согласия.

Вика уже пожалела, что связалась с этой дамой. Старушка, кажется, готова провести ей ускоренный курс воскресной школы. А Вика лишь собиралась узнать, куда лучше поставить свечку.

– Я тебе с самого начала начну.

– Нет-нет. Не стоит утруждать себя.

– Деточка, мне не тяжело. Я все расскажу и всему научу.

– Мне, наверное, чтобы душа успокоилась, – перебивает Вика. – Куда поставить?

Старушка слегка огорчилась, что слушатель сорвался. Вероятно, ей особо не с кем тут поговорить.

– Успокоить душу?

– Да.

– Это все ваше поколение. Утратили вы правильные ценности, вот твоя душа и не знает покоя.

– Чужая душа, не моя.

– А, – женщина обрывает свои рассуждения о развратной молодежи, – тогда на канун.

Старушка разводит руками и теперь сочувственно качает головой.

– Спасибо, – шепчет Вика и торопится уйти.

– Не грусти, деточка, – продолжает вдогонку старушка. – Ставь на панихидный. Свеча развеет мрак.

Вика подходит к столику с мраморной доской. Пусть старушка окажется права.

Развеет мрак, говорите?

В некоторых ячейках уже горят свечи.

Вика смотрит по сторонам.

А как дальше быть? Можно ли поджечь свои от уже горящих или лучше поискать зажигалку?

Бдительная старушка, которая все еще наблюдает за Викой, показывает, чтобы девушка подожгла от свечей.

Вика берет свечку двумя руками.

Она закрывает глаза. Она видела в передаче или в каком-то фильме, что так делают.

Вика не умеет, но молится. Приходится импровизировать. Она слышала, что лучше просить не за себя, а за кого-то другого. Так больше шансов. Она стоит с закрытыми глазами и просит, чтобы проклятие оставило Михаила Григорьевича и его род в покое. Она просит, чтобы Бог простил жестокого комиссара.

– Помилуй. И прошу. Умоляю, не тронь меня и моего ребенка, – шепчут почти беззвучно ее губы.

Вика открывает глаза.

Она подносит свечу к огню. Воск плавится, нить начинает тлеть и мгновенно тухнет.

Пробует другую.

Держит над пламенем, вертит свечой во все стороны.

Не горит.

Разворачивает другой стороной, результат тот же.

Возможно, женщина из церковной лавки продала ей комплект из бракованной партии.

Вика возвращается к ларьку и покупает еще несколько. Ей неприятно, что ее обманули, но не станет же она из-за копеек устраивать скандал в храме.

– Пожалуйста. – Старушка протягивает новый восковой букетик.

Кажется, она не удивлена, кажется, для нее обычное дело втюхивать охапками свечи.

Значит, я права, укрепляется Вика в своих подозрениях о бракованных нитках с воском. Простая уловка, чтобы я купила еще.

Плевать.

Главное, чтобы помогло.

Вика возвращается в церковь, повторяет весь обряд с закрыванием глаз и загадыванием желания.

Поджигает.

Новая партия свечей также отказывается гореть.

– Да твою ж мать! Черт побери! – вырываются ругательства изо рта.

Вика виновато озирается. Может, никто не заметил?

Зря надеется.

Определенно, ее услышали все.

Она замечает силуэт свирепой старушки, проворно пробирающейся через все помещение прямиком к ней.

– Что случилось, деточка?

На удивление, старушка, кажется, не собирается прогонять сквернословку из церкви.

– Не горят! Смотрите!

Вика реагирует на движения рук старушки, означающие просьбу успокоиться, и переходит на шепот:

– Я купила. Вон сколько. Видите, двадцать с лишним? А они у вас тут не горят. Они фальшивые.

– Давай я помогу.

Старушка ловко подхватывает, наклоняет, подносит, зажигает и ставит свечу на подставку. Свеча мгновенно разгорается, огонек издевательски подрагивает на сквозняке.

Брови Вики приподнимаются.

– Я же делала абсолютно то же.

Старушка берет Вику за руку, как маленькую, и управляет ее движениями. Она подвигается ближе и подносит свечу к огню.

– Вот так, деточка, потом переверни. Вот. Молодец. Немного подогрей снизу и поставь.

Свеча в руке разгорается.

– Вот и все, – говорит старушка и отпускает руку Вики.

– Еще раз спасибо.

Вика не успевает договорить, как свеча в руке начинает искриться, словно бенгальский огонь, словно сварочный карандаш.

Резкая боль в пояснице заставляет выронить свечу. Ей кажется, словно сразу несколько острых ножей врезаются в ее живот.

Девушка корчится от боли.

Раздается хлопок, и все свечи в церкви одновременно гаснут. По храму проносятся изумленные вздохи.

– Проклятье! – ругается Вика.

Боль мгновенно проходит. Словно ничего и не болело.

Вика не дожидается, когда в церкви вновь зажгут свет. Она выбегает на улицу. Ноги сами несут ее как можно дальше от позолоченных куполов.

Она останавливается, только когда пробегает несколько кварталов. Отсюда ей не видна церковь.

В ее руке все еще пучок свечек.

На голове платок.

Вика выбрасывает церковные принадлежности в мусорку.

Ей страшно. Ей не спастись. Она плачет, не может остановиться. Она прикрывает ладонями рот, чтобы не закричать во весь голос.

Церковь ей не помощник.

– Никто тебе не поможет, – произносят губы мужским голосом.

Вика сжимает рот. Пальцы после свечей пахнут пчелиным воском, а слезы продолжают литься из глаз.

* * *

Старик возвращается домой.

У него, несмотря на почтенный возраст, уверенный шаг. Ровная осанка. Пронзительный взгляд.

Со стороны может показаться, что он уважаемый достойный человек. Ветеран, возможно, фронтовик. Такому хочется уступить место в трамвае или пропустить в очереди.

Старик разговаривает со своим сыном и по привычке присматривается к подозрительным прохожим. Он замечает все детали окружения. Своим прищуренным взглядом оценивает людей.

Девочка стоит у магазина и грызет леденец, ее неровно завязанные банты говорят о том, что прическу ей сделал отец.

– Тебе сегодня исполняется двадцать лет. И мне нужно тебе рассказать кое-что важное.

Старик поглаживает свои аккуратно подстриженные седые усы.

Он не поздравит сына с днем рождения. На это можно не надеяться. Он ни разу, начиная с самого рождения, не поздравил. Но он помнит, когда родился его сын, и для него это уже немало. Такие мелочи, как праздники и подарки, старика никогда не заботили.

Дворник закуривает, по его бледному лицу, синякам под глазами и сухому дерущему кашлю можно судить о том, что он серьезно болен и, скорее всего, причиной болезни являются папиросы. Позади прогуливается парочка с коляской. Девушка определенно злится на своего спутника, хоть и тщательно скрывает это.

– Запомни все, что я скажу.

Старик не станет учить жизни, не примется давать советы.

Нет.

Он давно бросил попытки воспитать своего бестолкового сына. Слишком большая разница в возрасте непреодолимой стеной стоит между родственниками.

Он хочет решить собственные задачи.

Но.

Старик не знает, с чего начать.

Из магазина выходит мужчина и зовет девочку с леденцом. Мимо проезжает двенадцатый по счету грузовик. За рулем сидит кудрявый водитель в поношенной кепке. По его лицу можно заключить, что водитель жизнерадостный и улыбчивый человек.

Навстречу движется компания молодых людей. Они о чем-то спорят, громко смеются. Девушки перебивают, стараются перекричать собеседников. Парни чрезмерно жестикулируют. Судя по интонациям, скорее всего, компания – студенты какого-то театрального училища. Они думают, что общаются, но на самом деле выпендриваются друг перед другом. И один из них, тот, что справа, определенно будущий преступник. Об этом никто из них, включая самого будущего преступника, не догадывается.

Старика не обманешь. Он за версту чует уголовника. Он видит людей насквозь.

Это новое дурацкое поколение.

Они совершенно не знают жизни. Мирная, безопасная жизнь развращает молодежь. Страна сходит с ума. Люди без конца что-то празднуют, веселятся. Ни о чем серьезном не задумываются.

И еще эти бесконечные институты. Страна студентов. Никто не желает работать, лишь бы сидеть за партой да штаны просиживать.

Вряд ли старик сегодня сможет достучаться до своего отпрыска. Но он должен все рассказать.

– Слушаю вас. – Сын отвечает четко и коротко. Все, как учил строгий отец. Четко, коротко и только на «вы».

Бывших военных не бывает, и сын в этом убеждается каждый день на протяжении всей своей жизни.

– Борис. – Старик говорит необычно неуверенным голосом. – Я не мастер объясняться. Скажу главное. – Он останавливается и смотрит в глаза сыну: – Знай. Тебе больше никогда нельзя злиться.

Борис внимательно слушает.

Он не перебивает.

Ему пока непонятно, к чему ведет его седовласый отец, но он знает, что сейчас спрашивать нельзя.

Когда отец закончит говорить и скажет свою фразу «вопросы есть?», только тогда Борис сможет что-нибудь уточнить, если, конечно, к тому моменту что-то останется непонятным.

– Когда тебя разозлят. Или обидят. – На слове «обидят» старик презрительно кривится.

В свою молодость он и слов таких не знал. Но это поколение… Дурацкое поколение «обидчивых».

– Запомни! Злость – это смерть.

Борис смотрит на старика. Кое-как справляется с желанием рассмеяться. Его строгий старик не может связать двух слов. Несет какую-то ахинею. Неужели вот он, маразм во всей красе?

Крепкий с виду старичок совсем ослаб мозгом?

– Вопросы есть? – спрашивает командный голос.

Да.

Естественно.

У Бориса полно вопросов. И главный из них старик, ты что, окончательно с ума сошел? Но он не может сказать такое вслух. Из уважения к отцу, да и, что скрывать, из страха.

– Есть. – Борис пожимает плечами. – Михаил Григорьевич, признаюсь, я ничего не понял. Ни слова. Смею у вас спросить, что значит «злость – это смерть» и каким образом ваша странная история касается меня и моего дня рождения?

Старик снова потирает усы.

Он выбирает слова. Михаил Григорьевич не собирается излишне откровенничать с сыном.

Только необходимые факты.

– Тебе исполняется двадцать.

– Так точно.

– С этого момента я запрещаю тебе злиться. Приказываю… – Михаил Григорьевич запинается.

Он молчит и смотрит на сына.

Ну все понятно. У старика точно крыша поехала. Борис давно хотел уговорить отца показаться доктору.

– Прошу, – заканчивает свою фразу Михаил Григорьевич.

Старик ждет, что ответит сын.

– Михаил Григорьевич, сдается мне, вы что-то недоговариваете.

– Отставить!

Старик начал было злиться, но тут же успокоился и приготовился выслушать, что скажет сын.

– Может, вы… Я понял все, что вы мне сообщили. Но вы же понимаете, как странно это звучит?

Михаил Григорьевич не отвечает.

– Вы говорите…

– Отставить! Я все сказал.

– Простите. Но ведь… – Борис продолжает говорить и на всякий случай отступает на шаг. – Если допустить, что ваша просьба, ваш приказ имеет под собой основание. Мне бы стоило знать детали.

Борис старается говорить красиво, но посматривает, чтобы никто посторонний его не услышал. Он привык разговаривать с отцом в такой манере, но он не хотел бы, чтобы окружающие увидели в нем сноба.

Старик вздыхает.

Он ищет повод прекратить беседу. Он уже сообщил то, что посчитал нужным. Михаил Григорьевич знает, что ему в итоге придется все объяснять. Но как же ему не хочется.

Как же не вовремя подкралось это проклятое двадцатилетие сына. Как все не вовремя.

– Я должен был сказать то, что сказал, и сказал. Дальше сам решай, как жить с этим.

Михаил Григорьевич говорит абстрактно.

На него это совершенно не похоже, и, естественно, это не может не заметить его сын. Старик явно что-то недоговаривает. И тем самым только сильнее настораживает Бориса.

Борис молчит.

– Тебе запрещено злиться. Уясни.

Борис слушает и не знает, как реагировать на подобную информацию. С одной стороны, полный бред, а с другой – старик никогда не шутит.

На автобусной остановке подозрительно озирается парень. Старик знает, что такое поведение характерно для злоумышленника. Скорее всего, молодой человек задумал выхватить у старушки сумку или ждет возможность подрезать кошелек из кармана мужчины в сером пиджаке.

– Я не могу не злиться. Это невозможно. И зачем?

– Проклятие шамана, – отвечает старик словно между делом.

Борис молчит. Его брови помимо воли двигаются: то сдвигаются к переносице, то поднимаются на лоб.

Михаил Григорьевич никогда не был ни суеверным, ни религиозным. Странно слышать от него о каких-то проклятиях. Это возраст?

– Михаил Григорьевич, я не понимаю.

Старик не отвечает.

Он не обращает внимания на сына. Его мысли заняты другим. Он сейчас охотник. Следит за преступником на остановке. Ждет добычу. Притаился, оставил приманку и ждет. Готовится арестовать подозрительного парня. Схватить, задержать, а после пытать.

Сейчас-сейчас.

– Пусть только протянет свои руки.

– Что? Я не понимаю. Что это значит? Какие руки?

– Тс-с. – Старик раздраженно показывает, чтоб Борис заткнулся.

Михаил Григорьевич осторожно приближается к автобусной остановке. Он уже не молод, чтобы гоняться за прыткими жуликами. Он должен подобраться поближе, чтобы в любую секунду наброситься и схватить мерзавца.

– Да. Это проклятие. И тебе с ним жить, – говорит он и не спускает глаз с остановки.

«Сынок, я, к сожалению, лишь спустя несколько лет понял, что твой дедушка был прав. Он ничего не выдумывал.

Когда я это наконец осознал, сразу вспомнил наш с ним разговор. Вспомнил о его расплывчатых предостережениях.

Но было уже слишком поздно.

Я не хочу, чтобы ты прошел мой путь.

Пусть, вопреки всякой логике, мои промахи уберегут тебя».

Михаил Григорьевич воспитывал сына один. Свою маму Борис никогда не видел.

Прожженный военный как мог изолировал ребенка от общества, от этой ненавистной ему сумасшедшей цивилизации. И воспитывал лично.

Он учил сына сдержанности.

Учил все невзгоды принимать равнодушно.

«К унижениям следует относиться с улыбкой. Отвечать на провокации нужно игнорированием».

Борис тогда думал, что чрезмерная строгость отца – это следствие его военной, дисциплинированной, казарменной жизни. Надеялся, что, если он будет хорошим мальчиком, Михаил Григорьевич перестанет сердиться и наказывать сына без повода.

Позже, когда Борис немного повзрослел, начал списывать жестокость папы на то, что одинокому мужчине тяжело справляться с ребенком. Мальчик всеми силами оправдывал папу.

Но, оказывается, Борис ошибался.

Михаил Григорьевич все рассчитал. Он с раннего детства готовил сына к проклятию. Натаскивал его, дрессировал как зверя. Взращивал равнодушие в сердце мальчика.

И вот мальчик вырос.

Старик похлопывает его по плечу и словно между прочим открывает свой маленький жуткий секретик.

– Борис, прости.

«Сынок, а я ведь помню, как он тогда извинился передо мной. Помню как сейчас.

Это был единственный раз, когда он извинился.

Я тогда еще не догадывался за что, но помню, как мне было невероятно приятно».

– Михаил Григорьевич, вы чего? Не надо. Вам не за что просить у меня прощения. – Борис говорит, а сам напрягается, чтобы не дай бог не расплакаться.

Парень на остановке просовывает руку в карман кофты девушки.

Михаил Григорьевич, несмотря на свой возраст, молниеносно подскакивает к преступнику. Он слегка поддевает ногой и в одно движение укладывает наглеца на землю.

Михаил Григорьевич держит парня двумя пальцами, а тот корчится от боли, словно его руку сжимают в тисках.

– Отпустите. За что?

– Попался.

Михаил Григорьевич оборачивается к девушке:

– Не переживайте, гражданочка. И будьте внимательнее в другой раз.

– Костя? – удивленно восклицает девушка.

Старик смотрит на нее и показывает на задержанного:

– Вы его знаете? – Михаил Григорьевич продолжает сжимать и выкручивать руку преступника.

Девушка кивает.

– Он залез к вам в карман. Он вор.

Девушка засовывает руку в кофту и достает из кармана записку.

Робкий романтик написал для нее любовное послание и собирался незаметно подбросить. Если бы не Михаил Григорьевич, парню это удалось бы.

– Отпустите, он не виноват!

– Свободен, – шепчет разочарованно старик и отпускает руку. – Пошли, – зовет сына и уходит от остановки.

Михаил Григорьевич и не подумает объясняться. Он не чувствует себя виноватым.

Он, словно ничего не случилось, показывает Борису идти за ним, и они продолжают путь.

«Влад, у твоего дедушки с возрастом развилась паранойя.

Он в каждом видел преступника.

Ему казалось, что за ним постоянно наблюдают и ждут, когда он проколется и даст повод себя арестовать. Настораживался от каждого шороха.

Случалось, что он пугался собственного отражения.

И это понятно.

После всего того, что довелось повидать старику за свою долгую жизнь, вряд ли можно было рассчитывать на сохранение здравого рассудка».

Прежде чем вернуться домой, Борис предлагает заглянуть в кафе. Ему хочется продлить общение с отцом. Он готов выслушивать любые странности, лишь бы Михаил Григорьевич побыл сейчас рядом.

– Мы не заслуживаем кафе, – мотает головой старик. – Домой. И это будет наша справедливость, – говорит его командный голос.

Борис не отвечает.

Он привык к дурацкой фразе «и это будет справедливость». Она ничего не значит. Просто фигура речи обезумевшего старика.

Они молча идут к дому.

«Знай, первыми, кто пострадал от моего проклятия, были какая-то незнакомая женщина и твой дедушка Михаил Григорьевич.

Произошло это так нелепо и так неожиданно, что я даже не сразу понял, в чем дело.

Я просто стоял в магазине. Никого не трогал. Вдруг наглая женщина протискивается вперед меня. С виду состоятельная. В модном платье. Смотрит на всех свысока.

Я делаю ей замечание. Прошу встать в конец очереди и уважать остальных покупателей.

Она начинает бурчать что-то нелестное в мой адрес.

Я про себя подумал… только лишь подумал: «Да чтоб ты сдохла, корова. Чтоб у тебя закончились все твои наворованные деньги».

И ее настигла карма.

Женщина прорвалась к кассиру. Достала кошелек, чтобы расплатиться, но денег у нее не оказалось. Все куда-то пропало. Исчезло, испарилось.

Она начала кричать. Обвинять очередь, что ее обокрали. Стала размахивать руками и грозить, что всех посадит в тюрьму.

Тогда я не понимал, но все, что с ней произошло, это моя вина. Я лишь наслаждался зрелищем, злорадствовал. Так ей, корове, и надо.

В это же самое время умер мой отец.

Мгновенно.

Раз, и нет человека.

Когда я вернулся домой, твой дедушка лежал мертвый. В тот момент я счел его смерть ужасным совпадением.

Но знаешь что…

Сынок, это я загнал старика в могилу.

Зло возвращается в двойном размере.

Если бы не возраст, если бы Михаил Григорьевич был хотя бы чуть-чуть моложе… Он бы, скорее всего, сперва заболел и, возможно, еще немного прожил бы».

– Михаил Григорьевич, я отойду за продуктами, – говорит Борис и придерживает для отца дверь. – Я мигом. У нас хлеб закончился. Может, вам купить чего-нибудь вкусненького?

– Пшел вон.

Старик проходит внутрь. Дверь захлопывается.

Борис старается поскорее выбросить из головы весь странный и нелепый разговор с отцом. Он все еще находится в смятении. Отец впервые говорил с ним без пренебрежения. Впервые в его голосе слышалось что-то помимо презрения.

Он не спеша шагает к магазину и пытается разобраться в услышанном.

«Сынок, представляешь, последние слова, которые сказал мне твой дедушка… его прощальные слова были: «Пшел вон».

Пшел вон.

Больше нам с ним не было суждено поговорить. Когда я вернулся, нашел Михаила Григорьевича на полу возле разожженного камина. Он лежал, прижимая стопку документов к груди. Похоже, он знал, что его дни сочтены. Чувствовал. Он хотел уничтожить секретные документы, но не успел донести их до огня.

Умер.

И знаешь что… сегодня мне, признаться, его ничуть не жаль.

Мы с ним квиты.

Я кое-что понял. Не сразу. Чуть позже я понял, за что тогда на шумной улице извинялся старик.

Моя мама, твоя бабушка, умерла по его вине. Из-за действия проклятия.

Но просил он прощения у меня не за это.

Я объясню.

От действия моего проклятия умер отец. Выходит, я тогда больше всех на свете любил Михаила Григорьевича. А он в то же время, выходит, совершенно не любил своего сына.

Иначе я бы не прожил так долго.

Вот за что извинялся старик.

Он просил прощения за то, что ни капли не любил меня. Не любил своего собственного родного сына».

Борис смотрит на мертвого Михаила Григорьевича. Он ищет в себе хоть что-то, что бы помогло справиться с грустью от смерти отца. Он должен взять себя в руки, как всегда учил его Михаил Григорьевич.

Парень действует рационально.

Сперва он умывает лицо.

Убирает продукты в холодильник, чтобы они не испортились. Проходит на кухню. Раскладывает и накрывает льняным полотенцем свежую выпечку.

Затем Борис идет в спальню.

Убирает с кровати покрывало и подушку. Бережно складывает их на табуретку в углу. Привязывает ручку двери, чтобы она оставалась открытой.

И только потом он переносит покойника на кровать.

«Сынок, твой дедушка был совсем неоднозначный человек. И я тоже не ангел, совершил много плохого, поэтому не берусь его судить.

Но знай, вряд ли ты бы отыскал на планете еще одного столь жестокого и равнодушного ко всему человека, каким был Михаил Григорьевич.

Хотя сейчас я могу сказать, что даже благодарен ему. Признателен, что он оказался настолько толстошкурым.

Прояви он хоть каплю любви, был бы я тогда как минимум инвалидом».

* * *

«Знай, зло возвращается с двойной силой».

Вика достает блокнот.

Ей нужно остановиться. Успокоиться и разобраться во всем. Понять, сходит ли она с ума.

И Вика справится.

Она намерена записывать. Хочет пометить кратко для себя, чего ждать и как правильно управлять проклятием.

