Элис Фини

Камень, ножницы, бумага

© Alice Feeney, 2021

© Клемешов А.А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Моему Дэниэлу, конечно же.

Амелия

Февраль 2020 года

Мой муж не узнаёт меня в лицо.

Сидя за рулем, чувствуя его взгляд, я размышляю, что же он видит? Если учесть, что ему вообще никто не кажется знакомым. Тем не менее, странно думать, что мужчина, за которого я вышла, не смог бы узнать меня на полицейском опознании.

Даже не глядя, я убеждена в том, какое сейчас выражение на его лице — угрюмая, раздраженная версия «я же тебе говорил», — посему просто концентрируюсь на дороге. К тому же это необходимо, поскольку снегопад становится все сильнее. Такое ощущение, что мы движемся в белой мгле, и дворники на моем «Моррис Минор» справляются с трудом. Машина, как и я, появилась на свет в 1978 году. Если хорошо заботиться о вещах, они прослужат вам всю жизнь, но существует подозрение, что, вероятно, моему мужу захочется обменять нас обеих на более молодые модели.

С тех пор, как мы уехали из дома, Адам сто раз проверил свой ремень безопасности, а в данную минуту его ладони, лежащие на коленях, сжаты в кулаки. Поездка из Лондона в Шотландию должна была занять не более восьми часов, но в такую бурю я не осмеливаюсь ехать быстрее. Даже несмотря на то, что начинает темнеть и опасность заблудиться среди множества дорожных развилок возрастает.

Могут ли выходные вдали от дома спасти брак? Вот какой вопрос задал мой муж, когда психолог предложила это попробовать. По мере того, как его слова крутятся в моей голове, сам собой возникает новый список сожалений. Мне очень грустно от того, что мы потратили впустую большую часть жизни, не прожив ее должным образом. Мы не всегда были такими, как сейчас, но наши воспоминания о прошлом могут сделать из нас лжецов. Вот почему я сосредоточена на будущем. Своем. Порой я все еще представляю в нем мужа, хотя бывают моменты, когда задумываюсь: каково это — снова оказаться одной. Я этого не хочу, и, тем не менее, иногда не могу отделаться от мысли: а вдруг так будет лучше для нас обоих. Время способно изменить отношения, как море меняет форму камней.

Увидев прогноз погоды, муж принялся настаивать, что мы должны отложить поездку, но я воспротивилась. Мы оба знаем, что эти выходные — последний шанс все исправить. Или по крайней мере попытаться. Это он признаёт.

Он, увы, не признаёт меня, но в этом нет его вины.

У Адама неврологический сбой, называемый прозопагнозией, означающий, что он не способен видеть отличительные черты на лицах, включая свое собственное. Он не раз проходил мимо меня на улице, словно я незнакомка. Социальная проблема, которую это неизбежно вызывает, затрагивает нас обоих. На вечеринке Адам может быть окружен друзьями и все равно чувствовать, что не знает ни одного человека в комнате. Поэтому мы проводим много времени в одиночестве. Вместе, но порознь. Только мы. Слепота на лица — не единственная причина, по которой мой муж заставляет меня чувствовать себя невидимой. Он не захотел детей — всегда твердил, что ему невыносима мысль о том, что он не увидит их лиц. Он жил с этим заболеванием всю свою жизнь, а я — с тех пор, как мы встретились. Но иногда проклятие может быть благословением.

Мой муж не способен идентифицировать мои черты, однако есть другие способы, с помощью которых он научился узнавать меня: запах моих духов, звук моего голоса, ощущение моей руки в своей, пока он еще держал ее.

Браки не рушатся сами, это делают люди.

Я уже не та женщина, в которую он влюбился много лет назад. Интересно, может ли он определить, насколько старше я выгляжу сейчас? Замечает ли проседь в моих длинных светлых волосах? Сорок лет — это, возможно, и новые тридцать, но моя кожа покрыта морщинами, которые вызваны отнюдь не улыбками. Раньше у нас было так много общего, нас связывала не только постель, мы делились своими секретами и мечтами. Мы все еще заканчиваем фразы друг за другом, но теперь понимаем их неправильно.

— У меня такое чувство, что мы ездим по кругу, — бормочет он себе под нос, и одно короткое мгновение я сомневаюсь, что он имеет в виду: наш брак или мои навигационные навыки. Зловеще-синее небо, кажется, отражает его настроение: он заговорил впервые за несколько миль. Дорога впереди занесена снегом, ветер усиливается, но это ничто по сравнению с бурей, назревающей внутри машины.

— Не мог бы ты просто найти инструкции, которые я распечатала, и прочитать их еще раз? — произношу я, безуспешно пытаясь скрыть раздражение в голосе. — Я уверена, что мы должны быть близко.

В отличие от меня, мой муж постарел невероятно красиво. Его сорок с лишним умело маскируются стильной стрижкой, загорелой кожей и телом, сформированным в результате чрезмерного увлечения полумарафонами. Он всегда отлично умел бегать, особенно от реальности.

Адам сценарист. Он начинал значительно ниже самой нижней ступеньки голливудской карьерной лестницы, не вполне способный взобраться по ней самостоятельно. Он всем рассказывает, что сразу после школы пошел в кинобизнес, хотя это неприкрытая ложь. В шестнадцать он устроился работать в кинотеатр «Электрик Синема» в Ноттинг-Хилл, где продавал закуски и билеты. К тому времени, когда ему исполнился двадцать один год, он продал права на свой первый сценарий. «Камень-ножницы-бумага» так и не вышел за рамки разработки, но в процессе сделки Адам приобрел агента, и тот нашел ему работу: написание адаптации романа. Та книга не была бестселлером, а вот ее экранизация — малобюджетная британская попытка — получила премию Bafta[1], и родился писатель. Конечно, не то же самое, что видеть собственных персонажей, оживающих на экране (дороги к нашим мечтам редко бывают прямыми), однако это означало, что Адам мог перестать продавать попкорн и наконец позволить себе писать полный рабочий день.

Сценаристы, как правило, не бывают знамениты, поэтому большинство зрителей могут не знать его, но я готова поспорить на деньги, что они видели хотя бы один из фильмов, снятых по сценарию моего мужа. Несмотря на наши проблемы, я откровенно горжусь всем, чего он достиг. Адам Райт заработал репутацию в этом бизнесе, потому что превращал неизвестные романы в блокбастеры, и он по-прежнему постоянно в поиске следующего. Я признаю, что порой испытываю ревность: думаю, это вполне естественно, учитывая количество ночей, когда он предпочитал брать в постель книгу. Мой муж не изменяет мне с другими женщинами или мужчинами, он заводит любовные отношения со своими историями.

Люди — странный и непредсказуемый вид. Я предпочитаю общество животных, и это одна из многих причин, почему я работаю в «Приюте для собак Баттерси». Четвероногие существа, как правило, становятся лучшими компаньонами, чем двуногие, собаки не держат зла и не умеют ненавидеть. Я бы не хотела останавливаться на других причинах, по которым я там работаю; иногда лучше не стирать пыль с наших воспоминаний.

Во время нашего путешествия за ветровым стеклом открываются постоянно меняющиеся эффектные пейзажи. Здесь деревья всех оттенков зелени, гигантские сверкающие озера, заснеженные горы и бесконечное количество идеального, нетронутого пространства. Я влюблена в Шотландское нагорье. Если и есть на Земле край прекраснее, то мне еще предстоит его найти. Мир здесь кажется намного больше, чем в Лондоне. Или, возможно, я кажусь меньше. Я нахожу покой в умиротворенной тишине и отдаленности этой местности: мы не видели ни души уже больше часа, что делает ее идеальной для претворения в жизнь моих планов.

Мы проезжаем вдоль бурного моря, плещущегося слева от нас, и направляемся дальше на север, под звуки разбивающихся волн, поющих нам серенаду. Когда извилистая дорога переходит в узкую полосу, небо, которое из голубого стало розовым, фиолетовым, а теперь и черным, отражается в каждом из частично замерзших озер, мимо которых мы движемся. Затем нас окружает лес. Древние сосны, припорошенные снегом и более высокие, чем наш дом, сгибаются штормом, точно спички. Снаружи машины точно призрак завывает ветер, постоянно пытаясь сбить нас с курса, и, когда мы начинаем слегка скользить по обледенелой дороге, я сжимаю руль так сильно, что костяшки моих пальцев, кажется, выступают сквозь кожу. Мой взгляд падает на обручальное кольцо. Убедительное напоминание о том, что мы все еще вместе, несмотря на массу причин, по которым нам, возможно, следовало бы расстаться. Ностальгия — опасный наркотик, но я наслаждаюсь им, стоит счастливым воспоминаниям наполнить мой разум. Может быть, мы ошибаемся и не все еще потеряно. Я украдкой бросаю взгляд на мужчину, сидящего рядом со мной, и задумываюсь, способны ли мы, несмотря ни на что, найти дорогу обратно к нам прежним. Затем делаю то, чего давно не делала: тянусь, чтобы взять его за руку.

— Стой! — кричит он.

Все происходит слишком быстро. Впереди посреди дороги размытое, заснеженное очертание стоящего оленя, моя нога выжимает тормоз, машина виляет и крутится, прежде чем, наконец, замереть прямо перед огромными рогами животного. Сохатый дважды моргает, глядя на нас, потом, как ни в чем не бывало, спокойно уходит и исчезает в лесу. Даже деревья кажутся равнодушными.

Мое сердце бешено колотится в груди, пока я тянусь за сумочкой. Дрожащими пальцами нащупываю ключи, практически все остальное содержимое и только потом нахожу ингалятор. Встряхиваю его и делаю глубокий вдох.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Адама, прежде чем сделать еще один.

— Я же говорил тебе, что это плохая идея, — бурчит он.

В течение этой поездки я уже столько раз прикусывала язык, что он, должно быть, напоминает решето.

— Не припоминаю, чтобы у тебя имелась идея получше, — огрызаюсь я.

— Восьмичасовая поездка на выходные…

— Мы целую вечность обсуждали, что было бы неплохо посетить Нагорье.

— Было бы неплохо побывать и на Луне, но я бы предпочел, чтобы мы оговорили это, прежде чем ты забронируешь нам билеты на ракету. Ты же знаешь, как я сейчас занят.

«Занят» стало ключевым словом в нашем браке. Адам носит свою занятость, как значок. Подобно бойскаутам. Он этим даже гордится, считая статусным символом успеха. Это заставляет его чувствовать себя важным, а мне хочется швырнуть ему в голову романы, которые он адаптирует.

— Мы там, где мы есть, потому что ты всегда слишком занят, — говорю я сквозь стиснутые, стучащие зубы. В машине сейчас так холодно, что я вижу пар от своего дыхания.

— Прошу прощения! Ты хочешь сказать, что мы в Шотландии по моей вине? В феврале? В разгар шторма? Это ведь была твоя идея. По крайней мере, мне не придется выслушивать твое непрекращающееся нытье, когда нас насмерть раздавит упавшим деревом или мы умрем от переохлаждения в этой дерьмовой машине, в которой ты так хотела попутешествовать.

Мы никогда не ссоримся на публике, только наедине. Мы оба довольно хорошо соблюдаем приличия, и я нахожу, что люди видят исключительно то, что хотят видеть. Но уже долгое время за закрытыми дверями у мистера и миссис Райт что-то идет неправильно.

— Если бы у меня был телефон, мы бы уже прибыли на место, — бормочет он, роясь в бардачке в поисках своего любимого мобильного, и не может найти. Мой муж считает, что гаджеты и разные подобные вещицы — это решение всех жизненных проблем.

— Я спросила, взял ли ты все необходимое, прежде чем мы вышли из дома, — не сдаюсь я.

— Я и взял. Мой телефон был в бардачке.

— В таком случае он все еще должен быть там. Я не обязана собирать за тебя твои вещи. Я не твоя мать.

Я мгновенно жалею об этих словах, но но сказанного уже не воротишь… Мать Адама занимает первое место в длинном списке тем, которые он не любит обсуждать. Я терпеливо жду, пока муж продолжает искать свой мобильный, хотя знаю: он никогда его не найдет. Адам прав, он действительно положил его в бардачок. Но сегодня утром, перед тем как уехать, я достала его и спрятала в доме. В эти выходные я планирую преподать своему мужу важный урок, и для этого ему не потребуется телефон.

Пятнадцать минут спустя мы снова в пути и, похоже, намечается прогресс.

Адам щурится в темноте, изучая распечатанные мной инструкции. Все, что написано на бумаге (если только это не книга или рукопись), а не на экране, кажется, сбивает его с толку.

— Тебе нужно повернуть направо на следующем перекрестке, — сообщает он увереннее, чем я ожидала.

Вскоре, чтобы разглядеть гористый снежный пейзаж впереди, нам приходится полагаться только на лунный свет. Уличных фонарей нет, а фары «Моррис Минор» едва освещают дорогу. Я замечаю, что у нас на исходе бензин, но уже почти час не вижу даже намека на место, где можно было бы заправиться. Метет безжалостно, и на многие мили вокруг не видно ничего, кроме темных очертаний гор и озер.

Когда мы наконец обнаруживаем старый, наполовину занесенный указатель на Блэкуотер, облегчение в машине становится ощутимым. Адам читает последний набор инструкций тоном, граничащим с энтузиазмом:

— «Пересеките мост. Когда будете проезжать скамейку с видом на озеро, поверните направо. Дорога вильнет вправо и вниз, ведя в долину. Если увидите паб, значит, вы заехали слишком далеко и пропустили поворот к отелю».

— Позже неплохо было бы поужинать в пабе, — предлагаю я.

Мы не издаем ни звука, когда вдали появляется «Блэкуотер Инн». Я сворачиваю, не доезжая до паба, тем не менее мы находимся достаточно близко от него, чтобы увидеть заколоченные окна. Призрачное строение выглядит так, будто давно заброшено.

Извилистая дорога, спускающаяся в долину, одновременно захватывающая и пугающая. Она выглядит так, словно ее высекли из горы вручную. Полоса, по одной стороне которой виден крутой спуск без единого аварийного барьера, недостаточно широка даже для нашей маленькой машины.

— Мне кажется, я что-то разглядел, — произносит Адам, наклоняясь ближе к ветровому стеклу и всматриваясь в темноту.

Мне видно только черное небо и белое одеяло, укрывшее все вокруг.

— Где?

— Там. Сразу за деревьями.

Я немного замедляюсь, поскольку он указывает в никуда. Но потом замечаю что-то похожее на большое светлое здание, одиноко стоящее вдалеке.

— Это всего лишь церковь, — говорит он упавшим голосом.

— Вот именно! — восклицаю я, читая старую деревянную вывеску впереди. — «Часовня Блэкуотер» — это то, что мы ищем. Мы на месте!

— Мы проделали весь этот путь, чтобы остановиться в… старой церкви?

— В перестроенной часовне. И, кстати, машину вели не мы, а только один из нас.

Я сбавляю скорость и едва ползу по заснеженной грунтовке, которая ведет от однополосной дороги в долину. Мы проезжаем мимо крытого соломой крошечного коттеджа справа — единственного, кроме церкви, здания на многие мили вокруг, — затем пересекаем небольшой мост и сразу же сталкиваемся со стадом овец. Жутковато освещенные нашими фарами, они сбиваются в кучу и преграждают нам путь. Я осторожно давлю на газ и пытаюсь распугать их автомобильным гудком, но они не двигаются. С глазами, светящимися в темноте, животные выглядят немного сверхъестественно. Затем я слышу рычание на заднем сиденье машины.

Боб — наш гигантский черный лабрадор — большую часть пути вел себя тихо. В его возрасте ему больше всего нравится спать и есть, но он боится овец. И перьев. Меня тоже пугают разные глупости — впрочем, я имею на это право. Рычание Боба никак не действует на стадо. Адам без предупреждения открывает дверцу машины, и внутрь сразу же врывается шквал снега, обдавая нас со всех сторон. Я смотрю, как он вылезает, прикрывая лицо, затем прогоняет животных, чтобы открыть ворота, которые они загораживали. Не представляю, как Адам разглядел это в темноте.

Он забирается обратно в машину, не говоря ни слова, и я не спеша проделываю оставшуюся часть пути. Дорога проходит в опасной близости от края озера, и становится ясно, почему это место называется Блэкуотер. Подъезжая к старой белой часовне, я начинаю чувствовать себя лучше. Это было утомительное путешествие, но мы справились, и я убеждаю себя, что все будет хорошо, как только мы окажемся внутри.[2]

Выход наружу в пургу — это шок для нервной системы. Я закутываюсь в пальто, вот только ледяной ветер все еще выбивает воздух из легких, а снег летит прямо в лицо. Я выпускаю Боба из багажного отсека, и мы втроем плетемся по сугробам к большим деревянным дверям в готическом стиле. Перестроенная часовня поначалу представлялась романтичной. Необычной и даже забавной. Теперь же, когда мы рядом, все немного напоминает премьеру нашего собственного фильма ужасов.

Двери часовни заперты.

— Владельцы упоминали что-нибудь о ящике для ключей? — интересуется Адам.

— Нет, они просто сказали, что будет открыто, — отвечаю я.

Я смотрю на внушительное светлое здание, прикрывая глаза от безжалостной снежной крупы, внимательно разглядывая белокаменные стены, колокольню и витражные окна. Боб опять принимается рычать, что для него не характерно, но, возможно, вдалеке снова появились овцы или другие животные. Что-то, чего мы с мужем просто не видим.

— Может быть, сзади есть еще одна дверь? — предполагает Адам.

— Надеюсь, ты прав. Машина уже занесена так, что, вероятно, ее придется откапывать.

Мы тащимся в обход часовни, Боб бежит впереди, натягивая поводок, будто выслеживает кого-то. Мы не находим ничего, только бесконечные витражи. И несмотря на то, что стены освещены наружными фонарями — теми, которые мы увидели издалека, — внутри здания кромешная тьма. Мы продолжаем двигаться, наклонив головы, в попытке защититься от жуткой непогоды и делаем полный круг.

— Что теперь? — спрашиваю я.

Но Адам не отвечает.

Я поднимаю взгляд, прикрывая лицо от снега, и вижу, что он смотрит на фасад часовни. Огромные деревянные двери теперь широко распахнуты.

Адам

Если бы у каждой истории был счастливый конец, у нас не было бы причин начинать все сначала. Жизнь априори состоит из выбора и обучения тому, как собрать себя воедино, когда ты распадаешься на части. Чем мы все и занимаемся. Даже люди, которые притворяются, что это не так. То, что я не могу увидеть лицо своей жены, не означает, что я не знаю ее.

— Двери ведь были закрыты пару минут назад, верно? — спрашиваю я, но Амелия не отвечает.

Мы стоим бок о бок перед часовней, оба дрожим, вокруг метель. Даже Боб выглядит грустным — а он вообще-то всегда счастлив. Это было долгое и утомительное путешествие, усугубляемое постоянным барабанным боем головной боли в основании черепа. Прошлой ночью я выпил больше, чем следовало, с тем, с кем не должен был. Уже в который раз. В защиту алкоголя скажу, что я совершал подобные же глупости, будучи совершенно трезвым.

— Давай не будем делать поспешных выводов, — наконец произносит моя жена, но мне кажется, что мы оба уже сделали несколько таковых.

— Двери не открываются сами по себе…

— Может быть, экономка услышала, как мы стучали? — перебивает она.

— Экономка? Напомни, на каком сайте ты бронировала это место?

— Это было не на сайте. Я выиграла выходные в рождественской лотерее для персонала.

Я не отвечаю несколько секунд, но молчание способно растягивать время так, что оно начинает казаться бесконечным. К тому же мое лицо сейчас жутко замерзло, и я не уверен, что могу пошевелить губами. Оказывается — могу.

— Просто чтобы я до конца понял… Ты выиграла в лотерее для персонала «Приюта для собак Баттерси» возможность провести выходные в старой шотландской церкви?

— Это часовня, но да. Что в этом плохого? Каждый год у нас проводится розыгрыш призов. Люди предоставляют подарки, я выиграла что-то хорошее для разнообразия.

— Отлично, — отвечаю я. — До сих пор все определенно было «хорошо».

Она знает, что я терпеть не могу длительные путешествия. Я ненавижу машины и езду на полной скорости, даже никогда не сдавал на права, так что восемь часов во время пурги быть запертым в ее антикварной жестянке на четырех колесах — совсем не мое представление о веселье. Я смотрю на пса в поисках моральной поддержки, однако Боб слишком увлечен попытками съесть снежинки, падающие с неба. Амелия, предчувствуя неудачу, использует тот пассивно-агрессивный певучий тон, который раньше меня забавлял. А теперь заставляет сожалеть, что я не глухой.

— Может мы зайдем внутрь? Извлечем из ситуации максимум пользы? Если все действительно плохо, то просто уедем, найдем отель или переночуем в машине, если придется.

Я скорее съем собственную печень, чем вернусь в ее машину.

Моя жена в последнее время твердит одно и то же, снова и снова, и ее слова всегда ощущаются как щипок или пощечина. «Я тебя не понимаю» раздражает меня больше всего, потому что тут и понимать нечего. Она любит животных больше, чем людей; я предпочитаю художественную литературу. Полагаю, что настоящие проблемы начались, когда мы стали предпочитать эти вещи друг другу. Такое ощущение, что условия и правила наших отношений либо уже забыты, либо вообще никогда не были должным образом прописаны. Это не значит, что я не был трудоголиком, когда мы впервые встретились. Или «писателеголиком», как она любит меня называть. Все люди — наркоманы, а все наркоманы хотят одного и того же: убежать от реальности. Просто моим любимым наркотиком оказалась работа.

«То же самое, но по-другому», — так говорю я себе, начиная новый сценарий. Именно этого, я думаю, хотят люди, и ни к чему менять ингредиенты формулы победы. С первых нескольких страниц рукописи я могу сказать, подойдет она для экрана или нет, — и это хорошо, потому что мне присылают их слишком много, и нет никакой возможности внимательно прочитать все. Но я не собираюсь заниматься этим всю оставшуюся жизнь по той лишь причине, что я в этом хорош. У меня есть собственные истории, которые я могу рассказать. Правда, Голливуд больше не интересуется оригинальностью, они просто хотят превратить романы в фильмы или телешоу, как вино в воду. Разные, но, по сути, одинаковые. Применимо ли подобное правило к отношениям? Если в браке мы слишком долго играем одних и тех же персонажей, разве не станет неизбежностью, что нам наскучит история и мы сдадимся или отключимся, не дойдя до конца?

— Ну что? — спрашивает Амелия, прерывая мои мысли и глядя на колокольню на вершине жуткой часовни.

— Дамы вперед. — Не могу сказать, что я не джентльмен. — Я возьму сумки из машины, — добавляю я, стремясь урвать последние несколько секунд одиночества, прежде чем мы войдем внутрь.

Я трачу много времени, стараясь не обидеть людей: продюсеров, руководителей, актеров, агентов, авторов. Добавьте к этому слепоту на лица. И я думаю, никто не возразит, что я на уровне олимпийца, когда дело доходит до хождения по яичной скорлупе. Однажды я десять минут разговаривал с парой на свадьбе, прежде чем понял, что они жених и невеста. На [3]ней не было традиционного платья, а он выглядел как клон своих многочисленных «друзей жениха». Но мне это сошло с рук, потому что очаровывать людей — часть моей работы. Уговорить автора доверить адаптацию своего романа может быть сложнее, чем убедить мать позволить незнакомому человеку присматривать за ее первенцем. Но у меня это хорошо получается. К сожалению, скорее всего, я разучился очаровывать свою жену.

Я никогда не рассказываю людям о том, что у меня прозопагнозия. Во-первых, я не желаю, чтобы это определяло меня, и, честно говоря, как только кто-то узнаёт — это всё, о чем они жаждут поговорить. Я не нуждаюсь и не хочу жалости ни от кого, и мне не нравится, когда меня заставляют чувствовать себя уродом. Люди, похоже, не в состоянии понять, что для меня нормально не уметь распознавать лица. Это просто сбой в моей программе, который невозможно исправить. Я не утверждаю, что меня это устраивает. Что, если вы не смогли бы узнать своих собственных друзей или членов семьи? Или вспомнить, как выглядит лицо вашей жены? Я ненавижу встречаться с Амелией в ресторанах из-за боязни сесть не за тот столик. Я бы каждый раз выбирал еду на вынос, если бы это зависело от меня. Порой, смотрясь в зеркало, я не узнаю даже свое собственное лицо. Но я научился жить с этим. Как и все мы, когда жизнь раздает нам не совсем идеальные карты.

Думаю, я точно так же научился жить в далеко не идеальном браке. Но разве не все так делают? Я не пессимист, просто честен. Разве на самом деле не в компромиссе суть успешных отношений? Существуют ли вообще идеальные браки?

Я люблю свою жену. Просто мне кажется, что мы нравимся друг другу не так сильно, как раньше.

— Это почти все, — говорю я, присоединяясь к ней на ступеньках часовни, нагруженный большим количеством сумок, чем нам может понадобиться на пару ночей. Она смотрит на мое плечо так, будто ее что-то оскорбило.

— Это твоя сумка для ноутбука? — цедит она, прекрасно зная ответ.

Я едва ли новичок в подобной ситуации, поэтому не могу, приняв наивный вид, как-то объяснить или извинить свою ошибку. Я мысленно представляю, как Амелия вытягивает карточку «Отправляйся в тюрьму». Это не очень хорошее начало. Мне не разрешат писать в эти выходные или пропустить ход. Если бы наш брак был игрой в «Монополию», моя жена брала бы с меня двойную плату всякий раз, когда я случайно оказывался бы в одном из ее отелей.[4]

— Ты обещал — никакой работы, — тянет она тем разочарованным, плаксивым тоном, который стал чересчур привычным. Моя работа оплачивала наш дом и наши отпуска; на это она никогда не жаловалась.

Когда я вспоминаю обо всем, что у нас есть — хороший дом в Лондоне, обеспеченная жизнь, деньги в банке, — всегда думаю об одном и том же: мы должны быть счастливы. Но все то, чего мы лишены, увидеть труднее. У большинства друзей нашего возраста есть пожилые родители или маленькие дети, о которых нужно заботиться, а у нас есть только мы. Ни родителей, ни братьев и сестер, ни детей. Отсутствие людей, которых можно было бы любить, — это то, что нас всегда объединяло. Мой отец ушел, когда я был слишком мал, чтобы что-то помнить о нем, а мать умерла, когда я еще учился в школе. Детство моей жены напоминало детство Оливера Твиста: она стала сиротой еще до того, как родилась.

Боб спасает нас от самих себя, снова рыча на двери часовни. Это странно, потому что он никогда такого не делает, однако я благодарен ему за то, что отвлекся. Трудно поверить, что когда-то он был крошечным щенком, выброшенным в мусорный бак в коробке из-под обуви. С тех пор он вырос в самого большого черного лабрадора, которого я когда-либо видел. Теперь у него на подбородке появилась копна седых волос, и он ходит медленнее, чем раньше, вот только эта собака — единственная, кто в нашей семье из трех человек все еще способен на безусловную любовь. Я уверен, окружающие считают, будто мы относимся к Бобу, как к суррогатному ребенку, даже если они слишком деликатны, чтобы произнести это вслух. Я всегда говорил, что не возражаю против того, чтобы у меня не было своего ребенка. Люди, у которых нет возможности дать имена своим детям, могут дать имена чему-то другому. Кроме того, какой смысл хотеть то, чего, как ты знаешь, у тебя быть не может? Теперь уже слишком поздно.

Обычно я не чувствую себя сорокалетним. Иногда мне трудно понять, куда ушли годы и когда я превратился из мальчика в мужчину. Возможно, это из-за работы, которую я люблю. Именно она заставляет меня чувствовать себя молодым, в то время как моя жена заставляет меня чувствовать себя старым. Семейный консультант был идеей Амелии, а нынешняя поездка — их совместной придумкой. Зовите-меня-Памела, так называемый эксперт, решила, что выходные вдали от дома помогут нам все исправить. Полагаю, что все выходные и вечера, проведенные вместе дома, считаются недействительными. Еженедельные визиты, чтобы поделиться самыми сокровенными моментами нашей жизни с совершенно незнакомым человеком, стоят больше, чем просто по-грабительски. Из-за денег и по ряду других причин каждый раз, когда мы встречались, я называл эту женщину Пэмми или Пэм. Зовите-меня-Памела это не понравилось, в свою очередь она не очень нравилась мне, так что это помогло уравновесить ситуацию. Моя жена не хотела, чтобы кто-то еще знал, что у нас проблемы, однако я подозреваю, что некоторые вполне могли это заметить. Большинство людей в состоянии увидеть надпись на стене, даже если не всегда способны прочитать, что там написано.

«Могут ли выходные вдали от дома действительно спасти брак?» Такой вопрос задала Амелия, когда Зовите-меня-Памела предложила это. Я точно так не считаю. Вот почему придумал для нас свой собственный план задолго до того, как согласился с ее. Но теперь мы здесь… поднимаемся по ступеням часовни… и я не знаю, смогу ли пройти через это.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — с сомнением уточняю я, притормаживая перед тем как зайти внутрь.

— Да. А что такое? — удивляется она, будто не слышит рычания собаки и завывания ветра.

— Не знаю. Что-то кажется мне неправильным…

— Это не ужастик, написанный одним из твоих любимых авторов, Адам. Это реальная жизнь. Возможно, просто ветер распахнул двери.

Она может говорить все, что ей заблагорассудиться, но раньше двери были не просто притворены. Они были заперты, и мы оба это знаем.

Мы оказываемся в помещении, которое богатые люди называют комнатой для обуви, и я ставлю сумки. Вокруг моих ног образуется лужа тающего снега. Пол, выложенный каменными плитами, выглядит старинным, а вдоль задней стены расположился встроенный шкаф в деревенском стиле, с деревянными ячейками, предназначенными для обуви. Есть также ряды крючков для пальто, все свободные. Мы не снимаем наши заснеженные ботинки и куртки. Отчасти потому, что здесь так же холодно, как и снаружи, но еще и, вероятно, из-за того, что пока неясно, останемся ли мы здесь.

Одна стена увешана зеркалами, маленькими, не больше моей ладони. Все они странных форм и размеров, в замысловатых металлических рамках, небрежно закрепленных с помощью ржавых гвоздей и простой бечевки. В них отражается, должно быть, пятьдесят пар наших лиц. Как если бы мы стали всеми предыдущими версиями самих себя, чтобы попытаться наладить наш брак, и собрались вместе, дабы посмотреть сверху вниз на то, какие мы теперь. Часть меня рада, что я не узнаю их. Не уверен, что мне понравилось бы увиденное.

Это не единственная интересная особенность дизайна интерьера. Два оленьих черепа и рога установлены в качестве трофеев на самой дальней побеленной стене; из отверстий, где когда-то были глаза животных, торчат четыре белых пера. Это немного странно, но моя жена присматривается повнимательнее и глядит зачарованно, словно посетила художественную галерею. В углу стоит старая церковная скамья, которая привлекает мое внимание. Она выглядит антикварной и покрыта пылью, ясно, что здесь уже очень давно никто не сидел. Судя по первому впечатлению, это явно не лучшее место в мире.

Я помню наши отношения с Амелией в самом начале. Тогда мы просто поладили — нам нравилась одна и та же еда, одни и те же книги, а секс оказался лучшим, чем у меня когда-либо был. Все, что я мог и не мог видеть в ней, было прекрасно. У нас нашлось достаточно много общего, и от жизни мы хотели одного и того же. Или, по крайней мере, я так думал. Сейчас она, похоже, хочет чего-то другого. Возможно, кого-то другого. Потому что я-то не изменился.

— Тебе не нужно рисовать в пыли, чтобы доказать свою точку зрения, — говорит Амелия. Я смотрю на маленькое, детское, улыбающееся личико на церковной скамье, на которое она указывает. Я и не заметил его раньше.

Я его не рисовал.

Большие деревянные наружные двери захлопываются за нами прежде, чем я успеваю возразить.

Мы оба оборачиваемся, но здесь нет никого, кроме нас. Кажется, что все здание дрожит, крошечные зеркала на стене слегка качаются на ржавых гвоздях, а собака скулит. Амелия смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а ее рот складывается в идеальную букву «о». Мой разум пытается предложить рациональное объяснение, потому что это то, что ему всегда удается.

— Ты подумала, что двери распахнул ветер… Может быть, он их и захлопнул, — предполагаю я, и она кивает.

Женщина, на которой я женился более десяти лет назад, никогда бы в это не поверила. Но в наши дни моя жена слышит только то, что хочет услышать, и видит то, что хочет увидеть.

КАМЕНЬ

Слово года:

лимерентность — существительное.

Непроизвольное душевное состояние,

вызванное романтичным влечением к другому человеку

в сочетании с непреодолимой, навязчивой потребностью

получить взаимность в своих чувствах.

Октябрь 2007 года

Дорогой Адам!

Когда мы встретились, все случилось с первого взгляда. Я не слишком осознавала, что именно, но знаю, что ты почувствовал то же самое.

Наше необычное первое свидание состоялось в «Электрик Синема». Мы оба в одиночку пришли смотреть фильм, я по ошибке села на твое место, в результате мы разговорились и после сеанса ушли вместе. Все думали, что мы сумасшедшие и что наш бурный роман не продлится долго, но я всегда получала огромное удовлетворение, доказывая людям, что они ошибаются. Как и ты. Это одна из многих вещей, которые нас объединяют.

Признаюсь, что совместное проживание было не совсем таким, как я себе представляла. Труднее скрыть свою темную сторону сущность от того, с кем ты живешь, и ты лучше справлялся с этим, пока я просто приходила в гости. Я переименовала холл твоей квартиры в «Стори Стрит», потому что вдоль него выстроилось так много шатких стопок рукописей и книг, что, пробираясь по нему, нам приходилось осторожно обходить их. Знаю, что чтение и писательство — основная часть твоей жизни, но теперь, когда я тоже здесь живу, нам, возможно, придется поискать нечто большее, чем подвальную студию в старом таунхаусе в Ноттинг-Хилл. Как бы там ни было, я очень счастлива! Я привыкла играть вторую скрипку в нашем оркестре, и согласна, чтобы в этих отношениях нас всегда было трое: ты, я и твое творчество.

Именно оно стало причиной нашей первой большой ссоры, ты помнишь? Полагаю, мне следовало бы подумать, прежде чем рыться в ящиках твоего стола, но я всего лишь искала спички. Именно тогда я обнаружила рукопись «Камень-ножницы-бумага» с твоим именем, аккуратно напечатанным Times New Roman[5] на первой странице. В полном моем распоряжении была квартира и бутылка приличного вина, так что я прочитала все в тот же вечер. Глядя на выражение твоего лица, когда, вернувшись домой, ты обнаружил это, можно было подумать, что я сунула нос в твой дневник.

Хотя теперь, кажется, я понимаю. Эта рукопись была не просто непроданной историей; она напоминала брошенного ребенка. «Камень-ножницы-бумага» — твой первый сценарий, так и не попавший на экран. Ты общался с тремя продюсерами, двумя режиссерами и одним актером из списка «А». Ты потратил много лет на написание нескольких черновых вариантов, но сценарий так и не вышел за рамки разработки. Должно быть, неприятно, что о твоей любимой истории забыли, оставили умирать в ящике стола, но я уверена: это не навечно. С тех пор я официально стала твоим первым читателем — роль, которой я очень горжусь, — а твои тексты с каждым разом все лучше и лучше. Знаю, ты предпочел бы, чтобы в фильмы превратились твои собственные истории, но пока занимаешься чужими. Я все еще не совсем привыкла к тому количеству времени, которое ты тратишь на чтение этих романов, только потому что кто-то где-то решил, будто они могли бы сработать на экране. Но я наблюдала, как ты исчезаешь в книге, точно кролик в шляпе фокусника, и научилась принимать, что иногда ты немного зацикливаешься на себе не появляешься несколько дней.