Девушка больше не сомневается в правдивости истории.

Как ни крути, поверить в существование идеи, пусть и сумасшедшей, проще, чем предположить собственную ненормальность.

Она прячется в подъезде соседнего дома. Здесь ей никто не помешает.

Вика заходит в лифт, нажимает кнопку верхнего этажа. Сначала у нее появляется мысль спрятаться в самом лифте, зажать кнопку «стоп» и укрыться в кабинке, пока не разберется с записями. Но она решает, что это не лучшая идея.

Последний этаж.

Двери лифта разъезжаются.

Четыре квартиры, две из которых объединены общим тамбуром, и лестничный пролет наверх. Вика поднимается по ступенькам. Лучше укрыться на крыше. Там уж точно ее никто не найдет.

Навесной замок рушит планы. Решеткой закрыта дверь наверх. Несколько безуспешных попыток отпереть. Ни разогнуть металл, ни протиснуться сквозь ржавые прутья.

Вика садится возле окна.

Здесь не идеальное место, пахнет чем-то кислым, но лучшего укрытия ей сейчас не найти. Раскладывает тетрадь, блокнот и сигареты. Она не собирается курить, просто сам факт, что сигареты рядом, успокаивает.

Вика составит подробную инструкцию.

Без лишних сантиментов, лишь пункты с фактами.

Она освоит все чертовы правила, а после научит всему своего ребенка. Девушка не допустит, чтобы ее сын страдал.

Вика справится.

Она не грубый горделивый военный, неспособный найти подход к ребенку. Она любящая мать. Она сумеет.

Пишет вверху страницы заглавие: «План спасения».

Ниже выводит пункт «главные правила», ставит двоеточие и выписывает по очереди предположительные условия проклятия. Мелким шрифтом делает уточнения и оставляет сбоку место на случай, если в дальнейшем понадобится что-то дополнить.

Она пролистывает синюю тетрадь, старается ничего не упустить.

Любая мелочь важна.

«Одному жить не так уж плохо. Особенно если до этого постоянно делил дом с отцом-тираном.

Похоронил старика, выслушал лицемерные речи его коллег о том, каким хорошим человеком был Михаил Григорьевич, изобразил скорбь и дальше, можно сказать, жил вполне себе счастливо.

Должен признаться, в тот момент для меня начался необычный и вполне увлекательный период. Я наслаждался каждым днем и мстил неугодным. Я был счастлив.

Согласись, приятно осознавать, что справедливость сразу же настигнет обидчика. Не надо отрицать. Не лицемерь. Приятно.

Друзей у меня в то время не было, близких и любимых людей не осталось, так что вершил месть налево и направо, не опасаясь последствий.

Есть несколько вариантов мщения».

Вика записывает «варианты». Она прикладывает линейку и подчеркивает зелеными линиями заголовок.

– Я в магазин, – слышится женский голос за соседней дверью.

Вика не дожидается, когда человек выйдет, встает, сгребает листы в охапку и прижимается к стене.

Она не намерена объяснять посторонним, что ей понадобилось в чужом подъезде.

Мужской голос раздает указания из глубины квартиры. Говорит что-то о том, что ему нужно из покупок. Женщина топчется в прихожей.

Замок щелкает.

Дверь открывается.

– Мусор захвати.

Вика старается не шевелиться. Слышит, как гремят двери лифта, как кабина со скрипом отправляется вниз.

Проклятый пенал выскальзывает и падает на пол. Ручки брякают, рассыпаются по бетону.

– Здесь кто-то есть? – спрашивает мужской голос.

Вика не отвечает.

Сильнее вжимается в стену и перестает дышать.

– Сейчас оденусь и надаю по шее! Отмывай потом за вами подъезд! Наркоманы недоразвитые!

Вика продолжает молчать.

– Выходи! Я слышу, что ты там!

– Проваливай, – шепчет Вика, зажмурившись.

Она ничего не нарушает, и непонятно, почему она испугалась, но руки продолжают прижимать листы к груди, а внутренний голос повторяет: «Проваливай, проваливай, пожалуйста, уходи».

Мужчина топчется у двери. Он, наверное, заглядывает за угол, но с его ракурса девушку не заметить.

– Поназаводят котов, а потом вышвыривают бедолаг на улицу, идиоты бессердечные, – бурчит мужчина, возвращается в квартиру и закрывает дверь.

В полной тишине звон давит на уши. Вика стучит ногтем по подоконнику, это помогает. Успокаивает.

Она собирает ручки с пола и возвращается к чтению.

«Варианты, конечно, скорее условны, так как не всегда получается контролировать результат.

Но тем не менее могу выделить три основных.

Легкая, я называю ее «местью третьей степени». Это обычно ушиб, вывих, тошнота, неловкая ситуация.

От такой мести удар по твоим близким будет минимален. Если у обидчика при всех лопнут на попе штаны, твой близкий человек окажется в еще более щекотливой ситуации, но ему не будет грозить опасность.

Последствия всегда соизмеримы.

Дальше идет средняя, я называю ее «местью второй степени». Здесь уже посерьезней.

Сюда входят болезни, аварии, кирпич с крыши.

Чаще всего я пользовался именно «второй степенью». Оно и легче в исполнении, и обидчик надолго выходит из строя. Но пользоваться можно, только если ты одиночка.

От «второй степени» твой близкий умрет. Либо, если повезет чуть больше, тяжело заболеет. Думаю, здесь все индивидуально и зависит от конкретного человека и ситуации.

Есть еще одна, самая сильная.

Я называю ее «местью первой степени» или «летальной». Как ты уже догадался, заканчивается она смертью. Взамен твой близкий не просто умрет. Он погибнет в жестоких муках.

Эти, так сказать, данные, я повторюсь, лишь условны. Строятся на моих догадках и коротких пометках Михаила Григорьевича.

Не могу знать наверняка».

Вика записывает все три степени отмщения.

Подписывает, что выбирать один из вариантов можно, научившись контролировать свою злость.

Она опробует каждый пункт из блокнота на себе.

«Сложно объяснить, как выбрать намеренно тот или иной вариант. Это надо почувствовать.

Со временем придет.

Здесь, к сожалению, я тебе не помогу.

Единственное, чтобы тебя хоть как-то утешить, скажу, что я сам лишь спустя большое количество летальных узнал, что можно как-то постараться контролировать тяжесть последствий для обидчика.

Не обязательно, но чаще всего все закончится смертью».

Вика несколько раз перечитывает последнее предложение.

– У меня ничего не получится, – говорит она и ломает в пальцах карандаш. – Что мне делать?

Ее губы дрожат.

Все без толку.

Нет ни души на этой планете, у которой можно спросить совета.

«Сын, трудно такое признавать, но в определенный момент я начал получать удовольствие от проклятия. Не описать словами то блаженство, когда обидчик получает по заслугам.

И не просто получает – ты знаешь наверняка, что это твоих рук дело».

Вика стучит кулаком по страницам.

Выходит, очередной родственник ее ребенка – жестокий убийца. Для него смерть и страдания людей лишь большое количество экспериментов, способ достигнуть своих эгоистических целей.

Она вырывает и комкает лист.

Никогда! Никогда она не расскажет своему ребенку правду о том, кем были его родственники.

«Наступит в автобусе на ногу какой-нибудь неуклюжий пьяница. Стоит только подумать, и он уже валяется без чувств».

Вика выдирает очередную страницу. Очередной бумажный комочек приземляется на пол.

«Проблема только одна.

Если тебе не навредили, проклятие не работает. Не все из тех, кто тебе не нравится, причиняют неудобства. И не всем, кто тебе помешал, ты хочешь отомстить».

– Неудобства? Мразь! Какие же вы мрази!

Вика рвет тетрадь на лоскуты. Слезы льются по щекам. Глаза пробегают по строчкам, а пальцы выдергивают листы.

«Иногда приходится намеренно провоцировать выгодного человека.

Подлость?

Но иначе никак.

Иногда, чтобы получить желаемое, ты вынужден мстить тем, кому не хочется.

После немного мучает совесть, но это недолго.

Это проходит».

Вика закуривает. Вслед за сигаретой она поджигает обрывки тетради.

«Пока ты одинок, можешь ни о чем не беспокоиться.

Но когда твои враги падут лицом в песок и у тебя откроется множество дорог, будь начеку. Ты, словно ледокол, прорубишь свой путь к счастью. Стены рухнут. Ты вцепишься руками в наслаждение.

Вот тут-то и поджидает капкан.

Когда ты добьешься всего, о чем мечтал, у тебя появится новая, бесконечно глупая, запретная цель.

Ты обязательно захочешь с кем-то поделиться своим счастьем.

Не вздумай».

Вика поворачивает горящий дневник, чтобы огонь равномерно распространился.

Она не сможет научить жестокости своего ребенка.

Нет.

Она смахивает рукой со щеки слезу.

«Как только ты найдешь такого человека, попадешь в настоящий ад. Месть перестанет приносить удовольствие. Ведь твой близкий человек начнет страдать.

С этим невозможно бороться. Ни один человек не способен контролировать себя настолько, чтобы не испытывать злость. Можно научиться скрывать. Можно правдоподобно улыбаться, когда тебя оскорбляют. Но искренне? По-настоящему?

Только сумасшедший справится.

И запомни!

Все изменится, когда ты полюбишь.

Даже питомца не смей заводить. Идею приютить кошку или собаку сразу отбрось.

Животные хорошо чувствуют проклятие».

Вот, значит, почему ее любимец Шамп так себя ведет. Он чувствует. Идиотское проклятие на него действует.

«Запомни.

Любая нежность под запретом.

Те, к кому ты испытываешь теплые чувства, неизбежно пострадают. В конечном итоге они умрут из-за тебя. И ты станешь еще более жестоким.

Все усложнится».

Огонь съедает последние строчки, но Вика знает, что там написано. Они впечатались в сознание. Она мельком заметила, но мозг успел их прочесть.

«Самое гуманное и правильное. Сразу. Убить. Убить себя. В любом случае закончится все печально».

Трясущимися руками Вика распахивает окно.

Вика перегибается через подоконник, свисает и смотрит вниз. Она рассматривает старую кладку кирпичной стены. Гладит рукой неровный фасад.

Девушка старается надышаться.

Она втягивает носом холодный воздух. Закрывает глаза. Старается успокоиться. Старается побороть спазм.

Свежий воздух помогает, но не избавляет полностью от подступающей тошноты.

«Прыгай вниз, – звучит чей-то незнакомый голос у нее в голове. Голос просит, голос приказывает ей: – Прыгай».

Навязчивый голос сеет идею. Проклятая идея соблазняет. Идея запросто избавиться от удушающей боли, раздирающей тело изнутри, закрадывается в душу, пробирается от мозга по спине вниз. Скребется под кожей, заставляет поднять ногу и поставить ее на край.

«Прыгай вниз. Тебе сразу станет легче».

Вика послушно садится и свешивает ноги из окна девятого этажа.

Глаза у нее закрыты.

Свист в ушах успокаивает.

Голос все говорит и говорит.

Девушка понемногу двигается вперед. Еще чуть-чуть. Еще. Она всхлипывает. Ее плечи подергиваются.

Вика отпускает руки.

«Прыгай!»

Поток холодного ветра беспощадно ударяет в лицо, и девушка соскальзывает вниз.

Она лишь успевает вскрикнуть.

Мгновение, и ее колени упираются в кирпичи. Ее пальцы крепко цепляются за оконную раму. Драгоценный ребенок в ее животе толкается. Девушка борется за жизнь. За свою и за жизнь своего ребенка.

«Отпусти руки, и все закончится».

– Нет.

Кажется, рассудок понемногу возвращается. Девушка вновь может себя контролировать. Сон, наваждение отступает.

Вика пытается взобраться на подоконник, но ей не хватает сил. Это конец.

«Молодец. Ты все правильно делаешь. Не бойся. Разожми пальцы. Все закончится».

Вика делает выдох.

Она проиграла.

Ей не справиться. Она закрывает глаза. В голове всплывают любимые образы. Лица папы и мамы. Улыбающееся лицо брата. Влад.

– Простите меня, – говорит еле слышно. – Прощайте.

Пальцы отпускают карниз. Вика запрокидывает голову, прогибается, раскидывает руки в стороны, готовится к свободному падению.

Чья-то сильная рука подхватывает ее, втаскивает в подъезд, отряхивает и одновременно закрывает окно.

– Ты что? Глупенькая. Ты что же это вздумала?

Вика смотрит на мужчину, делает несколько шагов, и ее рвет.

– Пойдем.

Мужчина подхватывает ее под руку и ведет к себе в квартиру.

– Пойдем-пойдем, – приговаривает он и укладывает Вику на диван. – Отдохни. Полежи. Все хорошо. Все уже хорошо.

Девушку трясет. Она отказывается лежать. Нервно смотрит по сторонам. Явно не понимает, что происходит.

Нет.

Она больше никогда не совершит такую глупость, даже не подумает.

Нет.

Она не Влад. Она сильная. Справится.

– Вот, попей. – Мужчина протягивает стакан.

Вика выливает воду в руку и вытирает лицо. Она слизывает кровь с пальца, на котором еще висит обломок ногтя.

Она поглядывает на мужчину.

– Успокойся. Все хорошо. Ты в безопасности.

Что за непонятная сила подталкивала ее? Что за незнакомый голос? Так звучит отчаяние, страх?

Паника понемногу отступает.

– Мои записи. Бумаги.

– Не беспокойся. Если ты пообещаешь прилечь, я схожу и принесу их.

Вика кивает.

– Ты полежишь?

– Да.

Мужчина с сомнением смотрит на открытую балконную дверь.

– Без глупостей?

– Обещаю.

* * *

Лает Шамп.

Отец возвращается домой.

– Это я, – доносится его недовольный голос.

Вика слышит, как отец топает своими ботинками в прихожей. Шамп все не прекращая лает.

– Заткнись! – шипит раздраженный голос.

Что-то тяжелое, судя по звуку, стул, приземляется на лужайке возле пса.

Вика слышит, как отодвигается шкаф. Как открывается тяжелая дверь оружейного сейфа. Затем слышит быстрые шаги и то, как захлопывается входная дверь.

Он взял ружье?

Девушка выглядывает в окно.

Она видит, как удаляется за забором шапка на голове ее папы. Зачем он взял оружие? Куда он пошел? И он не закрыл за собой калитку, Шамп может убежать.

Но пес сидит посреди двора.

Вика быстро спускается к двери. Она хочет догнать папу, но двор стережет Шамп. Он набросится, стоит ей только появиться во дворе.

Она опять, через стену, чувствует на себе его взгляд. У нее возникает странная мысль. Она должна проверить. Должна убедиться в своей правоте.

Дергает, отодвигает занавеску.

Как она и думала, пес смотрит на окно, прямо на нее. Вика встречается с бешеным взглядом собаки. Ей опять кажется, что Шамп ехидно улыбается, глядя на нее.

Девушка стоит у двери.

Ее ладонь сжимает ручку замка. Она сейчас справится со своим страхом и выйдет к Шампу. Она должна. Вика не собирается быть пленницей собственного питомца.

– Если проклятие такое сильное, – медленно говорит Вика и смотрит на свои ладони, – мне нечего бояться.

Вика замечает, что отец оставил сейф незапертым. Ружье пристегнуто к держателю. Коробка с патронами на месте.

Какое-то время девушка сомневается. Папа никогда не оставил бы оружие без присмотра. Он не забыл бы запереть.

Что-то здесь не так.

Ее руки берут ружье. Непонятно откуда, но она знает, как пользоваться оружием. Ее пальцы ловко посылают патрон за патроном в ствол.

«Я погиб уже тогда, – звучит голос Бориса в ее голове. – Вернее, лучше бы погиб. Сразу, как жена сказала, что у нас будет ребенок».

Вика чуть-чуть приоткрывает дверь.

Секунду ждет.

Она не выглядывает в образовавшийся зазор. Она рывком распахивает дверь и стремительно идет по газону. Ее лицо ничего не выражает. Ее руки выставляют ружье вперед.

Пес рычит. Скалится.

«Это и стало началом конца. – Голос Бориса дрожит. – Вика, Влад. Простите».

Девушка почти переходит на бег.

Она не задумывается о том, откуда Борис знает ее имя или новое имя своего сына. Она не обращает внимания на чужой голос в своей голове.

Сейчас она схватит Шампа. Она покажет ему, где его место.

– Сидеть! – командует Вика и тычет ружьем в собаку.

Пес пятится.

– Сидеть, блохастая тварь! Я сказала сидеть!

Вика не контролирует себя.

Ее ноги сами преследуют пса. Она агрессивно наступает. Она убьет, пристрелит, задушит Шампа.

Сейчас она нажмет на курок, а затем ее пальцы вопьются в шерсть своего питомца, руки поднимут лохматого, истекающего кровью друга человека и со всего размаха ударят псом об угол дома.

Шамп скулит.

Он продолжает смотреть в глаза хозяйке. Он поджимает хвост. Кажется, он никогда не видел Вику такой.

– Будешь еще? А? Будешь? Я спрашиваю, будешь?!

Шамп, вероятно, больше никогда не станет лаять на Вику.

– Сдохни! – шипит Вика.

Раздается выстрел.

Пес взвизгивает.

Вика стреляет снова и снова.

– Сдохни. Сдохни, тварь!

Проклятое ружье все никак не прибьет собаку. Девушка стреляет. Жмет на курок снова и снова. До тех пор, пока самозарядное ружье не издает характерный щелчок, оповещающий о том, что патроны закончились.

Промахнулась? Все пули прошли мимо?

Вика хватает тяжелую собаку. В воздухе перехватывает и берет поудобнее извивающегося Шампа.

Вика его не отпустит.

Нет.

Она держит пса за задние лапы и несет к стене.

Несколько ударов об кирпичный угол. Всего пара, крепких ударов, и ее проблема решится.

Вика размахивается своим питомцем, словно запылившимся ковром.

– Сдох-ни.

Взмах.

Острая боль в кисти заставляет девушку отпустить пса.

Шамп скулит, отбегает в угол двора.

Вика смотрит на руку. Рассудок возвращается.

В том месте, где питомец укусил, проступают красные капли. Она двигает пальцами. Сочится кровь.

«Справедливость», – говорит голос Бориса.

– Что я делаю?

Вика смотрит на рану, на ружье. Она в ужасе вспоминает, как хотела убить своего питомца.

– Шампи. Малыш. Иди ко мне.

Пес удирает вдоль изгороди.

– Прости.

Шамп забивается под забор. Он скулит и трясется.

– Господи, – вырывается у Вики.

Она роняет ружье.

Оружие падает в траву с неестественным шелестящим звуком. Вика смотрит на зонт, который еще секунду назад, как ей казалось, был ружьем. Девушка поднимает зонт.

Раздается гром, и с неба льет проливной дождь.

Вика стоит под зонтом, смотрит на испуганного Шампа.

«Влад, – продолжает спокойный голос Бориса. – Тебе нужно узнать, как погибла твоя мама».

Вика убирает зонт в сторону. Ловит капли дождя ртом.

«Вика, узнай, как я умер».

– Ты хочешь, чтобы я?..

– Да.

– И как?

– Как-как. Просто. Словил в прямом смысле за задницу. Вытащил из окна. Схватил в воздухе и силой затолкал в квартиру.

– Может, вызовем полицию? – спрашивает женский голос.

– Не начинай. Девчонка ошиблась. Зачем ей еще больше проблем? Нормальная же вроде бы с виду.

Вика открывает глаза.

Она спала. Уснула у незнакомца дома.

– Все они с виду нормальные. А ты не боишься, что, если ничего не сделать, она повторит, и на этот раз успешно?

– Не повторит.

– Кто будет виноват?

– Не сочиняй.

– Я, например, не готова брать на себя такой грех.

Вика замечает возле дивана свои записи. Торопливо собирает их.

Осталось незаметно пробраться к выходу.

Нет никакого интереса объясняться или выслушивать нравоучения. Тем более не хочется дожидаться, когда женщина убедит мужа вызвать полицию или скорую.

Семейная пара продолжает ссориться, решая, как поступить с девушкой.

– Спасибо вам, – шепчет Вика и закрывает за собой дверь.

* * *

Церковь не помогла. Но опускать руки Вика не намерена. Она нашла несколько телефонов и сейчас ждет девяти часов, чтобы начать обзванивать экстрасенсов. Вика хорошо воспитана, она не станет звонить слишком рано. Тем более наверняка гадалки и прочие ведуньи в силу профессии спят до полудня.

– Спиритический сеанс, – говорит Вика сама себе и подвигает телефон.

Набирает первый попавшийся номер.

– Добрый день. Это потомственная ясновидящая?

– Добрый день, – слышится в трубке томный голос. – Я знала, что вы мне позвоните. Только я ждала вашего звонка ровно две минуты назад.

Вика удивленно приподнимает брови.

– Да, это, наверное, потому, что я долго не решалась набрать ваш номер.

– Вижу и это. От меня ничего не скроется. – Голос ясновидящей звучит чересчур манерно.

– Госпожа Эльвира, я звоню, чтобы…

– Зовите меня просто Эльвира. – Свое имя она произносит нараспев, затягивая звуки «ль» и «ви». – У вас светлая душа, ей позволено общаться со мной без регалий и званий. Хотя они, как вы понимаете, у меня имеются. Кхм. И в больших количествах.

– Я бы хотела записаться на сеанс. Меня зовут Вика…

– Стойте-стойте. Не говорите мне, – перебивает собеседника потомственная ясновидящая. – Сама все расскажу. Знаю, как вас зовут. Вас зовут красивым именем римской богини победы. Виктория.

– Но как вы?..

– Не надо лишних вопросов. Записываю вас на четверг, ровно на восемнадцать тридцать пять.

Вика морщит лоб. Ей не хочется ждать до четверга.

– А можно?..

– Да, – опять не дает договорить потомственная ясновидящая. – Можно.

– Но я же не успела задать вопрос.

– Я же уже сказала, что все знаю. Вы не хотите ждать четверга. И мой ответ на ваш вопрос – да, можно сегодня. Можно через час.

– Здорово! Я готова.

– Знаю, что готова. Но это будет стоить дороже. Кхм. Понимаете меня? За срочность, так сказать.

– Понимаю. Все понимаю. Я согласна.

– Просто мне придется многое отменить. Например, перенести других нуждающихся в помощи. Плюс это же все влияет на мой собственный энергетический настрой.

– Я все-все понимаю. Я согласна.

– Тогда жду вас ровно через пятьдесят восемь минут. И учтите, услуги по двойному тарифу.

Вика кладет трубку и проверяет кошелек.

Тех денег, что оставил Влад, почти не осталось. Собственных сбережений нет. Придется залезать в папин тайник. Этот клад под матрасом и тайником не назовешь, все в семье знают, где он деньги хранит. Но воровать оттуда Вике ни разу не приходилось. Она и сейчас бы не взяла, если бы не безвыходная ситуация.

Помощи ждать неоткуда, все, что остается, – довериться экстрасенсу Эльвире. Как гласит объявление: «Потомственная гадалка, экстрасенс, владычица Таро и светлый маг-спиритуалист госпожа Эльвира Небеснова выручит из любой беды и решит все ваши проблемы».

Вика отсчитывает купюры, возвращает стопку под матрас и поправляет покрывало.

Эльвира живет на другом конце города, но вызывать такси – непозволительная роскошь. Если поторопиться, можно успеть общественным транспортом.

Невелика беда, если опоздает на пять минут.

По пути на остановку Вика замечает странное оживление возле соседнего дома. Мигалки. Полиция. Скорая.

– Что здесь случилось? – обращается она к мальчишке, который с любопытством наблюдает за происходящим с ветки дерева.

– Два трупака, – говорит он и продолжает смотреть куда-то в сторону соседнего дома. – Вон понесли. Говорят, эти взялись за руки и выпрыгнули с балкона. Муж и жена вроде бы. Эх, жаль, меня поближе не подпускают.

Вика не уточняет. Ей все понятно. Она знает наверняка, кто и почему там умер. Это ее вина.

Это проклятие.

* * *

– Отнесите его.

Старик одной рукой придерживает голову своего ученика, другой обнимает его за плечи.

– Ему нужно отдохнуть. Путешествие в мир духов отнимает много сил.

Собравшиеся шаманы переносят изможденное тело парня на кровать из веток. Они обступают молодого ученика со всех сторон. Рассаживаются вокруг и наблюдают за его сном.

– Самое трудное впереди, – тихо говорит гость в накидке из перьев. – Ни у кого не осталось сомнений насчет мальчишки?

– Все, как предсказано, – подтверждает наставник. – Он и есть, – старик подбирает нужные слова, – наш предводитель.

– Это еще нужно будет посмотреть, – бурчит хриплым голосом бородатый шаман.

Он самый крупный и мускулистый из присутствующих. Он выделяется на фоне остальных. На его голове череп какого-то животного, в руке металлический посох. У него необычно темная кожа, сплошь покрытая татуировками. И взгляд… взгляд, полный ненависти ко всему и всем.

– Нужно – значит, подождем.

– Собрали всех. Больно много чести сопляку. Очередной выскочка.

– Побольше уважения! – Наставник встает. – Кажется, мой ученик уже все доказал.

– Присядь, ищейка престарелая. Куда подорвался? Не собираешься ли ты ударить меня? – Его глаза блеснули хитрым огоньком. – Что твой выкормыш и кому тут доказал? Любой недоносок из ваших поисковиков, – громила сплевывает на землю, – не хуже спляшет у костра.

– Замолчи!

– Темный дело говорит, – встревает в спор шаман с накидкой из перьев. – Ничего не ясно. Нужно ждать. Он еще не бросил себе вызов.

– Бросит! И победит! – говорит старик и демонстративно отворачивается от гостей.

– Когда победит, вот тогда и будем трепаться. А пока неизвестно, на чьей стороне окажется сопляк. – Громила заходится грубым смехом. – Может, нас ждет черный рассвет?

– Никогда! Он не станет.

– Никогда? Он уже черный! – не дает договорить татуированный. – Так что заткни пасть, старик.

* * *

– Здравствуйте, госпожа Эльвира. Это я вам звонила.

– Да-да, Виктория. Проходите. И я уже вам говорила, зовите меня просто Эльвира. Слово «госпожа» перегружает энергетику, когда я общаюсь со светлой душой.

– Простите, я забыла.

Вика проходит в комнату, попутно осматривает квартиру.

Ничем не примечательная, обыкновенная квартира. На стене в углу висит какой-то языческий оберег, под ногами ковер с геометрическим узором, под потолком люстра на три плафона.

– Сюда. В мой кабинет.

Ясновидящая зовет Вику в комнату.

Отчего Эльвира решила называть пустую, со столом в центре и кроватью в углу спальню кабинетом?

– Садись, Виктория.

Эльвира усаживает гостью за стол, сама садится рядом.

– С чего начнем? Можем на кофейной гуще погадать. Узнаем все о твоем суженом.

– Нет. Я по другому вопросу.

– Хорошо. Брошу карты, посмотрю, когда богатства придут к тебе, или составим персональный гороскоп.

– В объявлении сказано, вы проводите спиритические сеансы. Сказано, что можете связаться с духом умершего. Это так?

Госпожа экстрасенс приподнимает брови, приспускает веки, вытягивает шею и расправляет плечи.

– Естественно. Это мое основное направление.

– Мне нужно.

– Знаю, Виктория. Я все знаю. Ты хочешь связаться с умершим человеком. Я помогу. Только это стоит немного дороже.

Вика ерзает на стуле. Ей не терпится.

Если все пойдет по плану и она свяжется с духом убитого шамана, возможно, она сумеет уговорить его снять проклятие.

– Секундочку. Мне нужно подготовиться, – говорит ясновидящая и встает из-за стола.

Эльвира выходит из кабинета и тут же возвращается с пакетом в руках. Она ставит на стол хрустальный шар, завешивает окно покрывалом, поджигает черную свечу и гасит свет.

– Не волнуйся. Возьми меня за руку.

Вика не любит трогать незнакомых людей, но выбирать не приходится, и она послушно выполняет указания. Рука у Эльвиры шершавая, сухая. Ногти длинные, остро запиленные. Пальцы тонкие, и на каждом по крупному кольцу. Если Вика случайно сожмет ладонь посильнее, скорее всего костяшкам экстрасенса не поздоровится из-за перебора с бижутерией.

– Как зовут духа?

– Какого?

Эльвира кладет свободную руку на шар, закрывает глаза и повторяет вопрос:

– Как звали человека, с которым ты хочешь поговорить?

Вика пожимает плечами:

– Я не знаю. Мы с ним не знакомы. Все, что о нем известно, так это то, что его расстреляли. Еще, кажется, он был шаманом.

– Помолчи. Больше ни слова. Я нашла, – шепчет Эльвира и подергивает, словно опытный рыбак удочку, руку своей клиентки. – Закрой глаза.

Вика щурится. Сквозь прикрытые ресницы следит, как госпожа ясновидящая раскачивается на стуле. Слышит, как сопит ее нос на вдохе и как мычит ее рот на выдохе. Видит, как ее выкрашенная в синий взлохмаченная челка перелетает с одной стороны лица на другую.

– Говори, Вика. Что ты хочешь узнать? Точно формулируй! – говорит ясновидящая сквозь зубы и продолжает подергивать за руку.

– Я же уже сказала. Госпожа Эльвира, хочу поговорить с духом.

– Я не Эльвира! – рассерженно шипит экстрасенс, не разжимая челюстей. – Твой проводник связал нас! Ты хотела со мной говорить! Говори! Я жду! Спрашивай!

– Как вас зовут?

Голос Вики дрожит. Не от страха. Вернее, от страха, но от иного. Она боится, что ее план не сработает.

– Ты тратишь мое время! Ты смеешь беспокоить меня только для того, чтобы узнать, как звали меня при жизни? – Рот шипит, ногти Эльвиры царапают хрустальный шар.

– Нет-нет. Простите. Я хочу извиниться. Мне нужно знать как.

– Прощаю, – перебивает дух. – Живи спокойно. Я прощаю тебя.

– И проклятие? Вы его отмените?

Рот Эльвиры искривляется в улыбке. Челюсть движется из стороны в сторону. Пальцы впиваются своими кольцами в руку Вики.

– Про отмену речь не идет.

– Но я же не виновата. Я ни при чем.

– Знаю, поэтому и прощаю. А с проклятием разберется твой… наш проводник. Благодари госпожу Эльвиру. Если бы не она… Уважаю ее. И дам ей указания, как снять порчу.

– Не порчу. Проклятие.

– Да-да. Проклятие. Госпожа Эльвира поможет тебе.

Экстрасенс широко распахивает глаза. Делает глубокий вдох, словно проплыла километр под водой и только что вынырнула из бассейна. Трет руками лицо.

– Как все прошло? Он поговорил с тобой?

Вика пожимает плечами. Не такую беседу она представляла себе. Слишком уж сеанс на обман похож.

Эльвира начинает кашлять. Не может остановиться. Показывает на стакан, чтобы Вика подала его.

– Спасибо, – говорит уже спокойным тоном госпожа экстрасенс. – Так что сказал дух?

– Он сказал, что проклятие не снять.

Ясновидящая, кажется, сейчас лопнет от удивления.

– Как? И я не могу помочь?

– Похоже, нет. Это не спиритический сеанс. Что угодно, но не он. Не знаю, как это назвать.

– Это называется справедливость! – говорит Эльвира мужским голосом и заходится смехом.

В комнате, и без того темной, гаснет свет. Свеча горит, блики от огонька движутся на стене, но краски меркнут. Стены покрываются тусклыми зелеными паутинками.

– Это и есть справедливость, – продолжает мужской голос сквозь смех. – Истинная.

Сработало!

Вика готова расплакаться от счастья. Ей ни капельки не страшно. Она этого и хотела. Это ее шанс. Она сейчас бросится на колени и станет умолять шамана простить и спасти ее ребенка.

– Прежде чем ты начнешь умолять, – продолжает говорить уже без смеха рот Эльвиры, – разберись.

– Я знаю. Я все прочла. Михаил Григорьевич заслужил. Но это уже не он. Это дети.

– Мне жаль тебя, девочка. Ты в самом деле не виновата. Но ты носишь потомка. Это дурное наследие.

Вика на всякий случай прикрывает руками живот. Если экстрасенс, одержимая духом, набросится, нужно быть готовой дать бой.

– Что мне делать?

– Нужно прервать линию. Нужно. Убить ребенка.

– Ни за что.

– Мне нечего добавить. Будешь страдать ты, будут страдать твои близкие, а после и другие невинные. Таково слово черного шамана. Прощай.

– Нет. Пожалуйста. Должен же быть выход.

– Выход? – Госпожа экстрасенс опять смеется. – Это племя недостойно жизни. Смерть – единственный выход.

– Но…

– Здесь дело не только в подонке комиссаре. Весь род. – Мужской голос тяжело вздыхает. – Ладно. Как там твоя подруга говорила? Возьми меня за руку, я покажу правду, а ты сама решишь, достоин ли комиссаровский род жить.

* * *

– Эй, мужчинка! – раздается голос за спиной.

Определенно незнакомец обращается ко мне.

Нет.

Лучше не оборачиваться.

Пройду вперед, сделаю вид, что не слышу. Лучше уйти. Поскорее. Но лучше шаг не ускорять, я и так двигаюсь с хорошей скоростью.

Выйду на проспект, на освещенный участок, и проблема решена.

– Глухой, что ли? Эй!

Если я сейчас побегу, буду выглядеть глупо. Человек, возможно, просто хочет узнать дорогу или попросить закурить.

– Подожди. Куда ты так нацелился?

Голос за спиной насмехается. Этот кто-то присвистывает.

Нет.

Нельзя останавливаться.

Он не хочет спросить дорогу. Нужно бежать. Лучше я буду выглядеть нелепо. Лучше пусть незнакомец сочтет меня трусом.

Бегу.

Незнакомец гонится за мной.

Сворачиваю за угол.

Спотыкаюсь о какую-то корягу. Перепрыгиваю через скамейку. Цепляюсь, проскальзываю между деревьями, ныряю в арку и снова за угол.

Проклятые темные дворы.

Черт меня дернул сократить путь. Это все проклятая лень. Лишние триста метров по проспекту. Каких-то дополнительных десять минут, и все. Дом, безопасность. Нет же. Надо было попереться через дворы. Ни одного фонаря, ни одного прохожего.

– Стой! – раздается за спиной.

И не подумаю.

– Держи его! Окружай! – кричит раздраженный голос.

Теперь меня преследует несколько человек. Я могу лишь догадываться об их точном количестве по каким-то шорохам и топоту в темноте.

Один на один еще куда ни шло. Но против толпы…

А как же хваленые рекомендации? Злоумышленник не станет гнаться за вами, если вы начнете удирать. Не нужно лишних разговоров. Разворачивайтесь и со всех ног бегите. Простое универсальное средство. Короткая пробежка, и, считайте, вы спасены. Злоумышленнику проще найти другую, более покладистую и сговорчивую жертву.

Продолжаю бежать.

Нужно следить за дыханием. Два шага – вдох, два шага – выдох. Я, безусловно, в гораздо лучшей физической форме, чем подворотная шпана.

– Стой, падла. Пожалеешь!

– Нет-нет. Нет-нет, – еле слышно выдуваю сквозь зубы слова. Два на вдохе, два на выдохе в такт бегу.

Когда на моем пути возникают два широкоплечих силуэта, которые мне никак не обойти, в голову закрадывается мысль о том, что моя ночная физкультминутка была пустой тратой времени и сил. Лучше бы, наверное, я сразу его послушал и не стал убегать.

В результате меня все равно догнали. Вернее, загнали.

– Ы-хы-хы. Он здесь. Мы его отрезали, – смеется темный силуэт и зовет своих дружков.

Меня со всех сторон окружают. Все пути отступления перекрыты.

Попался.

Пытаюсь успокоиться. Дать бой толпе у меня нет в планах. Я не самоубийца и не Брюс Ли. Остается держать себя в руках и – как там учат на занятиях по самообороне для чайников? – не показывать страха, выполнять требования и при первой же возможности обратиться в милицию.

– Все? Набегался, спортсмен? – спрашивает мой запыхавшийся преследователь.

Я не шевелюсь. Украдкой смотрю по сторонам.

Звать на помощь? Но кого? Здесь это бесполезно. Кто осмелится выйти из квартиры в темный двор, бросить вызов банде и заступиться за незнакомца? А милиция? Можно даже и не мечтать, что они окажутся в нужное время в нужном месте. Как гласит инструкция, не паникуем, выполняем, после обращаемся.

– Чего ты разбегался, спортсмен?

Ко мне подходит тот, который первым пристал. Похоже, их главарь.

– Молчишь? Бегун.

Его лицо скрывает шарф. На голове у него низко натянута вязаная шапка-петушок с надписью «Спорт» на весь лоб.

– Ты что окаменел? Так сильно испугался, что ли?

Компания заливается смехом.

– Ы-хы-хы. Только посмотри, какой сладкий попался, – говорит силуэт справа от меня.

Судя по тону его речи, у говорящего критично не хватает зубов во рту и мозг не обременен интеллектом.

Главарь жестом приказывает всем заткнуться.

– Ты зря волнуешься. Расслабься, спортсмен, – говорит он, и я чувствую, что под шарфом он улыбается. – Поделись мелочью с ребятами да ступай себе дальше. Что скажешь? По-моему, справедливо. Согласен?

Не согласен. И я без труда проучил бы наглеца.

Но.

У меня в кармане есть мелочь. Собираю ее в кулак и протягиваю зашарфованному главарю.

– Ы-хы-хы-хы. Грыча, он нас за кого держит?

– Кому сказал заткнуться?

Главарь кричит на беззубого и пинает меня.

Монеты разлетаются по асфальту.

Удар его ботинка пришелся мне в солнечное сплетение. От падения спасает то, что силуэты-подельники с двух сторон подхватывают меня под руки.

– Ы-хы-хы. Понял, молчу.

Мне выкручивают руки. Я смотрю на асфальт, на их ноги и удивляюсь своей гибкости.

Главарь наклоняется ко мне. С такого расстояния я могу почувствовать, как от него несет спиртным.

– Не обижайся. Так надо. Ты же по-хорошему не согласен? Ты же, оказывается, жадный спортсмен.

Я откашливаюсь и говорю, что согласен.

– А, так ты согласен? Тогда поднимите товарища! Что вы как изверги какие-то!

Я опять слышу смех беззубого.

Ы-хы-хы, и меня отпускают.

– Давай.

Я достаю из внутреннего кармана паспорт и протягиваю главарю.

Он довольно кивает. Достает из документа стопку аккуратно сложенных купюр.

– А ты знаешь?.. – Он открывает и читает паспорт. – Знаешь, Борис, что не рекомендуется носить деньги и документы вместе?

Я киваю.

Мне сейчас нет разницы, что он там говорит. Меня не волнует, что я лишился всех денег. Пусть даже изобьют, если хотят. Главное, чтобы я, не дай бог, не пожелал им гадости.

Главное, не злиться.

Проще перетерпеть.

– Ладно, Бориска, держи. – Он возвращает мне паспорт.

– Ы-хы-хы. Бориска. Грыча, слышал, как нашего нового друга зовут?

Я не двигаюсь.

Жду, что будет дальше, и прокручиваю в голове приятные воспоминания. У меня родился сын. Меня дома ждет жена.

– Грыча, Хан, по удару, – командует главарь.

Меня валят на асфальт и несколько раз бьют. Главарь следит, чтобы его подельники не переборщили. Он садится рядом на корточки и поясняет: это мне за то, что я сразу не остановился и заставил его побегать.

– Ы-хы-хы. Бориску побороли.

Я лежу, прикрываю голову руками и улыбаюсь. Я должен думать о хорошем, о семье, о вкусном ужине.

– Ладно, Борис, свободен. Можешь бежать. Ты же так любишь бегать, – говорит он, раздается свист, и я слышу, как удаляются их шаги.

Вроде бы удалось.

Я не пожелал им плохого. И я вроде бы даже не зол.

Нужно поскорее возвращаться домой и все проверить.

Мне нужно задуматься о новой работе. Нужно подобрать профессию, которая позволит избегать людей. Мне лучше жить в отдалении. Займусь фермерством. Или заведу коз. А лучше и то и другое.

Размышляя и фантазируя на тему смены профессии, я без новых происшествий добираюсь до дома.

– Что случилось?

– Ничего. Не обращай внимания, мелочи.

Убираю в шкаф разорванную куртку, разуваюсь и прохожу в комнату.

– Какие мелочи? На тебя что, напали?

Я не отвечаю. Незачем ее беспокоить.

– Ты обратился в милицию?

– Успокойся. Давай будем ужинать. – Обнимаю испуганную женщину. – Все хорошо.

Жена не спорит.

Ее не устраивает ответ, но она понимает, что подробностей не добьется. Она разливает по тарелкам суп. На столе появляются приборы и хлеб.

– Как Миша? Не буянил?

– Днем немного покапризничал. Сейчас поел и спит, – говорит она и старается не смотреть на ссадины и синяки мужа.

Она уткнулась взглядом в солонку и не видит, как я улыбаюсь, когда она говорит о моем сыночке.

– Молодец, Мишутка.

Я тоже сейчас поем, поцелую ребенка и лягу спать.

Я заметил, что чем больше я сплю, тем меньше хочется злиться. Сон – лучшее лекарство, лучшая профилактика.

– У меня отняли деньги, – говорю и сам удивляюсь своему невозмутимому, спокойному тону.

– Что?

– Но это не страшно. Завтра я…

– Что значит «не страшно»? – перебивает она и начинает кричать: – Надо срочно звать милицию!

– Не надо.

– Ничего не хочу слышать! Пусть ловят подонков! Пусть вернут.

– Не надо.

– У тебя ребенок и жена. Чем ты собираешься платить за продукты? Или нам прикажешь не есть?

Вот только этого мне не хватало.

Так-так. Нужно срочно успокоиться. Только не разозлиться. Держать себя в руках.

– Что молчишь?

Я продолжаю помешивать ложкой суп.

Мои мысли сейчас далеко. Я сейчас играю с Мишкой в футбол. Он с разбегу бьет по воротам, а я намеренно уворачиваюсь и пропускаю гол. Сын радуется. Он смеется, смог обыграть папку.

– Ау! Боря!

– Родная, я пойду посплю. Очень устал.

Поднимаю и выпиваю из тарелки порядком остывший суп.

– Очень вкусно, спасибо.

Я тянусь, чтобы поцеловать жену, но она уворачивается, отчего получается чмокнуть ее в макушку.

– Спокойной ночи.

Она не отвечает.

Пусть так. Разбираться с ее настроением сейчас просто нет сил. Завтра. Утром встану пораньше, приготовлю завтрак или еще чего придумаю. Завтра извинюсь.

Прохожу мимо детской. Смотрю на Мишку. Сын спокойно спит, высунув из-под одеяла пятку. Посапывает. Осторожно, чтобы не разбудить, поправляю одеялко и ухожу спать.

Говорят, нельзя держать эмоции в себе. Говорят, это все плохо закончится. Можно даже сойти с ума, если постоянно копить в себе негатив. Не сдерживайся. Лучше выругайся. Или поплачь. Рано или поздно эмоции вырвутся на волю, и тогда не поздоровится.

Руки автоматически складывают одежду на стуле. В каком бы состоянии я ни был, привычки срабатывают на раз-два.

Как только голова касается подушки, проваливаюсь в сон.

Поспать – единственное мое лекарство. Перезапустить систему. Во сне я и моя семья в безопасности. Есть еще вариант напиться вдрызг. Скорее всего, это помогло бы. Но тут тоже никаких гарантий. Страшно. Если после выпитого не сразу отключусь? Если, не контролируя себя, сорвусь?

Разбудили меня голоса, доносящиеся из коридора.

– Да, я вызывала. Проходите.

Не знаю, как долго я спал. Может, час, может, два.

Слышу чьи-то громкие шаги. Кто-то ходит в обуви у меня по квартире.

– Он спит. Сейчас я разбужу.

– Я не сплю, – кричу из кровати. – Я все слышу.

В комнате появляются два милиционера.

– Доброй ночи, гражданин.

Я не отвечаю. Смотрю на жену.

Она без моего ведома позвала их. Несмотря на мой запрет. Вызвала. И сейчас я должен, сидя в одних трусах, спросонья бороться с собой, со своей подкатывающей злостью.

– Нам поступило обращение. От гражданочки. Что на вас было совершено разбойное нападение.