К счастью, книги — еще один объединяющий нас фактор. Однако, думаю, будет справедливо заметить различия наших предпочтений. Тебе нравятся страшилки, триллеры и криминальные романы, которые мне совсем не по вкусу. Я всегда думала, что с самими людьми, пишущими мрачную и извращенную беллетристику, скорее всего, что-то серьезно не так. Я питаю слабость к хорошим любовным историям. Тем не менее я старалась с пониманием относиться к твоей работе, хотя порой бывало больно оттого, что ты с большим удовольствием проводишь время в мире фантазий, а не здесь, в реальном мире, со мной.

Думаю, именно поэтому я так расстроилась, когда ты заявил, что мы не можем завести собаку. С тех пор, как мы встретились, я только и делала, что поддерживала тебя и твою карьеру, но иногда меня беспокоит, что наше будущее, похоже, зависит только от тебя. Я знаю, что работать в «Приюте для собак Баттерси» не так гламурно, как быть сценаристом, однако мне нравится моя работа, она делает меня счастливой. Твои аргументы против собаки были рациональными (как обычно). Квартира до смешного маленькая, и мы оба подолгу отсутствуем, хотя я всегда говорила, что могу брать собаку с собой в офис. В конце концов, ты же приносишь свои рукописи домой.

Я вижу брошенных собак каждый день, но этот был каким-то особенным. Как только я увидела прелестный комочек черного меха, сразу поняла — он тот самый! Каким надо быть монстром, чтобы сунуть крошечного лабрадора в коробку из-под обуви и бросить его в мусорный бак, оставив там умирать?! Ветеринар определил, что ему не больше шести недель, и ярость, которую я испытала, была всепоглощающей. Я знаю, каково это — быть брошенным кем-то, кто должен любить тебя. Нет ничего хуже.

Я хотела принести щенка домой на следующий же день, но ты сказал «нет», и впервые с тех пор, как мы встретились, мое сердце было разбито. Я надеялась, что у меня еще будет время переубедить тебя, однако утром один из администраторов «Баттерси» вошел в мой офис и сообщил, что кто-то пришел забрать песика. Моя работа — оценивать всех потенциальных владельцев домашних животных, поэтому, идя по коридору на встречу с ними, я втайне надеялась, что они окажутся неподходящими. Ни одно животное, благодаря моему контролю, не может попасть в дом, где его не будут по-настоящему любить.

Первое, что я увидела, войдя в приемную, был лабрадор. Совсем один, он сидел на холодном каменном полу. Казался просто крошечным черным пятнышком. Потом я заметила на нем маленький красный ошейник и серебряную именную бирку в форме косточки. В этом не было никакого смысла. Я еще даже не познакомилась с потенциальными владельцами, посему они не имели права вести себя так, словно собака уже принадлежит им. Я подняла щенка, чтобы поближе рассмотреть надпись на блестящем металле:

ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ?

Я чуть не уронила его.

Не знаю, что отразилось на моем лице, когда ты появился из-за двери. Однако помню, что плакала. Помню, что половина моих сослуживцев через смотровое окно наблюдали за нами, со слезами на глазах и широко улыбаясь. Все были в курсе, кроме меня! Кто мог подумать, что ты так хорошо умеешь хранить секреты?!

Прости, что не ответила «да» мгновенно. Полагаю, я испытала шок, когда ты опустился на одно колено. А увидев обручальное кольцо с сапфиром, принадлежавшее твоей матери, не смогла справиться с захлестнувшей меня волной эмоций. И поскольку все уставились на нас, я почувствовала себя совершенно ошеломленной.

— Вероятно, лучше всего принимать важные жизненные решения с помощью игры «камень-ножницы-бумага», — пошутила я, потому что верила в твое творчество так же сильно, как и в нас, и не думаю, что мы должны когда-либо отказываться от того или другого.

Ты улыбнулся.

— Итак, просто чтобы уточнить: если я проиграю, это будет «да»?

Я кивнула и сжала кулак.

Мои ножницы разрезали твою бумагу, как это происходит всегда, когда мы играем в эту игру, так что на самом деле особого риска не было. Всякий раз, если я в чем-то выигрываю, тебе нравится думать, что ты позволяешь мне это.

Первые несколько месяцев наших отношений я смеялась над тобой из-за того, что ты употребляешь слишком много длинных слов, а ты дразнил меня в ответ — за то, что я не знала их значения.

— Не понимаю, что это: лимерентность или любовь, — вот что ты сказал после того, как поцеловал меня в первый раз. Вернувшись домой, я была вынуждена посмотреть значение этого слова. Странные вещи, которые ты иногда произносил, наряду с неравенством нашего словарного запаса положили начало нашей традиции: «слова дня» перед сном. Твои примеры часто оказывались лучше моих, потому что я тоже иногда позволяю тебе выигрывать. Возможно, мы могли бы уже играть в «слова года»? В этом году должно быть «лимерентность», я все еще питаю к нему слабость.

Знаю, ты считаешь, что слова важны. И это имеет смысл, учитывая выбранную тобой профессию. Однако совсем недавно я осознала, что слова — это просто набор букв, расположенных в определенном порядке, чаще всего на том языке, который нам дали при рождении. В наши дни люди небрежно относятся к тому, что говорят. Они кидают фразы в текстовом сообщении или твите, они пишут их, притворяются, что читают их, искажают, неправильно цитируют, лгут с их помощью, без них и о них. Они крадут их, а потом выбрасывают. Хуже всего то, что они забывают о них. Слова имеют ценность только в том случае, если мы помним, как почувствовать, что они означают. Мы ведь не забудем, правда? Мне нравится думать, что то, что у нас есть, — это больше, чем просто набор букв.

Я рада, что нашла твой секретный сценарий, спрятанный в столе, и понимаю, почему он значит для тебя больше, чем все остальные. Читая «Камень-ножницы-бумага», я ощутила возможность заглянуть в твою душу, в ту часть тебя, которую ты не был готов показать мне, но мы не должны хранить секреты друг от друга или от самих себя. Придуманная тобой мрачная и запутанная любовная история о мужчине, который в каждую годовщину свадьбы пишет письмо своей жене (даже после ее смерти), вдохновила меня сделать то же самое. Для тебя. Раз в год. Еще не знаю, поделюсь ли я с тобой этими письмами, но, может быть, однажды наши дети смогут прочитать, как мы создали нашу собственную историю любви и жили долго и счастливо.

Твоя будущая жена. ХХ[6]

Адам

Это я захлопнул двери часовни. Я не собирался делать это с силой и не представлял, что выйдет так громко. Сам не понимаю, почему я просто не признался, вместо того чтобы обвинять ветер. Возможно, просто устал от того, что моя жена отчитывает меня каждые пять минут.

В комнате для обуви есть еще одна дверь, прямо по центру стены с миниатюрными зеркалами. Боб принимается царапать ее, оставляя следы на дереве. Это еще одно действие, наряду с рычанием, которых раньше за ним не замечалось.

Я колеблюсь, прежде чем повернуть ручку, и, сделав это, обнаруживаю длинный темный коридор. Кажется, что звук наших шагов по каменному полу эхом отражается от белых стен, пока мы втроем направляемся к следующей двери, вырисовывающейся вдалеке. Пока мы идем, единственное, что я вижу, — это темнота. Но как только мои пальцы нащупывают выключатель, выясняется, что мы находимся в самой обычной на вид кухне. Она огромна, однако все равно выглядит уютно и по-домашнему. Если бы не сводчатый потолок, выступающие балки и витражи, вы бы никогда не догадались, что это помещение когда-то было частью часовни.

Центральное место занимает большая AGA кремового цвета, по обе стороны от которой расположены дорогие на вид шкафы. Посреди помещения стоит солидный деревянный стол, окруженный отреставрированными церковными скамьями. Кухня словно сошла с картинки в журнале, если исключить толстый слой пыли, покрывающий каждую поверхность.[7]

Что-то на столе привлекает мое внимание. Я подхожу на шаг ближе и вижу, что это напечатанная на машинке записка, адресованная нам.

Дорогие Амелия, Адам и Боб!

Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

В конце лестничной площадки для вас приготовлена спальня. В морозилке есть еда, в склепе — вино, а в поленнице на заднем дворе вы найдете дополнительные дрова, если они понадобятся.

Мы надеемся, что вам у нас понравится.

— Что ж, по крайней мере, мы знаем, что находимся в нужном месте, — произносит Амелия, крутя обручальное кольцо на пальце. Она всегда это делает, когда нервничает. Одна из тех маленьких привычек, которые я раньше находил милыми.

— Кто такие эти «мы» в записке? — любопытствую я.

— Что?

— «Мы надеемся, что вам у нас понравится». Ты сказала, что выиграла этот уикенд в лотерею, но не уточнила кому принадлежит это место.

— Не знаю… Я просто получила электронное письмо, в котором говорилось, что я выиграла.

— От кого?

Амелия пожимает плечами.

— От человека, который следит тут за порядком. Мне прислали инструкции и фотографию этого места с озером Блэкуотер на заднем плане. Вид потрясающий! Не могу дождаться, когда ты увидишь это при дневном свете…

— Допустим. И как ее звали?

Она снова пожимает плечами.

— Понятия не имею. С чего ты вообще взял, что это женщина? Если ты никогда этого не делаешь, это еще не значит, что мужчины не способны убираться.

Я игнорирую ее ироничное замечание, потому что давно понял — так удобнее, однако даже моя жена не может отрицать, что во всем происходящем есть нечто довольно странное.

— Мы уже здесь, — замечает она, обнимая меня. Объятия кажутся неловкими, словно мы давно не практиковались. — Давай попробуем извлечь максимум пользы. Это всего на пару ночей, и это будет одна из тех забавных историй, которые мы потом сможем рассказать нашим друзьям.

Я не могу видеть эмоции на лицах, но Амелия может, поэтому я стараюсь сохранить нейтралитет и не продемонстрировать, что на самом деле у нас больше нет друзей. Общих. Наш круг общения сузился. У нее своя жизнь, а у меня своя.

Мы исследуем остальную часть первого этажа, который в основном состоит из двух огромных комнат: кухни и гостиной, больше напоминающей библиотеку. Изготовленные на заказ деревянные книжные шкафы занимают стены от пола до потолка (если не считать редких витражей), и все полки забиты книгами. Они аккуратно расставлены и даже сочетаются по цвету: вероятно, это сделал тот, у кого было слишком много свободного времени.

В центре комнаты уходит вверх замысловато оформленная деревянная винтовая лестница. Напротив огромный каменный камин, почерневший от копоти и времени и достаточно большой, чтобы в нем буквально можно было сидеть. Уже приготовлена бумага, растопка и поленья, рядом лежит коробок спичек. Я сразу же развожу огонь — в доме холодно, и мы замерзли. Амелия берет у меня из рук спички и зажигает церковные свечи на готической каминной полке, и те, которые она находит в ураганных фонарях, разбросанных по комнате. Теперь помещение выглядит и ощущается намного уютнее.

Неровный каменный пол, который, должно быть, не изменился с тех пор, когда часовня еще была часовней, покрыт старинными коврами. А на двух потертых клетчатых диванах по обе стороны от камина явно любили посидеть. На поверхности и на подушках видны вмятины, словно кто-то встал с них за несколько мгновений до нашего приезда.

Как только я начинаю расслабляться, раздается скрежет и жуткий стук в одно из окон. Боб лает, а мое сердце начинает биться немного быстрее, когда я вижу то, что выглядит как рука скелета, стучащая по стеклу. Но это всего лишь дерево. Снаружи ветер размашисто толкает в сторону здания его голые, похожие на кости ветви.

— Почему бы тебе не включить какую-нибудь музыку? Может быть, мы сможем заглушить шум бури? — предлагает Амелия, и я послушно нахожу сумку, в которую упаковал дорожные колонки. У меня на телефоне гораздо лучший выбор музыки, чем у нее, но тут я вспоминаю, что не обнаружил свой гаджет в машине. Я оборачиваюсь на жену, размышляя, не проверка ли это.

— У меня нет с собой мобильного, — произношу я, отчаянно желая увидеть выражение ее лица.

Я не люблю говорить о слепоте на лица, даже с ней. То, что определяет нас, редко бывает нашим выбором. Порой, когда я смотрю на других людей, их черты напоминают разводы на картине Ван Гога.

— Мне кажется, что даже хирургу было бы трудно отделить тебя от твоего телефона. Вероятно, это скрытое благословение, что ты по ошибке оставил его дома. У меня есть несколько альбомов, которые тебе нравятся, а то, что ты сделаешь перерыв и не будешь целый день пялиться в экран, пойдет тебе на пользу, — заявляет она.

Но это плохой и неправильный ответ.

Я видел сегодня утром, как она вынула мой мобильный из бардачка, прежде чем мы уехали. Я всегда кладу его туда в дальних поездках — меня тошнит, когда я смотрю на экраны в машинах или такси, — и она это знает. Я наблюдал, как она достала его и унесла обратно в дом. Потом по дороге сюда она лгала об этом, а я просто слушал.

Будучи женатым так долго, я уверен: глупо надеяться, что у моей жены нет каких-то секретов, поскольку у меня они, конечно же, есть. Однако еще никогда она так себя не вела. Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, когда она говорит мне неправду. Несложно почувствовать, когда кто-то, кого вы любите, лжет. Чего я пока не знаю, так это почему.

Амелия

Я наблюдаю за Адамом, пока он добавляет в огонь еще одно полено. Он ведет себя еще более странно, чем обычно, и выглядит усталым. Боб, растянувшийся на ковре, кажется, тоже не впечатлен. Они оба склонны к раздражительности, когда голодны. У нас много собачьего корма (Адам всегда говорит, что я забочусь о собаке лучше, чем о нем), который не помогает решить проблему с нашей едой. Мне следовало взять с собой в дорогу не только печенье и закуски. Магазин, у которого я намеревалась остановиться, из-за шторма закрылся рано, а мой запасной план поужинать в «Блэкуотер Инн» потерпел грандиозный провал — бесхозный паб выглядел так, словно его забросили много лет назад.

— В записке на кухне говорилось что-то про морозилку, в которой есть еда. Почему бы нам не посмотреть, что там можно найти? — предлагаю я и, не дожидаясь ответа, направляюсь на кухню.

Шкафы пусты, и никакой морозилки нет.

Холодильник тоже пуст и даже не подключен к розетке. Есть кофемашина, но не видно ни кофе, ни чая. Здесь даже нет кастрюль и сковородок. Я нахожу тарелки, миски, бокалы для вина, ножи и вилки — по две штуки. Здание такое большое, что кажется странным иметь только по паре этих предметов.

Я слышу, как в соседней комнате возится Адам. Он включил один из альбомов, которые мы любили слушать, когда только встретились, и я чувствую, что немного смягчаюсь. Та версия нас была чудесной. Порой мой муж напоминает мне бродячих собак, которых я вижу на работе — тех, кого нужно защитить от реального мира. Вероятно, именно поэтому он проводит так много времени, исчезая в историях. Вера в кого-то — это один из величайших даров, которые вы можете ему дать, это бесплатно, а результаты могут стать бесценными. Я стараюсь применять это правило — как в личной жизни, так и на работе.

На прошлой неделе в «Баттерси» я проводила собеседование с тремя потенциальными владельцами кокапу по кличке Берти. Первой оказалась блондинка лет сорока с небольшим. Обустроенный дом, хорошая работа, на бумаге все отлично. Значительно лучше, чем при личной встрече. Донна, одетая в розовый спортивный костюм в стиле «бабл гам», опоздала, но уселась в моем маленьком кабинете без малейшего намека на извинения, беспрестанно тыча в телефон накладным ногтем в тон костюма.

— Это займет много времени? У меня свидание, — проворковала она, едва поднимая глаза от экрана.

— Что ж, мы всегда рады познакомиться с потенциальными владельцами. Мне интересно, можете ли вы рассказать, что такого было в Берти, что заставило вас заинтересоваться им?

Ее лицо вытянулось, будто я попросила ее решить сложное уравнение.

— Берти? — Она надула губы.

— Собака…

Она хихикнула.

— Конечно, извините, я собираюсь сменить ее имя на Лола, как только привезу домой. Теперь у каждого есть кокапу, не так ли? Я вижу их по всей «инсте».

— Мы не рекомендуем менять кличку собаки, когда она уже немного подросла, Донна. А Берти — мальчик. Изменить его имя на Лола — все равно что называть вас Фредом. Как только мы пообщаемся, я познакомлю вас с Берти и посмотрю, как вы двое поладите. Но, боюсь, сегодня вы не сможете забрать его домой. Процесс состоит из нескольких этапов. Чтобы мы могли быть уверены, что это правильное решение.

— Уверена, что со мной все будет прекрасно.

— Правильное в отношении собаки.

— Но… Я уже купила подходящие наряды.

— Наряды?

— Да, с «eBay». Костюмы охотников за привидениями. Один для меня и мини-собачья версия для Лолы. Моим подписчикам в «Инстаграме» это понравится! Он, кстати, умеет делать трюки?

Я отклонила заявление Донны. Я отказала следующим двум претендентам, тоже пришедшим повидаться с Берти, хотя один пригрозил «поговорить с моим менеджером», а другой назвал меня занудой. Но в мое дежурство никто не отправится в дом, где его не будут любить по-настоящему.

Существует столько же разновидностей разбитых сердец, сколько и любви, но опасения всегда одни и те же, и мне не стыдно признаться, что сейчас мне страшно. Думаю, возможно, настоящая причина, по которой я так боюсь потерять — или покинуть — своего мужа, заключается в том, что у меня больше никого нет. Я вообще не представляла, каково это — иметь настоящую семью, и мне всегда лучше удавалось заводить знакомства, нежели друзей. В тех редких случаях, когда я чувствую, что нашла того, кому могу доверять, я вцепляюсь в него. Крепко. Но мое суждение может оказаться ошибочным. В моей жизни попадались люди, от которых мне нужно было не просто уйти — мне следовало бежать.

Я никогда не встречалась со своими родителями. Мне известно, что мой отец любил старые машины, возможно, поэтому я тоже их люблю и не могу расстаться со своим древним «Моррис Минор», несмотря на постоянные жалобы Адама. Мне трудно доверять новым вещам, местам или людям. Мой отец поменял свой винтажный «Эмджи Миджет» на совершенно новую семейную машину незадолго до моего рождения. Новое не всегда означает лучшее. По пути в больницу, когда у моей мамы начались роды, отказали тормоза, и в машину родителей с водительской стороны врезался грузовик. Они оба погибли мгновенно. Доктор, который по счастливой случайности проезжал мимо в другом направлении, каким-то образом вытащил меня на свет на дорожной обочине. Он назвал меня чудо-малышкой и дал мне имя — Амелия, из-за своей одержимости женщиной-авиатором. Ей нравилось летать. А я перелетала из одной приемной семьи в другую, пока мне не исполнилось восемнадцать.[8][9]

— Могу предположить, что люди останавливаются здесь не слишком часто. Тут ужасно холодно, и все покрыто пылью, — говорит Адам, появляясь позади меня и заставляя меня подпрыгнуть. — Прости, не хотел тебя напугать…

Он хотел этого!

— Я не испугалась…

На самом деле, испугалась.

— Я просто устала с дороги и не могу найти ничего съестного.

— Ты пытался проникнуть сюда? — интересуется он, направляясь к арочной двери в углу кухни.

— Да, но она заперта, — отвечаю я, не поднимая глаз. Адам всегда думает, что знает все лучше меня.

— Возможно, просто ручка немного жесткая, — произносит он, когда дверь со скрипом открывается.

Он щелкает выключателем, и, догнав его, я вижу нечто похожее на кладовую. Но полки заполнены инструментами, а не едой. У дальней стены аккуратно сложены коробки с гвоздями и шурупами, гайками и болтами, гаечными ключами и молотками разного размера, а также набор пил и топоров. Есть также странно выглядящие неизвестные мне небольшие инструменты, похожие на миниатюрные стамески, изогнутые ножи и круглые лезвия с соответствующими деревянными ручками. Сырое, темное помещение освещается единственной лампочкой, свисающей с потолка. В ее свете с трудом можно разглядеть предметы на полу, однако невозможно не заметить крупный морозильный шкаф в углу комнаты. Он огромен — подобные стоят в супермаркетах, — и по жужжащему звуку, который он издает, я догадываюсь, что, в отличие от холодильника, он к сети подключен.

Я колеблюсь, прежде чем поднять крышку, но беспокоиться не о чем.

Этот шкаф заполнен упаковками, выглядящими, как замороженные блюда домашнего приготовления. Каждый контейнер из фольги и картонные крышки тщательно промаркированы от руки замысловатым почерком. Здесь, должно быть, больше сотни обедов, порции рассчитаны на одного, но выбор довольно широк: лазанья, спагетти болоньезе, ростбиф, мясной пирог, «жаба в норке».[10]

— Цыпленок карри? — предлагаю я.

— Звучит хорошо. Теперь нам просто нужно немного вина. К счастью, мне кажется, я нашел склеп, — сообщает Адам.

Среди многочисленных инструментов он обнаружил фонарик и освещает им каменный пол. Только тогда я понимаю, что некоторые гигантские плиты, на которых мы стоим, — это старые надгробия. Выгравированные на них имена стерлись от долгих лет хождения по ним.

— Здесь, внизу. — Адам направляет луч на древний на вид деревянный люк.

Я дрожу, и не только потому, что в этом помещении невероятно холодно.

Бумага

Слово года:

Фортели — существительное во множественном числе.

Тайная или нечестная деятельность, или манипулирование.

Глупое или высокомерное поведение; пакость.

28 февраля 2009 года — наша первая годовщина

Дорогой Адам!

Сегодня первая годовщина нашей свадьбы! Как я и обещала, пишу тебе свое ежегодное секретное послание, совсем как герой твоего любимого сценария. Я убеждена, что однажды «Камень-ножницы-бумага» станет большим хитом в Голливуде, и даже если я никогда не позволю тебе прочитать эти письма, мне все равно нравится идея, что, став старше, мы сможем, благодаря им, оглянуться назад на подлинную историю о нас с тобой.

Последние двенадцать месяцев стали настоящими американскими горками. Пожениться в високосный день было моей идеей, отправиться в Шотландию в наш медовый месяц — твоей. Если и есть на свете уголок красивее, то мне еще предстоит его найти. Надеюсь, что мы будем часто бывать там. Меня повысили на работе, а тебя попросили написать современную адаптацию «Рождественской песни» для Би-би-си. Знаю, это не то, чем ты на самом деле хочешь заниматься, но комиссионные принесли утешение. После двух неудачных «пилотов» твоя писательская работа застопорилась. Ты твердил, что это случается со всеми, но, очевидно, никогда не думал, что подобное произойдет с тобой.[11]

Я пыталась помочь — штудировала книги о писательстве и сценариях, училась рассказывать истории. Ты всегда просил меня прочитать то, что написал. Мне нравится чувствовать себя частью процесса, и помимо того, что я твой первый читатель, я стала редактировать некоторые твои работы. Буквально несколько заметок в рукописи тут и там, которые ты часто, в основном, иногда, похоже, ценишь. Мне просто хотелось сделать чуть больше, быть полезной. Я верю в тебя и твои истории.

Вопреки мнению людей, быть замужем за сценаристом не слишком гламурно, также как и жить в однокомнатной квартире в Ноттинг-Хилл. Наш утренний распорядок как мужа и жены почти всегда одинаков. Если это обычный день, ты целуешь меня в щеку, встаешь, надеваешь халат, готовишь кофе и тосты, а затем садишься за свой крошечный письменный стол в углу студии, чтобы начать работу. Похоже, она заключается в том, чтобы проводить много времени в мечтах, уставившись в свой ноутбук и время от времени постукивать по клавиатуре. Тебе нравится начинать рано, однако это чаще всего не мешает тебе продолжать писать до поздней ночи. Иногда кажется, что ты останавливаешься только для того, чтобы поспать или поесть. Но я не против. Я поняла, что у тебя низкий порог скуки и что работа — твое любимое лекарство.

Будь это привычное утро, я бы погладила свою униформу прямо на кровати — у нас нет гладильной доски, потому что ее некуда поставить и в ней нет реальной необходимости. Затем я бы оделась, пока ткань еще теплая. Перелила бы немного от оставшегося кофе в свою фляжку, схватила Боба и запрыгнула в свою старую машину. «Приют для собак Баттерси» открыт для вас и ваших питомцев каждый будний день.

Но это был не рядовой день.

Это была наша первая годовщина, это были выходные, и, проснувшись, я прочитала кое-что очень захватывающее.

— Он мертв!

— Кто мертв? — уточнил ты, протирая сонные глаза.

Твой голос звучал на октаву ниже обычного, как это всегда случается после изрядного количества красного вина, выпитого накануне вечером. Ты начал пить больше, чем раньше, и дешевый алкоголь, похоже, только подливает масла в огонь ночного писательства, в котором ты сейчас погряз. Но мы не можем позволить себе хорошие вещи. Бюджет, на который мы существуем, выглядит слегка потрепанным, и это не дает покоя нам обоим.

Я поднесла свой телефон прямо к твоему лицу, чтобы ты мог прочитать заголовок.

— Генри Винтер.

— Генри Винтер умер? — переспросил ты, садясь и уделяя мне все свое внимание.

Я знала, что Генри Винтер твой любимый автор, ты достаточно часто говорил о нем и его книгах и о том, как бы тебе хотелось увидеть их на экране. Пожилой писатель известен тем, что неизвестен, он редко дает интервью и выглядит неизменно уже более двадцати лет: неулыбчивый старик с отросшей копной седых волос и самыми голубыми глазами, которые я когда-либо видела. На редких фотографиях в Интернете он всегда в твидовом пиджаке и галстуке-бабочке. Я думаю, это маскировка: личность, за которой он прячется. Я не разделяю твоего энтузиазма по поводу этого человека или его работ, но это не меняет того факта, что он один из самых успешных авторов всех времен. Более ста миллионов экземпляров его детективов об убийствах и жутких триллеров было продано по всему миру, и в литературном сообществе он считается гигантом. Хотя и недружелюбным.

— Нет, Генри Винтер жив и здоров. — Я подавила желание добавить «к сожалению». — Этот человек доживет до ста лет. Мертв его агент.

Я ждала и надеялась на определенную реакцию, однако ты просто зевнул.

— И зачем ты разбудила меня?! — пробурчал ты, закрывая глаза и зарываясь обратно под одеяло.

Твои тридцать тебе идут. С годами ты все привлекательней.

— Ты знаешь зачем, — проговорила я.

Ты перестал притворяться, что не понимаешь, но покачал головой.

— Он никогда не соглашался ни на одну телевизионную или киноэкранизацию своих книг. Никогда. Смерть его агента ничего не изменит, и даже если это произойдет, Генри Винтер ни за что не согласится, чтобы я написал сценарий по его произведению, потому что он всю жизнь говорил «нет» всем остальным.

— Что ж, уверена, что с подобным отношением у тебя нет ни единого шанса. Но в связи с удалением из игры привратника — разве не стоит попытаться? Может быть, именно агенту не нравилась эта идея? Некоторые авторы делают все, что велят агенты. Только представь, если бы Винтер сказал «да».

Из-за того, что твои волосы падали на глаза (ты всегда был слишком занят писательством, чтобы посещать парикмахеров), мне не было видно твоих эмоций. Но это и не требовалось. Мы оба знали, что, уговори ты Генри Винтера позволить тебе адаптировать один из его романов, это поменяет в твоей карьере все.

— Мне кажется, тебе следует попросить своего агента договориться о встрече, — продолжала я.

— Я ему надоел. Я не приношу ему достаточно денег.

— Это неправда. Писательство — дело капризное, но ты сценарист, получивший премию Bafta…

— Премия Bafta была много лет назад…

— …с резюме, в котором россыпь звездных имен…

— С тех пор я не был номинирован ни на одну премию…

— …и чередой успешных адаптаций. Что в этом плохого?

— Что в этом хорошего? Кроме того, если агент Генри Винтера только что умер, бедняга, вероятно, скорбит. Это было бы неуместно.

— Как и не заплатить арендную плату за этот месяц.

Твоя наивность в отношении некоторых писателей, которыми ты восхищаешься, ставит меня в тупик. Ты, один из самых умных людей, которых я когда-либо встречала, тем не менее слишком легковерен, смотришь на всех этих авторов сквозь розовые очки. Способность написать хорошую книгу не делает человека хорошим автоматически.

Смею утверждать, что это была не та битва, которую я могла выиграть, не изменив стратегию, поэтому открыла ящик в прикроватной тумбочке и достала маленький коричневый бумажный сверток.

— Что это такое? — спросил ты, когда я положила его на кровать.

— Открой и посмотри.

Ты развязывал бечевку с такой осторожностью, словно хотел сохранить обертку. В детстве у нас обоих было не так уж много своего имущества, и полагаю, что часть мышления сделаю-сам-и-починю следует за людьми, подобными нам, во взрослую жизнь. Найти деньги, чтобы оплатить нашу свадьбу, было еще одной проблемой текущего года. Все прошло не так, как хотелось бы: ряды стульев в загсе были в основном пусты, ни у одного из нас не было семьи, только горстка близких друзей, живших в Лондоне. Я обожаю кольцо с сапфиром, принадлежавшее твоей матери. Оно смотрится на моей руке идеально, будто всегда было моим, и я никогда его не снимаю, но нужно было еще купить обручальные кольца, костюм и платье. Женитьба требует непомерно больших денег, особенно если у тебя их практически нет.

— Это журавлик, — объяснила я, пока ты подносил его к свету, и избавила тебя от необходимости спрашивать, в чем смысл такого подарка. — Бумагу традиционно преподносят на первую годовщину свадьбы, поэтому, когда на прошлой неделе на пороге нашего приюта очутился брошенный пудель по кличке Оригами, меня осенило. Я научилась делать бумажные фигурки, просматривая видео на YouTube, и выбрала журавля, потому что он является символом счастья и удачи.

— Это… прекрасно, — произнес ты.

— Он должен принести удачу.

Я знала, что такой подарок тебе очень понравится. Ты самый суеверный человек, которого я когда-либо встречала. На самом деле мне даже нравится, как ты отдаешь честь сорокам, стараешься не проходить под лестницами и ужасаешься, когда люди открывают зонтики в помещении. Я нахожу это милым. Фортуна, как бы она ни проявлялась, — это то, к чему ты относишься очень серьезно.

Я улыбнулась, когда ты сунул поделку в свой бумажник. Интересно, будешь ли ты хранить ее там постоянно? Надеюсь, поскольку мне нравится эта мысль. Если только не подвернется что-нибудь сулящее большую удачу.

— Я не забыл, — смутился ты. — Просто не думал, что мы отметим это сегодня. Технически наша годовщина наступит только в двенадцатом году.

— Это почему?

— Ну, смотри. Мы поженились двадцать девятого февраля две тысячи восьмого года. Сегодня двадцать восьмое. Високосного не будет еще три года.

— К тому времени мы уже можем быть мертвы.

— Или разведены.

— Не говори так!

— Прости.

В последнее время ты был так занят! И я не удивлена, что ты забыл. Кроме того, ты всего лишь мужчина и, стало быть, генетически запрограммирован забывать о годовщинах.

— Тебе придется загладить свою вину передо мной, — улыбнулась я.

И твоя рука скользнула внутрь моих пижамных штанов. Я думаю, ты и без моих записей вспомнишь, чем мы занимались после. Я тебе не говорила, но я загадала желание. Если в следующем году в это время у нас будет ребенок, ты узнаешь, что оно сбылось.

Я понимала, что и в эти выходные тебе нужно поработать, несмотря на нашу годовщину, а студия и в лучшие времена с трудом вмещала троих, поэтому я оставила тебя писать, Боба спать, а сама отправилась на целый день в город. Меня вполне устраивает собственная компания, поэтому я никогда не возражала, если тебе нужно было побыть одному. Я немного побродила по Ковент-Гарден, затем провела пару часов в Национальной портретной галерее. Мне нравится смотреть на все эти лица, и это то место, куда нам не удастся пойти вместе. Из-за неспособности кого-либо узнать, ты, пожалуй, заскучаешь.

Когда я вернулась домой, наша маленькая квартирка в цокольном этаже была так щедро уставлена свечами, что пришлось вынимать батарейки из пожарной сигнализации. На кофейном столике — у нас не было места для обеденного — стояли две тарелки, два набора столовых приборов, два бокала и бутылка шампанского. К ней было прислонено меню нашей любимой индийской закусочной, а также конверт с моим именем. Вы с Бобом наблюдали, как я его открываю.

«С ГОДОВЩИНОЙ!»

Это было написано снаружи. Три слова внутри были менее предсказуемы:

«Он сказал “да”».

— Что это значит? — растерялась я. Улыбка на твоем лице и выражение твоих глаз уже подсказали мне ответ, я просто не могла в это поверить.

— Перед тобой первый в истории сценарист, которому доверили адаптировать для кино один из романов Генри Винтера, — произнес ты, сияя, как студент, только что забивший победный гол.

— Ты серьезно?!

— Практически всегда.

— Тогда давайте откроем шампанское!

— Думаю, твой счастливый бумажный журавлик устроил мне ангажемент, — сказал ты, вынимая пробку и наполняя стаканы (у нас не было бокалов). — Мой агент позвонил мне совершенно неожиданно, чтобы сообщить, что Генри Винтер хочет со мной увидеться. Сначала я подумал, что мне это снится, ведь ты предложила эту идею только сегодня утром. Однако все оказалось реально! Я встретился с ним сегодня днем.

Мы чокнулись стаканами. Ты только пригубил шампанское, а я сделала большой глоток.

— И?

— Мой агент дал мне адрес в Северном Лондоне и сказал, что я должен быть там ровно в час дня. Меня впустили в массивные ворота. Затем женщина, которая, как я предполагаю, была кем-то вроде экономки, провела меня в библиотеку. Это было как в криминальном романе Генри Винтера, и я почти ожидал, что погаснет свет и кто-нибудь с подсвечником в руках нападет на меня. Но тут вошел он. В реальной жизни он немного ниже ростом, чем мне казалось, но в твидовом пиджаке и синем галстуке-бабочке. Он налил два стакана виски — для начала, — а потом мы просто говорили.

— И он попросил тебя написать сценарий одной из его книг?

Ты покачал головой.

— Нет, он ни разу не упомянул об этом. — Когда ты это произнес, мое возбуждение стало понемногу угасать. — Мы беседовали только о его романах, обо всех, и он задавал много вопросов обо мне… и о тебе. Я показал ему журавлика, которого ты сделала для меня, и это был единственный раз, когда он улыбнулся. Весь день казался таким сюрреалистичным, словно я все это выдумал, но через полчаса после того, как мы Генри расстались, позвонил мой агент и сообщил, что тот хочет, чтобы я написал адаптацию его первого романа «Двойник». Сказал, что, если ему понравится, я смогу это продать! Вот такие фортели!

— Никто не использовал слово «фортели» со времен войны, — поддразнила я. — Возможно, оно могло бы стать словом дня или даже года?

Потом я расплакалась.

Ты предположил, что это слезы счастья, и в некоторой степени так и было.

— Я так горжусь тобой! — воскликнула я. — Теперь все изменится, вот увидишь. Как только ты напишешь первую адаптацию по Генри Винтеру, студии примутся стучать в твою дверь, умоляя написать и для них, — добавила я, убежденная в своей правоте. Потом мы снова чокнулись стаканами, и я допила свое шампанское.

Мы прикончили бутылку, а затем продолжили праздновать моим любимым способом — второй раз за день! В результате пострадало несколько рукописей: просто в комнате не так много места, а до кровати мы добраться не смогли. В некотором смысле сегодняшняя ночь оказалась лучшей в нашей жизни. Но сейчас ты крепко спишь, а я бодрствую, как обычно, — и впервые с тех пор, как мы поженились, у меня появился от тебя секрет. И я не уверена, что смогу когда-нибудь им поделиться. Мы плетем наши жизни из нитей возможностей и стежков случайностей, никто не хочет, чтобы будущее было дырявым. Вот только меня беспокоит тот факт, что, если бы ты узнал, что Генри Винтер доверил тебе свою книгу только благодаря мне, это могло бы стать для нас концом.

Полагаю, даже сейчас в этом письме я не могу поделиться своей тайной.

Может быть, когда-нибудь.

Со всей любовью

Твоя жена. ХХ

Амелия

Адам распахивает шаткий люк. Каменные ступени ведут вниз, и он, не колеблясь начинает спускаться.