– Нет.

– Как нет? Гражданочка утверждает.

– Она утверждает, вот с ней и разговаривайте, а меня оставьте в покое.

– Борис, пожалуйста. Расскажи, пусть найдут.

– Иди на хер. Вместе со своими милиционерами.

– Уважаемый! Предупреждаю. Выбирайте выражения.

Если в наполненный водой стакан осторожно добавлять по монете, вода может выйти за края. Поверхностное натяжение удерживает воду. Над стаканом образуется бугорок, но жидкость остается внутри. Этот процесс может продолжаться довольно долго. Но в какой-то момент, неважно, насколько осторожно ты опускаешь монету, вода перельется через край.

Запах разлагающейся плоти ударяет в нос.

Вика открывает глаза.

Комната вновь обретает краски.

Эльвира сидит за столом. Кажется, спит. Вика все еще держит экстрасенса за руку.

– Я все видела. Он не сдержался.

– Кто? – Эльвира спрашивает полушепотом. Она явно напугана.

Ясновидящая все еще пытается говорить с интонацией эксперта в духовных вопросах, но ей явно не по себе от происходящего. Старается выглядеть убедительно, но ее подвижные брови подняты выше обычного.

– Он старался, но не справился. Он разозлился.

– На кого?

Вика говорит сама с собой, а госпожа Эльвира спрашивает сама у себя. Экстрасенс торопливо убирает со стола и снимает покрывало с окна.

– Хуже этого себе представить трудно.

– Чего этого?

Вика выходит в прихожую вслед за госпожой Эльвирой.

– Получается, Влад чудом не пострадал.

Вика протягивает деньги за сеанс и обувается.

– Получается, как получается, – говорит Эльвира и возвращает деньги девушке.

– Но что хотел мне показать шаман?

– Да-да, шаман.

– Да заткнись ты уже! – срывается Вика на гадалку. – Видишь же, не с тобой разговариваю!

– Да-да, разговариваю, – отвечает Эльвира и выталкивает гостью за порог. – Да-да, видишь.

Вика молча уходит.

Она погружается в свои мысли и медленно спускается по ступенькам. Если разозлиться на обидчика, страдает близкий человек. Но если обидчик и есть твой близкий?

– Виктория, – зовет Эльвира.

– Что?

– Не приходите больше. Никогда. Забудьте ко мне дорогу.

Вика не отвечает.

Она и так не собиралась возвращаться к шарлатанке.

* * *

«Твоя мама умерла из-за того, что я не смог справиться с эмоциями.

Твоя мама умерла из-за меня.

На глазах у меня».

Вика разделяет, перемешивает обгоревшие страницы и кладет в рот кусочек шоколадки.

Она разжевывает сладость и удивляется тому, что ее совершенно не трогает слезливая история родителей Влада. Ее больше не заботят окружающие. Голову занимает лишь беспокойство о благополучии ее будущего ребенка. А остальное? Да гори оно огнем.

Вика запивает чаем шоколад и переворачивает страницу.

«Милиционеры стояли столбом и смотрели, как она падает, корчится от боли, истекает кровью. Смотрели, как я ползаю рядом и умоляю.

В тот вечер вместе с твоей мамой умерла часть меня.

Не передать словами, скольких сил мне стоило не отправить на тот свет милиционеров и всю ту банду вместе с их главарем.

Только ты.

Только ради тебя».

Вика пролистывает последние страницы дневника. Бегло читает и параллельно собирается выходить. Как бы сильно ни хотелось остаться дома, придется ехать в больницу.

Девушка накидывает куртку.

«Понимаешь, когда она умерла… Когда не стало единственного человека, который был мне дорог, я понял, что остался ты.

Мой сын.

Значит, все эффекты падут на тебя.

И чтобы с тобой ничего не случилось, я вынужден так поступить.

Я отдаю тебя».

Вика убирает блокнот. Очевидно, ничего полезного в дневнике не осталось. Она пробегает взглядом по последним строчкам.

«Когда ты будешь читать это послание, знай, что я покончил с собой ради тебя. И я больше ни о чем не жалею.

Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь.

Но я очень на это надеюсь.

С любовью, твой папа.

Б. М.»

Вика берет с полки ключи, машинально смотрится в зеркало.

Крик сам вырывается у нее изо рта.

Из зеркала на нее уставилось изуродованное, окровавленное лицо. Ее внешность меняется до неузнаваемости. Кожа покрывается волдырями. Пузыри лопаются, кровь брызжет. На то, что в отражении именно она, указывают лишь прическа да мамины сережки.

Вика потирает глаза.

В отражении снова стоит обычная она. Девушка, испуганная и истощенная.

– Что это значит? Хватит! Почему ты молчишь? Давай. Хватит меня пугать. Покажись.

Вика всматривается и замечает, что у нее на голове появились седые волосы. Она прячет их под шапкой.

Ничего.

Это все проклятый дневник. Это все нервы. Это гормоны. У всех беременных так.

– Это справедливость. Истинная. Ну. Скажи! Объявись! Я хочу с тобой поговорить!

Тишина.

Вика закрывает дверь, убирает ключи в карман.

Она грозит пальцем Шампу, чтоб не смел, даже не вздумал залаять.

Она поедет забирать Димку. А еще она обязательно зайдет в магазин и купит сразу несколько упаковок краски для волос.

* * *

– Спасибо. Я ваш должник.

– Езжайте, не беспокойтесь. И за Мишенькой присмотрю, и, если придут справляться с работы, все передам.

Оставляю конверт с деньгами, беру чемодан и билет.

Доверия к нянечке особого нет, я с ней не знаком, но ее рекомендовал уважаемый коллега, плюс ко всему выбора у меня другого нет.

– До встречи. Максимум через пять дней вернусь.

– Борис, не переживайте. Спокойно занимайтесь своими делами, мы с Мишенькой не заскучаем. Хорошей дороги.

Вика открывает глаза.

Она сидит на автобусной остановке. Вокруг полно народу, но никому нет дела до девушки, потерявшей сознание.

На этот раз видения не пугают. Вика начинает привыкать к потусторонним посланиям. Еще неделю назад после такого она бежала бы на прием к врачу, сама просилась бы лечь в психбольницу. Но теперь она знает. Уверена, что шаманы, духи и проклятия существуют.

– Покажи еще. Пожалуйста. Я хочу разобраться. Покажи, умоляю.

– Ладно, – говорит мужчина, который сидит рядом на скамейке. – Без проблем. – Он переворачивает газету на предыдущую страницу. – Если хотите, я оставлю вам, дочитаете. Мне не жалко.

Вика не отвечает.

Подбегает и протискивается в закрывающиеся двери автобуса.

Мужчина с газетой удивленно спускает на нос очки, машет на прощанье рукой и перелистывает страницу.

Спустя несколько часов борт военного самолета поднимает меня в небо. Благодаря связям, сохранившимся от покойного полковника, бутылке коньяка и большой доле везения меня согласились подвезти на север. Всего несколько часов перелета, и я смогу отправиться на поиски семьи шамана.

Как я буду их искать? Что я буду делать? Ума не приложу. Но сидеть и бездействовать нельзя.

До меня дошли слухи о тунгусских шаманах. Попробую их отыскать и попросить помощи.

– Эвенки гостеприимный народ. Ты, Борис Михайлович, главное, сам будь вежлив, и ты влюбишься в эти края и в этих людей.

После слова «влюбишься» меня передергивает.

Я жму руку пилоту и отправляюсь на поиски потомков шамана.

– Мне долго ждать? – Кажется, рассерженный голос вот-вот перейдет на грубость.

– Что?

– Проезд, говорю, оплачивать будете или мне ссадить вас?

Вика протягивает деньги.

Кондуктор небрежно пересчитывает и отрывает взамен талончик.

Вика смотрит в окно. Похоже, она вновь провалилась в видения. Это выматывает. Она проехала всего пару остановок, а ощущение, словно несколько дней прошло. Вика пересаживается на свободное место у окна, подальше от любопытных пассажиров, и закрывает глаза.

Никогда не любил зиму.

Терпеть не могу белый цвет. А сочетание холода, снега и забытых богом краев нагоняет на меня тоску.

Собираюсь остановиться в гостинице.

Я бы и рад поселиться у знакомых. Домашний уют, вкусный ужин, приятная беседа. Но, к сожалению, таких людей у меня нет. И не было. Ни здесь, ни в каком-либо другом городе на этой планете одиночек.

Захожу в первую попавшуюся ночлежку.

Гостиница «Северная».

«Мест нет».

Естественно. Их никогда нет. Привычная табличка, которая выставляется в каждой гостинице страны. «Мест нет» означает, что простому смертному не переночевать в подобном заведении. Картонка, которая означает лишь одно: гражданину, если он не чиновник, следует передать администратору бутылочку коньячку или плитку шоколада.

После короткой беседы и неприятного знакомства с женщиной-администратором заселяюсь в номер.

Я еще не успел расположиться, но, кажется, уже начинаю понимать, почему гостиницу назвали «Северная». Не из-за географического положения. Нет. Здесь внутри холод собачий, еще хуже, чем снаружи.

Номер люкс.

Из мебели – потертое кресло, покосившаяся тумбочка, старый кривой стол, на котором стоят графин с трещиной и два граненых стакана. Шкаф с незакрывающейся дверцей да кровать.

Хочется проветрить. Запах старых шуфлядок, влажных непросушенных простыней и средства против моли выедает глаза. Но желание сохранить хоть немного тепла заставляет передумать.

На овальном зеркале висит кипятильник. Провод сильно изношен, вот-вот порвется. Нагревательный прибор, который по факту запрещен в гостинице, да еще и в практически сломанном состоянии.

Приемник в углу можно не проверять. Гарантированно не работает. Пожелтевший штепсель свисает со спинки кровати.

На этой же спинке кровати висит вафельное полотенце. Остается только надеяться, что оно свежее, хотя странные круглые пятна ржавчины на нем заставляют сомневаться в этом.

Удобства в коридоре. Но искать не пойду. Поверю на слово администратору. Она говорит, что исправен санузел, вот и славненько. Тем более если и не исправен, что я стану делать? Жаловаться, что ли, пойду?

Смотрю на кровать.

Сегодня мне бы выспаться как следует. Чертовски устал. Но, думаю, здесь как следует отдохнуть все равно не получится.

Оставляю чемодан и, не успев насладиться гостиничным шиком, сразу отправляюсь на поиски.

Спрашиваю у моей новой хамоватой знакомой, где мне найти шамана.

– Мне очень нужно.

Улыбаюсь и заговорщически наклоняю голову.

Очередная шоколадка исчезает в кармане администратора, и женщина с недоверием записывает на листок адрес, по которому мне смогут подсказать.

– По этому адресу живет проводник. Скажете, что от меня, он знает. Он вас проведет.

– Девушка. Очнитесь.

– Что?

Вика смотрит по сторонам. Она все еще сидит у окна. В автобусе кроме нее не осталось пассажиров.

– Конечная. Выходим.

– Но я проехала свою.

– Здесь я вам ничем не помогу. Если собираетесь ехать в обратную сторону, нужно купить новый билет.

Вика покупает талон.

– Придется подождать. Автобус отправится через десять минут. У водителя законный перерыв.

– А можно я внутри посижу?

– Да пожалуйста.

Вика прижимается ухом к окну и закрывает глаза.

Проводник оказался тем еще проходимцем. А еще говорили, что я влюблюсь в эти края и этих людей. Как же. Этот, несмотря на то, что я представился от его знакомой из «Северной», долгое время упирался и отказывался помочь. Я и так и сяк пытался. И с улыбкой, и с угрозой. И лишь после унизительных уговоров и мольбы он снизошел. Согласился. Морщась и кряхтя, естественно, за умеренную плату и опять же за бутылку коньяка согласился провести меня к настоящему, по его словам, тунгусскому шаману.

– Девушка.

– Что?

Вика вот-вот нахамит контролерше. Она же купила билет, что еще от нее надо? Почему просто не оставить человека в покое?

– Скажите, на какой остановке вам нужно сойти. Если уснете, я разбужу.

– А. Спасибо. Мне в больницу. На «Зеленой» выходить.

– Хорошо.

Вика улыбается и благодарит женщину. Почему-то хочется извиниться. Женщина помочь захотела, заботу проявила.

«В другой раз, прежде чем психовать, сначала надо разобраться», – говорит себе Вика и закрывает глаза.

– Сейчас. Он всегда так долго.

Мы стоим в подъезде. Мой проводник молотит кулаком в дверь и показывает мне, мол, все идет как надо.

– Кто-кто. Свои!

Я не услышал, с кем говорит мой проводник. Слух у меня отличный. Могу поклясться, что никто не спрашивал, а проводник отвечает.

– Нет. Не один. И что, что не один? Если человек со мной, значит он тоже свой. Открывай давай.

Слышатся щелчки замка.

Дверь приоткрывается. Через образовавшуюся щель от цепочки на нас смотрит человек с недовольным лицом.

– Снимай свои засовы, – смеется проводник. – Совсем ошалел?

Хозяин осматривает меня. Он не торопится. Сначала одним глазом, затем выглядывает другим. Я поворачиваюсь в профиль, в анфас. Хозяин убирает свое хитрое лицо, вновь захлопывает дверь, отстегивает цепочку и открывает дверь полностью.

Удивительный человек.

Он совсем невысокого роста, но не выглядит карликом. У него узкий прищур, но глаза пропорциональные. Несмотря на всю его щуплость, чувствуется в нем какая-то сила. Удивительный человек-ходячее-противоречие. Но самое необычное – его лицо. Оно совсем плоское, на нем почти незаметны ни нос, ни губы.

– Здравствуй. Вот, привел к тебе. Забирай.

Шаман смотрит то на меня, то на проводника.

– Что молчишь? Забирай, говорю, гостя. Нинакин искал с тобой встречи, спрашивал настоящего шамана. Других настоящих я не знаю. Так что встречай гостя.

Проводник что-то передает ему. Не могу рассмотреть. Какой-то небольшой сверток.

Передает и просит отойти в сторону, чтобы я мог пройти в дом.

И почему-то он представил меня как Нинакина.

– Удачи, Нинакин. Общайтесь, друзья. Не буду мешать.

Не успеваю пройти и поздороваться с шаманом, как моего проводника и след простыл.

– Здрасьте.

Почему он не отвечает? Стоит, смотрит на меня, сверлит взглядом и молчит, зараза.

– Здравствуйте, уважаемый гражданин шаман, – говорю и театрально глупо кланяюсь.

Чувствую себя идиотом.

– Не знаю, куда он ушел, – глупо хихикаю и развожу руками. – Я надеялся, он нам поможет пообщаться. А он взял, развернулся и ушел. Понимаете? Вот как получилось. Вот так незадача.

– Ни гэрбис?

– А?

– Ни гэрбис?

Ну отлично. Приехали. Ко всему еще выясняется, что шаман не понимает русский язык.

Говорит на каком-то своем, а мой проводник слинял.

– Вы это о чем? О моем знакомом? Нет, недавно. Только познакомились. Можно сказать, мы и не знакомы вовсе.

– Ни гэрбис?

Да что он заладил? Пристал. Говорит, не горбись. Явно что-то спрашивает, понять бы что.

– Извините. Я вас не понимаю, – говорю, а сам прокручиваю варианты, как нам наладить общение.

Может, найдутся листочек и ручка, мы могли бы рисунками разговаривать. Все лучше, чем на пальцах.

– Меня Борис зовут, – показываю на себя и продолжаю глупо улыбаться.

– Нининмэ.

– Уф-уф-уф. – Выдыхаю, жую губы и смотрю по сторонам. – Что же нам делать? Похоже, без переводчика не обойтись.

Прохожу вслед за новым знакомым на кухню и сажусь на стул.

Нужно что-то придумать. Зря, что ли, я проделал такой долгий путь?

– Выпей чаю, Нининмэ, – говорит шаман и наливает мне в чашку отвар из непонятных трав.

– А?

Так, значит, шаман притворялся. Он меня понимает.

– Вы говорите по-русски?

– Твой друг назвал тебя Нинакин, – игнорирует мой вопрос шаман. – Нинакин означает «собака», «пес».

– Сам он пес. И не друг.

– Но он неправ. Тебя правильно называть Нининмэ.

– Борис.

– Нининмэ, а не Борис.

– Меня Борис зовут.

– Нининмэ, – настаивает шаман спокойным тоном.

– Ой, да называйте как вам угодно. Хоть козлом, хоть псом, хоть Ниной. Мне нужно у вас кое-что спросить.

– Пей чай, Нининмэ.

– Да не хочу я пить.

– Пей чай.

Я зачем-то подчиняюсь и подвигаю чашку ближе.

Судя по запаху, это и не чай вовсе. Какой-то безвкусный кипяток с плавающими в нем травами.

– Я знал, что ты придешь за мной.

За ним приду? О чем он? Шаман, кажется, тронулся умом. Он определенно чокнутый.

– Послушайте, я ищу кое-кого. Мне нужно отыскать родственников одного из ваших. Может, вы слышали…

– Я слышу все, что слышу. Когда не слышу, то вижу.

– Вы не поняли. Я ищу…

– За твоими плечами стоят. Звезды не заглушат зов предков. Ищешь, чтобы понять, а понимаешь, чтобы искать.

Хитролицый смотрит на меня и улыбается. Это у него такое развлечение?

– Я так понимаю, вы мне не поможете.

– Дом есть природа. И я не боюсь тебя, Нининмэ. Больше не боюсь. Шаману нет страха ни перед чем и ни перед кем, пока он знает голос духов.

Сумасшедший. Тронутый.

– Всего доброго. Извините, что побеспокоил.

Собираюсь уйти.

– Сидеть, Нининмэ! Прежде чем мы закончим разговор, я хочу, Нининмэ, чтобы ты узнал. Запомни. Шаманы не падут! Мы не падем. Придет сильный. Из другого мира.

Кажется, я отдал деньги проводнику за то, что он привел меня к сумасшедшему. Наверняка у этого, если спросить, найдутся приятели Наполеон и Облачко.

Надо как-то выбираться отсюда.

– Запомни, Нининмэ. Он явит себя.

– Да-да. Постараюсь запомнить.

Я возвращаю чашку на стол. Хорошо, что не начал пить этот странный чай. Кто знает, чего он там намешал.

– Шаманы Севера ждут прихода нового. Своего вожака. Знай, Нининмэ, никто не сможет ему помешать.

Псих, кажется, перестает себя контролировать. Его глаза вылезают из орбит, изо рта брызжет слюна. Он размахивает руками.

Я даже не пытаюсь разобраться в бессвязной речи.

– Мне пора, – бросаю на прощанье и иду к выходу.

Удираю под крики чокнутого шамана.

– Он придет! Белокурый, с широкими глазами, Нининмэ. Я видел вьющиеся волосы. У него голубые глаза, Нининмэ.

Я не закрываю за собой дверь и бегом возвращаюсь в гостиницу.

Сказать, что я разочарован, – ничего не сказать.

Меня обманули.

Надули, как дурачка.

– Девушка. Алло, девушка. Проснитесь. Вам пора. Остановка «Зеленая». Ваша остановка.

Вика смотрит в окно. Знакомые места.

– Спасибо большое, – благодарит женщину и выходит из автобуса.

Сегодня Димку выписывают.

Нужно торопиться.

Она обещала отцу, что приедет в больницу вовремя и поможет. Обещания нужно выполнять, и Вика выполнит, каким бы противным и мешающим оно ей ни казалось.

Сейчас бы вернуться домой, закрыться в своей комнате.

– Который час?

– Без пяти двенадцать, – отвечает прохожий.

Вика обещала к полудню приехать.

Нужно торопиться. Бегом-бегом. Подгоняет сама себя.

Пробегает крыльцо больницы.

На парковке стоят машины «скорой помощи». Люди с пакетами в руках шастают взад-вперед.

Вика заходит со служебного входа. Там ближе получится.

– Ваш проводник оказался шарлатаном, – говорю с порога администратору и подхожу к стойке с надписью Гостиница «Северная».

Женщина делает вид, что не понимает, о чем я. Она, наверное, боится, что я потребую шоколадку вернуть.

– Послушайте. Я от вас не отстану. Мне на самом деле нужно найти настоящего шамана. Это вопрос жизни и смерти.

Женщина продолжает делать вид, что не слышит. Она уткнулась носом в какой-то журнал.

Ладно.

Я чертовски устал. Нет сил. На сегодня хватит. Завтра я обязательно найду у кого спросить.

Иду к лестнице.

– Ах, да, – оборачиваюсь и спрашиваю администратора: – Может, вы знаете, что на местном означает слово Нининмэ?

– Не на местном. – На этот раз женщина меня услышала. – Нининмэ – это в переводе с эвенкийского значит «проклятие» или «проклятый», – равнодушно произносит она хамоватым тоном и возвращается к чтению.

– Что?

Выходит, шаман видел мое проклятие? Он знает, что со мной? Его бред вовсе не бред?

– Что вы сказали? – переспрашиваю администратора.

– Что непонятного? Нинин, енэн, проклятие.

– Нининмэ, – говорит шепотом Вика.

– Очнулась. Ну слава богу, – слышится голос отца.

Вика открывает глаза.

Возле нее склоняется врач, рядом стоят папа с Димкой и еще несколько зевак.

– Все в порядке. Ничего опасного, – говорит доктор и продолжает слушать Вику. – Скорее всего, волнение за брата, плюс стресс. Сейчас я не вижу никакой опасности. Но лучше, конечно, сдать анализы, учитывая ее положение.

– Какое положение? – удивляется отец.

– Волнительное, – встревает Вика и не дает договорить врачу.

Нельзя, чтобы доктор раскрыл ее тайну. Отец не должен догадаться, что его дочь беременна.

– Со мной все хорошо. Я плохо спала, волновалась за Димку. Ехала в душном автобусе. Вдобавок торопилась, бежала. Сейчас все хорошо.

Отец вопросительно смотрит на доктора.

– Склонен согласиться с девушкой. Но все же, если подобное повторится, настоятельно рекомендую показаться врачу.

* * *

Мне с трудом удается дождаться утра.

Вчера ночью, когда я побежал из гостиницы к шаману, чокнутого уже не было дома. А может, он не открыл. Трудно сказать. Тогда я отправился к проводнику. Он, судя по всему, успел уже вылакать всю бутылку и заплетающимся языком объяснил мне, что он найдет для меня другого чокнутого шамана. Сказал, и этого, и нового чокнутого, и всех остальных найдет. Отведет куда попрошу, но только завтра.

Я не ложился.

Просидел за столом напротив кровати.

Не лег не только потому, что мне не терпелось. И не только из-за холода. Не потому, что спать не хотелось. Сидел при включенном свете – во многом благодаря клопам и тараканам, коих в моем номере оказалось немерено. С наступлением ночи насекомые активизировались. Прогуливались по комнате, ни капли не смущаясь моим присутствием.

Наконец утро.

Сегодня состоится вторая встреча. И на этот раз мне нельзя сплоховать.

Смотрю на часы.

По идее, уже можно отправляться на завтрак.

Буфет при гостинице оплачивается отдельно. «Буфетом» то место можно называть только из-за вывески. Из еды в нем нашлись парочка скрючившихся, скорее всего вчерашних, сосисок синевато-серого цвета, гречневая каша, сметана в стакане, с виду разбавленная, и цикорий, гордо именующийся «кофе».

Беру сметану и «кофе».

Рассматриваю замысловатый травяной узор на рукоятке ложки. Стебли незнакомого растения оплетают края, образуют орнамент и сходятся на перемычке. В углублении ложки я вижу несколько черных пятнышек. Пробую ногтем, вроде бы не грязь. Похоже, от времени почернело.

Я понимаю, что мне нужно позавтракать, но не могу заставить себя поднести ложку ко рту.

Делаю глоток заваренного цикория. Стараясь, чтобы никто не заметил, возвращаю жидкость изо рта обратно в стакан.

Обойдусь.

Спасибо за питательный завтрак. Пальчики оближешь. Морщусь и направляюсь к выходу.

– А посуду убрать? – слышится противный голос за спиной.

Оборачиваюсь.

Женщина в белом халате медсестры строго смотрит на меня. На ней колпак, из-под которого выглядывают немытые волосы, на ногах у нее домашние тапочки.

С первого взгляда понятно – с ней лучше не спорить.

Убираю поднос с практически нетронутыми яствами.

– То-то же.

Не обращаю на женщину внимания. Выхожу из гостиницы – и прямиком к проводнику.

– О, Нинакин, – говорит проводник и предлагает пройти. – Принес еще бутылочку?

– Мне нужно встретить того, вчерашнего. Он мне не открывает. Пойдем со мной?

Раздается скрип крана, гул старой водопроводной трубы, и слышится, как льется вода.

– Ладно. Пойдем. Да ты не стой на пороге, проходи.

Проводник фыркает в соседней комнате, похоже, умывает лицо.

– Нинакин, а зачем тебе шаман?

– Не твое дело, – говорю так, чтобы он не смог меня услышать. – Меня, кстати, Борис зовут. Так что не надо меня псом, я человек.

– Очень приятно, Борис, а меня звать Амай. – Проводник протягивает мокрую руку.

Его не смущает, что я теперь знаю, как он меня называл. Как ни в чем не бывало пожимает мне ладонь и улыбается.

– Амай значит «медведь», – говорит он и вытирает пальцы об штаны.

– Ясно. А Борис значит Борис.

– Боб!

– Что?

– Буду звать тебя Боб.

– Не надо.

– Не спорь, Боб.

Амай смеется, а я ничего не отвечаю.

Непонятно, откуда у здешних желание как-то извратиться с моим именем. Все норовят что-то изменить. Да и на самом деле плевать. Этот придурок может звать меня как хочет, если только он отведет меня к шаману. Хоть фасолью, хоть горохом, хоть щавелем.

Амай достает из сундука одежду для меня.

Я спрашиваю, зачем мне все это? Какие-то национальные костюмы с неприятным запахом прелости, старости и пота.

– Мы на фестиваль фольклора?

– Надевай, Боб. Не на фестиваль. Далекой пойдем. Не замерзнешь в этом.

На улице лютый мороз, но нам идти-то всего ничего. От силы минут десять. Квартал.

– «Далекой» это в соседний двор?

Амай смеется.

Он говорит, что Сэлэмэ, так зовут нашего шамана, уже ушел из города. Теперь его надо искать.

– Чего ушел? Когда?

– Ночью ушел.

– Что ж ты мне вчера не сказал, когда я приходил к тебе?

Амай смотрит на меня с удивлением. Кажется, он действительно не помнит о деталях моего вчерашнего позднего визита.

– Что мне теперь делать? Где теперь искать твоего Сэлэмэ?

– Не волнуйся, Боб. Я отведу.

Он протягивает мне кафтан из оленьей шкуры.

Я переодеваюсь.

Пытаюсь справиться с непонятными завязками на груди.

– Не спеши. Сначала это надень.

Он показывает на меховые шорты. Или это трусы.

Амай натягивает странные панталоны поверх штанов, и я повторяю за ним.

– Теперь унты.

Обувь на удивление пришлась мне впору. На мой сорок пятый трудно подобрать удобные ботинки.

Вот унты мне сразу понравились. Настолько теплые, уютные и, надо отметить, красивые.

– Теперь кафтан и соку.

Надеваю кафтан.

Одежды украшены вышивкой.

Какие-то орнаменты, аппликации. Ленты и нитки. Лоскутки меха, полоски кожи.

Поверх кафтана натягиваю глухой меховой нагрудник.

Я двигаю руками и наблюдаю, как развевается бахрома. Чувствую себя индейцем.

– Козий мех, – поясняет Амай. – Чтоб от воды не промок.

Амай говорит, чтобы я оставил свою шапку и поверх надел вторую. Он говорит, что так будет теплее.

Я рассматриваю меховую шапку.

Не думаю, что, если под таким слоем меха будет надета моя тоненькая, это что-то изменит. Но спорить с Амаем не собираюсь. Ему виднее.

Амай подает мне толстый меховой шарф.

– Обмотай голову и шею.

Проводник берет сумку. Вторую протягивает мне.

– В путь.

Мы выходим на улицу.

* * *

Я шагаю вслед за своим проводником. Под ногами похрустывает снег, на мне бесконечные слои национальной одежды, а в голове роятся мысли. Я тянусь посмотреть на часы, но добраться до запястья под столькими слоями одежды не получается.

– Сколько сейчас? – спрашиваю у Амая.

На самом деле мне нет особой разницы, который сейчас час. Просто хочется убедиться, что на улице утро. В постоянной темноте теряешь счет времени, перестаешь замечать, когда заканчивается ночь и начинается день. Я шагаю и утверждаюсь в своем отношении к Северу. Ни за какое золото на свете не согласился бы жить здесь.

– Одиннадцать, – не оборачиваясь, говорит Амай и поправляет ружье.

Ружье. Обязательный атрибут. Оружие в этих краях ни у кого не вызывает удивления. Это как, выйдя из дома, захватить с собой зонтик или бумажник. Здесь полно диких зверей. Хотя лично меня больше страшит холод. Когда я рассказал Амаю о своих наблюдениях, он лишь усмехнулся и сказал, что это я просто не встречал стаю тундровых волков. В любом случае, мне ружье не досталось.

Холодный свет луны. Дурацкий рассыпчатый снег. Запах звериных шкур и полумрак.

Идем.

– Сегодня самый главный праздник в году, – говорит Амай. – Вот Сэлэмэ и ушел.

– А что за праздник?

Проводник останавливается, смотрит куда-то на небо.

– Возвращение солнца после долгой полярной ночи. Сегодня шаман проводит ритуал.

– Зима закончилась? Типа день весны?

– Нет. До весны еще ой как далеко. Сэлэмэ ушел камлать, чтобы духи не оставили этот мир.

– Можешь нормально объяснить? Кто куда ушел?

– Боб, ну я ж объясняю. Твой знакомый Сэлэмэ ушел на гору. Камлать.

Амай говорит, что камлание – это ритуал, в котором шаман бьет в бубен, двигается в танце и общается с духами. Амай машет руками, изображает неуклюжий танец.

– Сэлэмэ значит «железный», – поясняет Амай и просит подержать моток веревки.

Он что-то ищет в кармане и смотрит на меня.

– Зачем нам веревка? Мы поедем на оленях? – спрашиваю с надеждой и детскими интонациями в голосе.

– Ага, – смеется Амай. – Помчимся утром ранним. И отчаянно ворвемся прямо в зарю.

Он достает из кармана ключи, забирает веревку, вешает ее на плечо и ведет меня за угол дома.

Амай отпирает замок какого-то сарая.

– А вот и наш олень. – Он поднимает за край и отбрасывает брезентовую накидку в сторону. – Снегоход «Буран». Казенный.

Сарай с покосившейся крышей внутри выглядит куда приятней. Ухоженный гараж. На стенах развешены инструменты, на полках порядок, убрано чище, чем в квартире проводника. Похоже, Амай любит технику, следит за своим стареньким железным конем.

Я смотрю на это жалкое подобие снегохода.

Желтый, корявый, с высоким в мелких царапинах стеклом и протертым сиденьем. Выглядит транспорт как заношенный башмак, шитый-перешитый, с проступающими со всех сторон следами нанесенного клея, древний, но начищенный до блеска.

– Оно ездит?

– Хах. Летает.

Амай выталкивает снегоход на улицу. Что-то подковыривает отверткой, что-то крутит, постукивает.

– Смотри.

Он дергает ручку стартера. Снегоход чихает, фыркает, но не заводится. Проводник опять дергает и опять. Не работает.

– Впечатляет.

– Не волнуйся, Боб, сейчас все починим, – говорит Амай и вертит в руках оторванную ручку с куском тросика.

Он откидывает сиденье, достает инструменты, а я с сожалением отмечаю, что наш поход, «экспедиция в поисках шамана», откладывается на неопределенный срок.

Амай кряхтит, откручивает болты, снимает крышку.

– Тут на пять минут работы. Тросик у меня есть запасной.

Амай выбрасывает старый, наматывает новый, что-то скручивает, что-то подцепливает. Пропускает петлю. И все это сопровождается его оптимистическими комментариями и покряхтыванием.

– Видишь, а это просовываем вот сюда. Р-раз. Понятно?

Я не отвечаю.

Скорее всего, он и не ждет, что я что-то отвечу.

Амай с головой погружен в процесс, увлеченно крутит-вертит и попутно объясняет мне всю технологию ремонта. Говорит, что натягивать пружину нужно против часовой стрелки.

– Один оборот полный, петля. Видишь?

Он укладывает, старается, но вся конструкция выскакивает, и ему приходится начинать сначала.

Мне неудобно, что стою в стороне и не знаю, чем помочь.

– А потом еще разок. Опа. И ничего сложного. Видал?

Он разговаривает скорее с собой, но я киваю и угукаю, мол, тоже участвую.

– Давай-давай. Пошла, моя хорошая.

Амай прикрепляет ручку и несколько раз проверяет.

– Готово.

Он прикручивает стартер на место. Вытирает руки об кафтан и обходит снегоход с обратной стороны.

– А если бы такое в дороге?

– Не волнуйся, Боб. У меня всегда с собой запасной тросик и фиксатор, – гордо говорит Амай. – Случись что, за минуту отремонтирую. Я этот аппарат знаю как свои пять пальцев.

Слабое утешение.

Не радует меня перспектива застрять посреди тундры в компании недоумка, да еще и в полной темноте.

Амай поднимает какой-то тумблер, что-то подкручивает.

– Сейчас попробуем.

Рывком дергает на себя ручку. Снегоход трещит, откашливается. Дергает еще и еще.

Раза с третьего удается завести чудо техники.

Треск мотора, шипение, писк. Шумно, аж уши закладывает.

– Вот и все, – перекрикивает двигатель Амай.

Он доволен. Теперь он окончательно проснулся, пришел в себя и готов к путешествию.

– Садись, Боб.

Выдвигаемся.

На горе, на скале шаманов меня ждут ответы.

Запрыгиваю на сиденье снегохода «Буран», и треск мотора уносит нас в снежную черную даль. В тундру.

В священные земли шамана.

* * *

– Пришел в себя?

Ученик лежит в темноте. Он слышит завывание ветра, потрескивание костра, голос наставника. Он проснулся, но не открывает глаза. Голова звенит, словно медный таз, в который уронили горсть стальных гаек.

– Вставай. Пора. Поднимайся. Нужно продолжить ритуал. Собирайся с силами и за дело.

Старик шепчет. Произносит слова медленно. Он знает, что его ученик вымотан и истощен.

– Дольше нельзя ждать.

– Наставник, что значат эти видения? – не открывая глаз, спрашивает ученик.

Его голос изменился. Из него пропали наивность, суета и волнение. Наверное, таким тоном на смертном одре произносят последнюю волю.

– Что я должен понять? И кто эта страдающая девушка? Почему она мне кажется знакомой?

Старик не отвечает.

– Почему огонь ведет меня сквозь проклятие черного шамана?

– Не могу тебе сказать. Я просто не знаю. Огонь рисует тебе то, что ты должен увидеть.

Учитель помогает парню подняться. Он держит ученика за плечи, смотрит в молодые, но не по возрасту мудрые голубые глаза.

– Не забывай. Слушай зов предков. Смотри, что показывают духи. Но. Но не забывай, кто ты есть. – Старик срывает амулет со своей шеи и протягивает ученику. – Помни, ты сам решаешь, кем стать. Человек не рождается плохим или хорошим. Слушай всех, но решай сам. Отыщи свой собственный голос. И что бы ты ни выбрал, знай, я всегда буду рядом.

– Спасибо.

Молодой шаман рассматривает украшение. Мешочек, перевязанный кожаным ремешком и украшенный мелкими рыбьими костями. Повязывает на запястье амулет и, пошатываясь, возвращается к костру.

С приближением к огню силы возвращаются. С каждым шагом энергия мощным потоком вливается в тело шамана. Плечи расправляются. Голова приподнимается. Глаза блестят. Движения становятся уверенными и грациозными.

– Черный рассвет грядет, – кричит кто-то из толпы.

– Черный рассвет, – повторяют собравшиеся и пропускают голубоглазого внутрь своего круга.

Молодой шаман жмурится. Кулаки сжимаются. Он запрокидывает голову, втягивает воздух ноздрями. Вдыхает полной грудью. Напрягается всем телом. И протяжно кричит. Нечеловечески кричит, словно ужасный зверь, словно демон. Ревет, воет, и вместе с воплем в небо устремляется поток света.

Звуки ударов бубна вновь разлетаются по лесу.

Тук-тук.

Молодой шаман раскидывает руки в стороны, изображает птицу, пускается в ритуальный танец.

Тук-тук. Тук-тук.

* * *

– Долго еще?

Стучу проводника по спине.

Амай не отвечает.

Кажется, я достал его своим нытьем. Но я больше не могу сидеть на этом чертовом «Буране».

– Сделаем еще остановку? Пожалуйста.

Час назад мы стояли в снежном поле, я успел слегка размяться, но спина требует вновь прервать путь.

Амай ничего не отвечает.

Он наверняка может без отдыха гнать всю их долгую полярную ночь напролет, но я не выдерживаю.

Амай не отвечает, но и не спорит. Просто останавливает снегоход.

– Как такое возможно? Этот твой Сэлэмэ. Не мог же он так далеко уйти. Скажи честно, мы заблудились?

На прошлой стоянке Амай говорил, что железный шаман не пользуется упряжкой или снегоходом. Значит, пешком идет. Выходит, мы уже должны были его догнать. Как ни крути. Несмотря на мои вынужденные короткие передышки.

Даже если шаман на десять часов раньше нас вышел, по всем законам физики он не мог так сильно от нас оторваться.

– Это мой дом. Все вокруг. Это моя земля, Боб. Ты бы заблудился в собственном доме?

Кажется, мои слова задели Амая.

– Но тогда я не понимаю. Это же невозможно. Как он смог пешком на столько уйти?

Амай смеется.

Говорит, если шаман не ездит на снегоходе, это еще не значит, что он отправился пешком.

– Сэлэмэ мог перелететь с помощью каких-нибудь духов птиц. Или ветра. Или еще чего-то из их шаманского. Я не особо разбираюсь в этих штучках.

Амай говорит о мистике. Сэлэме перелетел. Кажется, он искренне верит в то, что говорит. И если бы я лично не сталкивался с необъяснимым, скорее всего, отнесся бы к таким словам как к шутке. Или покрутил бы пальцем у виска. Но сейчас я ничему не удивляюсь.

Я не верю.

Я убедился.

– Едем.

Забираюсь обратно на снегоход.

Я не готов сдаться. Мне нужно встретиться и попросить помощи. А еще я ненавижу тундру. Бесконечная белая холоднючая пустыня. И ненавижу снегоход с его неудобным, мозолящим задницу сиденьем.

Наверное, по моему лицу понятно, о чем я думаю. Проводник стучит меня по плечу.

– Потерпи, Боб, уже близко, – подмигивает Амай и с первой попытки заводит свой «Буран».

Я тяжело вздыхаю.

– Вон там, – он показывает рукой куда-то в пустоту, – скоро увидишь столбик с ленточками.

Амай перекрикивает треск мотора и говорит, что на пути мы увидим какой-то столбик. Он служит своеобразным указателем. Видишь столбик, значит гора шамана близко.

У здешних это вроде символа.

– Каждый, кто проходит мимо, старается повязать на нем в дар духам ленточку. В знак уважения. Уже скоро. Красные и белые полосочки. Покажу тебе. Можно сказать, это достопримечательность наша местная.

– Плевать мне на твои достопримечательности и на ленточки плевать. Давай уже найдем шамана поскорее.

Проводник прибавляет скорость, и я замолкаю.

Очень теплая куртка на мне, кстати.

Кафтан.

Я уже успел оценить все достоинства этой одежды.

Амай говорил, что кафтан сшит сразу из нескольких шкур. Три шкуры теленка внутри, три снаружи. Одна шкура большого оленя внутри и одна снаружи.

Он говорил, что женщины собственноручно шьют кафтаны для своих мужчин. А еще Амай говорил, что он не хочет связывать себя узами с кем-то, поэтому вынужден покупать одежду.

«За такой кафтан женщины просят оленя. Целого оленя, Боб, представь».

По снегу.

Далеко в тундру.

В попытках остановить проклятие.

Я несусь. Прижимаюсь подбородком к спине проводника и надеюсь, что «Буран» не развалится по дороге на кусочки.

* * *

– Скоро вернусь. Присмотри за Димкой.

Все усугубляется. Вику куда больше устраивало, когда брат лежал в больнице и она могла оставаться в тишине и спокойствии.

Лучше ему не становится. Выписали лишь бы выписать. Помочь ему не могут, вот и отправили домой помирать.

В том, что Димка скоро умрет, девушка не сомневается.

Брат выглядит очень плохо. Ему постоянно холодно. Есть мальчик отказывается, только пьет и спит. Он не разговаривает. Вика даже не уверена, слышит ли он что-нибудь.

Пол его комнаты, ту часть, где стояли его игрушки, занимает медицинское оборудование. Бесконечные проводочки, трубочки и подставки.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Так и отвечай! Что молчишь, раз услышала? Присмотришь за Димкой, говорю, и чтоб ни на секунду от него.

Отец постоянно проверяет, нахожусь ли я в сознании. Я все чаще проваливаюсь в видения. Иногда я теряю нить происходящего и не могу точно определить, где реальность, а где иллюзия.

– Присмотришь, спрашиваю?

– Да.

– Что да?

– Хорошо, пап. Я все поняла, присмотрю, – говорит и отыгрывает роль послушной дочери. – Ни на шаг. Я все поняла.

Потом Вика отворачивается и так, чтобы отец не мог услышать, добавляет:

– Вали уже, куда ты там собрался сбежать.

– Что?

Вика ничего не отвечает, она заходит в комнату к брату и плотно закрывает за собой дверь.

Девушка слышит, как удаляются его шаги, как прокручивается ключ в замке и отец уходит.

Вика рассматривает медицинские проводки. По трубочкам течет прозрачное лекарство.

– Дим. Хочешь, я тебе кое-что расскажу?

Мальчик лежит с закрытыми глазами. Он колотится под одеялом и тяжело дышит. Его лоб покрыт капельками пота.

– У меня будет ребеночек. Ты скоро станешь дядей, – Вика наклоняется и шепчет секрет брату на ухо.

Мальчик дрожит.

– Слышишь?

Ответа не последовало.

– Не знаю, зачем я тебе рассказала. Наверное, ты единственный, кому я еще могу доверять.

Девушка промакивает полотенцем лоб братика.

– Крепись, малыш.

Она поправляет одеяло и собирается уйти.

Рука брата останавливает. Его тонкие пальцы с недетской силой сжимают сестре руку.

Дима открывает глаза.

Он ничего не говорит. Просто смотрит на сестру.

Вика знает этот взгляд. Уверенный, требовательный, строгий. Ее братик каждый раз так смотрит, когда хочет чего-то от сестры. Новую машинку, набор солдатиков или ее фотоаппарат.

Знакомый взгляд, но что-то в нем есть необычное.

– Воды?

Мальчик мотает головой.

– Хочешь, чтобы я осталась и посидела еще?

Мальчик вновь мотает головой и по его щекам начинают течь слезы.

– Тогда что?

Вику обдает холодом. Она догадывается, без слов знает, о чем умоляют слезящиеся глаза брата.

– Нет, – говорит Вика дрожащим голосом. – Нет-нет, – повторяет она, и у нее тоже проступают слезы.

Димка просит разрешения умереть. Он хочет, чтобы его любимая сестра помогла ему.

Вика плачет. Она всхлипывает.

Все ее показное безразличие смывают слезы. Она любит брата. Ей не все равно. Гадкие мысли о том, что ее заботит лишь ее собственный ребенок, выветриваются из головы. Обмануть себя не удастся. Слезы льются нескончаемым потоком. Девушка сжимает руку братика.

– Ты чего? Малыш. Ты поправишься. – Вика старается улыбнуться, отчего начинает плакать еще сильнее. – Не сдавайся. Я рядом, Димочка.

Димка двигает губами, но звука нет.

Вика мотает головой.

Ее рот беззвучно отвечает братику «нет-нет».

Димка закрывает глаза.

Он поворачивает голову к стене. Его еще сильнее трясет. Девушка знает, что ее брат не хочет плакать и не хочет видеть, как переживает сестра.

Вика выбегает из комнаты.

Она не выдержит.

Она сломается.

Она.

Она… Она взрослая. Будущая мать. Как она собирается заботиться о своем ребенке, если сейчас не сумеет помочь брату?