— Будь осторожен! — кричу я ему вслед.

Муж смеется:

— Не волнуйся, думаю, что во многих старых часовнях есть склепы. К тому же что такого ужасного может случиться? Если только это не секретное подземелье, хранящее гниющие трупы последних посетителей. Это, по крайней мере, объяснило бы запах.

Я, не двигаясь, прислушиваюсь к звуку его шагов, пока он не скрывается из виду. Свет фонаря мерцает и пропадает.

Повисает тишина.

Я чувствую, что задерживаю дыхание.

Но потом становится слышно, как Адам ругается, и внизу загорается свет.

— Ты в порядке? — волнуюсь я.

— Да, просто ударился головой о низкий потолок, когда фонарь погас. Вероятно, нужны новые батарейки. Но я нашел выключатель и рад сообщить, что здесь нет ни призраков, ни горгулий, только полки, полные вина!

Адам появляется, как исследователь-триумфатор, широко улыбающийся, с пыльной бутылкой красного. Мне удается найти штопор, и, хотя ни один из нас не винный сноб, сделав по глотку, мы приходим к выводу, что 2008 год был отличным для Рибера дель Дуэро. Утверждают, что брак подобен вину и со временем становится лучше, но я думаю, все зависит от винограда. Определенно, есть годы, которые были приятнее других, и я бы разлила их по бутылкам, если бы могла.[12]

Я начинаю расслабляться, как только выпиваю бокал, и мы принимаемся за еду. Замороженный куриный карри, подогретый в микроволновке, оказался на удивление вкусным, и я чувствую, что успокаиваюсь, пока мы наслаждаемся трапезой, расположившись перед камином в гостиной, напоминающей библиотеку. Приятное шипение и потрескивание гипнотизируют, а пламя, кажется, прыгает и колышется, отбрасывая призрачные узоры по всей комнате, полной книг.

Шторм снаружи усилился, точно включил следующую скорость. Снег все еще идет, и ветер продолжает завывать, но на диване у очага достаточно тепло. Боб тихо посапывает на коврике у наших ног, и, может быть, это усталость от путешествия или алкоголь, но я чувствую себя странно… довольной. Мои пальцы тянутся к руке Адама (я не могу вспомнить, когда мы в последний раз прикасались друг к другу), но моя ладонь замирает, точно боится обжечься. Привязанность подобна игре на пианино, и без практики вы можете забыть, как это делать.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но продолжаю разглядывать свои руки. Интересно, что он сейчас видит? Размытые черты лица? Знакомый, но неопределимый силуэт человека? Неужели я выгляжу для него так же, как и все остальные?

Десять лет — это долгий срок, чтобы быть женатым на ком-то, кого ты до конца не узнал. Я не была до конца честна с ним по поводу этих выходных. Я не была до конца честна во многих вещах, и иногда мне кажется, что он догадывается. Но я твержу себе, что это невозможно. Мы пробовали посещать вечера свиданий и брачные консультации, хотя проводить больше времени вместе не всегда означает меньше бывать порознь. Невозможно подойти так близко к краю обрыва и не увидеть камней внизу, и даже если мой муж не знает всей истории, он понимает, что эти выходные — последняя попытка исправить то, что было сломано.

Только он не подозревает о том, что, если все пойдет не по плану, лишь один из нас отправится домой.

Адам

После ужина мы сидим в тишине. Замороженный карри оказался не таким ужасным, как я предполагал, а вино превзошло ожидания. Мне бы не помешал еще один бокал. Я замечаю руку Амелии на диване рядом с моей. У меня непреодолимое желание прикоснуться к ней, и я не понимаю, что на меня нашло: уже долгое время в нашем браке отсутствует привязанность. Как раз в тот момент, когда я собираюсь взять ее ладонь, она убирает ее к себе на колени. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что на самом деле представляет собой этот уик-энд и задуманный мной план.

Пока я смотрю на языки пламени, танцующие в огромном камине, мой разум блуждает по другим путям, к другим вещам. В основном мои мысли о работе. За последнее десятилетие я адаптировал для кино три романа Генри Винтера и горжусь каждым. Одобрение этих сценариев стало настоящим поворотным моментом в моей карьере, однако я уже давно не разговаривал с писателем. Не знаю, почему я думаю о нем сейчас. Эта комната, вероятно, больше похожа на библиотеку, чем на гостиную, ему бы понравилось.

В данный момент у меня нет проектов. Я не в восторге от того, что присылает мой агент, и задумываюсь, не пора ли опять начать работать над чем-то своим. Я давно собирался это сделать, но, наверное, из меня вышибли уверенность. Может быть, сейчас самое подходящее время, чтобы…

— Что, если тебе попробовать свой собственный сценарий, коль уж ты временно не занят ничем другим? — спрашивает Амелия, прерывая мои размышления, словно она могла их слышать. Я ненавижу ее способность читать мои мысли; как женщины это делают?!

— Сейчас неподходящее время, — возражаю я.

— А как насчет того, над которым ты корпел годами, может быть, на него стоит взглянуть еще раз?

Она даже не может вспомнить название моего любимого произведения. Я не знаю, почему это меня беспокоит, но это так. Раньше она гораздо больше интересовалась моей работой и, казалось, ее действительно заботит, что я пишу. Ее нынешнее безразличие причиняет боль больше, чем следовало бы.

— Мой агент говорит, что есть задумка нового восьмисерийного триллера, которая, возможно, мне понравится. Еще одна адаптация романа. Старенького. — Я оглядываюсь через плечо на книжные шкафы. — Возможно, на одной из этих полок даже есть экземпляр…

— Мы договорились: никакой работы в эти выходные! — тут же ощетинивается она, не улавливая юмора.

— Я пошутил, и, кстати, ты заговорила об этом!

— Только потому, что прямо-таки слышно, как ты думаешь об этом. И у тебя то отсутствующее выражение, которое бывает, когда тебя на самом деле нет, даже если ты сидишь рядом со мной.

Я не вижу эмоции на ее лице, но меня возмущает сам тон. Амелия не понимает! Мне нужно постоянно работать над историями, иначе реальный мир начинает казаться слишком шумным. Похоже, в последнее время я не могу ни о чем заговорить без того, чтобы она не расстраивалась. Она дуется, если я веду себя слишком молчаливо, но открывать рот — все равно что идти по минному полю. Я не смогу победить. Я не рассказал ей о том, что произошло у Генри Винтера, потому что она бы не поняла этого. Генри и его книги были для меня не просто работой, он практически заменил мне отца. Я сомневаюсь, что он ощущал то же самое, но чувства не обязательно должны быть взаимными, чтобы быть настоящими.

Витражи дребезжат от ветра, и я благодарен за все, что может заглушить самые громкие мысли в моей голове. Я бы не хотел, чтобы она их слышала. Руки все еще требуется чем-то занять, но я больше не хочу держать ее ладонь, и мои пальцы чувствуют себя неприкаянными без телефона. Я достаю из кармана портмоне и нахожу между кожаными складками смятого бумажного журавлика. Глупая старая птица всегда приносила мне удачу и утешение. Я некоторое время тереблю оригами, и мне все равно, что Амелия видит, как я это делаю.

— Я так давно ношу с собой эту бумажную птичку! — бормочу я.

Она вздыхает:

— Знаю.

— Я показал ее Генри Винтеру, когда впервые встретился с ним в его шикарном лондонском особняке.

— Я помню эту историю.

Ее голос кажется скучающим и несчастным, и это заставляет меня чувствовать то же самое. Я ведь тоже слышал все ее истории раньше, и ни одна из них не была особенно захватывающей.

Я бы хотел, чтобы люди были больше похожи на книги.

Если на середине романа вы поймете, что он вам больше не нравится, вы можете просто остановиться и найти для чтения что-нибудь новое. То же самое с фильмами и телевизионными драмами. Нет ни осуждения, ни вины, никому даже не нужно знать, если вы сами не решите об этом рассказать. Но с людьми, как правило, приходится доводить дело до конца, и, к сожалению, не всем удается жить долго и счастливо.

Снег стал мокрым. Крупные, сердитые капли падают на окна, прежде чем слезами скатиться по стеклу. Иногда мне хочется плакать, но мне нельзя. Потому что это не соответствовало бы моему образу, придуманному Амелией для самой себя. Мы все несем ответственность за подбор звезд в сценариях нашей собственной жизни, и она выбрала меня на роль своего мужа. Наш брак был открытым прослушиванием, и я не уверен, что мы получили роли, которые заслуживали.

Ее лицо — неузнаваемое размытое пятно, черты кружатся в вихре, как бушующее море. Такое чувство, что я сижу рядом с незнакомкой, а не со своей женой. Мы провели вместе весь день, и я чувствую клаустрофобию. Я из тех, кому нужно пространство, немного времени наедине с собой. Не знаю, почему она такая… удушающая.

Амелия неожиданно выхватывает бумажного журавлика из моих пальцев.

— Ты слишком долго живешь прошлым вместо того, чтобы сосредоточиться на будущем, — зло произносит она.

— Стой! Нет! — кричу я, когда она бросает мой талисман в огонь.

Я мгновенно вскакиваю с клетчатого дивана и чуть не обжигаю руку, вынимая птицу. Один край опален, но в остальном она не пострадала. Вот и всё. Заключительный акт. Если раньше я сомневался, то теперь уверен, и отсчитываю часы, пока все это не закончится раз и навсегда.

Хло́пок

Слово года:

«брюзжальня» — существительное.[13]

Укромное место или прибежище, необходимое человеку,

когда он чувствует себя не в своей тарелке.

Отдельная комната или логово, в котором можно порычать.

28 февраля 2010 года — наша вторая годовщина

Дорогой Адам!

Еще один год, еще одна годовщина, и это было здорово! С тех пор как ты продал первый сценарий по Генри Винтеру, ты был занят работой больше, чем когда-либо прежде. Голливудская студия, купившая его на аукционе, заплатила за эти 120 страниц больше, чем я могла бы заработать за десять лет. Это потрясающе, и я так рада за тебя! Вместе с тем мне грустно за нас, потому что теперь мы видимся еще реже, чем прежде. Похоже, сейчас ты не настолько вообще не нуждаешься во мне или моем вкладе в твою работу. Но я понимаю. Я действительно понимаю.

За последние двенадцать месяцев для тебя многое изменилось, но, к сожалению, не для меня. У нас все еще нет ребенка. Однако ты сдержал свое слово и взял отпуск (что в последние месяцы стало немыслимым!) на нашу годовщину, чтобы мы могли уехать на выходные. Ты договорился с соседом, чтобы тот присмотрел за Бобом, велел мне собрать сумку и не забыть паспорт, но не рассказал мне, куда мы направляемся. Я сменила свои джинсы, покрытые собачьей шерстью, на дизайнерское платье, которое нашла в благотворительном магазине Ноттинг-Хилла, и даже накрасила губы новой помадой.

Как только в наш юбилейный уик-энд мы вышли из квартиры, ты поймал черное такси. Я предположила, что мы отправимся на Сент-Панкрас… или в аэропорт. Но после тридцати минут, проведенных в автомобиле в час пик, мы остановились на жилой улице в Хэмпстед-Виллидж, одном из твоих любимых районов Лондона. Наверное, потому, что там находится дом Генри Винтера. Здесь супершикарно, но я не думала, что таким людям, как мы, для визита необходим паспорт, поэтому недоумевала, зачем его нужно было брать.[14]

Расплатившись с водителем, добавив щедрые чаевые, мы выбрались на тротуар с нашими сумками, и ты полез в карман.

— Что это? — спросила я, разглядывая маленький, но идеально упакованный подарок в твоей руке. Лента была завязана очень красивым бантом, и я усомнилась, что ты сделал это сам.

— С годовщиной, — ответил ты с улыбкой.

— Мы не должны были обмениваться подарками до воскресенья…

— О, правда? Тогда я заберу его обратно.

Я схватила симпатичный сверток.

— Теперь я его увидела, поэтому можно открывать. Надеюсь, это хлопок — традиционный подарок, если продержался в браке два года.

— По-моему, речь идет о праздновании, а не о выживании, и я не знал, что женился на таком дотошном человеке.

— Нет, знал! — парировала я, осторожно разворачивая бумагу.

Внутри обнаружилась маленькая бархатная коробочка для драгоценностей бирюзового цвета (мой любимый цвет). Кажется, я почти ожидала увидеть серьги, но, открыв крышку, нашла ключ.

— Если бы ты могла жить в любом доме на этой улице, какой бы ты выбрала? — спросил ты.

Я уставилась на старый, отдельно стоящий викторианский дом с двойным фасадом прямо перед нами. Его стены из красного кирпича были увиты чем-то похожим на смесь ветвей глицинии и плюща. Некоторые стекла в эркерах были разбиты, другие заколочены досками. Он требовал ремонта — обветшалый, но прекрасный, и я не могла не заметить снаружи вывеску «продано».

— Ты серьезно?

— Практически всегда.

Я ощущала себя ребенком, которому вручили ключ от шоколадной фабрики.

Входная дверь была того же бирюзового цвета, что и бархатная шкатулка, и явно покрашена недавно, в отличие от других частей здания. Когда ключ подошел, я заплакала — просто не могла поверить, что у нас есть настоящий дом, ведь мы так долго бились, чтобы платить за аренду дерьмовой крошечной однокомнатной квартиры!

Пространство внутри было таким же заброшенным, как и вид с улицы. Все помещение пахло сыростью, отсутствовали половицы, обои облупились, а старинные светильники и фурнитура были покрыты пылью и паутиной. Из отверстий в потолке, где когда-то были люстры, свисали оборванные провода, а на некоторых стенах красовались граффити. Но я уже была влюблена в это место. Я бродила по большим светлым комнатам, все они были пусты, однако полны потенциала и возможностей.

— Ты сам его отделал? — улыбнулась я, и ты рассмеялся.

— Нет, я подумал, может быть, этим займешься ты. Я знаю, что здесь нужно немного поработать…

— Немного?!

— Иначе мы никогда не смогли бы себе этого позволить.

— Мне это нравится.

— Правда? — спросил ты.

— Да! Но… я купила тебе только пару носков.

— Ну вот, такой сюрприз испортила …

— По крайней мере, мой подарок сделан из хлопка!

— А когда у нас наступает кирпичный год? Мы могли бы подождать до тех пор…

Мое беспокойство всплыло на поверхность и подпортило веселье.

— Мы действительно можем себе это позволить?

Ты улыбнулся, чтобы скрыть свою ложь нерешительность, но я все равно заметила. Тебе всегда нравилось взвешивать свои ответы, прежде чем озвучить их, при этом никогда не предлагая слишком много или слишком мало.

— Да, это был очень хороший год. Я был слишком занят, чтобы наслаждаться им, но я думаю, что нам пора начать жить той жизнью, о которой мы всегда мечтали. Не так ли? Что, если нам не торопиться с ремонтом… сделать часть работы самим? Превратить его в нашу собственную брюзжальню и сделать его нашим домом на всю жизнь? — Я мысленно отметила поискать слово «брюзжальня». — Если ты считаешь, что первый этаж хорош, тебе следует посмотреть наверху, — предложил ты.

Мои руки нащупывали путь наверх по старым деревянным перилам, а ноги были аккуратны и осторожны, чтобы в темноте не подвернуть лодыжку на какой-нибудь из сломанных ступеней. Почти все поверхности были покрыты паутиной, пылью и грязью, но я уже представляла, насколько изумительным в один прекрасный день может стать все вокруг. И я никогда не боялась тяжелой работы.

Я следовала за тобой по коридору, пока мы не добрались до большой спальни. Я громко ахнула, увидев красиво застеленную кровать — это была единственная мебель в доме — и бутылку шампанского в ведерке со льдом на полу.

— Простыни на сто процентов из египетского хлопка. Видишь, я не забыл! С годовщиной, миссис Райт, — сказала ты, обнимая меня.

— А как насчет других спален? — поинтересовалась я.

— Ну, я думаю, мы должны приступить к работе по их наполнению, не так ли?

Мы провели в доме три дня, выходя только для того, чтобы подышать свежим воздухом и перекусить. Спасибо тебе за чудесные выходные, за счастливую годовщину и за то, что ты — любовь всей моей жизни! Я планирую потратить все свое свободное время на ремонт этого особняка и украшение каждой комнаты, пока он не станет домом, о котором мы оба мечтали. Трудно представить, что можно чувствовать себя еще счастливее!

Со всей любовью,

Твоя жена. ХХ

Амелия

Трудно представить, что можно чувствовать себя более несчастной, чем я сейчас.

Я не хотела бросать талисман мужа в огонь, просто… сорвалась. И в этом нет моей вины: это Адам заставил меня ощутить приступ ярости. Я смотрю, как он засовывает оригами обратно в бумажник, прежде чем обратить на меня взгляд, полный ненависти.

— Прости! Не знаю, почему я это сделала, — оправдываюсь я, но Адам молчит.

Порой я чувствую себя брошенным домашним животным, вроде тех, которых я каждый день вижу на работе, потому что мой муж все время погружен в свои записи. Оставляет меня одну. Забывает обо мне. Конец зимы всегда трудный период на моей работе. Те люди, которые купили щенков на Рождество, часто уже ко Дню Святого Валентина обнаруживают, что не хотят их на всю жизнь. На этой неделе привезли немецкую овчарку по кличке Лаки; к сожалению, на бирке с его именем не было адреса. Я бы хотела иметь возможность разыскать его владельцев и арестовать их. Пес был привязан к фонарному столбу, стоял под дождем, промокший до нитки, сильно истощенный, голодный, грязный, весь в блохах. Ветеринар сказал, что его раны — однозначно результат регулярных избиений в течение длительного времени. Имя не принесло этой бедной собаке удачу, как и бумажный журавлик, которого Адам держит в своем бумажнике. Это просто суеверный вздор.[15]

— Не понимаю, почему ты все время такая сердитая, — наконец произносит он.

Его слова разозлили меня пуще прежнего.

— Я не сердитая! — возражаю я, хотя мой голос звучит именно так. — Я просто устала быть единственным, кто прилагает усилия в наших отношениях. Мы никогда не разговариваем! Это все равно что жить с соседом по дому, а не с мужем. Ты никогда не спрашиваешь о моем дне, или о моей работе, или о том, как я себя чувствую. Только «Что у нас на ужин?», или «Где моя синяя рубашка?», или «Ты не видела мои ключи?». Я не домохозяйка! У меня есть своя жизнь и своя работа! Ты заставляешь меня чувствовать себя абсолютно непривлекательной, нелюбимой, невидимой и…

Я редко кричу, но теперь не могу остановиться.

Адам, который в последнее время почти никогда не проявляет привязанности, словно позабыл, как это делается, вдруг ведет себя очень странно. Он обнимает меня.

— Прости, — шепчет муж, и, прежде чем я успеваю спросить, за что конкретно он извиняется, целует меня. Должным образом. Держа мое лицо в своих ладонях. Так мы целовались, когда только-только встретились, еще до того, как жизнь разлучила нас.

Я чувствую, как вспыхивают мои щеки, словно рядом незнакомец, а не собственный муж.

Я научилась ощущать вину, если делаю что-то в своих интересах. А чувство вины — одна из тех эмоций, которые редко можно просто взять и выключить. Порой мне кажется, что мне нужно выписаться из жизни так же, как другие люди выписываются из отелей. Подмахнуть бумаги, какие необходимо, вернуть ключи от нынешнего существования и найти что-нибудь новое. Где-нибудь в безопасном месте. Но, возможно, еще есть то, ради чего стоит остаться?

— Это был долгий день, думаю, мы оба просто немного устали, — продолжает Адам.

— Мы могли бы подняться наверх, найти спальню и лечь пораньше, — предлагаю я.

— Как насчет еще одного бокала вина перед сном?

— Хорошая идея. Я уберу тарелки и принесу бутылку.

Я не знаю, почему он оставил ее на кухне, если хотел еще, но не возражаю сходить за ней. Это самый интимный момент из всех, что случался между нами за последние месяцы. Музыка смолкла, и я слышу, как ветер свистит во всех трещинах и щелях, которые он может найти в стенах часовни. Каменный пол такой холодный, что, кажется, щиплет мои ступни сквозь носки. Я спешу вернуться в тепло гостиной, но что-то в витражах привлекает мое внимание. Приглядевшись, понимаю, что они действительно очень необычные. Здесь нет религиозных сцен, только череда разноцветных лиц.

Я застываю, когда одно из них начинает шевелиться.

И тогда я визжу, потому что белое лицо в окне — настоящее. Кто-то стоит снаружи и смотрит прямо на меня.

Адам

— Что случилось? — спрашиваю я, вбегая на кухню.

Я услышал, как что-то разбилось, прежде чем Амелия начала кричать, и теперь вижу, что она уронила бутылку красного вина. По всему каменному полу валяются осколки стекла, и я хватаю Боба за ошейник, чтобы он не наступил на них.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Нет. Снаружи кто-то есть!

— Что? Где?

— Окно, — бормочет она, тыча пальцем.

Я подхожу к нему и вглядываюсь в темноту.

— Ничего не вижу…

— Наверное, они ушли. Убежали, как только я закричала, — предполагает она и начинает собирать осколки.

— Я выйду на улицу, посмотрю.

— Нет! Ты с ума сошел?! Мы в такой глуши, неизвестно, кто там может оказаться! Черт!

Она порезала палец об острый осколок бутылки, и от вида крови меня тошнит. Я могу писать о всевозможных ужасных вещах для экрана, но, когда дело доходит до реальной жизни, я слабак.

— Вот, — говорю я, протягивая ей чистый носовой платок.

Я обнимаю Амелию и привлекаю к себе, достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее волос. Знакомый аромат шампуня пробуждает воспоминания о более счастливых временах. Я не могу видеть, очаровательно ли лицо, но мне всегда казалось, что у меня есть чутье на внутреннюю красоту. Думая о той ночи, когда мы впервые встретились, я до сих пор могу вспомнить все до мельчайших подробностей, как я хотел, нуждался в том, чтобы узнать ее лучше. Я всегда доверял своей интуиции, когда дело касалось людей, и я редко ошибаюсь. Могу сказать, хорош человек или плох, в течение пары минут после встречи с ним, и время и жизнь, как правило, доказывают мою правоту. Почти всегда.

— Я уберу, — говорю я, отступаю и нахожу совок и щетку в первом же шкафу, который открываю.

— Как ты узнал, что все это находится там? — изумляется она, и я не сразу нахожусь, что ответить.

— Удачная догадка, полагаю. Ты в порядке? Тебе нужен твой ингалятор?

У Амелии астма, и порой самые странные вещи могут спровоцировать приступ. Однажды она несколько месяцев глазела на розовое пальто в витрине магазина. Откладывала деньги со своей зарплаты, чтобы накопить на него. Купила, надела один раз, а на следующий день его цену снизили до половины, и у нее буквально случился припадок. Амелия всегда считала копейки, хотя в этом больше не было необходимости.

— Я действительно хотела, чтобы этот уик-энд прошел идеально, — растерянно произносит она, словно вот-вот расплачется. — Но уже есть ощущение, что все идет не по плану…

— Слушай, это место немного жутковато, мы выпили по глотку вина, и оба устали. Как ты думаешь, может быть, тебе это померещилось?

— Нет! Мне не показалось! Там. Было. Лицо. В окне снаружи. И смотрело прямо на меня.

— Ладно, прости! — говорю я, выбрасывая осколки стекла в мусорное ведро. — Как оно выглядело?

— Как лицо!

— Мужчина? Женщина?

— Не знаю, все произошло слишком быстро… Я же сказала тебе: как только я закричала, оно исчезло.

— Может, это был таинственный человек, что приглядывает за домом? Экономка? — хмыкаю я, и Амелия пристально смотрит на меня, но не отвечает. — Что?

— Может, нам следует позвонить этой экономке и сказать, что кто-то слоняется снаружи?

— И как ты думаешь, что она предпримет? — саркастически интересуюсь я, но Амелия не слушает и уже ищет свой телефон.

— Ну отлично! — разочарованно произносит она, найдя его.

— Что, нет сигнала?

— Ни одной черточки.

Бобу, по-видимому, наскучил наш обмен репликами, он выходит из кухни и направляется по коридору к комнате для обуви. Мы замечаем, что он ушел, только когда он начинает рычать на старые деревянные двери часовни, оскалив зубы и ощетинившись. Уже в третий раз с тех пор, как мы приехали, наш старый пес делает что-то совершенно ему несвойственное.

— Ну вот. Я выйду на улицу и все осмотрю, — решаю я, натягивая пальто.

— Пожалуйста, не ходи туда, — шепчет Амелия, словно кто-то может нас услышать.

— Не глупи! — отвечаю я ей, прикрепляя поводок собаки к его ошейнику. — У меня для защиты есть Боб. Не так ли, мальчик?

Услышав свое имя, Боб перестает рычать и виляет хвостом.

— Боб — худшая сторожевая собака в мире, он боится перьев! — пылко возражает она.

— Да, но они-то этого не знают. Если там кто-то есть, я напугаю их, и мы сможем открыть еще одну бутылку вина.

Снег врывается внутрь, как только я открываю двери, и порыв холода выбивает воздух из моих легких. Боб приходит в неистовство, рычит, лает и натягивает поводок так сильно, что я с трудом удерживаю его. Вокруг чернота, и поначалу вообще трудно что-либо рассмотреть, но вскоре, вглядевшись в темноту, я с ужасом осознаю, почему собака так возбуждена. Прямо снаружи, не более чем в нескольких футах впереди, на нас смотрят несколько пар глаз.

Кожа

Слово года:

библиоклепт — существительное.

Человек, который крадет истории.

Книжный вор.

28 февраля 2011 года — наша третья годовщина

Дорогой Адам!

Я подозреваю, что большинство пар празднуют годовщины только вдвоем — возможно, заказав уединенный столик в особом ресторане, — но не мы с тобой. И не в этом году. Сегодняшний вечер мы провели с несколькими сотнями незнакомцев, и казалось, что все взгляды прикованы к нам.

До сих пор я не знала никого, кто ненавидел бы вечеринки так сильно, как ты, и все же в последнее время ты, кажется, ходишь на них постоянно. Не утверждаю, что ты асоциален, и понимаю, почему ты их так боишься. Собрания более чем из нескольких человек становятся проблемой, когда ты не способен узнать ни одного лица. Так что шикарная вечеринка кинематографистов на Тауэрском мосту с сотнями претенциозных людей, которые уверены, что ты знаешь, кто они, скорее похожа на прогулку с завязанными глазами по минному полю.

— Пожалуйста, проходите прямо, мистер Райт, — широко улыбаясь, промурлыкала стоявшая у двери женщина с планшетом.

Я наблюдала, как она тщательно проверяла имена других гостей в своем списке с цветовой кодировкой, но с тобой в этом не было необходимости. Все теперь знают, кто ты: новичок, ставший своим. Те, кто пишет сценарии, чаще всего смеются последними. Никто из этих людей не удостаивал тебя и взглядом, когда тебе не везло, но благодаря фильму-блокбастеру — спасибо роману Генри Винтера — все они стремятся быть твоими лучшими друзьями. Пока.

Причина, по которой ты начал брать меня на большие вечеринки, мероприятия и церемонии награждения, заключалась в том, что я могла шепотом сообщить, кто те люди, которые подходят к нам, и тем самым избавить тебя от смущения, если ты не узнаешь того, кого должен был бы узнать. Не то что бы я возражала. Мне даже понравилось — в отличие от тебя. Это забавно — время от времени наряжаться, делать прическу и снова носить высокие каблуки. В таких вещах нет особой необходимости, когда ты целый день работаешь с собаками.

Теперь мы ведем светскую жизнь. Слушая в течение нескольких лет твои рассказы о продюсерах, директорах, режиссерах, актерах и авторах, я уже представляла себе их лица. А теперь знаю, как все они выглядят в реальной жизни, и мы проводим вечера, похожие на этот, общаясь с людьми из твоего мира. У меня с ними не слишком много общего, но мне достаточно легко говорить о книгах, фильмах и телевизионных драмах — все любят хорошую историю.

Я с нетерпением ждала возможности впервые побывать внутри Тауэрского моста, а обещанные бесплатное шампанское и шикарные закуски, приготовленные шеф-поваром, отмеченным звездой Мишлен, по-прежнему доставляют мне огромное удовольствие. Но заметив имя Генри Винтера в списке гостей, я испугалась заходить внутрь. С этого момента стало очевидно, что настоящая причина, по которой мы проводим нашу годовщину с незнакомыми людьми, заключается в том, что ты надеялся наткнуться на Генри и убедить его дать тебе еще одну книгу. Ты уже дважды спрашивал его. Я говорила тебе, что не стоит просить, но ты всегда думаешь, что знаешь лучше, и не слушаешь. Писательство — это трудный способ зарабатывать на легкую жизнь.

Когда мы подошли, Тауэрский мост светился на фоне ночного лондонского неба. Мероприятие было в самом разгаре, глухие звуки музыки и смеха наверху соперничали с тихим плеском темной Темзы внизу. Как только лифт выплюнул нас на верхнем этаже, я сразу поняла, что вечер обещает быть интересным. Помещение оказалось меньше, чем я себе представляла: вот уж не думала, что это будет просто длинный коридор, битком набитый киношными персонажами! Мимо протиснулся официант, держа поднос с шампанским, и я с радостью разгрузила его на два бокала. Сделав на всякий случай в то утро тест на беременность, я знала, что нет никаких причин не пить. Я перестала ежемесячно сообщать тебе плохие новости, а ты перестал спрашивать.

— С годовщиной, — прошептал ты, и мы чокнулись бокалами, прежде чем ты сделал глоток.

Я уже осушила свой наполовину. Я нахожу, что алкоголь помогает заглушить мою социальную тревогу, которую я до сих пор каждый раз испытываю, посещая подобные мероприятия. Все здесь знают, кто ты. Единственные ожидания, которые ты все еще стараешься оправдать, — твои собственные. Но я никогда не чувствовала, что вписываюсь в этот круг, возможно, потому что так оно и есть. Я предпочитаю собак. Я пригубила еще, а после занялась тем, для чего была здесь — незаметно осмотрела комнату, мои глаза искали то, чего не могли видеть твои.

Сегодня утром мы обменялись подарками на очередную годовщину. Я вручила тебе кожаный портфель с твоими инициалами, тисненными золотом. Годами наблюдая, как ты таскаешь свои драгоценные рукописи в уродливых сумках, я предположила, что это уместный подарок. Ты преподнес мне пару кожаных ботфорт, на которые я давно засматривалась. Однако сомневалась, считая себя чересчур старой, чтобы носить их (ведь мне уже тридцать два!), но ты явно не согласился с моим мнением. Я надела их как раз сегодня и заметила, что в такси по дороге на вечеринку ты пялишься на мои ноги. Было приятно чувствовать себя желанной.

— Приближается, — прошептала я тебе на ухо, пока мы пробирались по забитому людьми коридору.

— Хороший, плохой или уродливый? — спросил ты.

— Плохой. Продюсер, которая в прошлом месяце хотела, чтобы ты работал над экранизацией криминального романа… та, которая стала задирать нос, когда ты ей отказал. Лиза? Линда? Лиз?

— Лиззи Паркс?

— Да.

— Дерьмо. На каждой вечеринке есть тот, кто ее портит. Она еще не выглядит взбешенной? — уточнил ты.

— Очень даже.

— Она видела нас?

— Так точно.

— Черт. Эта женщина относится к писателям, как к фабрикам, а к их работе — как к банкам с печеными бобами. Книга, которую нужно было адаптировать, даже не ее. Она самый настоящий библиоклепт.

— Красный код.

— Лиззи, дорогая, как ты? Выглядишь чудесно! — произносишь ты тем голосом, каким разговариваешь только с маленькими детьми или претенциозными личностями. Я надеюсь, ты никогда не будешь общаться так со мной, и очень расстроюсь, если это случится.

Вы оба два раза чмокнули воздух, и я восхитилась тем, как ты делаешь то, что делаешь. Это как если бы у тебя был переключатель, которого мне явно не хватает. На вечеринках ты становишься другой версией себя, той, которую все любят: очаровательной, комплиментарной, умной, популярной, в центре внимания. Ничего похожего на застенчивого, тихого человека, которого знаю я и который каждый день исчезает в своем новом, довольно милом домике для работы. Это напоминает представление. Я люблю все твои разнообразные версии, но предпочитаю моего Адама, настоящего, какого вижу только я.

— Приближается, — снова прошептала я, насладившись прекрасно приготовленным гребешком, в сочетании с гороховым пюре, поданным на миниатюрной ракушке и c крошечной серебряной ложечкой.

— Кто теперь? — спросил ты.

Я знала этого человека.

— Натан.

Я наблюдала, как ты пожимал ему руку, и слушала, как вы говорите о делах. Босс студии, принимающей вечеринку, — один из тех мужчин, которые всегда работают. Постоянно оглядываясь через свое или ваше плечо, чтобы увидеть, с кем еще он может или должен был бы поболтать. Это человек, который любил облагать налогом радость, всегда отнимая немного у кого-то другого, чтобы увеличить свою собственную. Ты представил меня, и я ощутила, что немного съеживаюсь под его пристальным взглядом.

— А чем вы занимаетесь? — полюбопытствовал он.

Это вопрос, который я ненавижу. Не из-за ответа, а из-за реакции на него других людей.

— Я работаю в «Приюте для собак Баттерси», — ответила я и изобразила на лице улыбку.

— О, черт возьми! Повезло вам.

Я решила не объяснять, почему мне не так уж и повезло, что слишком много людей жестоки или безответственны, когда дело касается животных. Я убедила себя, что лучше не обращать внимания на его снисходительный тон. Меня учили всегда быть вежливой: ты не сможешь перейти мост, если сожжешь его. К счастью, беседам и людям свойственно двигаться дальше, и мы наконец остались одни.

— Есть какие-нибудь признаки его присутствия? — прошептал ты.

Мне не нужно было уточнять, о ком ты говоришь.

— Боюсь, что нет. Мы могли бы попробовать на другой стороне?

Мы направились по второму коридору — крытому туннелю над знаменитым мостом, соединяющему одну башню с другой. Вид сверху на Темзу и освещенный Лондон был впечатляющим.

— Ну что, Генри здесь? — снова спросил ты и очень погрустнел, когда я ответила отрицательно. Ты выглядел, словно подросток, которого бросила девушка его мечты.

Весь вечер вокруг нас стояла невидимая очередь людей, готовых наброситься на тебя, ожидая возможности поздороваться: продюсеры, которые хотели с тобой поработать, руководители, которые сожалели, что не были внимательны к тебе в прошлом, другие сценаристы, которые мечтали бы оказаться на твоем месте. Мои ноги начали болеть, так что я была рада, а также удивлена, когда ты предложил уйти пораньше.

Ты остановил черное такси и, как только мы оказались на заднем сиденье, поцеловал меня. Твоя рука нашла верх моих новых кожаных сапог, затем скользнула выше под платье. Как только мы вернулись домой, ты еще в коридоре начал стаскивать с меня одежду, пока на мне не остались только ботфорты. Секс на недавно отремонтированной лестнице был новым опытом. Я все еще чувствую запах лака.

Позже мы пили виски в постели, говорили о вечеринке и о тех людях, которых встретили сегодня вечером: хороших, плохих и уродливых.

— Ты все еще любишь меня так же сильно, как когда мы поженились? — спросила я.

— Практически всегда, — ответил ты с дерзкой ухмылкой, это одна из твоих любимых фраз. Ты выглядел таким красивым, что я смогла только рассмеяться.

Я тоже практически всегда люблю тебя. Но я не рассказала, что в течение вечера несколько раз видела Генри Винтера в его фирменном твидовом пиджаке и галстуке-бабочке. На его лице, испещренном морщинами, застыла странная гримаса. Он выглядел старше, чем на своих официальных фотографиях. С густыми белыми волосами, голубыми глазами и чрезвычайно бледной кожей он немного походил на призрак.

Я не упомянула, что твой любимый автор неотрывно смотрел в нашу сторону, постоянно следуя за нами по всей вечеринке, отчаянно пытаясь привлечь твое внимание.

Три года — и так много секретов.