Вика берет себя в руки. Вытирает лицо и возвращается в комнату. Движения у нее уверенные.

Девушка больше не сомневается.

– Братик, тебе плохо. – Ее голос больше не дрожит. – Ты измучен. – Ее слова пропитаны жестокой правдой. – И дальше тебе станет только еще хуже. Такова правда.

– Это справедливость, – отвечает Димка грубым мужским голосом.

Вика не может рассуждать. Ее мысли рассеиваются, как свет от фонаря в тумане. В ее руке появляется подушка.

– Истинная справедливость, – добавляет Димка чужим голосом.

Вика медленно идет к кровати и рассуждает вслух:

– Ты хочешь, чтобы я сделала это. Я вижу. Ты об этом просишь. Хочешь прекратить мучения.

Вика садится на край кровати и смотрит в мутные глаза брата. Его пальцы вцепились и сжимают край мягкой простыни.

Он готов.

– Я тебя очень люблю. И я знаю, ты прав. Так будет лучше.

Ее рука останавливается над головой брата. Одно движение, и братик задохнется под мягкой, квадратной, сшитой мамиными руками из лоскутов ткани подушкой.

– Прощай, Дим.

Мальчик закрывает глаза и с силой жмурится.

Вика двумя руками прижимает подушку к голове брата. Его ослабевшее тельце практически не сопротивляется. Димка слегка дрожит и, судя по мычанию под подушкой, пытается сделать вдох.

– Ты сама решаешь. Человек не рождается ни плохим, ни хорошим. Отыщи собственные мысли.

Вика замирает.

Она слышит новый голос. Приятный, успокаивающий. Судя по тембру, говорит подросток, у которого только сломался голос. Этот голос просто звучит в голове. Вика не произносит слова, они сами откуда-то рождаются.

Голос звенит в воздухе.

– Огонь показывает образы, но только тебе решать, что они значат.

Вика словно очнулась ото сна.

– Что я делаю? Нет. Прости, – торопливо произносит Вика и убирает руки от братика.

Димка делает глубокий вдох.

Его губы успели посинеть. Лоб побледнел. А разочарованные глаза слезятся и смотрят на сестру.

– Это неправильно.

– Это справедливо, – хрипит рот Димки.

– Нет.

Вика торопится уйти из комнаты. Она чувствует, как накатывает ненависть. Она опять ненавидит брата. Хочет его смерти.

– Нет-нет, – повторяет Вика и подпирает спиной дверь с обратной стороны.

Она опускается на пол и закрывает лицо руками.

Столбик с ленточками.

– Мы на месте, – говорит Амай и показывает на разноцветные лоскутки. – Это и есть гора шамана.

Проводник говорит, что дальше нужно идти пешком. Священные места нельзя осквернять шумом двигателя.

Мы оставляем ржавый снегоход.

Поднимаемся по сугробам.

На самом деле наверх не ведет ни одной тропинки. Возможно, я просто не могу разглядеть их в темноте. А возможно, Амай прав, и шаман как по волшебству прилетел на гору.

До нас доносятся глухие ритмичные удары. Два медленных, два быстрых. Это шаман бьет в свой бубен.

Тук-тук. Тук-тук.

Два медленных, два быстрых.

Сомнений нет, Сэлэмэ где-то на горе.

С каждым шагом удары становятся громче, и я могу отчетливо почувствовать запах костра.

Поднимаемся выше.

Ветер здесь заметно сильнее и холоднее, чем внизу. Хорошо, что я послушался проводника и оставил под национальной свою одежду.

Я вижу вдалеке желтые огоньки. Двигается маленькая черная тень. Это шаман ходит вокруг костра.

Ускоряю шаг.

Не могу понять, откуда взялись силы, но я обгоняю Амая.

Приближаюсь к священному месту.

Уже с такого расстояния я могу почувствовать тепло от огня.

Шаман пританцовывает. Он набирает горсть снега, бросает в сторону. Затем кружится, бьет в бубен. Падает, поднимается, снова набирает снег и бросает на этот раз в другую сторону.

Я подошел достаточно близко и теперь могу рассмотреть детали.

Сэлэмэ обходит вокруг костра, стучит необычной щеткой в огромный бубен с нарисованным на нем оленем.

Он поднимает связку колокольчиков и трясет ими над землей, затем поднимает руки вверх, и тоненький звук разлетается над головой.

Шаман поднимает с земли и складывает что-то в железную тарелку. Он ставит посуду со странным содержимым у костра и кланяется.

Он набирает пепел в кулак и дует им на огонь.

Шаман умывается пламенем. Набирает руками жар и растирает по своему лицу.

Я просто смотрю. Не могу пошевелиться.

Таинство завораживает.

Сэлэмэ рывком оборачивается. От неожиданности я отскакиваю в сторону. Но шаман не смотрит на меня и кланяется деревянной статуе оленя.

Он достает какую-то коробочку.

Берет что-то и бережно опускает в костер. Вторую порцию он кладет себе в рот. Снова делится угощением с огнем и ест сам.

– Сэлэмэ, вот опять привел к тебе Боба, – говорит запыхавшийся Амай.

Он наконец нагнал меня.

Я только сейчас замечаю, что ни капельки не устал. Мой проводник стоит, сложившись пополам, пытается восстановить дыхание, а я даже не вспотел.

Чувствую необъяснимую силу. Мощь.

– Ему нужно с тобой поговорить.

Сэлэмэ не отвечает. Он занят своим обрядом и не обращает внимания на незваных гостей.

Проводник показывает мне, чтобы я подошел ближе к костру, а сам остается стоять поодаль.

Шаман собирает в руку сухие травинки, похожие на детский гербарий, и бросает в костер. Пламя проглатывает подношение и отвечает короткой и неожиданно яркой вспышкой.

– Нининмэ, вот ты и пришел за мной.

Шаман выглядит иначе, чем при первой встрече.

Его лицо скрывает маска.

Он одет в плащ с многочисленными подвесками. Кафтан, чем-то напоминающий тот, что надет на мне, но куда обильнее украшенный. Особый кафтан. Необычный нагрудник темно-коричневого цвета, увешанный какими-то ветками, костями. И странный головной убор. Обруч с двумя выгнутыми дугой и укрепленными крест-накрест железными полосами. Сверху торчат выкованные из металла оленьи рога.

В такой одежде шаман похож на какого-то зверя или птицу. На его ногах обувь, напоминающая по форме копыта.

На каждом плече у шамана пришит зубчатый железный рог.

– Я пришел не за тобой, а к тебе. Не знаю, почему ты решил, что я хочу твоей смерти.

– Нининмэ, в быстрой воде не задержится муть, а в молодости – горе.

– И что это значит?

– Это значит, что твое горе закончится.

Он говорит какими-то загадками.

– Ты можешь снять проклятие?

– Нет.

Шаман отворачивается от меня к костру.

– Тогда как? Ответь! Ты можешь помочь?

Шаман закрывает глаза и что-то мычит себе под нос.

– Ты сейчас же снимешь проклятие!

Я осекаю сам себя. Мне же нельзя злиться. Главное, сохранять спокойствие. Продолжаю другим тоном:

– Предупреждаю. Если не поможешь, тебе не поздоровится.

Шаман покачивается и мычит.

– Слышишь меня? – говорю громче, но все еще без каких-либо негативных эмоций. – Я не хочу тебе вредить. Просто помоги, и я уеду.

– Спокойно, возможно, даже с улыбкой расправишься с сумасшедшим Сэлэмэ, – говорит шаман. – Я все видел. И я не буду злиться.

Я сажусь рядом, ближе к костру. Не могу объяснить откуда, но у меня появляется ненависть к этому человеку.

– Усталому сон слаще теплого жира. Слишком долго я тебя ждал, Нининмэ. Духи много раз говорили, что ты придешь за мной. И заберешь мою жизнь, Нининмэ.

Да что он заладил? Я не хочу убивать его. Зачем? Мне же просто нужна его помощь.

– Помоги. Умоляю. Скажи, что мне делать. Помоги, ради моего сына. Если надо, убей меня. Отомсти, но оставь в покое ребенка.

– Нининмэ, без времени не упадет с веточки лист, а время придет – не устоит и утес.

– Пойдем. Вставай, Дим.

Вика больше не контролирует себя. Берет на руки брата.

– Сделаем тебе теплую водичку.

Девушка не контролирует себя. Она лишь подчиняется чему-то неизвестному. Делает то, что должна.

Несет Димку в ванну.

Она знает, что ее братик слишком слаб, что сам он не справится с водными процедурами.

Он захлебнется.

Он умрет.

Он получит то, о чем так мечтает. Он получит освобождение. Истинную справедливость.

Вода набирается.

Пена с запахом абрикоса бурлит на поверхности.

Вика хочет помочь брату раздеться, но мальчик отказывается. Он хочет лечь в воду в одежде.

– Хорошо, малыш.

Вика помогает Димке забраться в ванну.

– Прощай.

Она задергивает шторку и уходит. Идет в свою комнату.

Она не собирается наблюдать, как захлебнется ее брат. Вика размышляет, продумывает сценарий, что скажет отцу, когда тот вернется.

Вика смотрит на себя в зеркало. Ее каменное лицо не выражает никаких эмоций. Лишь глаза предательски роняют слезы.

Сейчас нужно ждать.

Просто ждать.

Чуть позже девушка достанет и вытрет тело братика. Она вернет его на кровать, подключит приборы.

Просушит одежду, скроет все следы.

Вика будет сидеть в комнате брата и ждать возвращения папы. А когда он вернется, сделает вид, что удивлена смерти Димки.

Шамп лает во дворе. Лай проносится по дому.

– Что я натворила?! – кричит Вика и со всех ног бежит в ванну.

Она вытаскивает из воды обмякшее тело брата.

– Димка! Дим! Димочка!

Вика кричит, прижимает мокрое тело малыша, вытирает полотенцем.

Димка мертв.

Умер в ванной.

Утонул.

Она утопила его.

– Справедливость. Истинная, – произносит ее рот сквозь стоны.

Шамп лает, надрывается. Пес что-то учуял.

– Проклятый пес. Бестолковая дворняжка, – говорит Вика холодным тоном и небрежно роняет тело брата на пол.

Позже она вытрет. Заметет все следы. Уничтожит улики. Ее руки возьмут тряпку и уберут воду.

Сейчас нужно что-то сделать с дворняжкой.

Пес не унимается.

Вика берет с полки папину бритву. Ее все еще мокрые глаза рассматривают острое лезвие. Ее мозг уже принял решение. Она мысленно уже попрощалась со своим надоедливым питомцем.

Вика перешагивает через тело и выходит из ванны.

Она достает из тумбочки большой пакет. Она ненавидит целлофан, но сейчас целлюлозная пленка придется как нельзя кстати.

Собака как по команде прекращает лаять.

Девушка смотрит в окно.

– Поздно. Уже можешь не стараться.

Пес словно понимает, что происходит. Он смотрит на хозяйку, жалобно скулит и пятится.

– Шампи, иди ко мне, малыш.

Шамп рычит, дергается, срывается с привязи и, побрякивая цепью, удирает через открытую калитку.

– Как знаешь, – говорит рот, и Вика убирает пакет на место.

Теперь нужно заняться телом.

Мальчик сильно болел, никто не станет выяснять, что здесь произошло.

* * *

Сэлэмэ приглашает подвинуться ближе.

Я сажусь.

– Нам с тобой не договориться, Нининмэ, – говорит он вежливо, словно с приятелем.

Шаман начинает рассказывать мне их народную сказку о снегире. О птичке, что жила в тайге и подружилась с мышкой.

– Холодной зимой снегирь рассказал мышке свой план.

Предложил ей жить вместе. Предложил съесть ее еду, а после зимовки он поделится своей.

Но снегирь обманул.

Он воспользовался чужой доверчивостью. Весной отказался разделить свои припасы. За это мышка исцарапала обманщика. У снегиря пошла кровь. Грудка покраснела.

– Поэтому, Нининмэ, у снегирей грудка красная.

– К чему твой рассказ? Думаешь, что я поступлю как та глупая птичка? Воспользуюсь и обману?

Сэлэмэ мотает головой и хитро улыбается:

– Нет, Нининмэ. У тебя уже все тело в крови.

Он двигает пальцами, рассматривает свои ладони.

Дергаю и поворачиваю шамана к себе.

– Помоги. Взамен проси все, что хочешь. Клянусь, не обману.

– Нет.

– Но почему? Что я тебе сделал? Что я лично сделал тебе? Какое отношение я имею к поступкам отца?

Мне нужно срочно успокоиться. Мне нужно расслабиться. Я вспоминаю лицо своего сына.

– Нининмэ, я не могу. Даже если бы я хотел помочь. Шаман, который проклял твоего отца, был Предвестник Табилгатай зарин. Это значит, что он заключил союз с богом. Его проклятие вечно. Его не снять.

Он говорит, что никто из шаманов, даже если бы нашлись равные Предвестнику по силе, не сможет мне помочь.

– Тогда что мне делать?

– Пророчество не врет. Спасения нет. Тебе остается принять смерть. Свою и своего ребенка.

Шаман запрокидывает голову и начинает раскачиваться. Он говорит сам с собой. Бормочет, что придет сильный. Из другого мира. Шаманы не падут, грядет новый рассвет.

– Я готов, Нининмэ.

Он расстегивает кафтан.

– Шаманы Севера ждут. Ждут прихода вожака. Никто его не остановит. И никто не сможет ему помешать.

– Я не понимаю.

Он не обращает внимания на меня, продолжает раздеваться. Бормочет, складывает вещи и раскачивается.

– Белокурый. Предвестник Табилгатай зарин. С широкими глазами. Вижу его вьющиеся волосы. Вижу его голубые глаза.

Сэлэмэ продолжает говорить о приходе нового спасителя. Голубоглазого, кудрявого, всесильного. Что-то о шаманском зове.

– Что ты заладил про своего супершамана? Лучше подскажи, к кому мне обратиться, раз сам не можешь помочь. Посоветуй. И прекращай раздеваться. Простудишься, идиот.

– Я готов. Забирай меня.

– Да успокойся уже. Я не хочу и не собираюсь тебя убивать.

– Противиться зову нельзя, Нининмэ. Это не в наших силах.

Я поднимаю с земли нож. Вернее, не совсем я. Руки сами тянутся, подхватывают и сжимают в пальцах острый нож.

Необычный клинок. Определенно самодельный. У него длинная деревянная выструганная ручка. Достаточно широкая, удобная. Такая позволит работать на холоде, не снимая рукавиц.

Острый и надежный.

С восхищением рассматриваю клинок. Не ювелирная, даже топорная работа, но все идеально продумано.

Прокованный с одной стороны дол выгибает длинное и узкое лезвие.

У ножа односторонняя заточка, что делает из него отличный инструмент, которым с легкостью можно строгать, словно рубанком. Можно использовать его как стамеску.

С его помощью наверняка при необходимости можно и сверлить, не говоря уже о разделывании добычи.

В ноже есть все, чтобы облегчить охоту и жизнь на бескрайних морозных просторах.

– Я знал. Видел, что ты придешь за мной. Зову нельзя противиться. Придет голубоглазый…

Шаман сидит на снегу без одежды. Глаза у него закрыты. Он продолжает повторять полушепотом, что грядут перемены, что придет голубоглазый вождь шаманов, что его жертва не напрасная.

Наблюдаю за происходящим как во сне.

Мое тело поднимается во весь рост. Я захожу за спину Сэлэмэ.

У меня хрустит что-то под ногами.

Я наклоняюсь, поднимаю и рассматриваю деревянные ножны, которые случайно раздавил. Ножны треснули и разделились на две части. Бросаю в огонь обломки, украшенные выжженными этническими рисунками, и беру шамана за плечо.

Одной рукой мое тело придерживает Сэлэмэ, другой проводит по горлу шамана острым эвенкийским ножом.

Кровь фонтаном брызжет в костер, и Сэлэмэ валится лицом в огонь.

Я спокоен.

Я не злюсь.

Главное, контролировать свои эмоции.

Под крики Амая я отхожу в сторону и улыбаюсь.

– Поздно, – говорит мой рот девчачьим голосом.

Я наблюдаю, как проводник вскидывает ружье и целится в мое тело. Амай кричит и на бегу стреляет в неподвижного человека. Выстрел заставляет мое тело пригнуться.

Я вновь могу управлять собой.

Пуля ложится в метре от меня.

Предупредительный выстрел.

– Стой! Не стреляй! Остановись!

– Держи руки на виду! – кричит Амай. – Что случилось?

Что мне на это ответить? Я знаю, что здесь произошло. Пусть лишь косвенно, но я участвовал в казни шамана. Мне неизвестно, что он видел с такого расстояния, но одно я знаю наверняка: Амай превосходный охотник. Он специально выстрелил мимо. Если бы он захотел меня убить, пристрелил бы с двухсот метров.

– Боб! Ты что творишь! Отойди от него!

– Это не я. – Я поднимаю руки. – Это Шамп.

Амай медленно приближается. Он держит меня на прицеле. А я не понимаю, что с моим голосом и что значит загадочное слово «Шамп».

– Клянусь, это не я! – кричу, голос дрожит, но на этот раз вернулся мой тембр. – Он сам. Честно, сам.

Представляю, как неубедительно звучат мои слова. Но других я не могу придумать.

– Что значит сам?

– Амай, выслушай. Я говорю, я не виноват.

Как мне объяснить ему, что моим телом кто-то или что-то управляло? Стараюсь оправдаться, а мои глаза ищут на снегу нож.

– Амай, стой, где стоишь. Не приближайся.

Я догадываюсь, что собирается сделать мое тело. Проводнику грозит опасность.

– Не подходи, говорю. А лучше удирай.

– Что?

Проводник не отступает.

Хотя бы сохраняет дистанцию. Обходит через всю поляну и идет к костру. Он все еще держит меня на прицеле, но постоянно отвлекается. Крутит головой по сторонам. Явно не чувствует угрозы.

– Я не управляю собой. Не отворачивайся от меня! Следи!

Сейчас все произойдет. Мое тело только и ждет подходящего момента. Я чувствую, как напрягаются мои мышцы.

– Амай, недоумок, смотри на меня! Внимательно следи, – говорю и чувствую, как заплетается язык.

Рот больше не подчиняется.

– Ты его в огонь затолкал, Боб. Ты его убил. Боб, за что?

Проводник наклоняется, чтобы достать шамана.

Мое тело в одно мгновение подскакивает к отвлекшемуся Амаю, выбивает у него из рук ружье, хватает за голову. Пальцы давят, проникают проводнику в глазницы.

Амай рычит, отрывает меня от земли и с размаху валит на снег. Прижимает меня своим весом. Наступает и держит коленом мою руку. Свободной рукой мое тело целится ударить, но не достает проводника. Одежды сковывают движения.

Амай пытается проморгаться, жмурится, а я чувствую, как его пальцы пробираются через складки моего кафтана к шее и впиваются в кожу.

Тело пытается вдохнуть.

Странное ощущение. Мозг понимает, что меня вот-вот задушат, но нет ни страха, ни боли. И мне не хочется, даже если бы я мог, абсолютно не хочется сопротивляться. Моя рука безвольно падает на снег.

Я смотрю в растерянные покрасневшие глаза Амая. В них нет злости. Его ноздри раздуваются. Он фырчит, сопит. Но он не убьет. Амай лишь пытается успокоить меня.

Наблюдаю за происходящим как бы со стороны. Мое тело лежит на спине, извивается, дергает ногами. Проводник сидит сверху, оседлал и сражается с кафтаном.

Отчего-то мне хочется смеяться. И я беззвучно скалюсь пересохшим ртом.

– Лежи! Успокойся!

Амай не отпускает, но я чувствую, как его пальцы позволяют сделать вдох. Он ждет, что я кивну и сдамся, а моя рука украдкой царапает ногтями снег и тянется к ножу.

– Кому говорят, успокойся. – Слово «успокойся» он произносит по слогам, отделяя каждый слог коротким подпрыгиванием и надавливая на меня своим весом.

Моя рука вот-вот дотянется до ножа.

Эвенкийский клинок. Незатейливый дизайн. Слегка изогнут. Дешевая рукоять, похоже, из куска березы. Простой как валенок.

И он вновь не подводит.

Пальцы хватают рукоять. Легкий тычок в ногу Амая, и моя вторая рука на свободе. Лезвие входит в тело, не встречая сопротивления. Словно в желе, словно в мягкий поролон.

Амай кричит от боли. Обеими руками давит мне на горло. Теперь в его глазах я вижу страх. Вижу желание убить.

Моя левая рука берет нож обратным хватом. Правая хватается за лезвие. Мое тело откуда-то знает, как управляться с таким оружием.

В этом морозном темном хаосе я остаюсь на удивление спокойным. Будто все происходит не со мной, будто это дурацкий сон.

Острой частью к себе тяну ножом по рукаву проводника.

Я смотрю на Амая, хочу помочь, но не могу.

Нож, словно масло, разрезает слои кафтана. Три шкуры теленка внутри, три снаружи. Одна шкура оленя внутри, одна снаружи.

Слой за слоем, узкое лезвие отгибает кверху рукав, словно стружку, пока не показывается кожа, а за ней плоть и кости. Амай кричит, льется его теплая кровь.

Кровь проводника согревает мои щеки. Снег рядом окрашивается, словно грудка снегиря.

Теперь я наблюдаю со стороны, как лежит, извивается на снегу мой проводник. Хочу закрыть глаза и не смотреть, но не могу.

Эвенкийский нож разделывает полуживого Амая.

А я не злюсь.

Мои губы улыбаются.

Главное, держать себя в руках. Главное, не чувствовать. Главное, не испытывать эмоций.

– Нельзя противиться зову, – звучит в моей голове голос Сэлэмэ.

– Шампи, иди ко мне, – отзывается чей-то женский голос.

– Это и есть справедливость, – говорит Михаил Григорьевич и заходится смехом.

Мое тело вытирает руки снегом и садится на «Буран».

Мне не снять проклятие. Я обречен.

Пока снегоход несет мое тело обратно в гостиницу, я уже знаю, как мне поступить. Я уже все решил.

Где-то позади, на горе шамана, догорает костер. Розовый снег переливается в лучах карминового солнца.

Конец полярной ночи.

* * *

В смерти Димки обвиняют отца.

Пусть арестовывают.

Его не жалко.