Есть ли вещи, которые ты скрываешь от меня?

Со всей любовью,

Твоя жена. ХХ

Амелия

Адам смеется, когда овцы за дверью часовни начинают блеять. Даже мне трудно удержаться от улыбки, пока он затаскивает обратно внутрь Боба, который все еще лает как сумасшедший.

Когда мы только увидели множество пар глаз, уставившихся на нас, это было похоже на сцену из фильма ужасов. Однако фонарик Адама вскоре прояснил, что единственным любопытным соседом, притаившимся за пределами часовни, является небольшое стадо овец, мимо которого мы проезжали на дороге чуть раньше. Они, вероятно, последовали за нами, надеясь, что кто-нибудь сможет их накормить. В темноте их тела сливались с толстым слоем белого снега, заметавшего окрестности с тех пор, как мы приехали. Так что единственным, что мы могли разглядеть, были их глаза.

— Однажды мы посмеемся над этим, — улыбается Адам, стягивая пальто.

У меня нет такой уверенности.

Я не снимаю куртку — мне холодно — и смотрю, как он запирает входную дверь огромным старым ключом. Не помню, чтобы видела его раньше. Но я так устала! Возможно, он был там все это время, а я просто не замечала. Я так долго планировала этот уикэнд, что не могла дождаться дня отъезда, практически насильно притащила мужа сюда — однако теперь чувствую странную тоску по дому.

Адам — самопровозглашенный отшельник. Он счастливее всего в своем писательском домике со своими персонажами и так глубоко погружается в воображаемый мир, что порой с трудом находит дорогу назад. Клянусь, мы бы никогда никуда не поехали, если бы не я. Он гордится нашим жилищем; я тоже, но это не значит, что мы никогда не должны покидать его. Отдельно стоящий викторианский особняк с двойным фасадом в Хэмпстед-Виллидж находится далеко от муниципального дома, в котором он вырос, однако Адам никому не рассказывает об этой части своего прошлого. Он не просто переписывает собственную историю — он ее удаляет.

Я не всегда чувствую себя к месту в таком богатом уголке Лондона, а вот муж отлично вписывается, несмотря на то что бросил школу в шестнадцать лет, чтобы работать в кино. У него слишком много амбиций и слишком мало образования. Но все любят тех, кто упорно добивается успеха, а Адам никогда не научится сдаваться. Через две двери от нас живет театральный режиссер, справа — диктор новостей, а слева по соседству обитает актриса, номинированная на премию «Оскар». Пугает то, что меня все еще беспокоит, кого я могу встретить, пока выгуливаю собаку. В отличие от мужа, у меня мало общего с нашими сделавшими себя, успешными соседями. Не то чтобы я имела что-то против социальных альпинистов — я всегда считала, что чем выше ты забираешься в жизни, тем лучше вид открывается перед тобой. Но иногда успех мужа заставляет чувствовать себя неудачницей. В наши дни Адам — словно настоящее дело, в то время как я все еще напоминаю первую попытку или незавершенную работу.

Затем он целует меня в лоб. Так нежно, как родитель целует ребенка на ночь, прежде чем выключить свет. В последнее время он слишком часто заставлял меня чувствовать, что я недостаточно хороша. Впрочем, вполне вероятно, я просто проецирую собственную неуверенность. Может быть, я ему все еще небезразлична.

— Не нужно смущаться, — говорит он, и я беспокоюсь, что, возможно, думала вслух.

— О чем?

— Что представила лицо в окне и разбила эту довольно неплохую бутылку вина.

Он улыбается мне, и я заставляю себя улыбнуться в ответ, пока он не произносит:

— Тебе просто нужно расслабиться.

Всякий раз, когда мой муж предлагает мне расслабиться, это имеет противоположный эффект. Я молчу о недавнем инциденте (он не воспринял бы всерьез, скажи я ему), вот только я не думаю, что лицо в окне мне померещилось. В отличие от него, я живу в реальности полный рабочий день. Я уверена в том, что видела… почти уверена и, кажется, не могу избавиться от ощущения, что за мной наблюдают.

Робин

Робин отступила от окна часовни, как только женщина внутри увидела ее, но было слишком поздно. Когда та начала кричать, Робин убежала.

В Блэкуотер очень давно никто не приезжал. Прошло больше года с тех пор, как она вообще видела здесь незнакомцев, не считая случайного туриста, заблудившегося, несмотря на все гаджеты и штуковины, которые в наши дни, кажется, все постоянно носят с собой. В долине всегда много оленей и овец. А людей нет. Это слишком захолустное и чересчур удаленное место для нашествия толпы любопытных, и даже местные жители знают, что нужно держаться от него подальше. С тех пор, как она себя помнит, озеро Блэкуотер и часовня рядом с ним имеют дурную репутацию.

К счастью, Робин любит находиться в собственной компании и не боится привидений. Живые всегда больше тревожили ее, вот почему она наблюдала за неожиданными гостями и их собакой с тех пор, как те прибыли.

Робин знала, что надвигается буря, поэтому была удивлена, когда эти люди проехали мимо ее маленького домика с соломенной крышей. Она и не представляла, что найдутся безумцы, которые в такую погоду поедут по прибрежной дороге или рискованным горным тропам. У нее нет телевизора, но по радио передали несколько предупреждений, и не нужно быть метеорологом, чтобы выглянуть в окно. Уже несколько дней было пасмурно и очень холодно, как всегда случается перед снегопадом. Робин провела несколько лет своей жизни в высокогорье, поэтому знает, что шотландской погоде нельзя доверять, у нее свой ритм и нет никаких правил. Когда надвигается шторм, все местные жители находят время, чтобы подготовиться и принять необходимые меры предосторожности, зная по прошлому опыту, что вполне могут оказаться в трудной ситуации или запертыми на несколько дней в ловушке. Никто в здравом уме не приехал бы сюда в это время года. Если только они не хотели быть отрезанными от остального мира.

Робин наблюдала за происходящим из окна своего жилища, спрятавшись за самодельными занавесками, завороженная видом приближающегося автомобиля визитеров. Он был старомодным, мятно-зеленого цвета и выглядел так, словно ему место в музее, а не на дороге. То, что им удалось добраться до Блэкуотер, было не чем иным, как чудом или загадкой. Робин пока не могла дать этому точное определение.

Она смотрела, как они проехали по дорожке к часовне, прежде чем припарковаться в опасной близости от края озера. Снаружи была темень. Ветер усиливался, шел сильный снег, но посетители, казалось, не замечали опасности. Часовня находилась всего в нескольких минутах ходьбы от ее коттеджа, поэтому, держась на расстоянии, она последовала за ними, чтобы рассмотреть поближе.

Робин наблюдала, как они выходят из машины, и с удовольствием отметила, как большая черная собака выпрыгнула из багажника. Она всегда любила животных, однако овцы не лучший вариант, когда дело доходит до компании. Даже с расстояния в несколько метров ей показалось, что мужчина выглядит усталым и несчастным, хотя, с другой стороны, длительные путешествия, как правило, оказывают на людей именно такое воздействие, и эти двое выглядели соответственно. Робин стояла абсолютно неподвижно, когда пара и их собака, подойдя к старой часовне, обнаружили, что двери заперты и там нет никого, кто мог бы их встретить. Они оба казались такими замерзшим и побежденными… Нужно было их впустить.

Машину вела женщина, и Робин была восхищена ее обликом: модной одеждой, длинными светлыми волосами и искусно нанесенным макияжем. У Робин уже много лет не было ничего нового, она одевалась исключительно ради тепла и комфорта. В ее гардеробе все сшито из хлопка, шерсти или твида. Большую часть времени она носит униформу, состоящую из футболок с длинными рукавами и старого рабочего комбинезона, а также две пары вязаных носков, чтобы не мерзли ноги. Волосы Робин теперь длинные и седые, она сама их подстригает, когда они спутываются и начинают изрядно мешать. Ее розовые щеки — результат холодного ветра, а не румян, и даже ей самой трудно вспомнить время, когда она выглядела и жила иначе.

Робин видела, как гости заходят внутрь, затем обошла часовню и попыталась разглядеть их через витражи. Ей хотелось услышать, о чем они говорят, но ветер уносил их слова прочь от ее ушей. Многослойная одежда на ней оправдывала себя, тем не менее Робин ощущала холод. И любопытство. Несмотря на пыль, осевшую с тех пор, как здесь в последний раз кто-то жил, посетители вскоре, казалось, почувствовали себя как дома. Они зажгли свечи и огонь в камине, подогрели еду, выпили немного вина. Собака растянулась на ковре, и в какой-то момент пара почти взялась за руки. Со стороны это была довольно романтическая сцена. Но поверхностное впечатление может быть обманчиво, это всем известно.

И они совсем не казались испуганными.

Она задумалась, возможно ли, что причина в том, что их двое? Мир может казаться менее пугающим, когда вам не приходится сталкиваться с ним в одиночку. Но, с другой стороны, жизнь — это игра в выбор, а некоторые из решений Робин оказались неправильными. Теперь она может признаться в этом, пусть даже только самой себе, потому что больше и рассказать некому. Наблюдая, как пара в часовне начинает расслабляться, она подумала, что они тоже сделали неправильный выбор. И приезд сюда, вероятно, был первым в списке.

Амелия

— Что случилось? — спрашивает Адам. Это вопрос, который мой муж часто задает, на самом деле не желая знать ответ.

— Ничего. Чем займемся? — отвечаю я, пока мы стоим в комнате для обуви и смотрим друг на друга.

Я замечаю свое отражение в одном из миниатюрных зеркал на стене и отвожу взгляд. На мой вкус это место слишком похоже на «Алису в Стране чудес». Все, чего не хватает, — это белого кролика.

— Я с нетерпением ждал еще одного бокала вина, но ты все испортила, когда уронила бутылку… — говорит Адам.

— Ну, ты же сказал, что склеп полон ими. Мы могли бы просто открыть еще одну…

— Так оно и есть, это правда, и теперь твоя очередь спуститься туда.

— Что?!

— Как только ты увидишь, что нет причин для беспокойства, ты перестанешь бояться.

Я не уверена, что согласна с его логикой, но у меня действительно феминистский характер, и все, что может сделать мой муж, я способна повторить так же хорошо. Так что, хотя я и не горю желанием спускаться в подземелье, я это сделаю. Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, а также получить немного столь необходимого алкоголя.

Я замечаю, что, пока мы возвращаемся на кухню, Адам закрывает каждую дверь, как если бы он пытался что-то скрыть. Хотя я почти уверена, что, должно быть, это просто попытка сохранить тепло. Когда мы добираемся до кладовой, он откидывает люк в полу, и мое обоняние немедленно атакует отвратительный затхлый запах.

— Что это такое? — морщусь я.

Он пожимает плечами.

— Сырость.

Но эта вонь кажется гораздо более резкой, чем запах сырости, с которым я сталкивалась когда-либо раньше.

— Передай мне фонарь, — прошу я.

— Его батарея полностью разряжена, но там внизу есть выключатель. Справа, как только спустишься.

Он придерживает открытый люк, и я начинаю двигаться по каменным ступеням. Нет перил, за которые можно было бы ухватиться, поэтому я ориентируюсь на ощупь, по стене. Здесь не просто холодно, здесь влажно. «Склизко», возможно, было бы более точным описанием. Мои пальцы находят выключатель, и уродливая люминесцентная лампа на потолке оживает, испуская зловещее зеленое свечение. Жужжащий звук, который она издает, странно успокаивает.

Адам прав: тут нет ни призраков, ни горгулий, но это место определенно кажется жутким. Все сделано из древнего на вид камня — стены, потолок, пол, и здесь так холодно, что я вижу пар от своего дыхания. Я насчитываю три ржавых металлических кольца, вделанных в стену, и изо всех сил стараюсь не думать о том, для чего они использовались. Заметив вдалеке стеллажи с вином, спешу взглянуть поближе, чтобы поскорее вернуться наверх. Некоторые бутылки покрыты таким количеством грязи и пыли, что невозможно прочитать этикетки, но я замечаю ту, что напоминает «Мальбек».

Неожиданно гаснет свет.

— Адам?! — зову я.

Люк надо мной захлопывается.

— Адам! — Я кричу, но он не отвечает, а вокруг расползается чернота.

Робин

Робин никогда не боялась темноты. Или шторма. Или странных событий, которые иногда происходят в Блэкуотерской часовне. Но, в отличие от только что прибывших гостей, она всегда наготове.

Сегодня утром она совершила ежемесячную поездку в город, чтобы купить все необходимое. Путешествие по долине и горам занимает чуть больше часа туда и обратно, а шопинг никогда не был одним из любимых занятий Робин. Она немного подзабыла навыки общения с людьми; одинокая жизнь в уединении в течение длительного времени может сотворить такое с любым человеком. Одиночество — это то, с чем она научилась жить, но ее все еще беспокоят странные звуки, которые издает ее рот, в тех редких случаях, когда она его открывает. Поэтому она старается держать его на замке.

Быть застенчивым — не значит быть недружелюбным, тем не менее, к сожалению, большинство людей не улавливают разницы.

Ее старый «Ленд Ровер» знавал лучшие времена. И немного похож на своего владельца, но, по крайней мере, им легко управлять, и он надежен даже в самую плохую погоду. «Город» — это на самом деле просто ближайшая деревня. Сонное местечко под названием Холлоу-гроув на диком западном побережье Шотландии. Состоит всего из нескольких домов и «местного магазина», который одновременно является почтовым отделением. Он предлагает товары первой необходимости только в хорошие дни. Все начинают панически закупаться, когда знают, что надвигается шторм, и многие полки к приезду Робин уже оказались пусты. Свежие фрукты и овощи исчезли, так же как хлеб и рулоны туалетной бумаги. Зачем люди запасаются этим, было выше ее понимания.

Робин прихватила последнюю пинту молока, немного сыра, несколько коробков спичек, свечи и шесть банок макаронных колечек «Хайнц». Дома у нее уже было по меньшей мере двадцать банок печеной фасоли «Хайнц», кроме того — полный шкаф консервированных мандаринов «Дель Монте» и столько упаковок пастеризованного молока, что хватило бы на начальную школу. Ее запасы не имели никакого отношения к шторму. Робин просто любит консервы. И ей нравится, что дома всегда есть достаточно аккуратно сложенной еды, что означает, что в ближайшее время она голодать не будет.

Она добавила в свою корзину последние несколько баночек детского питания, стоявших на полках. Женщина за кассой сделала паузу, прежде чем отсканировать их — как всегда, — и Робин почувствовала, что немного съежилась под тяжестью ее пристального взгляда. Она покупала детское питание в этом магазине столько, сколько себя помнила, но люди знали, что лучше не спрашивать о ребенке. Всем было известно, что у нее его нет.

На бейджике кассира значилось: Пэтти. В сочетании с лицом женщины это навело Робин на мысль о сыром мясе для бургеров, отчего ее затошнило. Пятидесятилетняя Пэтти в своей старомодной одежде и красном фартуке выглядела старше. У нее были по-мальчишечьи растрепанные светлые волосы, желтоватая кожа и темные тени под глазами-бусинками. Робин заметила, что женщина много сглатывала без всякой причины, что, казалось, только подчеркивало ее отвисшие щеки. Пэтти была человеком, погрязшим в стервозных сплетнях и жалости к себе. Робин не хотела судить женщину, которая осуждала ее, и вообще старалась держаться подальше от грубых или недобрых людей, но что Пэтти именно такая — несложно заметить. Кассир носила свою злобу как значок; люди, подобные ей, пишут рецензии на книги, всегда оценивая прочитанное одной звездой.[16]

Робин подумала о том, что неплохо бы поздороваться, поскольку так поступают «нормальные люди». Но если бы существовала лакмусовая бумажка для определения доброты, очевидно, что Пэтти каждый раз терпела бы неудачу. Так что, хотя Робин порой очень хотелось завязать беседу, просто чтобы понять, способна ли она все еще это делать, Пэтти была не тем персонажем, с которым приятно поговорить.

К тому времени, как Робин вернулась в коттедж, электричество уже отключилось, и в доме было темно и холодно. Небольшое каменное здание с соломенной крышей состояло лишь из двух комнат, а туалет находился на улице. Но оно принадлежало ей. И оно оказалось настолько близко к понятию «дом», насколько это сейчас возможно. Коттедж, построенный вручную более двухсот лет назад, предназначался для священника, который присматривал за часовней, когда она еще использовалась по своему исходному назначению. Кое-где отделка толстых белых стен осыпалась, обнажив темную каменную кладку. Отпечатки пальцев людей, которые делали кирпичи, все еще видны два столетия спустя, и Робин радуется мысли о том, что никто не исчезает бесследно. Мы все после себя оставляем какую-то маленькую частичку.

Мать Робин иногда ночевала в этом коттедже. Много лет назад, когда Робин была еще ребенком и дома было… трудно. У ее матери имелся ключ, и она приходила сюда всякий раз, когда возникала необходимость убежать или спрятаться. Она была счастливой женщиной, пойманной в ловушку внутри печальной женщины. Она любила петь, и готовить, и шить, и обладала удивительной способностью делать так, чтобы всё, включая ее саму, выглядело красиво. Даже этот унылый маленький коттедж. Робин следовала за ней (она всегда принимала сторону матери в любом споре), и они вместе устраивались перед камином. Утешали друг друга без слов, в ожидании, когда утихнет очередная супружеская буря. Это ветхое место стало для обеих убежищем. Они сделали его уютным — с самодельными занавесками и подушками, огоньком свечей и теплыми одеялами. Когда Робин вернулась много лет спустя, всего этого уже не существовало. Как и ее матери. Не осталось ничего, кроме пыли воспоминаний.

Соломенная крыша немного свежее, чем стены коттеджа, правда, не без дыр, но их можно залатать, когда погода улучшится. Что обязательно произойдет, поскольку так бывает всегда. Это то, что Робин узнала о жизни теперь, став старше: мир продолжает вращаться, и годы идут, независимо от того, как сильно хочется повернуть время вспять. Она часто задается этим вопросом: почему люди учатся жить настоящим моментом, когда этот момент прошел?

У Робин не так уж много мебели. Ее кровать сделана из нескольких деревянных поддонов, которые она нашла на обочине дороги, тем не менее она удивительно удобна, благодаря толстому слою шерстяных одеял и самодельным подушкам. В комнате с камином, где она проводит большую часть своего времени, чтобы согреться, есть маленький столик с шаткой ножкой и старое кожаное кресло, которое она спасла от пожара в Гленко. Само наличие собственного имущества было для Робин важнее, чем то, как оно выглядит или откуда взялось. Она приехала сюда практически с пустыми руками, с одним чемоданом, набитым ее любимыми вещами. Все остальное она оставила позади.[17]

Тарелки, столовые приборы, чашки и стаканы, имеющиеся в коттедже, были позаимствованы — некоторые могли бы сказать, украдены — из кафе и пабов, которые она посещала в Нагорье. Робин не считала, что ворует, когда совала грязные предметы в свою сумку, потому что всегда оставляла чаевые. Однажды она унесла гостевую книгу из чайной комнаты, хотя и сама не слишком понимала зачем. Вероятно, все эти дружеские, написанные от руки послания, заставляли ее чувствовать себя менее одинокой. Робин собрала необходимое, прежде чем закончились деньги. У нее не было всего, чего хотелось, но это уже совсем другая история. Наличные, которые у нее оставались, хранились только для крайнего случая.

И сейчас он определенно наступил.

Поскольку в обозримом будущем электричества не предвиделось, она зажигает несколько свечей, прежде чем развести небольшой огонь в камине, чтобы согреться. Затем подвешивает банку с печеной фасолью над пламенем. Горячие блюда необходимы в холодную погоду, и это не первый случай, когда Робин готовит для себя во время шторма. После того как жестянка опустеет, она вымоет ее, вырежет на ней два глаза и улыбку, а затем использует как подсвечник. По всему ее маленькому дому разбросаны жестяные рожицы. Счастливые, грустные. И злые.

Надев разномастные рукавицы для духовки, она вынимает банку из камина и принимается есть горячую фасоль прямо из нее. Это экономит время, и к тому же не приходится мыть посуду. Покончив с ужином, она открывает упаковку с детским питанием и вываливает содержимое в миску. Она знает, что он появится, когда проголодается.

Робин опускается в старое кожаное кресло, не снимая кухонные прихватки, но руки продолжают мерзнуть. Она подбрасывает в огонь еще одно полено, затем шарит в кармане кардигана в поисках деревянной трубки, хватаясь за нее, как за старого друга. «Старый друг» не всегда принадлежал ей — его она тоже позаимствовала. Иногда Робин достаточно просто пощупать трубку, но не сегодня. В итоге она достает ее и маленькую круглую жестянку с табаком. Классический «Черный Лебедь» Рэттрея, сделанный в Шотландии, как и Робин.

Отвинтив крышку, она насыпает три щепотки табака, как он ее учил, когда она была маленькой девочкой. Это похоже на то, как выстилают гнездо, прежде чем сжечь его дотла. Несколько табачных завитков, взятых нетвердой рукой, падают ей на колени, где и остаются. Она отмечает свою сухую кожу и обкусанные ногти, пока чиркает спичкой, поэтому ненадолго закрывает глаза, чтобы спрятаться от самой себя, наслаждаясь запахом табака и дозой никотина, которую жаждала весь день.

Робин разглядывает часовню вдалеке. Из окна видно, что внутри все еще горит свет. В отличие от ее маленького коттеджа, там есть электричество, потому что владелец пережил слишком много шотландских штормов и несколько лет назад установил генератор за все то хорошее, что церковь дала ему. Дабы скоротать время, Робин принимается слушать радио, она хорошо умеет ждать. Терпение — это ответ на многие жизненные вопросы. Она продолжает сидеть, даже когда трубка уже опустела, а огонь догорел. Голоса дикторов — знакомые, как у старых друзей, — сообщали, что шторм уже привел к нескольким дорожно-транспортным происшествиям. Робин задумывается, знают ли гости, как им повезло, что удалось добраться сюда целыми и невредимыми. Когда она снова смотрит в окно, то обнаруживает, что часовня погружена в абсолютную темноту, и ей представляется, что, возможно, гостям вот-вот изменит удача.

А может быть, совсем иссякнет, только время покажет. Затем Робин слышит мелкие шажки в темноте позади себя. Миска с детским питанием опустела. Вылизана полностью, дочиста, и это делает ее счастливой. Компания есть компания, какую бы форму она ни принимала.

Амелия

Мне кажется, я схожу с ума, раз мне чудится, что я в этом склепе не одна. Я моргаю, верчу головой из стороны в сторону, но в темноте ничего не могу разглядеть. В моем воображении стены смыкаются вокруг, и мне слышится, как в тени шепчут мое имя.

Амелия. Амелия. Амелия.

Вскоре мое дыхание начинает выходить из-под контроля. Я чувствую, как сжимается грудь, словно тяжелый груз давит на легкие, и когда горло перехватывает спазм, представляю, как невидимые руки душат меня.

Через какое-то время наверху открывается люк, однако я все еще ничего не вижу.

— Ты в порядке? — звучит из темноты голос Адама.

— Нет! Что случилось?!

— Не знаю. Подозреваю, что отключили электричество. Я уронил дверь, когда погас свет, извини. Попытайся пробраться к ступенькам.

— Я… задыхаюсь!

До него долетают не только мои слова, но и хриплый звук моего дыхания.

— Где твой ингалятор? — кричит он.

— Не… знаю… сумочка…

— Где она?

— Не помню… кухонный… стол…

— Подожди здесь, — говорит он, точно у меня есть выбор.

Астма у меня с детства. Я росла у людей, которые постоянно курили, к тому же в городе, что, наверное, не могло не сказаться. Не все мои приемные родители учитывали интересы детей. Моя астма в наши дни не такая уж большая проблема, хотя все еще есть вещи, которые могут спровоцировать приступ. Например, когда оказываешься запертым в темном подземелье. Я продвигаюсь вперед, пытаясь найти ступеньки, ведущие наружу, но мои пальцы натыкаются только на влажную стену и холодное металлическое кольцо. Это заставляет меня содрогнуться. Если бы только батарейки фонарика не сели или у меня был с собой телефон! Я думаю о большом количестве свечей в библиотеке, сожалея, что у меня нет даже одной, но вдруг вспоминаю про спичечный коробок, который я использовала, чтобы их зажечь. Он все еще у меня в кармане.

Первая спичка, которой я чиркаю, гаснет почти мгновенно — это старая коробка.

Я использую вторую, чтобы попытаться сориентироваться, однако все еще не вижу ступенек и изо всех сил пытаюсь набрать достаточно воздуха в легкие.

Третья спичка ненадолго освещает часть стены, и я замечаю на ее поверхности множество царапин. Похоже, кто-то или что-то когда-то пыталось выбраться отсюда.

Я стараюсь сохранять спокойствие, дышать ровно, но тут пламя обжигает кончики моих пальцев, и я роняю последнюю спичку на пол.

Вокруг снова черно.

А потом я слышу это снова. Кто-то шепчет мое имя. Прямо за мной!

Амелия. Амелия. Амелия.

Мое дыхание слишком поверхностное, я уже не могу его контролировать, и мне кажется, что я сейчас упаду в обморок. Я кручу головой, но все, что вижу — это темнота. Затем слышу царапающий звук.

Адам

Поиски ингалятора Амелии затягиваются дольше, чем следовало бы.

Приступы астмы у нее непродолжительны и редки, вот только я всегда считаю, что нужно быть готовым к худшему. Жизнь заставила меня так думать, впрочем, меня это устраивает. Определить местонахождение сумочки моей жены никогда не было легкой задачей — даже для нее, а попытка в полной темноте угадать, где она могла ее оставить в незнакомом здании, требует времени. Времени, которого у нее нет. Нащупав, наконец, кожаную поверхность, я нахожу ингалятор и бросаюсь обратно к люку. Боб начал царапать дерево, и слышно, как плачет Амелия.

— Тебе нужно найти ступеньки, — кричу я.

— Как… ты думаешь, что я… пытаюсь… сделать?

Она задыхается.

— Хорошо, я спущусь.

— Нет! Не… делай этого, ты… упадешь.

— Перестань говорить и сосредоточься на своем дыхании. Я иду.

Я двигаюсь на ощупь, медленно, ступая осторожно шаг за шагом; звук панического дыхания Амелии ведет меня в темноте. Я нахожу ее на противоположной стороне от того места, где она должна была бы очутиться, и вкладываю ингалятор в ее дрожащие руки. Она встряхивает его, и я слышу две затяжки. Тут снова включается электричество, люминесцентная лампа на потолке оживает, и склеп заливает призрачным светом.

— Там, наверное, есть генератор, — предполагаю я, но Амелия не отвечает. Вместо этого она просто цепляется за меня, и я обнимаю ее. Мы стоим так в течение долгого времени, и я чувствую себя странно, оберегая ее.

В действительности я должен чувствовать вину, тем не менее я ее не ощущаю.

Амелия

Он крепко обхватил меня, и я позволяю это, пока жду, когда мое дыхание придет в норму. Я вспоминаю, что спросил консультант по вопросам брака на нашем самом первом сеансе. Зовите-меня-Памела, как прозвал ее Адам, всегда звучала так, будто точно знала, о чем говорит, но, признаюсь, мое доверие к ней слегка поубавилось, когда выяснилось, что она сама дважды разводилась. Что для вас значит брак? Я помню, как она промурлыкала эту фразу, и помню ответ Адама. Брак — это либо выигрышный лотерейный билет, либо смирительная рубашка. Он решил, что это забавно. Я — нет.

Муж целует меня в лоб, нежно, словно боится, что я могу сломаться. Но я сильнее, чем он думает. И умнее тоже. Этот поцелуй подобен анальгетику — не более чем нечто успокаивающее.

— Как насчет того, чтобы взять эту бутылку в постель? — спрашивает он, поднимая «Мальбек», и выводит из склепа, держа меня за руку. Иногда лучше позволить людям думать, что вы следуете за ними, пока не будете уверены, что не потеряетесь, оставшись наедине с собой.

В центре гостиной-библиотеки находится круглая деревянная лестница, ведущая к тому, что во времена часовни, вероятно, было балконом. Я предполагаю, что вся деревянная отделка оригинальна, она, безусловно, выглядит так, и каждая вторая ступенька скрипит довольно театрально. Боб бросается вперед, рысцой взбегая наверх, словно знает, куда направляется.

Я не могу не разглядывать фотографии на побеленных каменных стенах, мимо которых мы проходим. Серия черно-белых портретов в рамках начинается у подножия лестницы и тянется до самого верха, как фотографическое генеалогическое древо. Некоторые, обесцвеченные солнечным светом и временем, почти полностью стерты, но более новые — ближе ко второму этажу — находятся в хорошем состоянии и даже выглядят как-то знакомо. Хотя я не узнаю лица на них. И нет смысла спрашивать Адама, который даже себя не узнаёт в зеркале. Я вижу, что трех рам не хватает; светлые прямоугольные пятна и ржавые гвозди отмечают места, где они раньше висели.

Красная ковровая дорожка, удерживаемая на месте металлическими прутьями, проходит по середине лестницы — в отличие от холодного каменного пола внизу — и ведет на узкую лестничную площадку. Перед нами четыре двери. Все они закрыты и выглядят совершенно одинаково, за исключением того, что на ручке одной висит красная табличка «Опасно, не входить». Перед ней находится клетчатая корзина для собак, а также напечатанная на машинке записка, похожая на ту, которую мы нашли на кухне, когда только приехали:

«Никаких собак в спальне.

Пожалуйста.

Мы надеемся, что вам у нас понравится».

Слово «пожалуйста» в отдельной новой строке кажется запоздалой мыслью, причем несколько пассивно-агрессивной, но, возможно, я придаю этому слишком большое значение. Боб обнюхивает свое спальное место, виляет хвостом и с довольным видом усаживается туда, будто это его собственная кровать. Моя собака не страдает от страха разлуки так, как я, и — в отличие от меня — она может спать где угодно и когда угодно.

— Что ж, о нем позаботились. Разве в предыдущей записке не говорилось, что одна из спален приготовлена для нас? — интересуется Адам.

— Да, но я не могу вспомнить, какая именно.

— Есть только один способ это выяснить.

Он пробует каждую дверь, две из которых оказываются заперты, и только последняя открывается с драматическим скрипом, соответствующим звуковому сопровождению ступенек лестницы. Наряду с воющим ветром снаружи этого достаточно, чтобы вызвать у любого дозу нервного возбуждения.

— Этому месту действительно не помешало бы немного WD-40, — рассуждает Адам, включая свет, и я следую за ним в комнату.[18]

Я потрясена увиденным.

Спальня выглядит точно так же, как у нас дома. Не точная копия — мебель другая, — но на кровати те же подушки, одеяла и покрывала. И стены выкрашены в точно такой же мрачно-серый оттенок «Дыхание крота» производства «Фэрроу и Болла». Я перекрасила их в качестве сюрприза пару лет назад, и никогда не забуду, как сильно Адаму это не понравилось.

Мгновение мы оба, замерев, смотрим друг на друга.

— Не понимаю, что это, — шепчу я.

— Полагаю, это действительно немного похоже на нашу…

— Немного?!

— Ну, у нас в Лондоне нет витражей.

— Это слишком странно.

— А еще у нас нет «дедушкиных» часов, — не унимается он, и это правда.

Антикварные часы в углу комнаты совершенно неуместны, звук их тиканья отдается в моих ушах и, похоже, становится все громче.

— Адам, я серьезно. Тебе не кажется это удивительным?

— И да и нет. Вероятно, они просто почерпнули эту идею из того же источника, что и ты. Насколько я помню, ты купила все у одной компании, потому что получила пятидесятипроцентную скидку на распродаже? Ты влюбилась в фотографию спальни в их буклете и приобрела все это. Я точно помню счет по кредитной карте. Может быть, тот, кто владеет этим местом, сделал то же самое?

То, что он говорит, — правда. Я действительно была очарована картинкой в брошюре и купила почти все, что там было, несмотря на неадекватные ценники. Полагаю, это вполне возможно: тот, кто отремонтировал часовню, обладает таким же вкусом. Это место смотрится красиво, несмотря на слои пыли. Тут я замечаю, что в отличие от остальной части дома спальня безупречно чиста. Я даже чувствую запах полироли для мебели.

— Здесь убрано, — бормочу я.

— Конечно. Но это ведь хорошо?

— Все остальные комнаты были пыльными и…

— Может быть, нам стоит дома заменить наши настольные лампы на такие же? — не слушает меня Адам и зажигает один из старомодных подсвечников у кровати. В кармане у него нашелся коробок спичек, будто он знал, что они здесь понадобятся. Когда свечи начинают мерцать и отбрасывать тени по комнате, я не могу отделаться от мысли, что они выглядят позаимствованными со съемочной площадки «Рождественской песни». — Они, похоже, не слишком дорогие, выглядят старинными, но, скорее всего, современные, — комментирует он, поднимая подсвечник.

— Все это кажется таким… неаутентичным, точно мы снимаемся в фильме о нашей жизни и кто-то просто украсил декорации дешевыми копиями оригиналов.

— Я думаю, они классные.

— А я думаю, что они пожароопасные.

Я открываю другую дверь и нахожу ванную, которая совсем не похожа на нашу. Все чересчур обшарпанное, на стене и полу видны следы, полагаю, стоявшей здесь раньше ванны на когтистых лапах. То же самое было и внизу — никакой ванны, просто пустое место там, где она явно когда-то была. На кафельной плитке и раковине расползлась плесень. Когда я открываю краны, вырывается странный звук, но и только.

— Подозреваю, что трубы могли замерзнуть, — говорит Адам из спальни.

— Отлично. Я надеялась принять горячий душ, — отвечаю я, выходя, чтобы присоединиться к нему. Теперь комната освещена только свечами, и в ней действительно стало уютнее. Я замечаю, что он открыл вино и наполнил два бокала. Сейчас я хочу насладиться этим, так что иду опускать жалюзи, все еще немного напуганная тем, что кто-то может снаружи наблюдать за нами. Под окном есть старый радиатор, но он очень холодный, что объясняет, почему я мерзну.

— Я могу придумать и другие способы согреться, — улыбается Адам, обнимая меня за талию и целуя в шею.

Прошло много времени с тех пор, как я спала со своим мужем.

Все было по-другому, когда мы впервые оказались вместе — тогда мы не могли оторваться друг от друга. Но я уверена, что у многих пар семейная жизнь складывается похожим образом. Мысль о том, чтобы раздеться, наполняет меня ужасом, хотя это звучит глупо, ведь я так долго была замужем. Но мое тело выглядит далеко не так, как раньше.

— Я просто хочу освежиться, — говорю я, доставая кое-что из сумки, прежде чем удалиться в ванную. — Пока ждешь, проверь под кроватью, нет ли там призраков.

— А потом?

— А потом подожди еще.

Когда дверь закрывается, я снова начинаю чувствовать себя спокойнее. Больше контроля. Я притворяюсь, что не знаю, почему так нервничаю из-за близости с собственным мужем, но это еще одна маленькая белая ложь, которую я себе говорю. Так же, как и все. Я стою босиком на холодном кафельном полу в незнакомой ванной и смотрю на женщину в зеркале, затем отвожу взгляд и снимаю остальную одежду. Новая ночная рубашка из черного шелка и кружева, которую я купила специально для этой поездки, не преображает меня до неузнаваемости, но может помочь завести его. Разве это плохо — хотеть быть желанной для мужчины, за которого вышла замуж?

Я открываю дверь ванной, пытаясь выглядеть сексуально, вот только, оказывается, мне не стоило беспокоиться. Спальня пуста. Адам куда-то ушел.

Адам

Разве табличка «Не входить» не вызывает у всех желания посмотреть, что за ней скрывается? Меня всегда влекла опасность.

Я знаю, чтобы «освежиться», Амелии потребуется целая вечность, а мне скучно просто ждать. Поэтому я делаю глоток вина, затем выхожу обратно на лестничную площадку, чтобы посмотреть, не захочет ли Боб составить мне компанию. Но он уже дрыхнет. И храпит.

Вот тогда-то мне и бросается в глаза табличка «Опасно, не входить», и я просто не в силах удержаться и не дернуть ручку, на которой она висит. Будучи уверенным, что я не слишком рискую. Я уже знал, что две другие двери заперты, но, когда повернул ручку этой, она открылась. Не знаю, чего я ожидал, скорее всего, надеялся на нечто более захватывающее, чем узкая деревянная лестница, ведущая вверх к еще одной двери. Боб, открыв один глаз, ворчит на меня. Но любопытство убило кошку, а не собаку или человека, и теперь я действительно хочу знать, что находится там, где заканчиваются ступеньки.

Света нет, поэтому я беру из спальни свечу и начинаю подниматься. Одна скрипучая ступенька за раз. В полумраке чувствую, как что-то касается моего лица, и мое воображение тут же рисует крошечные пальчики, но это всего лишь паутина. Похоже, в этой части дома тоже давно никто не убирался. Предполагаю, что дверь наверху запретной лестницы обязана тоже быть запертой. Но это не так. Как только я открываю ее, сильный порыв ветра задувает свечу и чуть не сбивает меня с ног.

Колокольня.

Арктический воздух снаружи ощущается как пощечина, однако вид с вершины часовни потрясающий. Мне кажется, что отсюда можно увидеть весь мир — долину, озеро, горы вдалеке. Все это освещено огромной луной. Снегопад, наконец, прекратился, и облака разошлись, обнажив черное небо, украшенное звездами. Площадка с колоколом в центре, который значительно больше, чем кажется с земли, окружена четырьмя совсем невысокими белыми бортиками. Здесь нет безопасного ограждения и едва хватает места, чтобы обойти главную достопримечательность, но стоит рискнуть, чтобы насладиться видом на триста шестьдесят градусов со всех возможных ракурсов.

Когда я смотрю на ночное небо, мне кажется почти непостижимым, что оно всегда есть — настолько высоко и настолько волшебное. Мы все слишком заняты, глядя вниз, и забываем про звезды. Задумываясь обо всем, что в моей жизни, возможно, уже упущено, я грущу, но я планирую это изменить.

Достаю из кармана свой телефон, чтобы сделать снимок — телефон, который, по мнению моей жены, находится в Лондоне. Мне стало дурно, когда я увидел, что перед отъездом она достала его из бардачка машины и спрятала в доме. Я почувствовал себя еще хуже, когда она солгала, обвиняя меня в том, что это я забыл его. Она вела себя странно в течение нескольких месяцев, и теперь я уверился, что мне это не почудилось.

Недавно Амелия ходила к финансовому консультанту. Она рассказала мне об этом уже после своего визита. Заявила, что я потратил слишком много времени, беспокоясь о прошлом, и что она хочет лучше подготовиться к будущему. Поначалу я не понял, что она имела в виду свое будущее, а не наше. Какое еще может быть объяснение тому, что она оформила страховку жизни на мое имя и попросила меня подписать ее пару недель назад, думая, что я пьян?

— Я просто считаю, что мы в том возрасте, когда нам нужно планировать наперед, — сказала она после одиннадцати часов, в вечер накануне рабочей недели, уже держа наготове ручку.

— Мне всего сорок.

— А вдруг с тобой что-нибудь случится? — настаивала она. — Я не смогу на свою зарплату позволить себе самостоятельно платить за особняк в Хэмпстед-Виллидж. Боб и я станем бездомными.

Пес, услышав свое имя, посмотрел на меня так, точно был в этом замешан.

— Ты не останешься без крыши над головой. В худшем случае тебе, возможно, придется сократить…

Она покачала головой, не желая слушать, и протянула мне ручку. Я подписал документы, потому что слишком устал, чтобы спорить, и потому что моя жена — одна из тех женщин, которым трудно сказать «нет».

Возможно, потому, что ее родители умерли в тот момент, когда она родилась, или из-за всех тех печальных ситуаций, с которыми она сталкивается на работе почти каждый день, но Амелия думает о смерти больше, чем я считаю нормальным. Или даже здоровым. Особенно сейчас, когда она, кажется, так озабочена моей.

Моя жена что-то замышляет, я в этом уверен. Просто не знаю, что именно.

И у меня нет кризиса среднего возраста.

Это то, в чем она продолжает в последнее время меня обвинять.

Подозреваю, что каждый достигает возраста, когда начинает задумываться над тем, чего он достиг в своей жизни. Правильный ли сделал выбор. Я считаю, что рассказывать истории — важно. Они напоминают нам о нашем прошлом, обогащают наше настоящее и могут предсказать наше будущее. Я в этом уверен. А еще слова, которые я написал, — это все, что останется от меня, когда я уйду.

В киношном бизнесе вся слава достается актерам и режиссерам, и большая часть моей карьеры была потрачена на адаптацию чужих романов, но именно мои слова вы слышите, когда смотрите телешоу или фильм, над которыми я работал. Мои! Я даже не дочитал книгу, которую меня попросили адаптировать в прошлом году. Я решил, что — так или иначе — созданная история будет принадлежать мне. Продюсер шоу тогда сказала, что моя версия понравилась ей больше, чем роман, и я был в восторге. Недолго. Поскольку она тут же попросила внести изменения, потому что именно так всегда поступают эти люди. Я подчинился и отправил исправленный вариант. Затем и режиссер попросил внести изменения, потому именно так всегда поступают и эти люди. Через несколько месяцев даже один из актеров попросил внести изменения, потому что, конечно же, актеры знают персонажей, придуманных мной, лучше, чем я. В результате, хотя я был уверен, что мой третий или четвертый вариант намного лучше их окончательной версии, я внес изменения, поскольку, если бы я этого не сделал, меня бы уволили и какой-нибудь придурок заменил бы меня. Потому что именно так происходит в этом бизнесе.

Моя жизнь похожа на мою работу — люди всегда хотят меня изменить. Все началось с моей матери. Когда отец ушел, она работала в больнице в две смены, чтобы вырастить меня и сохранить крышу над головой. Мы жили на тринадцатом этаже многоквартирного дома в муниципальном районе Южного Лондона. У нас было немного, но нам всегда хватало. Она часто отчитывала меня за то, что я слишком долго смотрю телевизор, пока она на работе, — говорила, что у меня глаза станут квадратными, — но это было максимально безопасное занятие из всех возможных. Она предпочитала, чтобы я читал, что я и делал. На мой тринадцатый день рождения она подарила мне тринадцать книг. Это были специальные издания авторов, которых я любил в детстве, и они до сих пор хранятся у меня на маленькой полке в домике, где я пишу. Она подписала первое издание моего любимого романа Стивена Кинга: «Наслаждайся историями из жизни других людей, но не забывай жить своей собственной».

Она умерла три месяца спустя.

Я бросил школу, когда мне исполнилось шестнадцать, потому что так сложились обстоятельства, но я всегда был полон решимости заставить ее гордиться мной. Все, что я делал с тех пор, было направлено на то, чтобы попытаться стать тем, кого она не хотела бы изменить.

У меня была вереница подружек, которые тоже безуспешно пытались переделать меня, пока я не встретил свою жену. Впервые в своей жизни я нашел кого-то, кто любил меня за то, что я просто есть, и ничего не хотел во мне менять. Наконец-то я мог оставаться самим собой и писать свою собственную историю, не боясь, что меня бросят или заменят. Может быть, именно поэтому я так сильно любил ее в самом начале. Но брак трансформирует людей, нравится им это или нет. Вы не можете собрать яйцо, если уже взбили его в омлет.

Я пытаюсь выбросить негативные мысли из головы и сосредоточиться на открывающемся виде. Находясь так высоко, вспоминаю о детстве, проведенном на тринадцатом этаже. По ночам, когда не мог заснуть (в квартире были тонкие стены), я открывал настежь окно своей спальни и смотрел в ночное небо. Больше всего мне запомнились самолеты — я ведь никогда не летал. Я считал их и представлял людей, достаточно умных, достаточно удачливых и достаточно богатых, чтобы иметь возможность куда-то улететь, в отличие от меня. Даже тогда я чувствовал себя в ловушке. Из окна многоквартирного дома в Лондоне передо мной разворачивалась совершенно иная картина, а сейчас здесь насколько хватает глаз нет ни зданий, ни вообще каких-либо признаков жизни, и все покрыто снегом, залитым лунным светом. Мы действительно одни, чего Амелия и добивалась.

Люди должны быть осторожнее в своих желаниях.

Есть некая сторона моей жены, незаметная постороннему глазу, потому что она отлично умеет ее скрывать. Работа в благотворительной организации для животных не делает Амелию святой. И точно не означает, что она никогда не совершала дурных поступков, совсем наоборот. Есть леса куда менее тенистые, чем моя жена. Возможно, она и способна одурачить всех остальных, но я знаю, какая она на самом деле и на что способна. Вот почему сейчас я эмоциональный банкрот — вся любовь, которую я чувствовал к ней, истрачена.[19]

Я не притворяюсь, что нисколько не виноват в произошедшем.

Я никогда не предполагал, что я из тех мужчин, которые изменяют своим женам.

Но я это сделал. И так случилось, что она узнала об этом.

Думаю, что теперь выгляжу плохим парнем, однако в этой истории существует и плохая девушка. Две ошибки иногда приводят к отвратительным последствиям. И я был не единственным, кто спал с тем, с кем не следовало. Так же поступила и святая Амелия.

Амелия

— Адам?

Стоя в коридоре со свечой в руке, я зову его. Но он не отвечает.

Боб смотрит на меня снизу вверх, раздраженный тем, что я потревожила его сон, затем поворачивается к двери с табличкой «Опасно, не входить» и вздыхает. Иногда мне кажется, что наша собака умнее, чем мы думаем. Но потом я вспоминаю, как он бегает кругами, гоняясь за собственным хвостом, и понимаю, что он озадачен жизнью так же, как и мы.

Я никогда не была приверженцем соблюдения правил, поэтому игнорирую предупреждение и дергаю ручку. Передо мной узкая деревянная лестница, ведущая к другой двери наверху. Я делаю несколько шагов и чуть не роняю свечу, когда попадаю в паутину. Я отчаянно пытаюсь смахнуть ее с лица, но все равно чувствую, как будто что-то ползет по коже.

— Адам? Ты там, наверху?

— Да, здесь потрясающий вид. Захвати вино и пару одеял, — отвечает он, и прилив облегчения, который я испытываю, удивляет меня.

Пять минут спустя мы стоим, прижавшись друг к другу, на колокольне часовни. Мой муж прав: вид действительно волшебный. Здесь не так много места, и мне холодно, несмотря на обернутое вокруг плеч одеяло, — но выручают вино и Адам, который, заметив, что я дрожу, обнимает меня.

— Не могу вспомнить, когда в последний раз видел полную луну, — шепчет он.

— Или так много звезд, — соглашаюсь я. — Небо невероятно чистое.

— Отсутствие светового загрязнения. Видишь самую яркую звезду, чуть левее луны? — спрашивает он, указывая на небо. Я киваю и смотрю, как он двигает пальцем, как будто пишет букву W. — Эти пять звезд образуют созвездие Кассиопеи.[20]

Адам полон случайных знаний; иногда я думаю, что это и есть причина, по которой в его голове не осталось места, чтобы думать о нас или обо мне.

— Напомни, кто такая Кассиопея?

— Кассиопея — это царица из греческой мифологии, чье тщеславие и высокомерие привели к ее падению.

Мой муж больший эрудит, чем я. Он начитан и немного позер, когда дело доходит до общих знаний. Но если бы существовал IQ-тест на эмоциональный интеллект, я бы каждый раз получала более высокий балл. В его тоне, когда он говорит о звездах, есть резкость, и я не думаю, что мне это кажется.

Недавно я затеяла небольшую уборку, разбирала кое-какие старые вещи и нашла красивую коробку со свадебными сувенирами. Это было похоже на капсулу времени для брака. Ту, которую я тщательно собирала, а затем спрятала, чтобы найти в будущем. Там было несколько открыток от друзей и коллег из «Приюта Баттерси», маленькие фигурки жениха и невесты из конструктора LEGO и счастливый шестипенсовик. Суеверный Адам настаивал на том, что он мне необходим в наш большой — по-моему, скорее маленький — день, и мы пришли к согласию, что кольцо с сапфиром, принадлежавшее его матери, станет моим чем-то позаимствованным и чем-то голубым. На дне коробки я обнаружила конверт с нашими клятвами, написанными от руки. Все эти благие намерения в форме обещаний заставили меня расплакаться. Они напомнили мне о нас, какими мы были раньше и какими, как мне казалось, должны были остаться навсегда. Но обещания теряют свою ценность, когда нарушаются или ломаются, как пыльный, забытый антиквариат. Печальная правда о нашем настоящем всегда перемежает мои счастливые воспоминания о нашем прошлом.[21]

Любопытно, все ли браки в конце концов заканчиваются одинаково? Может быть, это только вопрос времени, когда жизнь заставит любовь развалиться. Но потом я вспомнила о тех старых супружеских парах, которых каждый раз показывают в новостях в День Святого Валентина, о тех, что вместе уже шестьдесят лет — и при этом продолжающих любить друг друга, улыбающихся перед камерами вставными зубами, напоминающих влюбленных подростков. Интересно, в чем их секрет и почему никто никогда не делился им с нами?

Тем временем мои собственные зубы начинают стучать.

— Может быть, нам стоит вернуться внутрь?

— Все, что захочешь, любовь моя. — Адам называет меня «моя любовь», лишь когда пьян, и я понимаю, что бутылка практически пуста, хотя я выпила всего один бокал.

Я пытаюсь повернуться обратно к двери, но он удерживает меня. Зрелище превращается из чего-то захватывающего во что-то зловещее; если кто-то из нас упадет с колокольни, то разобьется насмерть. У меня нет страха высоты, но есть страх смерти, поэтому я отстраняюсь. При этом натыкаюсь на колокол. Недостаточно сильно, чтобы он зазвенел, и он просто слегка покачивается, и как только это происходит, я слышу странные щелкающие звуки, за которыми следует какофония пронзительного визга. Моему разуму требуется мгновение, чтобы переварить то, что он видит и слышит.

Несметное количество летучих мышей вылетает из колокола прямо на нас. В попытке отмахнуться от них Адам отшатывается назад, оказываясь в опасной близости от низкого бортика, молотя руками прямо у своего лица. Он спотыкается, и все вокруг, кажется, переключается на замедленную съемку. Его рот открыт, а в широко распахнутых глазах — животный ужас. Он падает назад и одновременно тянется ко мне, но я, кажется, застыла на месте, парализованная страхом, а летучие мыши продолжают носиться над нашими головами. Это как если бы мы оказались в ловушке внутри нашего собственного фильма ужасов, сделанного на заказ. Адам тяжело падает на бортик и вскрикивает, когда часть его начинает крошиться и отваливается. В это мгновение я выхожу из транса, хватаю его за руку и оттаскиваю от края площадки. Секундой позже раздается громкий хлопок: это древние кирпичи с грохотом падают на землю. Затем животные уносятся вдаль; кажется, что звук эхом разносится по долине.

Я спасла Адама, но он не благодарит меня, он не проявляет даже намека на благодарность. Выражение лица моего мужа такое, какого я никогда раньше не видела, и это пугает меня.

Адам

Она чуть было не позволила мне упасть.

Понимаю, Амелия тоже была напугана, но она чуть не позволила мне упасть! Это не то, что я в силах просто забыть. Или простить.

Мы уезжаем! Мне все равно, что время позднее или что на дороге лежит снег. Я не помню, чтобы мы даже обсуждали это. Я просто рад, что мы убираемся из этого места. Даже если я не хочу признаваться в этом — ни себе, ни кому-либо еще, — я в ловушке. В этой машине, в этом браке, в этой жизни. Десять лет назад я думал, что могу делать все, что угодно, быть кем угодно. Мир казался полным бесконечных возможностей, но теперь это не что иное, как череда тупиков. Иногда мне просто хочется… начать все сначала.

Дорога впереди темная, уличных фонарей нет, и я знаю, что у нас осталось не так много бензина. Амелия не разговаривает со мной — не разговаривает уже больше часа, — но тишина приносит облегчение. Теперь, когда мы отказались от этих выходных, единственное, о чем я все еще беспокоюсь, — это погода. Снегопад прекратился, однако сильный дождь барабанит по капоту, издавая неприятный стук. Нам следует сбавить скорость, хотя я думаю, что лучше этого не озвучивать — никому не нравится пассажир, изображающий водителя. Странно, что с тех пор, как мы уехали, мы не увидели ни одной машины или здания. Я понимаю, что сейчас середина ночи, но даже дороги кажутся странными. Вид за окном редко меняется, будто мы застряли в цикле. Все звезды исчезли, и небо окрашено в самый темный оттенок черного. Я замечаю, что мне холоднее, чем раньше.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Амелию, но она превращается в неузнаваемое размытое пятно, черты ее лица кружатся в вихре, как разгневанное море. Такое чувство, что я сижу рядом с незнакомкой, а не со своей женой. Удушающие волны сожаления разносятся по машине, как дешевый освежитель воздуха, и невозможно не понять, насколько мы оба несчастны. Когда дело доходит до брака, вы не можете все время что-то менять и исправлять. Я пытаюсь заговорить, однако слова застревают у меня в горле. Я даже не уверен, что действительно хотел что-то сказать.

Затем я замечаю вдалеке фигуру женщины, идущей по дороге.

Она одета в красное.

Сначала я думал, что это пальто, но, когда мы подъезжаем ближе, вижу, что на ней кимоно.

Дождь льет все сильнее, отскакивая брызгами от асфальта, и женщина промокла до нитки. Она не должна быть снаружи. Она не должна быть на дороге. Она что-то держит в руках, только я не могу разглядеть.

— Притормози, — говорю я, однако Амелия меня не слышит, более того, кажется, она ускоряется.

— Притормози! — повторяю я, на этот раз громче, но она выжимает педаль газа.

Я смотрю на спидометр, пока скорость увеличивается с семидесяти миль в час до восьмидесяти, затем до девяноста, прежде чем стрелка полностью выходит из-под контроля. Я закрываю лицо руками, точно пытаясь защититься от предстоящей сцены, и вижу, что мои пальцы залиты кровью. По машине оглушительно стучат дождевые капли размером с пулю, и, подняв глаза, я обнаруживаю, что дождь тоже стал красным.

Женщина уже прямо перед нами.

Она видит наши фары, прикрывает глаза ладонью, но не уходит с трассы.

Я кричу, когда наш автомобиль врезается в нее. Затем с ужасом наблюдаю, как ее тело отскакивает от треснувшего ветрового стекла и взмывает в воздух. Ее красное шелковое кимоно развевается, напоминая разорванную накидку.

Амелия

— Проснись!

Я повторяю это три раза, мягко встряхивая его, прежде чем Адам открывает глаза.

Он пристально смотрит на меня.

— Та женщина, она…

— Какая женщина?

— Женщина в красном…

«Ну вот, опять. Я должна была догадаться».

— Женщина в красном кимоно? Она не настоящая, Адам. Вспомни! Это всего лишь сон.

Он таращится на меня так, как маленькие дети смотрят на родителей, когда им страшно. Весь цвет отхлынул от его лица, и оно блестит от пота.

— Все в порядке, — говорю я, беря его липкую руку в свою. — Нет никакой женщины в красном кимоно. Ты здесь, со мной. Ты в безопасности.

Ложь может не только ранить, но и исцелять.

Он почти не разговаривал со мной, пока мы накануне спускались с колокольни. Я не знаю, был ли причиной шок от того, что он чуть не упал с рушащейся стены, или летучие мыши, или слишком много красного вина, но он разделся, забрался в незнакомую кровать (которая выглядит точно так же, как у нас дома) и сразу уснул, так и не произнеся ни слова.

Прошло много времени с тех пор, как Адаму впервые приснился кошмар, но теперь это случается достаточно часто и сюжет всегда один и тот же, за исключением того, что он видит аварию с разных ракурсов. В одном сне он находится в машине, в других он идет по улице или наблюдает за происходящим из окна муниципальной квартиры на тринадцатом этаже многоэтажки, барабаня кулаками по стеклу. Очнувшись, он никогда сразу меня не узнает — что для нас нормально, учитывая его слепоту на лица, — и порой ему кажется, что я совершенно посторонний человек. Всегда требуется несколько минут, чтобы успокоить его и убедить, что это не так. Кошмары имеют свойство преследовать его, независимо от того, спит он или бодрствует. Его разум не ищет света, он неизменно стремится к чему-то темному. Крошечные крупицы похороненных сожалений иногда проскальзывают сквозь щели, но самые тяжелые воспоминания, как правило, тонут, не всплывая на поверхность.

Хотела бы я знать, как заставить их остановиться.

Я подумываю о том, чтобы, как раньше, погладить веснушки на его плече или провести пальцами по его волосам цвета соли с перцем. Но не делаю этого. Потому что слышу звон.

Сыграв жуткую мелодию, «дедушкины» часы в углу спальни начинают отбивать полночь, точно являются стажером Биг-Бена. Если мы еще не окончательно проснулись, то благодаря им — пришлось.

— Прости, что разбудил тебя, — бормочет Адам, прерывисто дыша.

— Все в порядке. Не будь тебя, наверняка это сделали бы часы, — успокаиваю я его. Затем по обыкновению достаю блокнот и карандаш и быстро записываю все произошедшее. Потому что это не просто сон — или кошмар — это воспоминание.

Он качает головой.

— Мы не должны делать это сегодня вечером…

Я веду безмолвный учет его эмоций, отмечая один за другим знакомые шаблоны: страх, сожаление, печаль и вина. Каждый раз одно и то же.

— Нет, должны, — возражаю я, находя чистую страницу, которых осталось не слишком много. Я всегда думала, что смогу раскопать его печальные воспоминания и заменить их лучшими. Про нас. Теперь уверенности все меньше.

Адам вздыхает, откидывается на спинку кровати и рассказывает мне все, что может вспомнить, прежде чем сцены сна расплывутся слишком сильно, чтобы их можно было разглядеть.

Кошмары всегда начинаются одинаково: с женщины в красном кимоно.

Несмотря на наряд, она не японка. Адаму трудно описать ее лицо — ему трудно с чертами во сне так же, как и в реальной жизни, — но мы знаем, что она британка лет сорока с небольшим, примерно того же возраста, что и я сейчас. Она привлекательна. Он всегда вспоминает ее красную помаду в тон кимоно. У нее тоже длинные светлые волосы, как у меня, но короче, только до плеч.

Сегодня он не произносит ее имени, но мы оба его знаем.

Порядок происходящего во сне иногда меняется, но женщина в красном всегда присутствует. Как и машина под дождем. Это причина, по которой Адам не купил автомобиль и не водит его. Он даже никогда не хотел учиться этому.

А еще в кошмарах есть мальчик — подросток, и он напуган.

Адам видел, как это произошло: женщина, машина, авария.

Не только во сне, но и в реальной жизни.

Это было в ту ночь, когда умерла его мать. Ему было тринадцать.

Почти тридцать лет назад Адам не смог узнать водителя, когда машина выехала на тротуар и на его глазах сбила его маму. Но это не значит, что он не представлял, кто это мог быть. Друг, учитель, сосед — все лица кажутся ему одинаковыми. Вообразите, что вы не знаете, был ли кто-то из ваших знакомых ответственен за смерть человека, которого вы любили. Неудивительно, что он с трудом доверяет людям, даже мне. Если бы мой муж не страдал прозопагнозией, вся его жизнь могла бы сложиться иначе, но ему не удалось описать полиции, кого он видел той ночью. Не получилось тогда, не получается и сейчас. И он все еще винит себя. Мать выгуливала его собаку, когда произошла трагедия, потому что ему было слишком лень это делать.

Мне грустно оттого, что он боготворит призрак.

Мать Адама работала медсестрой и, по общему мнению, была достаточно милой женщиной, очень популярной в поместье, где они жили, но она не идеальна. И она определенно не святая. Мне кажется странным, что он сравнивает с ней всех женщин в своей жизни. Включая меня. Пьедестал, на который он ее поставил, не просто шаткий — он сломан. Например, Адам, похоже, без труда забыл, почему на ней было красное кимоно. Так его мать одевалась — плюс соответствующая помада — всякий раз, когда «друзья» мужского пола приходили в гости в маленькую муниципальную квартиру, в которой они жили. В доме были достаточно тонкие стены, чтобы Адам мог слышать, что у его матери в постели почти каждую неделю разные «друзья».

Воспоминания — это оборотни, а сны всегда правда, вот почему я записываю все, что удается вытащить из его снов. Я хочу его вылечить. И я хочу, чтобы он любил меня за это. Однако не все, что ломается, можно починить.

Однажды, возможно, лицо, которое он видел той ночью, всплывет в его мозгу, и повисшие вопросы, которые преследовали его в течение многих лет, наконец получат ответы. Я так старалась остановить его кошмары: травяные снадобья, подкасты для осознанности перед сном, специальный чай… хотя, похоже, ничего не помогает.

Когда все записано, я выключаю свет, чтобы мы опять оказались в темноте, и надеюсь, что он сможет снова заснуть.

Это не занимает много времени.

Вскоре Адам тихонько похрапывает, а вот я, кажется, не могу отключиться.

Я глотаю снотворное — оно отпускается по рецепту, и я принимаю его только тогда, когда больше ничего не помогает, но в последнее время я делаю это чаще, чем обычно. Я слишком озабочена растущим числом трещин в наших отношениях, которые становятся чересчур велики, чтобы их удалось заполнить или обойти. Я точно знаю, почему и когда наш брак начал разваливаться. Жизнь в лучшем случае непредсказуема, в худшем — непростительна.

Должно быть, в какой-то момент мне удалось задремать — таблетка наконец подействовала, потому что я просыпаюсь с тревожным чувством дежавю. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я нахожусь. В комнате темно. Я моргаю и, когда мои глаза привыкают к мраку, вспоминаю, что мы в часовне Блэкуотер.

Узкая полоска лунного света между оконной шторой и стеной освещает уголок комнаты, и я напрягаюсь, чтобы увидеть время на циферблате «дедушкиных» часов. Тонкие металлические стрелки показывают, что сейчас только половина первого ночи, а это значит, что я спала не слишком долго. Мой разум затуманен, но вскоре я понимаю, что меня разбудило, потому что слышу это снова.

Внизу какой-то шум.

Робин

Робин тоже не может уснуть.

Она беспокоится о гостях. Им не следовало приезжать сюда.

Выглянув из-за занавески, она видит, что часовня погружена в полную темноту, и понимает, что ей нужно делать.

Часовня кажется дальше, чем есть на самом деле. Но Робин считает, что расстояние между местами иногда может быть таким же трудным для восприятия, как и расстояние между людьми. Некоторые пары кажутся ближе, чем они есть на самом деле, другие наоборот. Когда она наблюдала, как они ели замороженный обед, держа подносы у себя на коленях, ей показалось, что эти двое не выглядят особенно счастливыми, находясь вместе. И влюбленными тоже не выглядят. Но брак может сотворить это как с лучшими из людей, так и с худшими. Или, возможно, ей это просто почудилось.

Прогулка от ее коттеджа до часовни через поля обычно занимала не более десяти минут. Еще меньше, если бежать — она обнаружила это недавно. Но теперь, когда выпало так много снега, ей требуется больше времени, чем хотелось бы, чтобы самостоятельно проложить скользкую тропинку. Не помогает и то, что ее веллингтонские ботинки на несколько размеров больше. Они подержанные: у нее нет собственных. Ей пришлось бы ехать аж в Форт-Уильям, чтобы купить подходящие, ведь ни возле озера Блэкуотер, ни даже в Холлоугруве нет магазинов, торгующих обувью. Она могла бы найти что-нибудь в Интернете, но для этого потребовалась бы кредитка, а сейчас у нее есть только наличные. Робин давным-давно уничтожила все свои карты. Она хотела, чтобы ни у кого не было ни малейшего способа ее найти.

Она наслаждается звуком хрустящего под ногами снега. Лишь он нарушает тишину, если не считать отдаленного щелканья летучих мышей. Ей нравится наблюдать, как они кружат ночью над озером, это довольно красивое зрелище. Робин недавно прочитала, что летучие мыши рожают своих детенышей, вися вниз головой. Затем они должны успеть поймать своих малышей, прежде чем те упадут слишком далеко, но эта часть жизни — одинакова одинаковая для всех родителей. Ее путь сегодня вечером освещен полной луной, без которой ночное небо выглядело бы черным океаном, так как облака снова скрыли все, кроме самых ярких звезд. Но это нормально: Робин никогда не боялась темноты.

Ее не беспокоит снежная буря или завывающий ветер, и она не возражает быть отрезанной от остального мира на несколько дней — это не так уж отличается от ее повседневности, если честно. И Робин всегда старается быть правдивой, особенно с самой собой. Теперь она привыкла жить здесь, хотя, когда приехала, планировала остаться совсем ненадолго. Жизнь реализует собственные планы, когда люди забывают, как жить. Недели превратились в месяцы, а месяцы превратились в годы, и когда случилось то, что случилось, она поняла, что не может уйти.

Приехавшая пара тоже не сможет уехать, когда захочет. Правда, они еще об этом не догадываются. Невозможно не испытывать к ним хоть капельку жалости.

Робин подходит к их заснеженной машине и на мгновение останавливается. Она узнала этого мужчину, как только он появился в поле зрения, и воспоминание об этом заводит ее. Она не была уверена, что увидит его когда-нибудь снова. И даже сомневалась, что хочет этого. Сейчас он, конечно, немного постарел, но она редко забывает лица, а его лицо никогда не смогла бы забыть. Ее мысли уносятся во времени, и она вспоминает о трагическом моменте его жизни, когда он был ребенком. Сейчас история ощущается также же горько, как и в тот момент, и Робин задается вопросом, что он тогда увидел, а чего нет, снятся ли ему все еще кошмары о женщине в красном. Она подумала, что пришло время открыть ему правду, которая ему явно не понравится. Людям редко это нравится.

Когда Робин достигает больших деревянных дверей часовни, она в последний раз оглядывается, дабы убедиться: вокруг нет никого, кто мог бы увидеть, что она собирается сделать. Лунный свет, который был столь любезен, чтобы осветить ее путь, заливал озеро и горы вдалеке, и она не могла не отметить первозданную красоту окрестностей. Людям, которые совершают гадкие поступки, здесь не место, думает она, глядя на «Моррис Минор», заваленный снегом.

Она любила такую погоду, потому что снег укрывает мир великолепным белым одеялом, скрывая под ним все темное и уродливое.

Жизнь похожа на игру, в которой пешки могут стать ферзями, вот только не все знают правила. Некоторые люди остаются пешками всю свою жизнь, потому что так и не научились делать правильные ходы. Это лишь начало. Никто еще не разыгрывал свои карты, потому что не знает, что им раздали.

Робин достает ключ из кармана пальто и осторожно входит в часовню.

Лен

Слово года:

наколоть — глагол.

Одержать верх над

кем-то путем жульничества или обмана.

29 февраля 2012 года — наша четвертая годовщина

Дорогой Адам!

Мне кажется, что у нас всегда были одни и те же мечты — и кошмары, — хотя это был трудный год. Ты подвел меня, должен был быть рядом со мной, но не появился. Я сидела в приемной одна, совершенно напуганная, а ведь ты обещал приехать.

После трех лет попыток, двух лет посещений неимоверного количества разных врачей и медсестер, бесконечных поездок в течение последних двенадцати месяцев по больницам и клиникам и одного неудачного раунда ЭКО я чувствую себя разбитой. Я не так хотела провести нашу годовщину.

Я должна была предвидеть, что нынешний день будет ужасным, он и начался не слишком хорошо.

Две молодые собаки были вызволены прошлой ночью из квартиры на юге Лондона. Их привезли в «Баттерси», и я была одной из первых, кто их увидел. Даже я была шокирована, несмотря на долгие годы работы в приюте. Этих биглей бросили одних. Дежурный ветеринар предположил, что по меньшей мере на неделю. Если бы они не пили воду из туалета, то были бы уже мертвы. Их истощенные тела делали животных похожими на игрушки, из которых вынули всю начинку. Мы предприняли все, что возможно, чтобы попытаться спасти их, но сегодня утром они умерли. В конце концов стало ясно, что мы бессильны и будет гуманнее их усыпить. Хозяйка биглей находится в отпуске в Испании, и я жалею, что нельзя сделать эту смертельную инъекцию ей, а не им. Иногда я презираю людей, и, возможно, к лучшему, что мы так и не смогли зачать ребенка.

Мы должны были встретиться на Лондон-бридж сегодня в час дня. В последнее время у меня проблемы со сном, я утомлена, но тем не менее приехала вовремя. Потому что прием в клинике по лечению бесплодия очень важен для меня. Я считала, что это лечение важно для нас, но в последнее время ты стал более эгоистичным рассеянным, чем когда-либо. Я боялась, что ты можешь забыть, поэтому написала сообщение с напоминанием.

Пять раз.

Ты не ответил.

Однако я настаиваю, что в сложившихся обстоятельствах тебе следовало бы поставить свою жену выше своего писательства.

Лондон-бридж был оживленным и шумным, и не только из-за пассажиров. Когда я вышла за пределы станции, показалось, что люди в касках снуют повсюду. Впечатляющее количество башенных кранов загораживало мне небо. «Шард» находится в стадии строительства, и, по словам прохожих, которых я подслушала, станет самым высоким зданием в Европе. Уверена, что это продлится какое-то время, пока кто-нибудь не построит что-нибудь повыше. Готова поспорить — новый рекорд не заставит себя ждать, потому что люди всегда пытаются превзойти друг друга.[22]

Даже когда они притворяются, что им все равно.

Добравшись до входа в клинику, я снова набрала тебе. Послышалось два гудка, прежде чем звонок был переадресован на голосовую почту. Я знала, с кем ты. С продюсером, которая проявила интерес к твоему первому в жизни сценарию: «Камень-ножницы-бумага». Той самой рукописи, которую я нашла в ящике стола и которая вдохновила меня на написание тайных писем к тебе. Мимолетное внимание со стороны кого-то из киношного бизнеса к придуманной тобой истории — и ты как собака в период течки. Интересно, все ли писатели — самовлюбленные эгоисты без чувства собственного достоинства? Или только ты? Ты сказал, что встреча с ней за ланчем не займет много времени, но я думаю, что запуск твоего первенца в производство был для тебя важнее, чем зачатие настоящего ребенка.

В клинику на Лондон-Бридж нас в конце концов направил лечащий врач. Все связанное с нашими попытками завести ребенка стало битвой с самого первого дня. Я просто никогда не думала, что это приведет к тому, что мы начнем бороться друг с другом. За последние несколько месяцев я хорошо узнала это стерильное, бездушное место. Если сложить все часы, которые я просидела в комнате ожидания, часто в одиночестве, то, полагаю, получится несколько дней моей жизни. Все это время я надеялась, хотя в глубине души понимала, что моя мечта о ребенке может не сбыться.

Потребовались месяцы, чтобы записаться на прием, а затем еще несколько на обследование. Консультанты, опрашивающие нас, вторгались в наши самые сокровенные печали. Оглядываясь назад, я иногда удивляюсь, как нам удалось продержаться так долго. Всякий раз, когда я чувствовала себя особенно одинокой, я убеждала себя, что ты любишь меня, а я люблю тебя. Это стало безмолвной мантрой в моей голове, которая поддерживала меня в те минуты, когда мне казалось, что я готова упасть. Но наш брак не так прочен и стабилен, как я думала.

Знаю, ты считал эти приемы утомительными. Уверена, уединяться в специальной комнате, выбирать какое-нибудь порно для просмотра и мастурбировать в пробирку, должно быть, очень тяжело. Извини. Я не хочу задеть твои чувства, но, думаю, большинство здравомыслящих людей согласятся с тем, что твое участие в процессе было менее драматичным, хотя с психологической точки зрения более агрессивным.

Иногда мне приходилось раздвигать ноги в палате, полной врачей и медсестер, и позволять им вставлять в мое тело металлические инструменты. Те же самые незнакомцы видели меня обнаженной, сканировали, ощупывали, прикасались ко мне, некоторые из них даже запускали в меня свои руки. Меня обследовали, неоднократно кололи иглами, накачивали лекарствами, усыпляли и оперировали. У меня забирали яйцеклетки, и однажды я несколько дней мочилась кровью и не могла стоять, не говоря уже о том, чтобы ходить, из-за невыносимой боли после неудачной операции. Но мы прошли через это вместе. Ты сказал, что все будет хорошо. Ты обещал, и я тебе поверила.