Он ведь тоже скоро умрет.

Эти обстоятельства Вике даже нравятся. Не придется говорить о своей беременности. Не придется выслушивать разгневанные крики.

Самое трудное сейчас – изображать страх, отчаяние и горе.

Скорее надевайте на него наручники. Зачитывайте права. Уводите с глаз долой! Тянете резину.

Она решила, что не станет выгораживать, даже не попытается оправдать родителя. Не скажет, что ее папа – пример для подражания для всех отцов на планете. Или что ситуация с братом – трагическая случайность. И тем более она не признается, что смерть братика – ее рук дело.

– Прощай.

Отец, естественно, догадался, кто помог его сыну умереть. Но он зачем-то решил взять вину на себя. Возможно, он посчитал, что быстрая смерть не такой уж плохой вариант. Страдания прекратились. А может, и сам был не прочь так поступить, вот только у него кишка тонка.

Вика смотрит, как полицейские под руки выводят отца из дома, и старательно скрывает радость.

Почему же он не признается? Что его останавливает? Сказал бы, что в момент, когда Димка умер, его и близко не было.

Выгораживает дочь. Притворяется, что заботится. Этот идиот решил спасти ее от тюрьмы.

– Как благородно, – язвительно бросает Вика и задергивает занавеску, чтобы не видеть, как полицейский экипаж увозит ее родителя.

Угу, как же, спасти он решил. Просто он знает, что ничего не докажет. Кто бы ему поверил?

И если разобраться, это он и убил Димку. Сам виноват. Останься он дома, ничего бы не произошло.

– Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края.

Вика кружится, пританцовывает в пустом доме.

И напевает песенку:

– Прощай-прощай. Прощай-прощай.

Вика смотрит в зеркало. Ее отражение улыбается. Оно довольное. И умиротворенное.

– Прощай, мы расстаемся навсегда.

Девушка ставит чайник. Сейчас она выпьет чашечку бодрящего напитка. Все идет как надо.

– Лай-лай. Ла-ла-ла-ла-ла.

Тянется за сахаром на верхнюю полку, задевает локтем и опрокидывает чашку со стола на пол. Фарфор звонко приземляется и рассыпается на осколки.

Перед глазами всплывает квартира Влада. Пустая прокуренная кухня. В руке у Вики упаковка ягодного чая, а в соседней комнате подвешен за шею покойник.

Девушка трет глаза руками, старается прогнать наваждение. Трясет головой, но картинка лишь становится четче. Звон в ушах нарастает. Громкий, оглушительный, как в тот день, когда она шла поздравить Влада с днем рождения.

– Спасибо. Извините, что задержался. Возникли небольшие трудности.

– Борис Михайлович, да какие извинения. Я же вам говорила, занимайтесь делами сколько нужно. Мы с Мишкой прекрасно провели вместе время. Мальчик у вас чудесный.

– Еще раз спасибо.

– Как вам Север?

– Не такой, каким я его представлял, – отвечает и всем видом показывает, что не готов к общению.

Тактичная нянечка больше не пристает с расспросами. Собирает вещи, убирает посуду и прощается с ребенком.

– Ого, здесь гораздо больше, чем договаривались, – говорит она с интонацией, мол, не стоило, но убирает деньги в кошелек.

Вика заходит в комнату.

Она чуть не наталкивается на нянечку в дверях и ловит на себе безразличный взгляд Бориса.

– Что? – Вика спрашивает и удивляется незнакомому голосу, вылетающему у нее изо рта.

Это опять тот голос, речь подростка. Необычный тембр, несочетаемый. Слишком спокойный и мудрый для своего возраста.

– Вы Борис? Простите, Борис Михайлович? – Вика спрашивает, но, кажется, ее никто не слышит.

Ответа не следует.

– Вы меня не видите?

Вика размахивает руками перед лицом Бориса.

«Он уже знает, что такое истинная справедливость», – звучит в голове голос комиссара.

Вика отворачивается от Бориса и проходит по комнате.

Отчего-то ей знакома обстановка. В углу должен стоять веник, под кроватью лежит коричневый чемодан со стальными застежками, на подоконнике вот-вот распустится цветок. На стене картина, за которой спрятан конверт с деньгами и документами.

Откуда она все это знает?

Вика заглядывает в кроватку с малышом.

– Влад.

Девушка слышит, как из коридора доносятся голоса. Борис Михайлович прощается с нянечкой.

Женщина говорит, что она готова в любой момент приехать и присмотреть за малышом.

«Уходи! Тебе нельзя здесь быть», – раздается мощный голос Михаила Григорьевича.

Вика инстинктивно прячется за кресло. Забирается за спинку, вытирает коленями скопившуюся на полу пыль и прижимается спиной к стене.

«Проваливай отсюда, стерва! Вон! Пшла вон! Уноси отсюда своего нерожденного ублюдка», – ревет комиссар.

– Что происходит? – взвизгивает Вика и прикусывает палец, чтобы перестать кричать.

Сквозняк распахивает окно, в помещение врывается ветер. Стремительный, обжигающий холодом поток.

Слышно, как в коридоре Борис любезно благодарит нянечку, закрывает за ней дверь, но сквозняк не исчезает. Ветер только усиливается.

«Нельзя, чтобы он увидел тебя».

Борис возвращается в комнату.

Он проходит мимо Вики и останавливается у кроватки. Он смотрит на своего ребенка и улыбается.

Вика не двигается.

Ей непонятно, почему нужно прятаться, тем более что она сама убедилась, Борис Михайлович не видит ее, но продолжает прикрывать ладонью рот, чтобы скрыть звук дыхания.

Занавеска подлетает почти до потолка. Ветер треплет цветы в горшке. Борис продолжает стоять возле кроватки и, кажется, не видит, что в комнате заметно похолодало.

– Апчхи, – сдавленно чихает Вика.

Борис резко оборачивается и смотрит на кресло.

Похоже, он услышал.

Борис медленно приближается и продолжает смотреть на то место, где притаилась Вика.

Девушка жмурится, прижимает колени к груди.

«Теперь ты умрешь!» – кричит Михаил Григорьевич и хохочет.

«Он тебя не видит. Не бойся, – снова звучит голос юноши. Он говорит спокойно, но звучит громче, чем крики комиссара на фоне. – Он не может тебя видеть. Ты в безопасности».

Борис заглядывает за спинку кресла. Перегибается. Тянет руку. И достает оттуда спрятанную бутылку коньяка.

Мужчина подходит к столу. Наливает себе рюмку. Смотрит на содержимое, но не пьет.

– Кто ты? – спрашивает Вика шепотом у незнакомца.

– Я не знаю.

– Почему помогаешь мне?

– Не знаю. Чувствую, что должен. Огонь мне не отвечает, зачем и почему. Он лишь показывает образы. А я наблюдаю.

– Какие еще образы?

– Разные. Например, тебя. Этот удивительный дом. Эту невероятную параллель.

Вика хмурит брови.

– Покажись.

– Не могу. Думаю, я и разговаривать не должен.

– Опа, – говорит Борис, опрокидывает рюмку в рот и усаживается за стол.

Он достает чистый лист.

Вика наблюдает из своего укрытия.

– Я могу выйти? Он меня не увидит?

– Думаю, можешь.

Вика перелезает через кресло и встает за спиной Бориса.

Отец Влада берет ручку. Стучит колпачком по зубам и мычит какую-то грустную мелодию. Похоже, он хочет что-то написать, но не знает, с чего начать.

Борис наклоняется, что-то ищет в своей сумке и выкладывает на стол пистолет.

«Дотронься до него, – шепчет молодой голос. – Встань с правой стороны и дотронься до него».

Ноги сами разворачивают тело и обходят Бориса.

«Молодец. А теперь не бойся, дотронься до него».

Рука тянется к плечу.

«Стой. Нельзя».

Вика отдергивает руку и отпрыгивает в сторону.

«Не слушай. Ты все правильно делаешь. Подойди и дотронься», – говорит похожий голос.

Эти голоса звучат практически одинаково. Словно говорит один и тот же человек. Один человек, только в разном настроении. Один голос теплый и мягкий, а другой мрачный и безжизненный.

Вика сопротивляется, но ноги приводят ее к Борису.

«Отойди», – говорит мягкий голос.

И девушка отходит на несколько шагов назад.

«Дотронься!» – приказывает безжизненный.

Пальцы Вики прикасаются к воротнику Бориса.

– Боб! Ты что творишь!

Вика смотрит по сторонам.

Вокруг снег. К Борису торопится какой-то человек с ружьем наготове. Дует сильный ветер. Но Вике не холодно.

– Боб! А ну отойди от него!

Раздается выстрел.

Вика вскрикивает от боли.

Она смотрит на свой живот. Из него сочится кровь. Она зажимает рану пальцами и ловит ртом воздух. Майка пропиталась. Красный цвет сползает по ноге. Снег окрашивается румянцем.

Кровь.

Огонь.

Первые лучи солнца.

Вику тошнит.

Изо рта у нее выливается красный густой поток.

Девушка слышит пронзительный детский плач. Громкий, настойчивый, словно сирена тревоги.

«Он знает, и ты должна узнать, что такое истинная справедливость».

Девушка зажмуривается и закрывает руками уши. Ладони сминают ее голову, словно кусок разогретого пластилина.

Вика кричит.

Ее крик сливается с детским плачем.

– Ты искала ответ. Хочешь, чтобы я снял проклятие? – шепчет безжизненный голос.

Губы Вики беззвучно произносят: «Да, пожалуйста, умоляю».

– Твой плод родится свободным. На нем прервется линия комиссара. Прервется одна, но начнется другая. Ты согласна?

Вика не знает, что значат эти слова. У нее из глаз, из ушей и ноздрей льется кровь. И она кивает:

– Да, согласна.

Крики мгновенно прекращаются.

Снег, кровь, холод, боль – все исчезает.

Вика открывает глаза.

За столом сидит Борис Михайлович.

В кроватке плачет Влад.

– Тише, малыш. Папа здесь, рядом, – успокаивает мужчина ребенка.

Он откладывает пистолет и берет на руки сына.

«Прости, – вновь говорит мягкий голос. – Те образы неподвластны мне. – Голос, кажется, искренне извиняется. – Я все видел, но был не в силах помочь».

Вика не отвечает.

Она все еще не может прийти в себя. Гладит живот, проверяет, нет ли на ней ран или следов крови. Видение было настолько реальным. Она думала, что умирает.

Борис возвращает ребенка в кроватку. Комкает, выбрасывает листок и достает тетрадь.

«Напрасно ты согласилась».

– Да что ты знаешь? Ты же был там, говоришь. Видел все. И не помог. Так какого черта ты сейчас мне рассказываешь!

Борис смотрит на ребенка и пишет. Он записывает первые строки своего дневника.

«Сейчас это уже неважно. Случилось то, чего невозможно избежать, – говорит мягкий голос. – Ты дала свое согласие. Черный шаман снял проклятие. Но взамен ты дала ему новую жизнь».

– Проклятия больше нет? Объясни. Я не понимаю.

Борис наливает очередную рюмку. Выпивает. Посматривает на сына и продолжает выводить строчки своего послания.

«Хорошо, – говорит мягкий голос. – Я постараюсь».

Голос юноши говорит, что это старая история. Говорит, что верховный шаман пожертвовал свою душу, стал черным, чтобы наслать проклятие. Легенда гласит, что придет на смену новый, столь же могущественный, но чужеземный Табилгатай зарин.

«Огонь показывает образы. Размытые. Но, кажется, теперь я начинаю их понимать. Черный отыскал обратный путь через твоего ребенка».

– Я все равно ничего не…

«Ты выносишь и родишь шамана. Вот что значит «один род прервется, но положит начало другому».

* * *

Вика задумчиво гладит живот.

За столом Борис пьет и дописывает свою исповедь.

– Скажи, почему у вас так похожи голоса?

Голос не отвечает.

Вика знает наверняка, что он где-то рядом. Она чувствует его, но он почему-то молчит.

– Что молчишь?

«Я не знаю. Не уверен».

– Отвечай!

Вика теряет над собой контроль. Она сейчас начнет крушить все, что попадется под руку.

– Говори!

«Мне кажется, – начинает мягкий неуверенно. – Думаю, это тоже мой. Я не знаю. Я должен найти свой собственный голос, но как это сделать и почему я звучу как черный шаман, ума не приложу».

– Так, все. Выпусти меня отсюда!

Вика сердится, кричит, размахивает руками.

Хочет подбросить стул, но предметы проскальзывают сквозь ее тело, словно она призрак. Вика разбегается, хочет выброситься в окно, но невидимая рука останавливает и не дает подойти ближе чем на метр к подоконнику.

– Теперь ты не можешь навредить себе. Ты дала согласие, теперь он будет защищать тебя и беречь.

– Выпусти, прошу! Скотина! Выпусти! Я хочу домой! – Вика садится на пол и плачет.

«Дотронься до него. Это единственный выход отсюда».

Вика мотает головой.

Она не собирается прикасаться к проклятому Борису.

«Дотронься до него».

– Нет. Не надо. Умоляю.

Вика поднимается. Она пытается отойти. Хочет сделать шаг назад, но тело, ее непослушное тело приближается к столу.

«Не бойся. Клянусь, здесь тебе ничего не угрожает».

– Я не хочу. Не хочу, – шепчут ее губы.

Грудь часто вздымается, а рука предательски тянется к плечу Бориса.

Ее пальцы скользят по руке мужчины.

В комнате мерцает свет.

«Не волнуйся. Ничего с тобой не случится. Что бы сейчас ни произошло, помни, ты в безопасности. К сожалению, это единственный путь из этой параллели. Открой глаза».

Вика подчиняется.

Она сидит за столом перед синей тетрадью. Она смотрит на маленького Влада, она – Борис.

В одной руке у нее ручка, в другой пистолет.

Она взводит курок.

Она не отрываясь смотрит на ребенка, и ее губы улыбаются. Ее счастливую улыбку портит лишь ужас в ее глазах и дуло пистолета во рту.

Пальцы двигают курок.

– Ты же клялся. Обещал, – заикаясь, шепелявит Вика ртом Бориса с дулом пистолета внутри.

«В этой параллели смерть – единственный выход. Но ты не пострадаешь».

Пальцы сжимаются.

Курок щелкает.

Оглушительный выстрел гремит. Вика чувствует вкус металла во рту. В ушах звенит.

Вика вскакивает на ноги. Втягивает воздух.

Она цела.

Смотрит по сторонам.

Темно.

Но она узнает очертания собственной спальни.

Вика тяжело дышит. Все тело покрыто потом. Она поднимает с тумбочки часы и смотрит на время. Полночь. Берет стакан, пьет воду.

Вика пошатываясь подходит к окну и выглядывает во двор.

На лужайке, скрутившись калачиком, мирно спит Шамп.

– Что случилось, доченька? – В комнату врывается отец. – Я услышал шум. У тебя все хорошо?

Вика бросается на шею папе и плачет.

– Тише-тише, ты чего? Димку разбудишь.

Вика заливается слезами. Если это очередной сон, пусть он длится бесконечно. Она не станет щипать себя, чтобы проверить.

– Прости, прости, папочка.

На шум приходит Димка. Братик сжимает в руках плюшевого зайца и заспанными глазами смотрит на удивительную картину: сестра обсыпает папу поцелуями.

Вика плачет навзрыд, машет рукой, приглашает Димку обняться вместе. Братик крутит пальцем у виска и мотает головой.

Вика обнимает папу и борется с подступающим сном. Нет, она не отключится. Нет, она не уйдет отсюда.

– Тише, маленькая, задушишь, – смеется отец, и Вика снова проваливается в сон.

* * *

– Доброе утро, солнышко.

Папины руки гладят ее волосы. В комнате пахнет омлетом и чаем.

– Вставай. Мы с Димкой приготовили тебе завтрак.

Вика боится открыть глаза.

Что, если это галлюцинации?

– Давай, сладкая, просыпайся. Мне нужно отвезти заказ, а Димку одного оставлять нельзя. Нашкодит.

Вика осторожно открывает веки.

На краю кровати сидит папа, рядом стоит табуретка. На подносе дымится завтрак.

– Пап. – Вика сдерживается, чтобы опять не разрыдаться. – Папочка, ты… дома?

– А где ж еще мне быть? – Отец наклоняется и целует дочь в щеку. – Что тебе приснилось? Расскажешь? Перепугала нас всех.

Вика мотает головой, прикусывает дрожащие губы.

– Ладно. Кошмары, бывает, всем снятся. Не бери в голову. Позавтракай, мы старались.

– Вместе? И Димка?

– Да. Он сам лично следил, чтобы я не пережарил омлет.

– Спасибо, – улыбается Вика.

Снизу доносится веселый щебет Димки. Он бегает по дому и, судя по звукам, играет в водителя.

– А как же его болезнь?

– Что? Ну ты вспомнила. Три года уже как ни одного рецидива. Выздоровел. Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Да-да, – растерянно говорит Вика. – Просто сон… – ее передергивает, – сон дурацкий приснился. Теперь все хорошо.

– Ладно. Присмотри за братиком. Нужно бежать. Не скучайте, вернусь через час.

Отец поправляет Вике прическу и спускается вниз.

Вика падает на колени и смотрит под кровать. Пусто. Конверт с документами исчез. Она проверяет в столе, под столом, в сумке. Чертового дневника нигде нет.

Вика берет себя в руки. Переодевается и спускается к брату.

– Дим.

– А?

Брат отвечает, не отрываясь от игры.

– Как себя чувствуешь?

– Что? Нормально.

Димка недовольно морщит лоб. Чего это глупая сестра пристает к нему и отвлекает от важных дел?

– Хочешь, сходим купим тебе пирожное?

– А? Да. Да-да-да.

Димка с еще большим удивлением смотрит на сестру. Одной рукой натягивает ботинок, другой крепко вцепился в руку Вики, чтобы она, не дай бог, не передумала.

«Нет. Тебе нужно уйти».

– Что? – спрашивает Вика дрожащим голосом.

Она смотрит по сторонам.

Этот голос.

Неужели опять все началось?

– Ничего. Я ничего не говорил, – бормочет Димка и пытается одной рукой зашнуроваться.

«Иначе никак. Ты сделала свой выбор. Теперь ты должна уйти».

– Но куда?

– Куда-куда. Куд-куда. Сама попробуй одной рукой завяжи. Посмотрю тогда на тебя.

«Твоя семья будет долго жить. Уходи. Рядом с тобой, ты видела, их ждет мучительная смерть».

Вика вырывает руку из пальцев братика.

– Прости, Димочка. Мы не сможем пойти.

– Ну вот, – разочарованно протягивает Димка. – Так и знал. Не успел.

– Не грусти. Я дам тебе деньги, купишь себе игрушку.

– Да? Круто! А сколько?

Вика достает оставшиеся купюры и протягивает брату.

– Офигеть! – вырывается запрещенное в доме слово, и Димка тут же поправляется: – Обалдеть! Спасибо!

Братик убегает прятать подальше сокровища, а Вика решает, что же ей теперь делать.

«Беги. Это не я, дух приказывает».

– Но куда?

Голос не отвечает, но Вика и так уже знает куда. Она наспех собирает вещи. Только самое необходимое. Она поселится в заброшенном доме, она видела его. Полуразваленный, на окраине города.

Вика пишет записку отцу. Она пишет, что очень любит его и Димку. Просит не искать ее.

Ничего. Главное, они будут живы и здоровы, утешает себя Вика и подрисовывает на листочке сердечки. Она не первая, кто убегает из дома, чтобы спасти родных. И, вероятно, не последняя.

Вика проверяет, чем занят брат. Смотрит на часы, папа вот-вот вернется.

– Дим.

– Что? – На этот раз братик отзывается охотно. Он бросает свои дела и бежит к сестре.

– Давай обнимемся?

– Фе. Ты серьезно? – кривится брат, но, видимо, вспоминает о сокровище и протягивает руки к сестре.

Вика прижимает к себе братика.

– Мне нужно уйти, – старается говорить весело. Пусть Димка запомнит ее жизнерадостной. – Посиди тихонько, папа скоро придет.

– Ладно.

Вика выходит во двор.

Шамп во всю прыть несется к хозяйке.

Вика, защищаясь, выставляет вперед руки, но пес не рычит и не бросается. Он смотрит преданными глазами, радостно скулит и путается в ногах любимой хозяйки. Затем Шамп встает на задние лапы и, словно кот, трется о живот.

«Вы пойдете вместе. Он присмотрит за тобой».

– Спасибо, – говорит Вика с полной искренностью.

«Отправляйтесь».

Голос шамана звучит у нее в голове и подсказывает. Вика знает, что этот голос поможет ей выжить.

* * *

«Дети не должны отвечать за проступки отцов. Здесь с тобой не поспоришь. Не должны. И хорошо бы, чтоб так оно и было. Но…»

Голос на мгновенье умолкает.

«Но бывают грехи, которые никак нельзя замолить. Которые не могут найти прощения. Никогда».

– Мы так много говорим, но я толком ничего не знаю о тебе. Расскажи мне, каким ты был при жизни.

Вика убирает топор, складывает дрова и несет их в дом. Общение с шаманом становится привычным делом. Она научилась с первых звуков различать, кто в данный момент с ней говорит.

«Это уже неважно. Прошлое мне не вернуть».

К дому выбегает Шамп. Держит в пасти кролика и виляет хвостом. Пес оставляет добычу у ног хозяйки, садится и ждет похвалы. Вика треплет за ухом питомца, поднимает кролика. Пес тоскливо провожает глазами еду, но не подает голос. Вика приготовит суп. Она, естественно, поделится с Шампом – и не только косточками.

– Что сейчас делают мои папа и Димка?

«У них все хорошо. Они здоровы и счастливы».

Вика не верит шаману. Он врет. Папа места себе не находит. Наверняка обзвонил всех знакомых, обратился в полицию, организовал поиски.

– Они ищут меня?

Голос, кажется, задумался, что ответить.

«Да».

Сердце забилось чаще. Вика улыбнулась. Приятно осознавать, что ты кому-то нужен в этом мире.

«Но не найдут. Я не позволю, уж прости».

– Понимаю, – говорит Вика и разводит огонь в печи.

В доме есть газовый баллон, но нет уверенности, в каком он состоянии и можно ли им пользоваться, поэтому готовить еду приходится в печи. Тем более ночью в доме холодно, все равно пришлось бы топить.