В конце концов, у других людей есть дети.

У людей, которых мы знаем, у людей, которых мы не знаем. Глядя на них, можно решить, что это очень просто. Некоторые даже беременеют случайно, им вообще не нужно долго пытаться. Некоторые убивают детей, только появившихся внутри, потому что не хотят их с самого начала. Некоторые наши знакомые не мечтали иметь детей, тем не менее они у них есть. Потому что они смогли. Потому что все это делают. Все, кроме нас. Вот как это ощущается: будто мы единственная пара в истории, с которой такого не случилось. Порой еще хуже: мне кажется, что я в этом мире одна, что ты бросил меня.

Я так сильно хотела ребенка, что это причиняло физическую боль. А сегодня, на нашем первом приеме после очередного — и, возможно, последнего — раунда ЭКО, тебя не было.

Тебя там не было, когда секретарь вызвала нас, и мне пришлось идти в кабинет врача одной. Или когда человек, которого мы прозвали Доктор Судьба, сел за свой стол и указал на два пустых стула напротив. Или пока мы ждали тебя в неловком молчании, и он проглядел свою папку, чтобы вспомнить наши имена. Клиника никогда по-настоящему не относилась к нам как к людям, скорее как к ходячим чековым книжкам.

Хуже всего то, что тебя там не было, когда я услышала новости, которых мы так ждали.

После всего, через что мы прошли, врач наконец сообщил, что я беременна.

Сначала я ему не поверила.

Я заставила его повторить. Затем заставила проверить папку, убежденная, что он читает чужие результаты. Но его слова оказались правдой.

Доктор Судьба даже предложил мне лечь на кушетку и сделал УЗИ. Он указал на крошечное пятнышко на экране и объяснил, что это наш эмбрион. Моя яйцеклетка, оплодотворенная в лаборатории содержимым твоей пробирки, была успешно имплантирована в мою матку. И я увидела на экране эмбрион, живой, растущий внутри меня.

Ты пропустил это.

Ты появился в приемной клиники как раз в тот момент, когда я уходила, и попытался что-то объяснить, но я сказала, что тебе не нужно утруждать себя. Мне надоело слушать постоянные разговоры о твоей работе, будто это единственное, что имеет значение. Ты зарабатываешь на жизнь всяким дерьмом, а твой агент его продает. Думаю, вы оба себя превзошли. Продюсеры, режиссеры, актеры и авторы, о которых ты мне рассказываешь, выглядят как группа избалованных детей, и я не понимаю, почему ты потакаешь им или их истерикам. По крайней мере один из них действительно наколол тебя, даже если ты слишком слеп, чтобы увидеть это.

Прости. Я надеюсь, что ты никогда не найдешь это письмо, и в том маловероятном случае, если это произойдет: я не имела в виду то, что сказала. Просто мне сейчас слишком больно, и этой боли нужно куда-то деваться. Иногда у меня разрывается сердце оттого, что ты отдаешь этим людям все свое время и ничего не оставляешь мне. Я твоя жена. Мои истории реальны. Означает ли это, что их не стоит слушать? Я хотела вернуться домой на метро, но ты настоял, чтобы мы взяли такси. Я отказывалась разговаривать с тобой первую половину пути. Теперь сожалею об этом, но я никогда не была из тех, кто стирает свое грязное белье на публике. Хотя я действительно жалею, что не сообщила тебе новость сразу. Мы могли бы быть счастливы дольше, чем были.

Я молчала, пока мы не вернулись домой. Я накрыла кухонный стол льняной скатертью — годовщину всегда нужно отмечать, — но мое лицо выдало долгожданную новость, когда я достала бутылку шампанского из нового холодильника Smeg[23]. Ремонт дома помог мне занять себя и отвлечься от других мыслей. Первый этаж наконец-то закончен, и я горжусь тем, что большую часть работы проделала сама: шлифовала полы, штукатурила стены, шила римские шторы — удивительно, чему только можно научиться, просто посмотрев несколько видео на YouTube.

Ты заплакал, когда я сообщила, что беременна. Я тоже плакала, когда показывала тебе снимок. Я так долго мечтала об этом моменте, а это черно-белое изображение было единственным, что давало ощущение реальности происходящего. Поскольку тебя не было в клинике и ты не слышал слова доктора, я продолжала беспокоиться, что, возможно, мне все это померещилось.

— Надеюсь, это девочка, — прошептала я.

— Почему? Я надеюсь, что это будет мальчик. Давай проверим в «камень-ножницы-бумага».

Я рассмеялась.

— Ты хочешь с помощью игры определить пол нашего будущего ребенка?

— Разве есть более научный способ? — ответил ты с серьезным лицом.

Мои ножницы, как всегда, разрезали твою бумагу.

— Ты позволил мне победить! — возмутилась я.

— Да, потому что мне на самом деле все равно, мальчик это или девочка. Я буду любить этого ребенка в любом случае, но я всегда буду любить тебя больше.

Ты открыл шампанское и наполнил мой очень маленький бокал. Мы заказали пиццу.

— Кстати, я не забыл о нашей годовщине, — сказал ты час спустя, поглощая третий кусочек «Пепперони».

— Неужели? — засомневалась я, потягивая лимонад.

— Я не силен в льняной теме и сегодня утром волновался, что куплю не ту вещь…

— Так отдай мне ее немедленно. Вот и узнаешь.

Ты полез в кожаную сумку, которую я подарила тебе год назад, и протянул мне квадратный сверток, мягкий на ощупь. Обычно я очень осторожно разворачиваю упаковку, но пицца остывала, поэтому я разорвала бумагу. Внутри лежала льняная подушка. На ней было вышито мое имя, а под ним следующие слова:

«Она верила, что сможет, и сделала это».

Я старалась сдержаться, но снова заплакала. То были слезы счастья. Мне показалось, что ты догадался, что я беременна, еще до моего похода в клинику. Ты верил в меня, даже когда я в себе сомневалась.

Я уже собиралась поблагодарить тебя, но, подняв глаза, заметила странное выражение твоего лица. Ты смотрел на мои ноги, и когда я проследила за твоим взглядом, поняла почему. Густая струйка ярко-красной крови стекала прямо на мои тапочки. Когда я в панике вскочила, она усилилась.

По словам врача, который первым оказал нам помощь в A&E[24], я была беременна недостаточно долго, чтобы назвать это выкидышем. Гинеколог, который осматривал меня следующим, проявил чуть больше сочувствия, но ненамного. Оглядываясь назад, я порой думаю, что напрасно сообщила тебе о своей беременности — ты бы не горевал о том, о чем не подозревал. А я скорблю и чувствую себя уничтоженной настолько, что этого хватит на нас обоих.

Когда мы вернулись домой, я сразу отправилась в нашу спальню, даже позволила Бобу растянуться на краю кровати. Я пыталась поплакать, чтобы заснуть, но это не сработало, ничего не помогало. Наверное, стоило поговорить с врачом о том, чтобы принимать снотворное. Я заметила, что мои часы остановились на трех минутах девятого, и задумалась, не в это ли время умер наш ребенок. Я сдернула их со своего запястья и больше никогда не хочу их видеть или носить. Я всегда буду помнить, что ты сказал, когда поднялся наверх и обнял меня:

— Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить.

— Не «практически всегда»? — спросила я, пытаясь заставить тебя улыбнуться, хотя сама была сломлена. Но ты не улыбнулся. Напротив, ты выглядел более серьезным, чем когда-либо.

— Всегда, всегда. Мне очень жаль, что у нас, похоже, не может быть детей, потому что я знаю, как много это значит для тебя и какой замечательной матерью ты была бы. Но для меня это ничего не меняет. Я с тобой на всю жизнь, несмотря ни на что, потому что это наша семья: ты, я и Боб. Нам не нужен кто-то еще или что-то еще. Ничто и никогда не изменит этого.

Однако слова не могут исправить всего, как бы вы ими ни увлекались.

Несколько часов спустя, когда ты спал, а я все еще не могла сомкнуть глаз, я решила, что могу встать и спуститься вниз. Боб последовал за мной, словно понимал: что-то не так. Я бросила холодную, недоеденную пиццу, — которая все еще лежала там, где мы ее оставили, когда у меня началось кровотечение, — в мусорное ведро вместе с льняной подушкой, которую ты мне вручил. Слова, вышитые на ней, слишком болезненны, чтобы когда-нибудь снова прочитать их. Ты верил, что я смогу, и на короткое время это случилось. Теперь я ни в чем не уверена. Не представляю, кем мне быть, если я не могу стать тем, кем мечтала. И не представляю, что это значит для нас.

Я увлеклась написанием писем, которые никогда не дам тебе прочесть. Я считаю это катарсисом. Они заставляют меня чувствовать себя лучше, хотя я знаю, что, найди ты их, это уничтожило бы тебя.

Вот почему я прячу их подальше. Снимок из больницы я держу вместе с ними. Напоминание о том, что у нас почти случилось. Я вложила его в конверт, который мне дали в клинике, с моим именем на нем: «Миссис Райт».

Я все еще храню его. Не могу полностью отпустить. Секретарша написала мою фамилию каллиграфическим курсивом, как будто это было нечто красивое. Помню, когда мы только поженились, я взяла твою фамилию и неделями практиковалась ставить новую подпись своими витиеватыми буквами. Я была так счастлива стать твоей женой, но ни одно из желаний, которые я загадала тогда, не сбылось. Возможно, это моя вина, не твоя. И надеюсь, что, если ты когда-нибудь узнаешь правду, ты сможешь простить меня и любить, несмотря ни на что. Всегда, всегда. Как и обещал.

Твоя жена. ХХ

Амелия

Я снова слышу шум внизу, и уверена, что мне это не почудилось.

Нащупываю выключатель у кровати, но он не работает. Либо произошло очередное отключение электроэнергии — что кажется странным, если есть генератор, — либо кто-то его вырубил. Я стараюсь не позволять своему сверхактивному воображению сделать ситуацию еще страшнее, чем она есть на самом деле. Убеждаю себя, что этому должно быть рациональное объяснение. Но затем улавливаю безошибочно узнаваемый звук шагов у подножия скрипучей лестницы.

Я задерживаю дыхание, надеясь не услышать ничего, кроме тишины.

Но раздается еще один стон старых половиц, за которым следует треск, и звук означающий, что кто-то поднимается по лестнице, становится все громче. И ближе. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не закричать, когда шаги останавливаются прямо за дверью спальни.

Я хочу дотянуться до Адама, но застываю от страха.

Различив, что поворачивается дверная ручка, я практически падаю с кровати, спеша скрыться от того, кто там снаружи, и жалею, что на мне нет ничего, кроме легкой ночной рубашки. В темноте нащупываю путь к ванной, хватаясь за незнакомую мебель, и иду так быстро и бесшумно, насколько могу. Я почти уверена, что на двери ванной есть замок. Как только я нахожу то, что ищу, я запираюсь внутри. Выключатель здесь тоже не работает, но, может быть, это и к лучшему.

Я слышу, как медленно открывается дверь спальни и снова раздаются крадущиеся шаги. Я моргаю в темноте, пытаясь привыкнуть к отсутствию освещения, затем задерживаю дыхание и отступаю как можно дальше, пока приближается звук скрипящих половиц. Ловлю себя на том, что кручу обручальное кольцо на пальце, а такое происходит, только когда я очень волнуюсь. Кольцо, которое когда-то принадлежало матери Адама, больше не снимается и кажется слишком тесным. Моя грудь тоже словно скована, а сердце колотится так громко, что, кто бы там ни был, он непременно услышит это, когда остановится прямо у ванной.

Ручка поворачивается очень медленно. Когда стоящий снаружи обнаруживает, что дверь заперта, он пытается снова. На этот раз более агрессивно. Я чувствую себя так, словно нахожусь в «Сиянии», но единственное окно в этой ванной сделано из витражного стекла: даже если бы оно открывалось, я бы никогда в него не пролезла, а падение с такой высоты на землю, вероятно, убило бы меня. Я ищу оружие — что угодно, чтобы защититься, но нахожу мало утешения в своей бритве[25] Gillette Venus. И все равно держу ее перед собой, а затем прижимаюсь к стене — отодвинуться еще дальше попросту некуда. Моя голая спина ощущает ледяную плитку.

На несколько секунд все стихает. Затем тишину нарушает удар кулаком в дверь. Мне так страшно, что я начинаю плакать, слезы текут по моим щекам.

— Амелия, ты там? Все в порядке?

Голос моего мужа одновременно смущает и успокаивает меня.

— Адам? Это ты?

— Кто же еще?!

Я открываю дверь и вижу, что он стоит в пижамных штанах, подавляя зевоту, с торчащими во все стороны волосами. Свет от старомодного подсвечника, который он держит в руках, отбрасывает призрачные тени по спальне, так что теперь я чувствую себя как в романе Чарльза Диккенса.

— Почему ты плачешь? Что случилось? — беспокоится он.

Мои слова, будто спотыкаются друг о друга, когда я спешу их выпалить.

— Ничего. Просто что-то разбудило меня, я услышала шум внизу, свет не горел, потом мне показалось, что кто-то поднимается по лестнице и…

— Это же был я, глупышка! Мне захотелось пить, и я пошел за водой. Но, полагаю, что все трубы замерзли, потому что ни один из кранов не работает.

— Нет воды?

— И электричества. Шторм, должно быть, вывел из строя генератор. Я пытался разыскать блок предохранителей, пока находился внизу, — на всякий случай, вдруг я смог бы что-то починить? Но безрезультатно. Хорошо, что у нас есть эти жуткие подсвечники!

Он опускает его ниже подбородка и корчит глупые рожицы точно так же, как дети делают это с фонариками на Хэллоуин. Мне становится лучше. Немного. По крайней мере, происходящему есть рациональное объяснение. И я даже чувствую смущение, оттого что, вероятно, выгляжу глупо.

— Мне показалось, я услышала внизу шум. Словно кто-то сновал туда-сюда. Я была так напугана…

— Мне тоже показалось, это меня и разбудило, — перебивает Адам.

Отступивший было ужас возвращается.

— Что?!

— Это была вторая причина, по которой я спустился вниз: хотел проверить, все ли в порядке. Но главные двери все еще заперты, другого пути ни внутрь, ни наружу нет, это место похоже на Форт-Нокс. Я хорошенько осмотрелся: ни грабителям, ни овцам не удалось проникнуть внутрь, все в норме. Так, как было. Кроме того, Боб залаял бы, если бы сюда вошел незнакомец.

Это правда: Боб действительно рычит, как только незнакомец подходит к входной двери нашего лондонского дома, но лишь до тех пор, пока мы ее не откроем. Тогда он виляет хвостом с удвоенной скоростью и переворачивается, чтобы показать посетителям свой животик — лабрадоры слишком дружелюбны, чтобы быть хорошими сторожевыми собаками.

Мы забираемся обратно в постель, и я задаю вопрос, на который Адам не любит отвечать.

— Ты когда-нибудь жалел, что у нас нет детей?

— Нет.

— Почему?

Я ожидаю, что муж сменит тему — так обычно и происходит дальше, — но он этого не делает.

— Иногда я рад, что у нас нет детей, потому что боюсь, что мы могли бы как-то облажаться с ними, как наши родители облажались с нами. Я думаю, может быть, наш род по какой-то причине подошел к концу.

Думаю, мне больше нравилось, когда он не отвечал. Мне неприятно, что он так говорит о нас, но часть меня задается вопросом: а что, если он прав? Я всегда чувствовала себя брошенной людьми, о которых имела глупость беспокоиться, включая моих родителей. Да, они погибли в автокатастрофе еще до моего рождения, однако результат — я росла в одиночестве — такой же, как если бы они намеренно отказались от меня. Когда вам некого любить или вы не были любимы в детстве, то каким образом вы сможете этому научиться?

Но разве любовь не похожа на дыхание? Разве это не инстинкт? Нечто данное нам безусловно, умение, с которым мы рождаемся? Или любовь — это как говорить по-французски? Если вас никто не научит, у вас не получится говорить бегло, а если вы не будете практиковаться, то забудете, как это делается.

Интересно, действительно ли мой муж все еще любит меня?

— Мне здесь не нравится, — признаюсь я.

— Да, мне тоже. Может быть, нам стоит уехать утром? Найти хороший отель где-нибудь в менее отдаленном месте?

— Звучит заманчиво.

— Хорошо. Давай попробуем немного поспать, пока на улице не рассветет, а потом соберемся и поедем. Может быть, тебе принять еще одну таблетку снотворного, вдруг поможет?

Я следую его совету, несмотря на предупреждения в аннотации, потому что устала, и, если завтра мне снова придется ехать несколько часов, мне необходимо немного отдохнуть. Но, прежде чем мои глаза закрываются, я замечаю, что «дедушкины» часы в углу комнаты остановились. Я рада, что, по крайней мере, они больше не разбудят нас среди ночи. Я прищуриваюсь и вижу, что они остановились на трех минутах девятого, что кажется странным — помнится, мы слышали их перезвон в полночь, — но мой разум слишком устал, чтобы даже попытаться понять. Адам обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я не могу вспомнить, когда в последний раз он делал так в постели или когда его присутствие давало мне ощущение безопасности. Похоже, эта поездка уже сблизила нас. Как обычно, он засыпает через несколько минут.

Адам

Я притворяюсь спящим и размышляю, как долго мне придется обнимать ее, прежде чем я смогу вернуться к тому, что делал внизу.

Амелии всегда было трудно заснуть, но таблетки помогают, и по мере того, как они действуют, ее дыхание меняется. Так что все, что мне нужно, это подождать. И прислушиваться. Так же, как я делал это немного раньше. Вторая таблетка должна подействовать — обычно так и происходит, даже когда я тайком раздавливаю их и кладу ей в чай. Она очень тревожный человек. И я делаю это для ее же блага. Как только она снова засыпает, я выскальзываю из-под одеяла, беру подсвечник и выхожу из комнаты как можно тише. На самом деле мне нет нужды освещать себе путь — я знаю, куда иду, — но я про себя отмечаю необходимость избегать самых шумных половиц: я помню, какие из них скрипят.

Боб следует за мной вниз по деревянной винтовой лестнице, и мне приходит в голову мысль — как же хорошо, что у меня есть собака, они такие любящие и преданные. Собаки не безжалостны и не подозрительны. Они не ревнуют и не затевают постоянных скандалов, чтобы в итоге вам было страшно находиться с ними рядом. Собаки не лгут. Возможно, с годами Боб стал немного глуховат, но он всегда рад меня видеть, в то время как Амелия видит вещи только со своей точки зрения.

Я устал. От всего этого.

Раньше я верил в любовь, правда, когда-то я верил также в Деда Мороза и Зубную Фею. Я слышал, что люди описывают брак как две недостающие части головоломки, которые складывают вместе и обнаруживают, что они идеально подходят друг другу. Но это абсолютно неправильно! Люди разные, и это прекрасно! Два кусочка разных пазлов не могут и не будут соответствовать друг другу, если только один из них вынужденно не согнется, не сломается, не деформируется, чтобы подогнать себя к другому. Теперь я осознаю, что моя жена потратила много времени, пытаясь изменить меня, заставить меня чувствовать себя незначительным, чтобы мы лучше подходили друг другу.

Никто не должен обещать любить кого-то другого вечно. Самое большее, что может сделать любой здравомыслящий человек, — это пообещать попытаться. Что, если тот, за кого вы вышли замуж или на ком женились, десять лет спустя станет неузнаваемым? Люди меняются, и обещания (даже те, которые мы стараемся сдержать) иногда приходиться нарушать.

Несколько месяцев назад я снова начал бегать. Писательство — это уединенная профессия, и к тому же малоподвижная. Я провожу пугающее количество времени, сидя на заднице в домике, и единственная часть моего тела, которая получает приличную тренировку, — мои пальцы, стучащие по клавиатуре. Боб выводит меня на прогулку раз в день, но, как и я, он стареет. Бег был необходим просто для того, чтобы привести себя в форму и попробовать лучше заботиться о себе. Но, конечно, моя жена усмотрела в этом план завести интрижку. Пару недель назад она выбросила мои кроссовки вместе с мусором за ночь до того, как мусорные баки были опустошены. Я видел, как она это делала. Это ненормальное поведение.

Я только что купил новые кроссовки, впрочем, они не единственная вещь в моей жизни, которая нуждается в замене. Может, я и не очень хорошо разбираюсь в лицах, однако могу понять, что выгляжу старше. Я чувствую это. Возможно, потому что все остальные в моей отрасли, похоже, теперь становятся моложе: руководители, продюсеры, агенты. В последний раз почти все мои собеседники в комнате сценаристов выглядели так, словно сбежали со школьных занятий. Раньше в их роли был я. Совсем недавно я тоже был новичком. Странное чувство, когда ты все еще ощущаешь себя молодым, но все вокруг начинают относиться к тебе так, будто ты старый. Мне всего лишь немного за сорок, и я пока не готов к выходу на пенсию.

Привлекают ли меня другие люди? Разумеется. Я человек, мы созданы для этого. Однако это никогда происходит из-за красивого лица — я все равно их не разбираю. В данном смысле люди для меня чем-то похожи на книги, и меня, как правило, искренне заводит то, что находится внутри, а не просто броская обложка. Признаюсь, в последнее время я много думал о кое-ком другом, представляя, как бы это было, если бы я был с ней. Но разве каждый из нас порой не позволяет себе маленькие фантазии? Всего лишь! И это не значит, что я действительно собираюсь претворять их в жизнь. В последний раз, когда я переспал с той, с кем не должен был, для меня все закончилось плохо. Я усвоил этот урок. Мне так кажется. Кроме того, я постоянно работаю, и сейчас у меня нет времени заводить интрижки. Я делаю все возможное, чтобы успокоить беспрестанную ревность своей жены, однако, что бы я ни говорил, она, похоже, просто неспособна мне доверять.

И в каком-то смысле она права.

Я никогда не был до конца честен с ней. Хотя это для ее же блага.

Есть так много вещей, про которые я не могу ей рассказать; как, например, про снотворное, которое я иногда добавляю в ее горячие напитки перед сном. Словом, о том, что ей не нужно знать. Это я отключил электричество, когда она была в склепе. Она не разбирается в блоках предохранителей — все, что мне нужно было сделать, это щелкнуть выключателем и закрыть люк. В тот момент я забыл о генераторе, но сейчас я и его вырубил, и в ближайшее время у нас не будет света.

Дерево

Слово года:

праведник — существительное.

Хороший человек.

Тот, кто добр и действует честно и достойно.

28 февраля 2013 года — наша пятая годовщина

Дорогой Адам!

Мне жаль, что я так ревновала в последнее время! Я надеюсь, что мы сможем забыть эти последние несколько месяцев. Было бы странно вообще не упоминать о детских вещах. Я не могу притворяться, будто ничего не произошло или что я не хотела быть матерью. Речь никогда не шла о том, чтобы иметь детей именно от тебя (извини), я просто хотела, чтобы у меня был мой ребенок. Я отказалась в жизни от многого и теперь, когда последний раунд ЭКО не сработал, знала, что не стоит снова пытаться забеременеть. Разбитое сердце убивало меня, а мое несчастье убивало наш брак.

Я все еще втайне надеялась, что это может вдруг случиться само собой, через какое-то время. Я читала истории о парах, которым удавалось, как только они переставали пытаться. Но жизнь не запланировала для нас такой вариант. В течение первых нескольких месяцев я все еще плакала каждый раз, когда у меня начинались месячные. Не то что бы ты спрашивал я тебе об этом говорила. Но думаю, что теперь я двинулась дальше или по крайней мере отошла достаточно, чтобы снова начать дышать. Жизнь может показаться дырявой, когда любви некуда деваться.

Боб не дитя, я это знаю, но я и впрямь порой отношусь к нему как к суррогатному ребенку. И последние несколько месяцев я с головой ушла в свою работу в приюте для собак. Неожиданно мне повысили зарплату, ненамного, тем не менее приятно чувствовать себя оцененной. И я поняла: я хороший человек. Невозможность забеременеть — не наказание, просто в моей судьбе это не запланировано. В детстве мне постоянно твердили, что я плохая, и иногда я продолжала верить в это. Но они ошибались насчет меня. Они все.

На прошлой неделе впервые за долгое время мы поссорились, помнишь? Я все еще чувствую себя виноватой из-за этого. Но, честно говоря, я убеждена, что многие жены отреагировали бы точно так же. Ты пришел домой пьяный и значительно позже, чем обещал. Возможно, это не взволновало бы меня так сильно, если бы я не потратила столько усилий на готовку. И вместо того, чтобы уловить мой молчаливый гнев, когда я устроила сцену, выбрасывая твой остывший несъеденный ужин в мусорное ведро, ты принялся рассказывать об Октобер О’Брайен. Молодая, отмеченная наградами ирландская актриса влюбилась в твой сценарий «Камень-ножницы-бумага». Она связалась с тобой через агента, и послеобеденная встреча на троих превратилась в выпивку и ужин на двоих. Только ты и она. Я совсем не беспокоилась, пока не погуглила фото девушки и не увидела, какая она красивая.

— Тебе необходимо встретиться с ней, — пробормотал ты с нелепой ухмылкой на лице. Твои губы были немного испачканы красным вином, по крайней мере, я надеялся, что это именно оно. — Ее мысли о том, как улучшить сценарий, просто… гениальны!

Я помогала тебе с этим сценарием много лет назад. Может, я и не голливудская актриса, но я читаю. Много. И думала, что команда под названием «Мы» проделала довольно хорошую работу.

— Она тебе понравится! — воскликнул ты, но я очень сомневалась в этом. — Она просто восхитительна… Такая очаровательная, и умная, и…

— Мне показалось, она недостаточно взрослая, чтобы пить, — перебила я. Я и сама выпила немного вина, пока ждала тебя.

— Не будь такой!

Видя выражение твоего лица, я с трудом удержалась, чтобы не влепить тебе пощечину.

— Какой — такой? Разве подобного уже не случалось? Актер или актриса говорят, что им нравится твоя история, что они не успокоятся, пока ее не снимут в Голливуде…

— Сейчас совсем другое дело.

— Неужели?! Девочка едва закончила школу…

— Ей за двадцать, и она уже получила премию Bafta…

— Ты тоже получил премию Bafta в свои двадцать, но это все равно не дало возможности делать то, что ты хочешь. Чтобы поддержать проект, нужен продюсер… или студия, а не…

— У меня гораздо больше шансов с такой актрисой, как Октобер. Стоит ей постучать в любые двери в Лос-Анджелесе, ей откроют. В то время как для меня, если я не получу в ближайшее время еще одну большую книгу для адаптации, все двери, похоже, начнут захлопываться.

Тут мне стало не по себе. Тебе было так тяжело в этом году! Тебе по-прежнему удавалось находить работу, но она тебе не слишком интересна. Я собиралась сменить тему, попытаться быть немного добрее, но ты набросился на меня:

— Жаль, что ты не настолько увлечена своей карьерой, иначе, вероятно, поняла бы.

— Это неправда, — запротестовала я, хотя так оно и было.

— Разве? Тебе уже много лет не повышали зарплату в «Баттерси», но ты все равно продолжаешь там работать.

— Потому что мне это нравится!

— Нет, потому что ты слишком боишься что-то поменять.

— Не все хотят править миром, некоторые просто хотят сделать его лучше.

Мысль о том, что ты не гордишься мной, оказалась совершенно разрушительной болезненной. Даже слишком. Знаю, ты думаешь, что я могла бы добиться большего, но в том, что этого не случилось, не только моя вина. Когда у человека, которого вы любите, в избытке яркие идеи, они могут полностью затмить ваши. И я все еще люблю тебя. Я растратила свои амбиции на твои мечты, отбросив собственные.

В ту ночь ты спал в комнате для гостей, но потом мы помирились. Как раз к нашей очередной годовщине.

Этим утром ты проснулся раньше меня, что практически неслыханно и неожиданно, учитывая, что прошлой ночью ты снова допоздна переписывал сценарий десятилетней давности. Когда ты принес поднос с завтраком в нашу спальню, я решила, что, вероятно, это происходит во сне. За все годы, что мы вместе, ты никогда ничего подобного не делал. Поэтому я заподозрила неладное.

Мы ели тосты и «свихнувшиеся» яйца, как я люблю их называть; «всмятку» — это твой любимый взрослый термин. Я с нетерпением ждала возможности провести день вместе, поэтому не понимала, почему ты встал так рано или почему так настойчиво торопишься отнести грязные чашки и тарелки обратно вниз.

— Нам некуда спешить, не так ли? — уточнила я.

Твое лицо ответило раньше, чем ты открыл рот.

— Мне очень жаль, но мне нужно встретиться со своим агентом. Это действительно не займет много времени…

— Но на эту годовщину мы договорились провести вместе целый день! Я даже взяла отпуск.

— И мы это сделаем, я отлучусь всего на пару часов. Я действительно думаю, что на этот раз «Камень-ножницы-бумага» удастся запустить. Я просто хочу поговорить с ним лично — ты же знаешь, это единственный способ узнать, что он на самом деле думает обо всем — пока проект снова набирает обороты. Посмотрим, согласен ли он с дальнейшими шагами и…

Я знаю, ты не мог видеть мою гримасу, но, должно быть, прочитал язык моего тела.

— Я помню, что сегодня наша годовщина, обещаю, что заглажу вину перед тобой, как только вернусь.

— Мы будем хотя бы ужинать? — спросила я

— Я буду самое позднее к пяти часам вечера. Позвоню тебе, как только закончу. И я принес тебе это.

То был билет на дневное шоу, которое я уже несколько месяцев мечтала посетить. Но в день открытия все места были раскуплены. Билет оказался на сегодня, так что, по крайней мере, у меня было развлечение, пока ты работаешь. Однако это означало, что ты предвидел, что мне нужно будет чем-то заняться. Причем без тебя. Ты приобрел лишь один билет. Я тоже преподнесла тебе подарок. На пятую годовщину нужно дарить что-то деревянное, поэтому я вручила тебе линейку с надписью:

«Женаты пять лет, кто бы мог подумать?»

Ты улыбнулся, и, держа на весу два галстука, попросил меня выбрать один из них. Честно говоря, я ненавижу оба, поэтому просто указала на тот, что с птицами. Это показалось странным, учитывая, что обычно ты никогда не наряжаешься для встречи со своим агентом.

— Это не для меня, а для тебя, — проговорил ты, точно прочитал мои мысли.

Ты завязал мне шелковым галстуком глаза, взял меня за руку и повел вниз по лестнице.

— Я не могу выйти на улицу в ночной рубашке! — запротестовала я, когда услышала, как ты открываешь входную дверь.

— Конечно же, можешь, ты все еще выглядишь так же прекрасно, как в тот день, когда мы поженились, и, кроме того, это единственный способ показать тебе твой настоящий подарок на годовщину.

— Я думала, это поход в театр, — удивилась я.

— Сделай одолжение, доверься мне.

— Не могу, уж извини. Кредит доверия почти исчерпан.

— Подарок в этом году должен быть из дерева, верно?

Я сделала еще несколько неуверенных шагов, холодная тропинка кусала мои босые ступни, пока они не достигли травы. Мы остановились, и ты снял с моих глаз импровизированную повязку. Посреди того, что раньше было моей идеальной лужайкой, росло маленькое уродливое деревце без листьев.

— Это дерево, — произнес ты.

— Я вижу.

— Я знаю, ты всегда хотела магнолию, так что…

— Вот оно что. — Похоже, тебя обидела моя реакция. — Прости, это очень мило с твоей стороны. Мне нравится. Я имею в виду скорее не то, как оно выглядит прямо сейчас, но, когда распустятся цветы, держу пари, это будет потрясающе. — Ты просиял. — Спасибо, это идеальный подарок. А теперь иди и сделай так, чтобы твой сценарий превратился в голливудский блокбастер и мы с Бобом могли пройти по красной ковровой дорожке на Лестер-сквер.

Получив мое разрешение, ты сразу вышел за дверь, и я в очередной раз осталась одна на нашу годовщину.

Оглядываясь назад (делать это такая скука!), я думаю, что все бы сложилось хорошо, если бы в этот день в театре не сработала пожарная сигнализация. Все зрители были эвакуированы вскоре после поднятия занавеса. Приехала пожарная команда, и, разумеется, представление, которое я должна была посмотреть, отменили.

Вот почему я вернулась домой раньше, чем планировала.

В метро я поймала себя на том, что пялюсь на парочку напротив. Они были нашего возраста, но держались за руки и улыбались друг другу, как два влюбленных подростка. Ставлю десятку на то, что они всегда отмечали годовщины вместе. И я принялась размышлять, где находимся мы по шкале нормальности. Жюри в моей голове все еще не приняло решение по этому вопросу, когда я вернулась на станцию Хэмпстед. Небеса разверзлись, пока я шла к дому, и я промокла до нитки. Открывая садовую калитку, я ощутила необъяснимую ярость при виде посаженной тобой уродливой магнолии и, подойдя к входной двери, почувствовала, что мои руки дрожат от раздражения и холода.

Пытаясь вставить ключ в замок, я услышала женский смех, доносящийся изнутри. Открыв дверь и войдя внутрь, я в первое мгновение решила, что, вероятно, сплю. Голливудская актриса пила вино на моей кухне! С тобой! В нашу годовщину!

— Что ты делаешь дома так рано? — спросил ты, глядя так же ошарашено, как и я.

— Спектакль отменили, — промямлила я, зло уставившись на девушку — я ничего не могла с собой поделать. Октобер О’Брайен в реальной жизни оказалась еще красивее, чем на фотографиях, обнаруженных в Интернете. Ее чрезвычайно бледная, похожая на фарфор кожа была безупречна, а медные волосы, подстриженные в стиле пикси, сияли в свете наших кухонных ламп. Если бы у меня была такая прическа, я бы выглядела, как мальчишка, но она напоминала счастливую эльфийскую принцессу с большими зелеными глазами и широкой белозубой улыбкой. Даже в свои двадцать лет я никогда не выглядела настолько привлекательно.

Спохватившись, ты просто представил нас друг другу, будто прийти домой и обнаружить, что твой муж пьет вино с другой женщиной, которую ты видела только по телевизору и в фильмах, было абсолютно нормально. Я уже собиралась выставить себя полной идиоткой, но тут безупречные красные губы Октобер расплылись в улыбке, и она объяснила то, что должен был объяснить ты.

— Так приятно познакомиться с вами, — промурлыкала она, протягивая идеально ухоженную руку. Какое-то мгновение я не была уверена, пожать ее, поцеловать или отшвырнуть. У меня почему-то возникло странное желание сделать реверанс. — Вчера вечером ваш муж признался, что никогда не готовил вам праздничный ужин. Я заявила, что не хочу иметь ничего общего с его сценарием, пока эта ситуация не будет исправлена, и когда выяснилось, что он не умеет готовить, я предложила свою помощь. Предполагалось, что это будет сюрприз… но, похоже, он не удался?

Я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло сразу по нескольким причинам.

Сначала я пожалела, что не убралась в холодильнике, потом запаниковала из-за состояния наших старых кастрюль и сковородок — беспокоилась, что она, должно быть, думает обо мне, о нас и о состоянии нашей кухни. Потом я пожалела, что не накрасилась получше, потому что рядом с этим волшебным созданием я чувствовала себя старой потрепанной летучей мышью.

Мне не стоило беспокоиться. Не думаю, что когда-либо встречала более добрую или щедрую женщину — неудивительно, что ты захотел с ней работать. Даже Боб влюбился в нашу гостью — правда, этот-то любит всех. Я настояла, чтобы Октобер осталась и поужинала с нами, — ты не возражал, — переоделась в сухую одежду, открыла еще одну бутылку, и мы провели невероятно чудесный вечер. Все три блюда были восхитительны, особенно шоколадный пудинг. Я всегда думала, что меня смутит встреча с кем-то вроде Октобер О’Брайен. Она такая потрясающая, успешная и умная… Но она была совершенно очаровательной, скромной и милой. Это заставило меня понять, что, независимо от того, кем все считают знаменитостей, они просто люди. Как ты и я. Даже те, что пугающе красивы.

— Я знал, что ты тоже ее полюбишь, как только встретишься с ней, — сказал ты, когда Октобер ушла.

— Ты был прав, но тебя я люблю больше.

— Практически всегда? — спросил ты и улыбнулся. — Так ты не против, что я теперь работаю с ней? И ты не будешь ревновать?

— Кто сказал, что я ревновала?! — взмутилась я, и ты поднял бровь.

— Тебе и не нужно. Она прекрасна, но она всего-навсего актриса.

— Ты считаешь меня красивой?

— Ты мой СВЧ, — ответил ты.

— СВЧ?!

— Самый Важный Человек.

Спасибо тебе за замечательный юбилей в этом году, который я, конечно, не забуду.

Пять лет. Куда они делись? Так много воспоминаний, в основном счастливых, и я с нетерпением жду возможности в будущем создать с тобой еще больше. Я подозреваю, что у каждого есть Самый Важный Человек. Я — твой, а ты — мой. Отныне и навсегда.

Твоя жена. ХХ

Робин

Робин сидит абсолютно неподвижно, спрятавшись в холодном, темном углу часовни, в ожидании, пока гости снова поднимутся наверх. Мужчина спускался дважды и чуть не поймал ее. Она задумывается, узнал бы он ее сейчас вообще. Даже не беря в расчет его слепоту на лица, она предполагает, что, вероятно, с тех пор как они виделись в последний раз, слишком сильно изменилась.

Войдя внутрь более часа назад, Робин подумала, что они легли спать, и ей пришлось спрятаться, когда она услышала, как кто-то спускается по старой деревянной винтовой лестнице. Ему каким-то образом удалось избежать всех самых скрипучих ступеней. К счастью, в гостиной, которую она всегда считала скорее библиотекой, где вдобавок имеются диваны, было много укромных мест, а книжные шкафы обеспечивали достаточное укрытие, пока она разглядывала этого мужчину. Затем она вошла в потайную комнату. Секреты — это загадка только для тех людей, которые их еще не знают. Если ими поделиться, они могут обратиться ложью, и подобно гусеницам, превращающимся в бабочек, красивая ложь может улететь далеко-далеко. Об этой старой часовне Робин известно все: она когда-то в ней жила.

Она и сейчас могла обретаться здесь, если бы захотела, но предпочитает этого не делать.

Теперь Робин не любит задерживаться в этом месте дольше, чем это необходимо. Ей всегда приходится набираться колоссального мужества, чтобы войти в эти старые двери, и в тех редких случаях, когда этого нельзя избежать, она делает все, что требуется, как можно быстрее. Гости тоже захотели бы убраться, если бы знали правду о том, где они остановились, но люди видят только то, что хотят видеть.

Потайная комната спрятана за библиотекой, и Робин ненавидит эту часть часовни больше всего. Это помещение достаточно легко найти за книжным шкафом — если знать, где искать, — однако нужно быть внимательным и напрягать зрение. Большинство людей идут по жизни расслабленно, не глядя по сторонам. А с помощью книг очень удобно многое скрывать, особенно с помощью закрытых книг, как и с помощью закрытых людей.

Некоторые воспоминания вызывают клаустрофобию; их разнообразие, всплывающее в этой комнате, всегда душит ее. Робин старается не двигаться, насколько это возможно, изучает паркетный пол, будто разгадывает головоломку, при этом изо всех сил пытается не смотреть ни на что, напоминающее ей о прошлом. Но мысли не подчиняются приказам; они приходят и уходят, когда им заблагорассудится.

Луна сегодня полная и яркая. Она сияет сквозь витражи, отбрасывая ряд узоров, которые кажутся странными и незнакомыми. Вид собственной тени привлекает внимание Робин и заставляет ее почувствовать себя ребенком. Даже тень выглядит печальной! Робин не собирается сжимать кулак, но, когда понимает, что ее силуэт на стене повторяет за ней движения, поднимает руку выше, меняя форму пальцев. Сначала камень. Затем плоская, как бумага, ладонь. Затем она делает движение, напоминающее ножницы, и улыбается.

Убедившись, что стало безопасно, Робин встает, чтобы уйти. Она замирает, когда ей кажется, что она кого-то видит, но это всего лишь ее собственное отражение в зеркале над каминной полкой. Зрелище поражает: она почти не узнает саму себя. В ее маленьком домике нет зеркал. Женщина в отражении, смотрящая на нее сейчас, выглядит такой старой, а бледная кожа настолько белая, что ее можно принять за привидение.

Робин лезет в карман за ключом, чтобы запереть за собой потайную комнату, но вместо него пальцы находят кое-что другое, дающее ей легкое ощущение столь необходимого комфорта: ее любимую красную помаду. Она съелась до расплющенного обрубка. Робин помнит, как впервые воспользовалась ею: в ту ночь шел дождь и ей причинили боль. Но это подчеркнуло важность того, что не стоит доверять никому, кроме себя.

Лучшие уроки часто те, которые мы получаем, не осознавая этого.

Робин использует крошечный кусочек помады — бережно, стараясь сохранить на подольше, — затем любуется своим новым отражением в зеркале. Она снова улыбается, однако это не слишком-то получается, и вскоре уголки ее рта опускаются вниз. Тем не менее она выглядит лучше, и это придает ей смелости, чтобы сделать то, ради чего она сюда пришла.

Посетители не выглядели счастливыми ни когда только-только прибыли, ни когда она наблюдала за ними через окно. Проводя пальцами по корешкам книг в гостиной, она отметила, что эти люди все еще не кажутся счастливыми. Она слушала их разговор в спальне наверху: их голоса доносились до нее, их слова будто бы отражались от высокого сводчатого потолка прямо в ее уши.

Ей кажется странным, что гости наивно предположили, будто могут остановиться здесь бесплатно. Только дураки верят, что можно получить что-то просто так. Ей пришлось подавить смех, когда она услышала, как они договариваются уехать утром. Но ее веселье вскоре переросло в гнев. Это самая большая проблема современных людей: они не ценят то, что у них есть, они всегда хотят большего. Они не хотят работать для этого. Они не хотят его заслужить. И они жалуются и стонут, как избалованные дети, когда не добиваются своего. Слишком много людей думают, будто мир им чем-то обязан, и обвиняют других за свой собственный неудачный жизненный выбор. И все полагают, что могут просто сбежать, если что-то пойдет не по их плану.

Здесь такого не произойдет.

Гости вольны твердить все, что им заблагорассудится, они могут даже верить в сказанное, если это поможет им заснуть, положив головы на ее подушки. Шторм снаружи, возможно, и прекратился — на данный момент, — но завтра утром отсюда никто не уйдет. После того, что она уже видела и слышала, Робин абсолютно убеждена, что по крайней мере один из них никогда больше не покинет это место.

Амелия

На улице все еще темно, но я встряхиваю Адама, чтобы он проснулся.

— Боб ушел. Не могу его найти!

Я нетерпеливо наблюдаю, как мой муж протирает заспанные глаза, моргает в темноте и оглядывает спальню. Пахнет так, как будто мы сейчас находимся внизу — этот затхлый запах старых Библий и слепой веры… Единственный источник света — пламя свечи, которую я держу в руках, и Адаму требуется некоторое время, чтобы вспомнить, где мы. Подозреваю, что здесь так же холодно, как и на улице, поскольку электричество отсутствовало всю ночь, и он инстинктивно натягивает на себя одеяло.

Я стаскиваю его обратно.

— Ты меня слышал? Боб пропал!

— Он спал на лестничной площадке, — бормочет Адам, подавляя зевок.

— Ну да, а сейчас его там нет.

— Может быть, он спустился вниз…

— Там его тоже нет! Я обыскала все помещение, его здесь нет!

Теперь и Адам выглядит обеспокоенным.

Он наконец понял смысл моих слов. Непривычное выражение тревоги на его лице заставляет меня почувствовать себя еще хуже — это я сейчас крайне обеспокоена, а не он. Когда я очень сильно волнуюсь, он всегда остается спокойным. Мы уравновешиваем эмоции друг друга, так устроен наш брак. Или был устроен.

— Ну, парадные двери определенно заперты, а у Боба нет ключа, так что он должен быть где-то здесь. Сейчас вместе поищем, — говорит Адам, зажигая вторую свечу и натягивая джемпер поверх пижамы в слабой попытке побороть холод. — Уверен, если мы положим ему в миску немного еды, он прибежит — как обычно.

Адам все еще наполовину спит, тем не менее вылезает из постели и спешит на лестничную площадку. Он останавливается, чтобы осмотреть пустую собачью лежанку (будто я могла выдумать, что Боб пропал!), затем спешит впереди меня вниз по лестнице. Идя следом, я замечаю, что он намеренно пропускает некоторые ступеньки — те, которые громко скрипят.

— Как ты узнал, куда не следует наступать? — спрашиваю я, следя за ним чуть внимательнее.

— Что? — не понимает он.

— Ты пропустил некоторые ступеньки. Те, которые с дефектом.

— О… ну, это меня раздражает. Как скрипучие шкафы или двери.

— Но мы прибыли только прошлой ночью! Как ты узнал, какие…

— Возможно, я не в состоянии запомнить лица, но факты, цифры или вещи, которые большинство людей упускают из виду, — например, какие ступеньки издают неприятный звук, — как правило, остаются в моей памяти. Ты же знаешь об этой моей способности.

Адам действительно часто запоминает странные детали. Своего рода фотографическая память на пустяки. Я решаю выбросить это из головы. Сейчас у нас есть более серьезные проблемы, о которых стоит волноваться, и вместе мы обыскиваем каждый уголок каждой комнаты в поисках пропавшей собаки.

— Ничего не понимаю! Двери все еще заперты, он не мог выйти, — теряется Адам.

— Ну не растворился же он в воздухе! — с досадой бросаю я, насыпая немного корма в миску Боба и зовя его по имени. Приглашение встречено молчанием, которое звучит еще более зловеще, чем раньше. Я не знаю, что делать. Беру свой телефон, но, разумеется, сети нет, да и кому мне звонить, даже если бы она была?

— Нужно все-таки поискать снаружи, — предлагает Адам, и мы спешим в комнату для обуви.

Он отпирает старые двери часовни и распахивает их.

Сцена, которую они открывают нашему взору, заставляет нас замереть на полпути.

Вдалеке из-за горы начинает подниматься солнце, и снаружи как раз достаточно света, чтобы мы могли увидеть пласт снега выше моих колен. Все покрыто толстым белым покрывалом, я едва могу разглядеть очертания нашей машины на подъездной дорожке. Если Боб действительно где-то там, в таком глубоком сугробе он долго не протянет.

Адам словно читает мои мысли и делает все возможное, чтобы успокоить нарастающую панику.

— Ты видела, как я открывал двери: они определенно были заперты. Сугробы выше Боба: даже если бы он мог выбраться, он бы в них не полез. Этому псу даже дождь не нравится. Он должен быть внутри. Ты заглядывала в склеп?

— После прошлой ночи? Имея только свечи? Конечно нет.

— Я воспользуюсь фонариком на телефоне, — говорит он.

Я собираюсь поправить его: он забыл, что его мобильный все еще в Лондоне! Но затем наблюдаю, как он спешит к старой кожаной сумке, которую использует для рукописей. Это так безвкусно, что я обязана купить ему что-нибудь новенькое. Он лезет внутрь и достает свой телефон.

Тот, который притворно искал в бардачке, точно зная, где он на самом деле.

Причина, по которой человек лжет, почти всегда более интересна, чем сама ложь. Мой муж не должен врать, у него это не очень хорошо получается.

Адам

Я хватаю свой мобильный, включаю фонарик и спешу к люку. Тот закрыт, так что я не понимаю, как Боб мог бы туда попасть, но это единственное место, которое мы еще не осмотрели. Я открываю крышку и бросаюсь вниз по каменным ступеням так быстро, как только осмеливаюсь. Все, что я нахожу, — это те же пыльные винные шкафы и грязная самодельная брошюра на полу: «История часовни Блэкуотер».

Я уверен, что раньше ее не было.

— Боба здесь нет, — кричу я, поднимаясь по ступенькам и одновременно листая книжицу.

Амелия не отвечает, просто смотрит. Уверен, если бы я мог видеть выражение ее лица, это было бы неприятно — ее руки сложены на груди, и она стоит в такой позе, которая означает проблемы. Для меня.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Мне казалось, несколько часов назад ты не мог найти свой телефон! — выпаливает она.

Попался!

Чувство вины, которое я испытываю в первое мгновенье, быстро сменяется гневом.

— Ну, к счастью, я заметил, как ты вытащила его из машины, прежде чем мы уехали. Ты солгала мне об этом и уже несколько недель ведешь себя странно. Есть еще что-нибудь, о чем ты мне лгала? Боб действительно пропал?

— Не говори ерунды. Ты же знаешь, я люблю Боба!

— Я думал, ты любишь меня.

Мысль о том, что Амелия имеет какое-то отношение к исчезновению Боба, абсурдна, но после ее недавнего безумного поведения я не знаю, что и думать.

— Все, чего я хотела, это хорошо провести выходные вдали от дома. И на этот раз — только вдвоем, а не ты, я и твоя чертова работа. Сценарии, книги, сценарии… Кажется, это всё, что тебя волнует в наши дни. Вот почему я вытащила твой телефон из машины. Ты проводишь слишком уж много часов, уставившись в него, заставляя меня чувствовать себя невидимой.

Тут она начинает плакать — это ее бесплатная карточка «Выход из тюрьмы», — и я не могу больше сердиться. Однако это не значит, что я честен во всем.[26]

— У тебя есть сигнал на телефоне? Можешь кому-нибудь позвонить? — спрашивает она.

У меня другой оператор, так что это разумный вопрос.

— Нет. Я уже проверил.

Язык ее тела говорит о том, что она испытывает облегчение, но это странно. Должно быть, я неправильно ее понимаю. Я ненавижу то, какие мы теперь, однако в этом нет моей вины. Если вы лишились доверия, то вряд ли сможете вернуть, а позаимствовать — невозможно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я произношу эти слова так тихо, что сам удивляюсь тому, как она их услышала.

Амелия отступает от меня на шаг.

— Что такое?

— Прошлой ночью… Я спустился не потому, что хотел пить. Я увидел здесь… кое-что перед тем, как мы легли спать. Я не хотел тебя пугать, поэтому подождал, пока ты уснешь, а потом пошел вниз, чтобы попытаться разобраться. Ты и так была изрядно расстроена после инцидента со склепом; я не хотел усугублять ситуацию…

— Пожалуйста, не мог бы ты перейти к делу?

— Безусловно, если ты не будешь перебивать.

— Что ты обнаружил?

— Это, — говорю я, открывая один из кухонных ящиков. Он битком набит старыми газетными статьями об Октобер О’Брайен. — Она актриса, которая…

— Я знаю, кто она, Адам. Мне, вероятно, не удастся это забыть, — огрызается Амелия, вытаскивая одну за другой аккуратные газетные вырезки и выкладывая их на кухонный стол. — Я только не понимаю, почему они оказались здесь.

— А только что я нашел в погребе вот это. Даже хотел спрятать, ведь эти выходные так много значили для тебя, и я помню, что ты не любишь тайны.

Я показываю ей брошюру.

— Что это?

— Тебе лучше просто прочитать самой. Не думаю, что нам здесь действительно рады.

— Тогда зачем предлагать бесплатные выходные в качестве приза? Они пригласили нас.

— Кто именно?

Амелия не отвечает, потому что не знает.

Она берет тонкую книжицу, напечатанную на белой бумаге, немного медлит, словно боится ее открывать. Я молча наблюдаю, как она читает.

«ИСТОРИЯ БЛЭКУОТЕРСКОЙ ЧАСОВНИ

Часовня стояла на этом месте, рядом с озером Блэкуотер, с середины девятого века. Она уже несколько лет находилась в запустении, когда нынешние владельцы приобрели здание и прилегающую к нему землю. Они решили упорным трудом и большой любовью превратить это заброшенное здание в красивый дом.

Оригинальные элементы включают в себя несколько резных камней, которые датируются 820–840 годами, и это одна из старейших зарегистрированных шотландских часовен. Известно, что она не использовалась по своему истинному назначению с тех пор, как в 1948 году осталась без своего последнего священника, отца Дугласа Далтона. Нет никаких сохранившихся свидетельств о его пребывании здесь, только местные (необоснованные) слухи о том, что он разбился насмерть, упав с колокольни.

Согласно другим источникам, по мере старения местного населения прихожан просто не осталось, и именно поэтому часовня была заброшена. О ее истинной истории было известно не так много, пока не начались строительные работы по превращению разрушающихся развалин в пригодное для жизни пространство.

Благодаря работам по укреплению фундамента удалось определить, что в 1500-х годах часовня в подземной своей части использовалась в качестве тюрьмы для ведьм. В стенах склепа были найдены железные кольца, в которые перед сожжением на костре заковывали женщин и детей, обвиненных в колдовстве. Кости более сотни осужденных были найдены погребенными в полу вместе с их потомками. Анализы показали, что один из скелетов принадлежал пятилетней девочке.

Коллекция местных баек и городских легенд содержит однотипные истории о часовне Блэкуотер. Большинство из них представляют собой рассказы о призрачных фигурах, которые ночью можно увидеть парящими над озером. Есть несколько историй о женщинах, одетых как ведьмы, с обожженными лицами и опаленной одеждой. По слухам, они бродят вокруг здания после захода солнца, заглядывая через витражи внутрь в поисках своих умерщвленных детей. За последние годы в местной прессе появилось несколько сообщений о подобных наблюдениях, и это напугало людей настолько, что они стали держаться подальше часовни.

Почти все строители, участвовавшие в реконструкции здания, заявляли, что, находясь в склепе, чувствовали аномальный холод. А некоторые утверждали, что слышали, как кто-то шепотом произносит их имена, когда они спускались в подземелье. Однако важно отметить, что не все, кто посещает часовню Блэкуотер, становятся свидетелями паранормальной активности или привидений.

Мы надеемся, что пребывание у нас вам понравится».

Амелия

— Нам нужно найти Боба и убраться отсюда, — говорю я, закончив читать.

Адам кладет брошюру и газетные вырезки об Октобер О’Брайен в кухонный ящик, затем плотно закрывает его, словно то, что они исчезнут из виду, может помочь. Я пока не представляю, какая связь существует между Октобер и этим местом, но, кажется, муж не в силах смотреть мне в глаза.

— Я не хотел тебя пугать…

— Я не испугалась. Я разозлилась, — перебиваю я. — Я не верю в призраков. Кто-то пытается нагнать страха. Пока непонятно, кто и почему.

— Не уверен, что мы должны спешить с выводами.

— Согласна. Мы должны найти Боба, собрать вещи и поспешить уехать.

На то, чтобы одеться, уходит меньше пяти минут. После того как мы снова облазили всю часовню и не обнаружили Боба, остается попытаться найти его снаружи.

Теперь, когда снег прекратился, мне кажется, что я попала в картину. С тех пор как я проснулась, небо из черного окрасилось сначала в серый цвет, а затем в бледно-голубой, и теперь я вижу гораздо больше, чем вчера в темноте, когда мы только приехали. Вдалеке виднеются заснеженные горы и густые леса. Стайка серебристых облаков отражается на спокойной, зеркальной поверхности огромного озера, а старая белая часовня, кажется, сияет в лучах раннего утреннего солнца. Потом я замечаю колокольню и вспоминаю прошедшую ночь. Ту часть стены, которая обрушилась, невозможно не заметить. Неудивительно, что табличка на двери гласила «Опасно».

— Адам…

— Что?

— Рухнувшая стена…

— Что с ней?

— Что, если Боб каким-то образом добрался до колокольни и поврежденной стены и упал?

— Тогда бы он разбился и лежал в снегу.

Мне не нравится такой ответ, но я знаю, что Адам прав. Мы молча начинаем поиски снаружи. Это, несомненно, один из самых красивых и нетронутых уголков мира, тем не менее я не могу дождаться, когда уеду отсюда.

Я не взяла с собой подходящую для такой погоды одежду или обувь. Сугробы чересчур высоки, но у нас нет другого выбора, кроме как пробираться по ним в кроссовках. Мои носки и ступни промокают за считанные секунды, а нижняя половина джинсов отяжелела от ледяной влаги. Я так беспокоюсь о собаке, что почти ничего не замечаю. Увидев это место при дневном свете, можно в полной мере оценить изолированность и масштаб огромной долины, в которой очутились. Мы не находим свою собаку, но вскоре узнаём, куда из здания делись ванны. Они стоят на когтистых лапах недалеко от заднего входа, наполненные растениями — судя по всему, вереском различных оттенков розового и фиолетового.

Это не единственное неожиданное открытие.

Мы натыкаемся на небольшое кладбище — полагаю, этого можно было ожидать — с рядами старых надгробий, почти полностью скрытых снегом. Вокруг часовни торчат темные деревянные скульптуры — по меньшей мере две или три в каждом направлении, куда я смотрю. Выточенные вручную кролики, которые, кажется, выпрыгивают из мерзлой земли, большая черепаха и гигантские деревянные совы, сидящие на пнях, из которых они были вырублены. У всех огромные глаза, которые таращатся на нас, словно им так же холодно и страшно, как и нам. Даже на деревьях вырезаны лица, и невозможно отделаться от мысли, что за тобой наблюдают.

Я снова и снова зову Боба, но после двадцати минут хождения по кругу я не знаю, что делать. Человек, не имеющий собаки, не понял бы, что это так же тяжело, как потерять ребенка.

— Как думаешь, его кто-то похитил? — спрашиваю я, когда у нас, кажется, заканчиваются все остальные идеи.

— Зачем кому-то это делать? — возражает Адам.

— А почему вообще кто-то что-то делает?!

— И кто же это мог быть? Мы находимся у черта на куличках.

— А как насчет того маленького домика с соломенной крышей, мимо которого мы проезжали?

— Он казался пустующим.

— Разве мы не должны проверить?

Он качает головой.

— Мы не можем просто обвинить кого-то в…

— Конечно нет, но мы могли бы попросить их о помощи! Они намного ближе к главной дороге, чем мы, так что, возможно, у них все еще есть электричество… или, по крайней мере, телефон, которым мы сможем воспользоваться. Это не так далеко, можно дойти пешком. Стоит попробовать, не так ли? Если Боб каким-то образом сбежал, они могли его видеть.

Адам на самом деле никогда не хотел заводить щенка. Мешали детские воспоминания, которые до сих пор преследуют его в ночных кошмарах. Его можно понять. Однако все изменилось, когда он увидел Боба. Мой муж порой хорошо это скрывает, но я знаю, что он любит эту собаку так же сильно, как и я.

— Ладно, пошли, — говорит Адам. Он берет меня за руку, и я позволяю ему это.

Озеро частично замерзло, и мои мысли снова обращаются к Бобу. Он ненавидит дождь, или мокрый снег, или просто снег, или все, что падает с неба. Зато он любит воду — всегда плюхается в реку или бежит к морю. Хотя, конечно, наш глупый старый пес знал бы, что нужно держаться подальше от замерзшего озера. Я стараюсь не думать об этом, пока мы тащимся к коттеджу, виднеющемуся вдалеке. За исключением скрипа наших шагов, утрамбовывающих свежий снег, в холодном воздухе ни звука. Тишина может казаться жуткой, когда ты к ней не привык, а я, живя в Лондоне и работая в «Баттерси», определенно не привыкла. Иногда я даже во сне слышу лай собак. А сейчас вокруг царит безмолвие. Неестественное. Здесь даже не поют птицы. Задумавшись об этом, я не могу припомнить, чтобы встречала нечто подобное.

Домик оказался дальше, чем нам показалось, нам потребовалось больше пятнадцати минут, чтобы до него добраться. Это крошечное сооружение с побеленными стенами, такими же, как в часовне, и соломенной крышей. Напоминает жилище хоббитов. Он такой маленький и уединенный, что я не могу себе представить, зачем кому-то может понадобиться в нем жить, но снаружи припаркована машина, почти полностью скрытая от посторонних глаз: это вселяет в меня надежду, что кому-то все-таки понадобилось. Это большой автомобиль, возможно, старый «Ленд Ровер». Трудно сказать, так как он наполовину занесен снегом. В любом случае, я уверена, что в такую погоду он справится лучше, чем моя машина.

Я прочищаю горло, прежде чем постучать в ярко-красную дверь. Я почему-то нервничаю и даже не знаю, что скажу, если кто-нибудь откроет.

Мне не стоило беспокоиться; этого не происходит.

Странно, что никто не реагирует на стук, потому что я могу поклясться, что слышала голоса, когда мы шли по тропинке — возможно, радио или кто-то приглушенно разговаривал с ребенком. Я смотрю на Адама, который пожимает плечами, затем стучу снова. На этот раз немного жестче. Ответа по-прежнему нет, вообще никаких признаков жизни.

— Посмотри на это, — шепчет Адам, уставившись на крышу.

Я решила, что он имеет в виду солому, но, подняв глаза, увидела дымящуюся трубу. Кто-то точно должен быть внутри.

— Может быть, они нас не слышат, — предполагает он. — Ты оставайся здесь, а я быстро осмотрю заднюю часть.

Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить, и его нет так долго, что меня одолевает беспокойство.

— Ну, видел что-нибудь? — выпаливаю я, когда он наконец возвращается. Возможно, это просто из-за холода или моего воображения, но он выглядит бледнее, чем раньше.

— И да и нет, — отвечает он.

— В каком смысле?

— На заднем дворе полный беспорядок, все заросло, и там даже туалет на улице. Впрочем, хотя бы ванны не валяются, но думаю, что здесь живет кто-то старый. Другой двери нет, только пара грязных окон. Я увидел внутри женщину, сидящую у очага.

— Прекрасно…

— Боюсь, что не совсем, — говорит он, прерывая мои позитивные мысли своими негативными. — Я постучал в окно, чтобы привлечь внимание, и, думаю, напугал ее.

— Что ж, это понятно — сомневаюсь, что у нее здесь бывает много посетителей. Мы можем просто извиниться. Я уверена, она захочет помочь, как только мы все объясним.

— Я сомневаюсь. Повсюду были свечи…

— Ну, если отключили электричество, вероятно, без них там было бы довольно темно.

— Нет, понимаешь, они везде. Их сотни! А она была похожа на ведьму, произносящую заклинание.

— Не будь идиотом! Из-за этой дурацкой брошюры тебе в голову лезут глупые мысли…

— Это еще не все. У нее на коленях сидело животное.

Я представляю бедного Боба, и мне становится дурно.

— Что за животное?

— Белый кролик… кажется… — Облегчение прогоняет мой страх. На мгновение я испугалась того, что может сообщить Адам. — У меня было недостаточно времени, чтобы разобраться, прежде чем она увидела меня.

— И что произошло, когда она увидела?

— Она долго смотрела на меня, а потом просто подошла к окну, так близко, как я сейчас к тебе. Продолжая держать в руках жирного белого кролика, если я правильно разглядел. Затем она задернула шторы.

Робин

Робин не просто задернула один комплект штор, она задернула их все.

Она также задула все свечи — их было всего несколько штук, а не сотни, но мужчины склонны к преувеличениям, — и осталась сидеть в темноте, ожидая, когда ее сердце перестанет биться так быстро. Ей никогда не приходило в голову, что кто-то может быть настолько груб, чтобы вторгнуться на ее территорию, обойти дом без приглашения и заглянуть через стекло, будто она животное в зоопарке. Занавески на самом деле вовсе не занавески — это старенькие простыни, прибитые над окнами. Она замечает, что потертая ткань приобрела желтый оттенок. Это от табачного дыма. Раньше они были белыми. Однако не имеет значения, каким что-то было раньше, главное, чтобы оно продолжало выполнять свое предназначение. И вещи не обязательно должны быть красивыми, чтобы служить какой-то цели. Робин, может, не настолько привлекательна, как прежде, но у нее есть полное право находиться здесь.

В отличие от них.

В детстве, когда ей становилось страшно, Робин нередко сидела в темноте совсем как сейчас. Это было довольно частым явлением. Чтобы попытаться успокоиться, она делает то же, что и тогда: скрещивает ноги, закрывает глаза, затем сосредоточивается на своем дыхании. Медленные, глубокие вдохи.

Вдох… и… выход. Вдох… и… выход. По крайней мере, ее видел только он, и это радует.

Задумавшись, она осознаёт очевидное — конечно, эти двое должны были прийти сюда в поисках помощи — она просто раздражена тем, что им удалось застать ее врасплох.

Робин становится интересно, о чем они сейчас думают.

Вряд ли это нормальная ситуация для них обоих. Отнюдь. И она ожидает, что стресс и страх должны бы начать сказываться. Супружеские пары всегда думают, что знают своих партнеров лучше, чем кто-либо другой, особенно когда у них за плечами пара лет, но это не обязательно правда. У Робин есть такая информация о каждом из них, которая, она уверена, им друг о друге неизвестна.

Она видела, как он смотрит на кролика у нее на коленях со смесью ужаса и отвращения на лице. Но кролик Оскар — ее единственный компаньон в эти дни. Как и его хозяйка, он раб привычки и всегда стремится вскочить в кресло после завтрака, состоящего из травы, свежих овощей или — когда идет снег — консервированного детского питания. По крайней мере он настоящий, в отличие от персонажей, которых Адам Райт придумывает в своей голове и с которыми проводит все свое время. Мистер Райт иногда ошибается. Не этим людям осуждать Робин.

Она ползет к передней части коттеджа на четвереньках, избегая окон. Ей нужно знать, ушли ли гости. Так много необходимо сделать и так мало времени! Но они продолжают стоять снаружи. Поэтому она опускается на пол и садится возле двери, прижавшись ухом к запечатанной щели для почты, снова взяв кролика и поглаживая его по шерстке. Кажется нереальным слышать, как они говорят о ней по ту сторону двери. Возможно, они и не представляют, кто она, но Робин точно знает, кто эти двое. В конце концов именно она пригласила их сюда, даже если они еще этого не осознают.

Достаточно скоро они всё поймут.

Амелия

— Мы должны попробовать постучать еще раз, — настаиваю я.

— Не думаю, что это хорошая идея, — качает головой Адам. — Она выглядела как сумасшедшая.

— Тс-с! Она наверняка тебя слышит — здесь нет двойного остекления. С чего ты взял, что это женщина?

Он пожимает плечами.

— У нее длинные волосы.

Иногда неспособность Адама распознавать черты лица раздражает очень сильно.

— Если это действительно женщина, — говорю я, — тогда, наверное, мне стоит попробовать поговорить с ней. Я не вижу поблизости никаких других зданий — что, если она единственная, кто может нам помочь?

— Что, если она не захочет нам помогать? — шепчет Адам.

Я уже замерзаю, но мне становится намного холоднее, когда он это произносит. Я вспоминаю о газетных вырезках с Октобер О’Брайен, которые он нашел в одном из кухонных ящиков, и меня тошнит. Прошло так много времени! Адам работал с актрисой до того, как случилось то, что случилось, и я все еще удивляюсь порой…

— Как думаешь, не ее ли ты видела за окном прошлой ночью? — продолжает шептать он.

Я пожимаю плечами, хотя больше похоже на то, что я ежусь. Впрочем, я испытываю и некоторое облегчение: теперь он как минимум верит мне.

— Не знаю. А ты?

— Откуда мне знать? Я не видел того, что видела ты, и мы оба понимаем, что я не смог бы узнать ее снова, даже если бы рассмотрел.

— А человек, которого ты только что обнаружил, толстый или худой? Старый или молодой?

— Полагаю, среднего телосложения, и у нее были длинные седые волосы.

— Значит, старый?

— Возможно.

— Интересно, это может быть тот самый человек, что приглядывает за часовней? Ну, экономка?

— Если и да, то она очень плохо приглядывает.

— Кто-то же писал записки, которые мы находили! — напоминаю я ему.

— Разве экономки не должны убираться? А из того, что я разглядел в окно, можно сделать вывод, что она понятия, как пользоваться метелкой для пыли. У нее, вероятно, есть метла… для ночных полетов…

— Сейчас не время для шуток.

— Кто сказал, что я шучу? Ты не представляешь все это: свечи и белый кролик у нее на коленях… Казалось, она произносит заклинание. У нас сейчас и так достаточно проблем без того, чтобы тревожить местную ведьму.

Иногда сверхактивное воображение — это проклятие. Я достаю свой мобильный и, подняв над головой, убеждаюсь, что сигнала по-прежнему нет. Адам наблюдает, затем делает то же самое.

— Ну что? — спрашиваю я с надеждой, заглядывая ему через плечо. Но он качает головой и кладет телефон обратно в карман, прежде чем мне удается бросить взгляд на экран.

— Ни одного деления. Почему бы нам не подняться на вершину того холма? Мне кажется, я вижу тропинку, — говорит он, указывая на то, что напоминает мне небольшую гору. — Там, наверху, у кого-то из нас может появиться сеть, или, по крайней мере, будет видно всю долину. Если есть какие-то другие дома, или люди, или даже оживленная дорога, где мы могли бы кого-то остановить, мы сможем это увидеть.

Это не совсем безумная идея.

— Ладно. Похоже на хороший план. Но я все равно собираюсь написать короткую записку, на всякий случай.

Я лезу в сумочку за ручкой, достаю старый конверт, чтобы нацарапать на нем несколько строк:

«Извините за беспокойство, мы не хотели вам мешать. Мы остановились в часовне Блэкуотер. Там нет телефона, из-за шторма пропало электричество, из-за замерзших труб отсутствует вода. А еще нет сигнала мобильной связи. Если у вас есть телефон, которым мы могли воспользоваться, мы были бы вам очень признательны! Обещаем возместить стоимость звонка. Мы потеряли нашего пса. Если вдруг вы его увидите, его зовут Боб. Мы предлагаем щедрое вознаграждение, если вы вернете его целым и невредимым.

Большое спасибо,

Амелия»

Я показываю записку Адаму.

— Зачем ты добавила фразу о вознаграждении?

— На тот случай, если она ведьма и захочет превратить Боба в кролика, — шепчу я, прежде чем попытаться засунуть записку в щель для писем. Кажется, она запечатана, поэтому я засовываю листок под дверь. Затем я слышу какой-то звук и делаю быстрый шаг назад. — Давай уже пойдем?

— С чего такая спешка? — интересуется Адам.

Я смотрю, как он отдает честь черной птице — на тот случай, если это сорока. Это одна из его многочисленных суеверных привычек, которые часто заставляют меня любить и ненавидеть его одновременно. Считается, что, если ты не смог отдать честь сороке, тебя за следующим углом подкараулит неприятность. В этот миф я со своим логическим складом ума никогда не верила. А вот Адам верит. Потому что так делала его мать. Учитывая наши нынешние обстоятельства, возможно, мне тоже стоит начать отдавать честь.

— Мне кое-что показалось, — бормочу я, когда мы отходим чуть дальше. — Думаю, что она была по другую сторону двери все время, пока мы стояли и разговаривали. А это значит, что она слышала каждое слово.

Робин

Робин действительно слышала каждое слово.

Она читает записку, которую женщина подсунула под дверь, затем сминает ее в комок, прежде чем бросить в огонь.

Робин не ведьма. Не то чтобы ее волновало, что они думают… Честно говоря, ее называли и гораздо хуже. Ну и что с того, что она не содержит коттедж в безупречной чистоте? Это ее дом, и то, как она живет, — ее дело. Некоторые люди думают, что деньги — это решение всех жизненных проблем, но они ошибаются; порой деньги, наоборот, являются их причиной. Некоторые люди думают, что за деньги можно купить любовь, или счастье, или даже других людей. Но никому не удастся купить Робин. Все, что у нее сейчас есть, принадлежит ей. Она заслужила это, или нашла, или смастерила сама. Ей не требуется и не хочется чужих денег, вещей или мнений. Робин способна позаботиться о себе. Кроме того, пусть этот коттедж и выглядит не очень, но именно сюда она частенько убегала в детстве. Точно так же, как когда-то ее мать. Иногда дом — это скорее воспоминание, чем место.