– А где твой второй? В смысле, который говорит мягким голосом.

Шаман смеется. Не притворно, хохочет по-настоящему, будто Вика рассказала смешной анекдот.

– Что с ним? Чего смеешься? Что я веселого спросила?

«Ты до сих пор еще не поняла?»

– Что не поняла?

«Он часть меня. Юнец бросил вызов судьбе. Хотел очистить черного шамана. Бросил вызов мне, идиот».

Мрачный смех сотрясает стены.

– Ты убил его?

«Что? Нет. Естественно, нет. Говорю же, он – это я. Невозможно убить себя, если ты уже мертв».

– Тогда где он? Почему со мной не говорит?

«Ему сейчас не до болтовни. Он ждет».

– Чего?

«Ждет перерождения. Дожидается, когда я наконец обрету тело и заберу себе то, что мое по праву».

* * *

– Тихо, – говорит шаман в накидке из перьев. – Он очнулся.

Наставник торопится к кровати. Наконец его ученик пришел в себя. Он несколько дней пролежал в бреду.

– Как ты, малыш? – шепчет наставник. – Вот, попей. – Старик подносит глиняную кружку к потрескавшимся губам ученика.

Парень жадно глотает холодную воду.

Бородатый шаман в черных одеждах стоит в углу. Он опирается на железный посох и наблюдает. Смотрит своим презрительным взглядом и ждет, что скажет малолетний выскочка.

– Не вставай, – останавливает учитель своего подопечного. – Полежи. Тебе нужно набраться сил.

– Я в порядке, – говорит ученик и приподнимается на локтях.

Он осматривает собравшихся.

Шаманы, затаив дыхание, ждут, что же скажет юнец, их возможный предводитель.

– Кажется, я одержал победу. Дух огня помог мне.

– Тьфу, – сплевывает бородатый.

Он разочарованно морщится. Ненависть сочится через кожу. Кажется, он сейчас развяжет войну, бросит вызов каждому из собравшихся.

– Светлый выкормыш. Бесполезное создание.

– Замолчи!

– Плясун ряженый.

– Кому сказано? Заткнись, – встревает шаман в накидке из перьев.

Кажется, он самый уважаемый из присутствующих. С ним никто не осмеливается спорить.

Бородатый умолкает и направляется к выходу.

– Моя победа, – продолжает ученик, – ознаменовала новую эру. Шаманы Севера не падут. – Парень поднимается с постели, встает во весь рост. – Грядет черный рассвет!

– А-ха-ха. А-ха-ха, – хлопает в ладони бородатый. – А я знал! А парень оказался непрост.

Он возвращается к кровати и встает у ног ученика на колено. Даже в таком положении бородатый выше на полголовы молодого ученика.

– Прошу принять меня в Железный совет. Я покорно ждал и преданно служил все эти годы.

Снаружи воет ветер.

Огонь подрагивает, роняет искры.

Похоже, он проиграл. Не сумел. Старик сидит, смотрит в сторону и говорит сам с собой: «Похоже, я не справился. Это моя вина. Не смог подготовить своего малыша». Старик отворачивается, ему стыдно смотреть в глаза остальным шаманам. Его ученик не смог, он всех подвел.

– Нужно еще немного подождать, – говорит ученик и выдергивает железный посох черного шамана из рук бородатого.

Шаманы грустно смотрят на своего нового вожака, один лишь бородатый чуть не поет от счастья.

– Ритуал не окончен. Пока нет. Ребенок еще не родился. – Ученик, опираясь на посох, идет в сторону костра. – Но скоро. Очень скоро черный рассвет опалит земли предков.

Ученик с телом подростка и душой старика возвращается к костру. Берет в руки бубен и шепчет заклинания, призывает стихии на помощь.

Его рот бормочет тайные слова. Снежный вихрь откликается, оживает, накрывает собой поляну. Гремит гром. Железный посох врезается в снег, и со всех сторон к нему устремляются стоны убитых душ. Мертвые поют свою леденящую песню.

Молодой шаман рычит.

А старый учитель наблюдает. Смотрит за движениями своего воспитанника и украдкой улыбается. Он знает, что означает этот призыв и все эти запрещенные заклинания.

Черный шаман слаб. Ищет помощи, ему в одиночку не справиться.

Это значит лишь одно.

Битва не окончена. Еще нет.

Его малыш борется. И он еще не проиграл.

Костер разгорается.

Тук-тук.

Шаман движется по кругу.

Тук-тук.

Удары бубна гремят.

Тук-тук.

А старый учитель следит за обрядом, щурит хитрые глаза и продолжает незаметно улыбаться.

* * *

– Влад, покорми Шампа.

Вика лежит.

Ей все труднее выполнять работу по дому. Живот увеличился, спина быстро устает. Теперь все обязанности, начиная от готовки и заканчивая уходом за растениями, легли на плечи Влада. Впрочем, он, как обычно, все воспринимает с улыбкой. Всегда рядом, всегда готов помочь и никак не реагирует на перепады настроения своей избранницы.

– Уже покормил. Хочешь клубничку?

– Да. И тазик принеси. Меня сейчас опять стошнит.

Влад как тот джинн из сказки: стоит Вике что-нибудь захотеть, а он тут как тут и мгновенно все исполняет.

– Сейчас-сейчас.

Он куда-то уходит, через секунду возвращается с клубникой в одной руке и тазиком в другой. Убирает в сторону миску с ягодами, подставляет тазик и придерживает Вике волосы.

«Это все нереально», – говорит голос ученика.

– Что? – Девушка прислушивается. Она не уверена, но, кажется, слышит чей-то голос.

– Ничего, моя хорошая, – говорит Влад и сердито смотрит куда-то на пустую стену.

«Это все, на что ты способен? Слабак. – Шаман смеется, издевается. – Все, на что у тебя хватило фантазии? Явился нашептывать кошмары?»

«Она и без того намучалась. – Голос ученика звучит сдавленно. Каждое слово отдается болью по всему телу. – Зачем ты заставляешь ее пройти весь этот ад заново?»

«Мальчик, и ты еще говоришь, что это я плохой? Говоришь, ад? Я всего лишь погружаю ее в иллюзию, заставляю поверить в сладкую ложь. Подменяю жуткую реальность, но только чтобы облегчить страдания наивной девчонки. А ты встреваешь со своими хотелками. Да ты лицемер. Правильно тебя называют жалким светлым выкормышем».

«Замолчи».

«Нет, это ты замолчи. – Речь шамана переполняет ненависть. – Присмотрись, малыш. Открой свои наглые глазенки. Давай-давай. Ты говоришь, что это нереально. Хорошо. Взгляни на правду».

«Ты меня не запутаешь. Человек сам решает. Он имеет право».

«Какой человек? Какое право? Что ты несешь? Сосунок. Признайся себе, будь хотя бы перед собой честен».

«Я знаю».

– Да что ты можешь знать? – перебивает Вика голосом черного шамана. – Посмотри на меня.

Беременная девушка сидит на прогнившем полу полуразваленного дома. В комнате ни души, облезшие голые стены обступают ее со всех сторон. На столе еле-еле горит свеча. Вика ухмыляется и вытирает грязным рукавом лицо. Она исхудала. Волосы ее спутались, одежда порвалась.

– Что скажешь? Красивая?

Ученик не отвечает.

Вика смотрит куда-то в сторону и облизывает губы. Живот урчит от голода. В углу валяются клок шерсти и обглоданные добела кости – все, что осталось от любимца Шампа.

– Вот она, реальность. – Вика тычет в угол согнутым и черным от земли пальцем. – Ре-аль-ность. Это тебе не твои дурацкие выдуманные фантики-финтифлюшки. – Она хватается за живот и заходится от смеха.

«Ну как? Все еще хочешь показать ей правду? А сам готов увидеть? – Шаман смеется вместе с девушкой. – Не нравится чистоплюю тепличному?»

«Прекрати. Хватит».

«Что? Зашатался стул? Твой накрахмаленный мирок не вмещает в себя такую истину?»

«Это не истина. Это мрак, жестокость и обман».

«Обман? Я проявляю милосердие. Пусть девчонка здесь поживет. В собственных счастливых фантазиях. С улыбкой на лице. Поверь, лучше так, чем если он ее отыщет. А он отыщет, если я не успею».

«Что значит «лучше так»? Без врачей она может…» – Ученик запинается, не может произнести слово «умереть».

«Здесь у нее есть шанс».

«Какой? Кто ее ищет?»

«О, да ты совсем ни черта не знаешь. Рафинированный питомец. А твой старик не рассказывал, как ты попал к нему?»

– Ведь так? – оживляется Вика и ползет на четвереньках к окну. – Он же тебе не говорил. Ни слова не сказал о том, как такой славный голубоглазый малыш стал его учеником?

Вика смотрит в окно, гладит пальцем оставшийся в раме осколок разбитого стекла. Проводит по неровным краям, морщится и следит, как капелька крови извивается и течет вниз.

«Выходит, ты не знаешь».

«Все, что нужно, я знаю».

«А хочешь, я расскажу, как все было на самом деле?»

– Вик, а хочешь, я в магазин сбегаю, куплю нитки и спицы? Свяжешь наряды для нашего малыша.

– Ну давай. Если честно, я не очень-то умею. – Девушка смеется. – Но все равно купи. Лучше буду вязать, чем тупо пялиться в потолок.

Влад выносит тазик, наливает водичку, ставит стакан возле Вики.

– Не скучай. Я мигом. Одна нога тут.

Влад набрасывает кофту, подхватывает зонт, зовет с собой Шампа и выходит из дома.

«Да ты, я смотрю, ко всему еще и трус. Слабачок. Удрал?»

– Нет, – улыбается Вика и отвечает голосом ученика: – Я знаю, чего ты добиваешься. Хочешь запутать меня. Ложь и смерть – твоя настоящая справедливость. Но местью ничего не решить.

«Месть? Речь сейчас не об этом, болван».

– Стоп. Я слушал, теперь ты помолчи, – Вика говорит, поглаживает живот, кажется, это ее успокаивает. – Любое зло ведет к еще большему злу. С этим ты не поспоришь. Нужно прекратить. Правду нельзя скрывать. Я должен остановить это сумасшествие. И остановлю. Сначала я развею иллюзию и покажу девушке правду, а после одержу над тобой победу. Всем известно, что добро всегда побеждает.

«А-ха-ха-ха! Победоносец. Да кто тебе сказал такую чушь? Отчего ты решил, что ты есть «добро»? Дремучий лопух. Безмозглый дурачина. Ты и я суть одно и то же. Только я, в отличие от тебя, знаю правду».

– Добро? Болван. Нет, ты не добро. Ты надорванная цветастая обертка от конфеты. Разукрашенная пустышка.

Ученик ничего не отвечает.

Он собирает оставшиеся силы, чтобы сбросить чары черного шамана и освободить сознание Вики.

– Не делай этого.

Свеча гаснет.

Сквозь разбитое окно светит полная луна.

Вика смотрит по сторонам. Мурашки бегут по ее спине. Она все это время словно спала с открытыми глазами, видела весь происходящий ужас, но он казался ей нереальным. А сейчас, когда Вика открыла глаза, очутилась в самом жутком из своих кошмаров.

Она брезгливо вздрагивает и вскакивает на ноги. Смотрит в темный угол, в котором должны лежать останки Шампа. Хорошо, что в доме нет света.

Вика смотрит на свои руки. На них запеклась кровь вперемешку с грязью.

«Беги».

Она слышит мягкий голос у себя в голове, но ее тело, оцепеневшее от страха, отказывается подчиняться.

«Беги, пока я сдерживаю его».

Вика хромает к двери. Ноги распухли, поясница ноет, шея затекла.

«Беги, скорее! Надолго меня не хватит!»

* * *

Вика не в состоянии бежать.

Она идет напрямик через лес в сторону дороги. Нужно добраться в город. Нужно просить помощи.

Босые ноги цепляются за коряги. Плечи царапают ветки деревьев. Но она справится. Ради своего сына она выдержит.

Выбирается на трассу.

Машины проносятся мимо, подмигивают фарами, сигналят, но не останавливаются.

– Пожалуйста. Ну хоть кто-нибудь. – Вика машет рукой, просит остановиться. Слезы смывают грязь с лица. – Умоляю.

На обочине останавливается небольшой грузовичок. На таких обычно ездят сборщики металлолома. В прицепе у него вмонтирован подъемник, судя по всему, древний и самодельный.

Аварийные огни мигают, и грузовичок сдает назад.

Вблизи этот ржавый, собранный из деталей разных машин пикап выглядит еще более несуразным, чем издалека.

– Помогите. Умоляю, – кричит Вика в водительское окно. – Мне нужна помощь. В больницу.

– Что случилось? Садись, скорее, конечно. Вызвать полицию?

Водитель, добродушный старичок с абсолютно седыми волосами, протягивает Вике телефон и суетливо заводит заглохший двигатель.

Грузовичок чихает, прокашливается и едет.

– Нет сети. – Девушка возвращает трубку.

– Что случилось? На тебя напали?

Вика мотает головой.

Она не знает, как объяснить, что с ней произошло. Не станет же она рассказывать незнакомцу о проклятиях, видениях и шаманах.

– Просто в больницу.

Старик кивает и больше не пристает. Молча рулит, лишь изредка посматривает на свою пассажирку.

Вика смотрит в боковое зеркало. На мелькающую дорожную разметку, на удаляющиеся тени деревьев.

Грузовик сворачивает, и отражение дорожной разметки сменяет подпрыгивающий гравий.

Вика помнит, как скулил ее пес, когда она собственными руками рвала его на части. Как пила кровь, горячую, у еще живого своего питомца.

Машина подскакивает на ямках.

Водитель посматривает на пассажирку и улыбается.

– Куда мы едем? – встрепенулась Вика.

Она задумалась и не сразу поняла, что грузовик куда-то свернул. Они удаляются от города.

Старик не отвечает.

– Куда вы меня везете?

– Не волнуйся, малышка. В больницу. Так короче дорога.

Вика дергает ручку двери.

Заперто.

– Остановите. Сейчас же. Выпустите меня.

Машина тут же сбавляет ход и останавливается.

Старик говорит, что замок в двери клинит.

– Не волнуйся только. Сейчас открою.

Он обходит вокруг кабины.

Вика замечает, что в свете фар старик выглядит хрупким. Вот-вот рассыпется от возраста. И чего это она всполошилась? Дедулька решил помочь, а она параноик.

Старик дергает за ручку.

– Подтолкни, деточка. Совсем заело. Ржавое корыто, ничего не работает. Старье. Совсем как я. – Он смеется и продолжает попытки открыть дверь.

Вика налегает плечом.

– Спасибо. Извините, – благодарит она. Ей неловко. Подумала о добром человеке невесть что. – Еще раз спасибо за все. Но дальше лучше я пешком.

– Ладно. Какие проблемы, – улыбается старик.

Что-то странное есть в его улыбке.

И как-то чересчур легко он согласился бросить девушку одну, ночью, посреди густого леса на безлюдной дороге.

– Город в той стороне? – спрашивает она и на всякий случай отходит подальше.

– Да. Пешком пару часов придется. Не меньше.

– Ничего, – говорит Вика и идет туда, куда указал старик.

Но она вернется назад. Пусть этот странный дедуля уедет. Она сразу же вернется на трассу.

Девушка слышит за спиной быстрые шаги. Она не успевает обернуться.

Острая боль заставляет упасть на колени.

Изо рта вылетает сдавленный хрип.

Старик перетаскивает тело девушки поближе к свету фар.

– Прости, моя хорошая. Так, – приговаривает он и отстегивает у себя с пояса нож. Его верный эвенкийский клинок шамана.

* * *

– Судьбой предначертано. Прости. Так надо. Никто не может противиться зову.

Старый наставник делает ровный надрез. Острый нож с легкостью, словно скальпель, вспарывает девушке живот.

Он долго шел по следу, ведомый духами. Преследовал жертву. Неминуемо настигал. Словно ищейка, словно агент, наемник темного мира.

– Духи предсказали, что я стану учителем великого. Поверь, мне самому не нравится то, что для этого приходится делать.

Он следит за временем. Долго возиться нельзя. Старик погружает руку под кожу Вике. В свете старых желтых фар кровь выглядит мультяшной, оранжевой, ненастоящей.

Пальцы нащупывают плод.

– Не нравится, но я должен. Придет новый, сильный, голубоглазый вождь. Шаманы не падут.

Старик тянет на себя, и громкий плач младенца разрезает ночную тишину.

Наставник заворачивает младенца в одеяло. Старик заполучил дитя. Он воспитает его как собственного сына. Научит тайному знанию общения с духами. Станет заботиться и любить малыша.

Наставник убирает плачущий сверток на заднее сиденье, в заранее подготовленную колыбель.

Грузовичок поскрипывает, рычит и уезжает.

Лес наполняется ночным гулом. Где-то вдалеке завывают волки.

«Вставай».

«Надо вставать», – шепчет голос черного шамана.

«Это я виноват. Опоздал».

«Поднимайся».

Вика лежит на лесной дороге. Земля пьет ее кровь. Шелест деревьев заглушает ее слабое дыхание. Ветер щекочет ее закрытые ресницы. Ночные птицы воруют ее жизнь.

«Вставай же. Еще не поздно».

Вика слышит голос врача:

– Все прошло хорошо. Вот ваш малыш. Мальчик.

– Дайте, дайте скорее подержать, – просит взволнованный голос Влада. – Какой хорошенький. Весь в меня.

Ребенок родился голубоглазым. На голове вьются реденькие волосинки. Он как две капли воды похож на мать, но Влад продолжает твердить, что младенец его копия.

Вика поднимается с кровати.

Светлая больничная палата. На тумбочке стоит букет, рядом на полу – пакет с продуктами. Солнечные лучи играют зайчиками на стене.

– Пойдем домой, – зовет Влад и выходит с ребенком за дверь.

Вика идет следом.

Влад улыбается, машет рукой, зовет за собой.

– Идем скорее. Лучше поспешить.

Вика послушно ускоряет шаг. Она по привычке гладит свой живот, но он какой-то странный. Липкий и мокрый, что ли.

Теплый мягкий ветерок треплет нарядный сарафан. Голова гудит. Девушка идет за отцом своего ребенка.

Идет на свет.

* * *

Шаман поводит посохом, и метель накрывает огонь. Клубы пара вперемешку с искрами вздымаются над головой и рисуют узоры. Узоры складываются в картинку. Теперь все собравшиеся могут увидеть, что показывают духи ученику.

В дымном размытом образе они видят странную женщину. Она шатается. Идет вдоль шоссе. На ней оборванная одежда.

Она истекает кровью. Идет по асфальту босиком, придерживает руками живот и с кем-то разговаривает.

Переходит дорогу.

Визг тормозов. Гудок. Звук удара.

Она лежит под колесами, взгляд застыл в одной точке, а из улыбающегося рта течет кровь.

Женщина лежит посреди скоростного шоссе.

Ученик шамана разворачивается. Он бросает в огонь остатки сухой травы. Он убирает бубен.

«Теперь ты тоже знаешь».

– Да, – отвечает мягкий голос.

Он больше не сопротивляется. Два голоса сливаются, становятся одним целым.

Шаман подходит к наставнику.

– Это была моя мать, – говорит рот ученика новым, обретенным голосом.

Наставник пристально следит. Сейчас его ученик свершит свою месть. Старик не боится. Он прожил достаточно лун, чтобы перестать трястись за жизнь.

– Трудно принять и уместить в себе горе, но темная часть есть часть тебя целостного.

– Что это значит?

Учитель не отвечает.

Он улыбается, смиренно поднимается на ноги и снимает с головы металлические рога. Старик склоняет голову, подставляет шею.

– Я готов.

– Женщина в видении. Моя мать. Что это значит? Ты ее… Ты…

– Это значит, что мне больше нечему тебя научить, великий Предвестник. – Он встает на колено. – Все ради тебя. Ради прихода повелителя.

Ученик без труда, всего одним движением своего посоха мог бы убить старого шамана. Но в его сердце больше нет ни злобы, ни радости.

Кровь.

Жуткие сцены убили в нем возможность чувствовать.

Он равнодушно отворачивается от наставника. Голубые глаза гаснут, для них больше не существует ни желаний, ни обид.

Ученик отходит от костра.

– Истинная справедливость.

Собравшиеся шаманы приветствуют своего вождя. Их сотни. И они все пришли на гору шамана, чтобы увидеть его.

– Табилгатай зарин, – повторяют они хором.

Ученик теперь знает, что означают видения. Чувства растворились. Его не волнует мертвая женщина посреди дороги в мире духов.

Он больше не ученик. Он теперь Шаман.

И он знает, что в следующий раз скажет, стоя во весь рост перед священным костром.

Скажет от своего имени.

Ученик надевает маску и осматривает собравшихся своими безразличными голубыми глазами сквозь прорези в оленьей шкуре.

Ему подвластны стихии. Он сам есть свет и тьма. Он может все. Может управлять планетой. Может решать за тебя.

Но ему это не нужно.

Круг замкнулся.

Проклятие свершило свое правосудие и вернулось к своему источнику. Оно погибнет. Вместе с ребенком. С шаманом, для которого не существует ни добра, ни зла. Который далек от людских забот и желаний.

– Слушайте.

Шаман расставляет руки, и толпа умолкает.

– Когда высохнет вода, когда земля уйдет из-под ног. Когда все закончится и погаснет свет, – он говорит, и пламя от костра взлетает до небес, – останется выбор. Только тебе решать, как поступить.

Он умолкает и шагает в огонь.

Искры разлетаются. Силуэт шамана вспыхивает ослепительным белым светом.

Волна тепла обнимает собравшихся.

Шаман растворяется в свечении.

Ему доступны все сокровища мира. У него есть любовь и признание. Но он выбирает покой.

Выбирает решать за себя. Пока горит огонь, пока тлеют угли священного костра. Пока у него достаточно сил сделать собственный выбор.

«Ответь. Что ты чувствуешь?»

Голос шамана звучит в пустоте.

«Не думай. Почувствуй».

Люди по очереди подходят и подбрасывают ветки в огонь. Они встают на колени и ждут указаний от своего лидера.

«Хочешь, чтобы я решил за тебя?»

Голос шамана спрашивает. Голос не злится. Он спокойный и мягкий.

«Если твой ответ – «да»… Ты уже проиграл».

Content

Александр Барр
Черный дневник