Комментарии о ее внешности немного ранили — острее, чем следовало бы. Но в наши дни насмешки жалят ее не больше, чем крапива, и первоначальное раздражение вскоре сходит на нет. К тому же то, что он описал ее, как пожилую женщину, в некотором смысле забавно. Седые волосы не означают, что Робин старуха. Она убеждает себя, что он просто не понимает, о чем говорит, этот мужчина, неспособный узнать даже собственное отражение. И пусть она ни капельки не тщеславна, тем не менее не готова сносить оскорбления.

Она немного приводит в порядок себя и свое жилище (потому что ей так хочется, а не из-за того, что он ляпнул!), затем осторожно отодвигает угол занавески, дабы удостовериться, что гости не прячутся снаружи. Она испытывает радость, когда видит, что они уже на полпути к вершине холма. Все дальше от дороги и вне пределов слышимости.

Теперь, когда они точно не могут ни увидеть, ни услышать то, чего не должны, Робин садится в старое кожаное кресло и набивает трубку. Ей просто нужно что-нибудь, чтобы успокоить себя и свои нервы, и у нее есть последняя возможность выкурить ее. Единственные посетители, к которым она привыкла в эти дни, — это Патрик, почтальон, который знает, что лучше — постучать или окликнуть, и Эван, местный фермер, пасущий своих овец на земле вокруг озера Блэкуотер. Иногда он заходит с молоком или яйцами, чтобы сказать спасибо: она позволяет животным кормиться бесплатно, понимая, что фермерство стало непростым делом. Он также рассказывает ей обрывки сплетен о различных персонажах в городе — хотя Робин не то чтобы хотела это знать. Однако большинство людей держатся подальше.

Потому что все местные жители знают истории о часовне Блэкуотер.

Робин подходит к окну, чтобы в последний раз взглянуть на гостей. Сейчас они почти на холме, так что выходить безопасно. Она надевает пальто, а Оскар смотрит на нее снизу-вверх. Несколько лет назад Робин подумала бы, что домашний кролик — нелепая идея, но оказалось, что из них получаются удивительно хорошие компаньоны. Робин засовывает красный кожаный ошейник в карман и направляется к часовне в одиночестве. Она знает, что случилось с собакой этой парочки, поскольку сама забрала ее. Впрочем, Робин совсем не чувствует себя виноватой, хотя у нее самой когда-то была собака, и она отлично понимает, насколько они, должно быть, расстроены.

Плохие люди заслуживают неприятностей, которые с ними происходят.

Железо

Слово года:

ублаготворенный — прилагательное.

Чувствующий себя счастливым или очень довольным.

28 февраля 2014 года — наша шестая годовщина

Дорогой Адам!

Это был хороший год для нас обоих, не так ли? Ты был счастлив, что сделало счастливой и меня, как если бы это было заразно. Генри Винтер попросил тебя адаптировать еще один его роман — на этот раз детектив с налетом ужаса под названием «Черный дом», и, похоже, с твоим собственным сценарием дела идут в правильном направлении. «Камень-ножницы-бумага» уже на стадии подготовки!

За это мы должны поблагодарить Октобер О’Брайен. Наличие в команде актрисы из списка «А» помогло открыть в Голливуде нужные двери для твоих собственных проектов и, кроме того, привлекло внимание великого продюсера, человека, которому ты доверяешь. В этом году вы провели безумное количество много времени втроем, и ты не раз исчезал с ними в Лос-Анджелесе, но не то что бы я возражала. Кроме того, благодаря Октобер у нас только что случилась одна из лучших, за все время нашего брака, годовщин.

Я поделилась с ней, что мы никогда не выезжали из страны в свой юбилей, потому что ты постоянно слишком занят работой (это правда!), и тогда она предложила нам с шиком отпраздновать это событие на ее французской вилле. Это было очень любезно, особенно учитывая, что в последнее время у нее такие ужасные неприятности. Пресса узнала о штрафе за превышение скорости — как оказалось, одном из многих. Хорошенькое личико Октобер — и ее неприлично дорогая машина — попали в газеты в неприглядном ракурсе. Она любит водить спорткары, но теперь ей придется предстать перед судом из-за всех предыдущих правонарушений. Похоже, она может лишиться прав.

Переезд по Евротоннелю оказался намного быстрее, чем я себе представляла. Мы въехали на своем автомобиле на специальный транспортер и чуть более чем через тридцать минут, как по волшебству, очутились в Кале. Боб впервые воспользовался своим паспортом домашнего животного, и путешествие с собакой не стало проблемой. Я видела, как одна женщина пересекала Ла-Манш с кроликом на пассажирском сиденье машины. На нем была крошечная красная шлейка и поводок, я никогда не видела ничего подобного!

Мы проехались по Парижу — я хотела увидеть Собор Парижской Богоматери — и, пообедав в маленьком кафе на берегу Сены, прогулялись по «Парижским букинистам». Книготорговцы не разочаровали. У каждого была своя выставка подержанных книг — сотен книг! — в море будок с зелеными крышами, выстроившихся вдоль берега реки. Точно так же, как у их предшественников на протяжении сотен лет.

Ты был в своей стихии.

— Представляешь, в девяносто первом году эти книжные прилавки были объявлены объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО! — сообщил ты, останавливаясь, чтобы буквально понюхать книги. Ты всегда это делаешь, и, хотя когда-то я находила это немного странным, теперь считаю милым. Мне нравится, как ты берешь томик в руки, осторожно переворачиваешь страницы, точно бумага сделана из золота, а затем вдыхаешь их запах, будто можешь вдохнуть историю.

— Неужели? — отозвалась я, несмотря на то что уже несколько раз слышала, как ты рассказываешь эту историю.

Забавная особенность брака, о которой никто никогда не упоминает. Люди думают, что, коль скоро у пары закончились истории, которые они могут поведать друг другу, их время истекло. Я могла бы слушать твои весь день, даже те, которые уже слышала, потому что каждый раз ты рассказываешь их иначе. Никто не знает о другом человеке все, независимо от того, как долго они вместе, но если вам когда-нибудь покажется, что ваш партнер — открытая книга, значит, что-то не так.

— Говорят, что Сена — единственная река в мире, которая протекает между двумя книжными полками, — проговорил ты и взял меня за руку.

— Мне это нравится, — улыбнулась я, потому что так оно и было. И мне все еще нравится.

— А мне нравишься ты, — произнес ты и поцеловал меня.

Мы уже много лет так не целовались на публике. Сначала я чувствовала себя неловко — просто не была уверена, что помню, как это делается, — но потом меня раззадорила мысль, что мы вновь станем собой. Такими, как раньше. Мы перенеслись во времени в тот момент, когда я была девушкой, на которой ты хотел жениться, а ты — мужчиной, который, как я надеялась, попросит моей руки.

Октобер предложила нам свой французский особняк в Шампани на все время ее съемок в Америке. У нее четыре разных дома, разбросанных по всему миру. Может быть, именно поэтому она так хорошо меняет свой акцент и внешность. Ее французское жилище находится в двадцати минутах ходьбы от Moët & Chandon на авеню Шампань. Этот адрес звучит, как лучший из тех, что я слышала, и понятно, почему ей нравится жить здесь больше, чем в Лондоне или Дублине. Я чувствую себя так, словно мы находимся в Диснейленде для любителей вина. Главная улица — это мощеная булыжником страна чудес для тех, кто любит выпить бокал шипучки. По обе стороны выстроились элегантные замки, каждый из которых принадлежит старейшим и самым известным виноделам мира. В самом городе полно отмеченных наградами ресторанов и милых маленьких баров, где подают шампанское так, как если бы это был лимонад.

Французское гнездышко твоей любимой актрисы находится в идеальном месте: достаточно близко, чтобы дойти пешком до центра, но достаточно далеко, чтобы почувствовать, что мы находимся в сельской местности, с потрясающим видом на виноградники и долину внизу. Когда-то это здание было небольшой заброшенной винодельней. Сейчас это роскошный особняк с деревянными балками и большими стеклянными окнами. Современный, но с достаточно оригинальными элементами, которые дают ощущение дома. Совсем неплохо для женщины моложе тридцати. Похоже, она загорелась идеей реконструкции и уже положила глаз на очередной заброшенный объект, который, по твоим словам, хочет преобразить. Где-то в более отдаленном месте.

Мы приехали поздно, поэтому после ужина из камамбера и джема на свежем французском хлебе, запитых бутылкой шампанского — bien sûr [27]— сразу отправились спать.

— С годовщиной! — прошептал ты, целуя меня, когда я проснулась на следующее утро.

Я не сразу сообразила, где нахожусь, но потом расслабилась, увидев потрясающий вид из гостевой спальни: только голубое небо, солнечный свет и виноградники.

Ты улыбался, когда вручал мне подарок, и выглядел очень довольным собой.

Прости, если я выглядела немного разочарованной, когда открыла его; я была полусонной и не ожидала, что ты преподнесешь мне закладку для книг. Как говорится, не пойми меня неправильно: она очень красивая — металлическая, что символизирует наш шестой год, и на ней выгравировано: «Железно рад, что женился на тебе».

Похоже, ты посчитал это забавным.

— Я ублаготворен тем, что теперь ты любишь читать так же сильно, как и я, — продолжал ты. — Приятно, когда мы проводим вечер, сидя перед камином с парой книг и бутылкой чего-нибудь вкусного, не так ли?

— Никто моложе семидесяти лет больше не говорит «ублаготворен», — подколола я.

Ты прав — я стала читать столько же, сколько и ты. Разве у меня есть выбор? Либо я читаю вместе с тобой, либо остаюсь в одиночестве. Когда я отдала тебе твой подарок — замысловато выточенный старинный железный ключ — ты показался таким же невпечатленным, как, вероятно, и я несколькими минутами ранее, и я решила, что нам, возможно, придется поработать над выбором презентов.

— Что он открывает? — поинтересовался ты.

— Секрет, — улыбнулась я и сунула руку под белые одеяла. Думаю, ты помнишь, что мы дважды делали в то утро в спальне Октобер О’Брайен. Это был лучший секс за долгое время. На стенах висело несколько фотографий нашей очаровательной хозяйки: Октобер на вручении премии Bafta, или позирующая с членами королевской семьи на приеме в честь людей, занимающихся благотворительной деятельностью, к коим она, безусловно, относилась, или улыбающаяся рядом с другими молодыми, красивыми звездами Голливуда, имена которых я, вероятно, должна знать, но не знаю. В какой-то момент мне пришлось отвернуться, поскольку возникло ощущение, что она наблюдает за нами.

Я ненавижу себя за то, что так думаю, но надеюсь, ты думал все-таки обо мне, когда мы находились в ее спальне.

Я немного порылась вокруг, пока ты принимал душ. Любой бы так поступил. Повсюду были видны вдохновляющие слоганы, в том числе гравюра в рамке, которая гласила: «Ты получаешь то, ради чего работаешь, а не то, чего желаешь», и — мой личный фаворит — «Будь тем, кем тебя считает твоя собака». Я и не знала, что у Октобер есть пес. На коврике у двери лежало несколько нераспечатанных писем; два конверта, которые я подобрала, были адресованы некоему Р. О’Брайену.

— Я и не знала, что Октобер замужем, — крикнула я, кладя почту на туалетный столик и быстро заглядывая в его ящики.

— Вовсе нет, — ответил ты из ванной.

— Тогда кто такой Р. О’Брайен?

— Что? — переспросил ты, пытаясь перекричать шум воды.

— Все письма адресованы некоему Р. О’Брайену.

— Октобер — просто ее сценический псевдоним. Это помогает сохранить личную жизнь в тайне, — объяснил ты. — И удобно, потому что пресса иногда преследует ее. Как в истории со штрафом за превышение скорости. Вспомни все заголовки, которые это породило: можно подумать, что Октобер кого-то убила. — Затем ты сразу же сменил тему, и я не возражала, потому что хотела, чтобы это время было посвящено исключительно нам. Только мы и никого больше.

Я вручила тебе тот железный ключ, потому что собиралась открыть правду обо всем. Без исключения. Мы так счастливы в данный момент, и я больше не хочу, чтобы между нами были секреты. Но когда ты развернул и взял в руку этот «ключ ко всему», что-то показалось неправильным. Зачем разрушать наше настоящее или подвергать опасности наше будущее из-за моего прошлого? Лучше позволить нам прожить эту счастливую версию нас самих еще немного.

Со всей любовью,

Твоя жена. ХХ

Адам

Я забочусь о себе лучше, чем моя жена, она слишком много времени тратит на других. К тому времени, как мы достигаем вершины холма, она раскраснелась и немного запыхалась. Я мог бы облегчить наш путь, если бы двигался медленнее, но я хотел как можно скорее убраться подальше от этого коттеджа.

— Я ничего не вижу, — жалуется она.

— Это потому, что здесь нечего видеть.

Строго говоря, ни то, ни другое не является правдой.

Отсюда открывается бесконечный вид на долину на триста шестьдесят градусов — именно так, как я предсказывал, — только заснеженные горы и дикая местность, насколько хватает глаз. Это потрясающе, вот только очертания какого-нибудь дома, или автозаправочной станции, или телефонной будки несомненно был бы предпочтительнее, учитывая обстоятельства. Красивый, но бесплодный пейзаж — именно то, чего я боялся: некуда бежать. Негде спрятаться. Мы полностью отрезаны.

Однако я кое-что увидел.

Позади коттеджа.

С тех пор это меня беспокоит.

Я пытаюсь спрятать это в один из самых темных уголков своего сознания — подальше от посторонних глаз — и вместо этого смотрю на свою жену. Она стоит ко мне спиной, любуясь видом на долину. Понимаю, что она пытается отдышаться и собраться с мыслями, но и то и другое, похоже, не слишком удается. Хотел бы я видеть свою жену так, как это делают другие люди. Я узнаю формы Амелии, длину и стиль ее прически. Я знаю запах ее шампуня, увлажняющего крема и духов, которые я дарю ей на дни рождения или Рождество. Я знаю ее голос, ее причуды и манеры.

Но когда я смотрю только в ее лицо, мне кажется, что это может быть кто угодно.

В прошлом году я прочитал триллер о женщине с прозопагнозией. Поначалу я был искренне взволнован — о лицевой слепоте написано не так уж много. Я подумал, что это может стать отличной предпосылкой в создании качественной телевизионной драмы, а также поможет поведать об этом заболевании огромному количеству людей. К моему сожалению, ничего не вышло. Сценарий получался таким же разочаровывающим и посредственным, как и сюжет, и я отказался от этой работы. Я трачу очень много времени на переписывание произведений других людей, хотя предпочел бы заниматься своими собственными.

Иногда я думаю, что мне следовало бы стать писателем. К словам автора относятся как к золоту, они неприкосновенны и живут в своих книгах — даже самых плохих — долго и счастливо. Слова сценариста по сравнению с ними — желейные бобы; если они не нравятся руководителю, он их прожевывает и выплевывает. Вместе с человеком, который их написал. Из опыта моей собственной реальной жизни получился бы лучший триллер, чем этот роман. Представьте, что вы не можете узнать свою жену, или своего лучшего друга, или человека, ответственного за убийство вашей матери, произошедшего в детстве прямо у вас на глазах.

Моя мать была тем человеком, который научил меня читать и влюбляться в истории. Мы вместе, сидя в муниципальной квартире, в которой я вырос, поглощали романы, взятые из библиотеки. И она говорила, что книги приведут меня куда угодно, если я им позволю. Добрая ложь — двоюродная сестра белой лжи. Мама также утверждала, что мои глаза станут квадратными от телевизора, когда я настаивал, что хочу его смотреть. А когда наш старый потрепанный телевизор сломался, моя мама продала все свои драгоценности — кроме любимого кольца с сапфиром — в ломбарде, чтобы купить мне другой. Она догадывалась, что персонажи, которых я, будучи ребенком, любил в книгах, фильмах и телешоу, заполняли пробелы, созданные отсутствием настоящей семьей и несуществующими друзьями.

Худшее из того, что когда-либо случалось со мной, — это стоять и смотреть, как умирает моя мать.

— Что нам теперь делать? — спрашивает Амелия, прерывая мои мысли.

Долгий и крутой подъем на вершину холма, мы оба неподходяще одеты для похода и такой погоды, и, похоже, все это напрасно. Даже здесь, наверху, у наших телефонов нет сети. Нет никаких признаков присутствия Боба или какой-либо возможности позвать на помощь. Я вижу часовню вдалеке внизу, и она выглядит намного меньше, чем раньше. Менее угрожающей. С другой стороны, с тех пор, как мы двинулись в путь, небо потемнело. Облака, кажется, полны решимости закрыть солнце, и Амелия дрожит. Было терпимо, пока мы были в движении, но с тех пор, как мы остановились, я тоже мерзну, и начинаю понимать, что мы не должны стоять на месте слишком долго.

Достигнув вершины холма, вы можете оглянуться назад и увидеть весь путь, который прошли, совершая этот поход. Но порой, пока вы идете, невозможно оценить цель или места, которые вы минуете. Это похоже на метафору жизни, и у меня возникло бы искушение записать эту мысль, если бы не было так чертовски холодно. Я бросаю последний взгляд вокруг, но, кроме часовни, коттеджа и заснеженного пейзажа на многие мили во всех направлениях, смотреть действительно не на что.

— Такое ощущение, что мы реально находимся у черта на куличках, — бормочу я.

— Я замерзаю, — откликается она, стуча зубами. — Бедный Боб!

Я снимаю куртку и закутываю в нее Амелию.

— Давай, пошли. Мы разожжем огонь, когда вернемся, согреемся и придумаем другой план. Спускаться будет легче.

Я ошибался на сей счет.

Земля сейчас кажется еще более скользкой, чем на пути наверх, а сочетание снега и льда замедляет наше продвижение. Мутное небо приобретает более темный оттенок серого, и, хотя мы оба хорошо делаем вид, что не замечаем первые несколько капель мокрого снега, через несколько секунд его уже невозможно игнорировать. Наша одежда не предназначена для того, чтобы выдерживать экстремальные зимние погодные условия, как и мы сами. Ветер хлещет струями со всех сторон, и через несколько минут мы оба промокаем до нитки. Даже я весь дрожу. Как раз в тот момент, когда я думаю, что, с точки зрения погоды, хуже уже быть не может, мокрый снег превращается в град, летящий с неба, точно пули. Полагаю, что мы оба будем покрыты синяками, когда вернемся. Если вернемся. Всякий раз, осмелившись поднять взгляд и рискуя получить в глаз крошечным ледяным шариком, я замечаю, что мы, похоже, не слишком продвигаемся по склону. Часовня по-прежнему выглядит игрушечной и очень далекой.

Бомбардировка сверху ослабевает, град превращается в снег.

— Давай попробуем идти быстрее, пока можем, — говорю я, протягивая ладонь, чтобы помочь Амелии спуститься с одной части каменистой тропы на другую. Но она не берет меня за руку.

— Я вижу кого-то, — произносит она, глядя вдаль.

Я щурюсь, осматриваю долину, но ничего не вижу.

— Где?

— Идет в часовню, — шепчет Амелия, будто ее могут услышать с расстояния, вероятно, больше мили.

И действительно — я замечаю фигуру человека, поднимающегося по ступеням часовни.

Я нащупываю гигантский ключ, которым перед нашим отъездом запер старые деревянные двери, и успокаиваюсь, найдя его в кармане. Но краткое чувство комфорта улетучивается, когда я вижу, как темная фигура открывает двери и исчезает внутри. Я уверен, что мне почудилось, хотя с такого расстояния трудно быть в чем-то уверенным. Тем не менее мне показалось, что на человеке — красное кимоно. Точно такое же, как надевала моя мама, когда приглашала… друзей погостить. Я пытаюсь перезагрузить мысли, как делаю обычно, но клавиши в моей голове не подчиняются. Одежда, конечно, могла быть плодом моего воображения, однако кто-то в самом деле только что вошел в часовню. Даже если бы я сбежал с холма и умудрился не поскользнуться на льду или не упасть в снег, думаю, потребовалось бы не менее двадцати минут, чтобы спуститься туда и настигнуть его.

— Объясни мне еще раз, как мы оказались в этом месте, — произношу я дрожащим голосом, который звучит жалкой имитацией моего собственного.

— Я уже говорила тебе. Я выиграла выходные в рождественской лотерее для персонала.

— И ты узнала об этом, когда получила электронное письмо?

— Ну да.

— И электронное письмо было от?..

— От человека, который занимается поддержанием порядка в часовне. От экономки, если угодно. Я тебе и это говорила.

— Кто-нибудь еще из твоих коллег по работе получил нечто подобное?

— Нине досталась коробка «Quality Street»,[28] но она купила двадцать лотерейных билетов, так что обязательно должна была выиграть.

— Сколько билетов купила ты? — интересуюсь я, заранее страшась ответа.

— Всего один.

Робин

Робин не требуется много времени, чтобы дойти от коттеджа до часовни.

Оскар выглядел очень несчастным, когда она оставила его одного, его большие белые висячие уши, казалось, обвисли еще больше, чем обычно. Робин отчаянно нуждалась в утешении и компании, когда впервые приехала в Блэкуотер, и «Оскар» показалось ей подходящим именем для компаньона, которого она нашла. Робин всегда очень нравились эти массивные бронзовые статуэтки, которые киноакадемия раздавала раз в год. Ее единственным «Оскаром» может быть кролик, но она его любит.

Она заметила визитеров на вершине холма и понимала, что у нее есть по крайней мере полчаса, дабы сделать все, что ей необходимо. Они не смогли бы вернуться вовремя, чтобы остановить ее, даже если бы попытались. В отличие от них, у нее есть подходящее зимнее снаряжение. Даже если позаимствованные ботинки слишком велики, они все равно больше приспособлены для походов по заснеженным холмам и полям, чем модные кроссовки.

Она ненадолго останавливается перед часовней, прежде чем войти, и какое-то мгновение смотрит на витражи и маленькую белую колокольню, возвышающуюся на крыше здания. С озером и горами на заднем плане — это все равно что разглядывать картину. Она понимает, что пробыла здесь слишком долго во многих отношениях; человек может стать невосприимчивым к красоте, если постоянно подвергается ее воздействию. Когда Робин входит внутрь, за ней врывается ветер, поднимая в воздух облако пылинок, маскирующихся под снег. Ее забавляет, что посетители считают ее экономкой. Однако у нее есть ключ по другой причине.

Робин снимает ботинки в комнате для обуви — здесь, может быть, и грязно, но нет необходимости усугублять ситуацию, — затем проходит на кухню. На ее носках больше дырок, чем на рыболовной сети, но чем дольше она их будет носить, тем больше шансов продлить жизнь другой паре. В часовне холоднее, чем обычно, и пахнет уже иначе, чем до их приезда. Следы присутствия собаки вместе с сильным запахом женского парфюма теперь пропитывают затхлый воздух.

Она спешит в гостиную-библиотеку, затем стягивает перчатку с правой руки и проводит пальцами по корешкам романов, выстроившихся на полках. Она делает это каждый раз, приходя сюда, точно так же, как некоторые люди не могут удержаться, чтобы не прикоснуться к колосьям пшеницы в поле. Она отмечает слабый запах дыма и видит, что посетители сожгли все поленья, которые она оставила для них прошлой ночью. Не то чтобы это сейчас имело значение. По крайней мере, не для нее. Это может быть важно для них, позже.

Когда она хватается за перила винтовой лестницы, миллион нежелательных воспоминаний наводняют ее разум, лишая мужества и мешая сосредоточиться.

«Ваша нацеленность определяет ваше будущее».

Робин очень любит вдохновляющие девизы, подобные этим. Она повторяет эти слова про себя, пока ее мысли снова не обретают устойчивость, затем поднимается по скрипучей лестнице, не обращая внимания на местами отсутствующие на стене фотографии.

Кровать, на которой прошлой ночью спали гости, не застелена. Все еще кажется странным — позволить им спать здесь. Робин не требуется много времени, чтобы заправить простыни, поправить одеяло и взбить подушки. Это меньшее, что она может сделать: если посетители все еще будут здесь сегодня вечером (а они будут!), им понадобится отдых. Затем она заглядывает в их сумки и изучает вещи — потому что может и потому что хочет.

Она начинает с ванной. Робин находит женский шампунь, вдыхает его аромат, прежде чем вылить содержимое в раковину. Вид розовой и голубой зубных щеток рядом вызывает еще одну волну раздражения, поэтому она хватает обе и использует для чистки унитаза. Она скребет так усердно, что щетина расплющивается. Затем она кладет все обратно так, как было.

Баночки с кремом для лица, оставленные на подоконнике, выглядят дорого, поэтому Робин наносит немного на свои щеки. Прошло много времени с тех пор, как ее обычный уход за кожей состоял из чего-то большего, чем влажная фланель один раз в день, а этот увлажняющий крем настолько приятен на ощупь, что она решает оставить его себе и сует баночку в карман. Затем она возвращается в спальню и в последний раз осматривается, замечая, что ящик одной из прикроватных тумбочек слегка приоткрыт.

Она присматривается повнимательнее, надеясь обнаружить что-нибудь внутри.

То, как некоторые люди слепо доверяют другим, всегда ставило Робин в тупик. По крайней мере один из гостей считал, что они приехали сюда на выходные и что часовня Блэкуотер была своего рода отелем для отдыха. Это не так и никогда не будет. Как минимум пока она жива.

Когда Робин размышляет о недвижимости, за проживание в которой люди платят огромные деньги: отели, Airbnb[29], дорогие коттеджи у моря, она не может не думать о сотнях незнакомцев, которые спали на тех же постелях, пили из одних и тех же чашек или гадили в один и тот же туалет. Все эти люди используют каждый раз одни и те же коды доступа — сотни рук кладут одни и те же ключи в свои карманы еженедельно. Замки меняют редко, даже когда теряются ключи от сдаваемой в аренду недвижимости, так что кто знает, у скольких людей действительно может быть копия. Каждый, кто когда-либо останавливался там, может вернуться в любое время и войти внутрь.

Она находит в ящике бумажник. Кажется странным, что мужчина оставил его здесь, но владельцы животных действительно ведут себя неадекватно, когда беспокоятся о своих питомцах. Робин может это понять. Она вытаскивает кредитные карточки одну за другой, проводя большим пальцем по тисненому имени. Затем находит между складок кожи скомканную бумажку. Поднеся к свету, видит, что это оригами — журавлик. Он немного обгорел по краям, но Робин знает, что эти птички должны приносить удачу, и тот факт, что мужчина продолжает носить журавлика с собой, заставляет ее ненавидеть его немного меньше. Она кладет все на место, как было.

В ящике с другой стороны кровати лежит ингалятор. Робин сует его в рот и затягивается, но это и близко не так приятно, как ее трубка. Она пшикает в воздух, опустошая его, затем забирает пустой ингалятор с собой вместе с найденными снотворными таблетками, выписанными по рецепту. Поднявшись ненадолго на башенку и позвонив в колокол часовни, Робин возвращается внутрь, чтобы закончить то, что они начали.

Амелия

Адам бросается вниз по склону к часовне, но я не могу за ним угнаться.

В последнее время он был несколько озабочен своим здоровьем и физической формой и начал принимать витамины и добавки, что нетипично для него. Его одержимость бегом трусцой (он делает это по крайней мере два раза в неделю) наконец приносит свои плоды, и я кричу ему, чтобы он меня не ждал: чем скорее один из нас вернется, тем лучше. Мне все время приходится останавливаться, чтобы перевести дыхание. Я забыла взять с собой ингалятор, по глупости оставила его рядом с кроватью, паникуя из-за безуспешных попыток найти Боба, но я знаю, что со мной все будет в порядке, пока я не спешу и стараюсь сохранять спокойствие.

В моей голове это звучит проще, чем оказывается в действительности.

Если бы мы оба не видели, как кто-то вошел в часовню, я бы решила, что мне это померещилось. Однако это было реально. Может быть, появилась таинственная экономка? Пришла проверить, все ли у нас в порядке после шторма? Я говорю себе, что, кто бы это ни был, он сможет нам помочь. И хочу этого. Потому что ни одна из других возможностей, всплывающих в моем сознании, не является удачной. Добравшись до заснеженной трассы у подножия холма и снова оказавшись на ровной поверхности, испытываю облегчение. Отрыв Адама увеличился. Он уже недалеко от часовни, поэтому я бегу так быстро, как только могу, пытаясь догнать его.

Я останавливаюсь, когда колокол на башне начинает звонить.

Снег бьет мне в лицо. Я не видела, как Адам вошел внутрь, но он, должно быть, это сделал, потому что, когда я поднимаю взгляд, защищая глаза от безжалостной метели, впереди на дороге его уже нет. Неужели это он звонил в колокол? Я помню, как недавно Адам говорил, что главные двери — единственная возможность войти в часовню и выйти из нее. Я не видела, чтобы кто-то выходил, а это значит, что незнакомец все еще там. Может случиться все, что угодно. Последняя снежная буря, похоже, окрасила мир в черно-белый цвет. Я едва вижу свою собственную руку, которую держу у лица, я пытаюсь бежать быстрее, но продолжаю скользить, к тому же у меня начинает болеть грудь. Мое сердце бьется слишком быстро, а дыхание слишком поверхностное. Беспокойство усиливается от осознания того, что даже в случае критической ситуации у нас нет возможности вызвать помощь.

Когда я, наконец, добираюсь до огромных дверей часовни, стучать нет необходимости — они широко открыты, а пол в комнате для обуви покрыт снегом. Я вижу пару больших незнакомых веллингтонских ботинок рядом со старой церковной скамьей и замечаю, что кто-то нарисовал несколько смайликов в пыли на ее деревянной поверхности. Я задаюсь вопросом, значит ли это что-нибудь, и поднимаю крышку, но внутри пусто. Подняв глаза, я вижу свое отражение в крошечных зеркалах. Я выгляжу разбитой.

— Адам? — зову я, но меня встречает жуткая тишина.

Кухня пуста, как и гостиная. Я торопливо поднимаюсь по деревянной винтовой лестнице на второй этаж, тяжело дыша и опираясь на перила. Я игнорирую табличку «Опасно, не входить» на самой дальней двери и поднимаюсь по ступенькам на колокольню. Но там никого нет, и спальня тоже пуста. Это кажется странным. Боль в груди не проходит, поэтому я выдвигаю ящик рядом с кроватью. Мой ингалятор пропал. Я уверена, что оставила его именно там, и теперь меня начинает охватывать паника.

Мне нужно найти Адама. Вернувшись на лестничную площадку, пробую другие двери, но все они по-прежнему заперты. Его здесь точно нет, я уже обыскала все комнаты. Тут я вспоминаю про склеп.

— Адам! — кричу я снова.

Тишина.

Я бегу так быстро, что чуть не падаю со скрипучей лестницы.

— Я здесь! — отзывается он, когда я вхожу в гостиную, но его не видно.

— Где?! — Я вне себя.

— За книжным шкафом, у задней стены.

Я слышу его слова, но не могу понять их смысла.

Иду на звук его голоса, таращась на полки, уставленные книгами от пола до потолка. И не понимаю, что ищу, пока не обнаруживаю полоску света, выхватывающую потайную дверь, заставленную корешками старых книг. Я колеблюсь, прежде чем открыть ее, снова чувствуя себя так, словно провалилась в кроличью нору или попала в ловушку одного из мрачных и тревожных романов, которые любит адаптировать мой муж.

Тонкая дверь скрипит, и я оказываюсь в комнате. Это рабочий кабинет, но не похожий ни на один из тех, что я видела раньше. В длинном, узком, темном помещении есть только одно витражное окно, пропускающее свет. В одном конце стоит антикварный письменный стол, за которым сидит мой муж.

— Кто бы здесь ни был, он ушел, — сообщает Адам, не поднимая глаз. — Я обыскал все здание. Единственное, что поменялось, так это то, что дверь сюда была открыта.

— Я не понимаю…

— Думаю, что как раз начинаю понимать. Кажется, я узнаю эту комнату.

Он, похоже, не замечает, что я едва могу дышать. От людей с дефицитом сочувствия не дождешься сострадания сверх лимита, и мой муж всегда легко отвлекается на свои собственные мысли и чувства.

— Правда?

— Да, я видел все это раньше. Сначала не мог сообразить, где именно, а потом заметил это, — говорит он, постукивая по блестящему деревянному столу. — Вернее, фотографию этого кабинета в журнале, только несколько лет назад. И помню, о ком была статья. Ты говоришь, что мы выиграли уикенд случайно, в лотерее, но это не может быть правдой. Все это слишком для простого совпадения. Теперь я знаю, кому принадлежит часовня.

Медь

Слово года:

сбить с панталыку — фразеологизм.

Привести кого-то в замешательство,

сбить с толку

28 февраля 2015 года — наша седьмая годовщина

Дорогой Адам!

Это был трудный год.

Октобер О’Брайен была найдена мертвой в лондонском отеле несколько месяцев назад, и ты был одним из последних, кто видел ее живой. В газетах писали о возможном самоубийстве. Записки не обнаружили, но у ее кровати нашли пустые бутылки из-под алкоголя и таблетки. Это было явно губительно. И удивительно. Эта женщина всегда казалась такой счастливой и позитивной, по крайней мере внешне. Ей едва исполнилось тридцать лет, и у нее было все, ради чего стоит жить. Вы двое стали довольно близки — я сама очень к ней привязалась, — а случившееся означает также, что съемки «Камень-ножницы-бумага» отменяются. Ты не можешь снять телесериал без главной звезды шоу.

Похороны были ужасными. Уверена, что большинство находящихся там людей просто разыгрывали то, что, по их мнению, называется горем. Двуличные мошенники. Похоже, когда ты знаменит, настоящих друзей завести еще труднее. Я была удивлена, узнав, что настоящее имя Октобер — Рэйнбоу О’Брайен. Ее родители были хиппи, и никто не надел на службу черное.[30]

— Слава богу, она использовала сценический псевдоним, — прошептал ты.

Я кивнула, но в душе была не согласна. Эта женщина действительно немного напоминала радугу: красивая, пленительная, яркая — и исчезла из нашей жизни, едва появившись. Раньше я думала, что имя — это просто имя. Теперь сомневаюсь. Я подружилась с Октобер, время от времени мы встречались за бокалом хорошего вина, гуляли с собакой и посещали художественные галереи. Я тоже скучаю по ней. Такое чувство, что теперь, когда ее нет, в нашей жизни не хватает чего-то большего.

Поездка в Нью-Йорк казалась отличным способом отметить нашу седьмую годовщину и развеять печаль, пока я не поняла, что она совпала с премьерой последнего фильма Генри Винтера «Черный дом». Ты так хотел угодить был так польщен, когда он заявил своему агенту и студии, что приедет лишь в том случае, если и ты там будешь. Ты вообразил, будто это потому, что он доволен адаптацией и хочет, чтобы ты получил заслуженную похвалу за написанный сценарий. Но не по этой причине он хотел увидеть тебя. И не по этой причине предложил тебе пригласить свою жену.

В последнее время ты был чертовски угрюм немного отстранен, и я не хотела затевать еще одну ссору, но быть третьей лишней рядом с парой писателей, пока они грелись в призрачных лучах непостоянного голливудского солнца, мне не особо понравилось. Как и шествие по красной дорожке в старом кинотеатре на Манхэттене, где состоялась премьера. «Зигфельд» был моим любимым местом — кинотеатр старой школы, оформленный в красно-золотых тонах, с морем плюшевых красных бархатных сидений. Но когда меня сфотографировали, я почувствовала себя обманщицей. Я ненавидела сниматься и в лучшие времена, а тем паче здесь, где по сравнению с присутствующими прекрасными созданиями — с их тонкими талиями и пышными волосами — я для тебя, скорее всего, сплошное разочарование. Трудно сиять, когда тебя окружают звезды. Мысль о том, чтобы просто быть обычным, похоже, делает тебя несчастным, тогда как мне больше ничего не нужно.

Мы условились, что после премьеры проведем время наедине, однако Генри пожелал, чтобы на следующий день ты сопровождал его еще на нескольких мероприятиях. Я понимаю, почему ты не мог сказать «нет»; я просто хотела бы, чтобы твое «да» не звучало так радостно. Понимаю, что ты всегда был его большим поклонником, понимаю, как ты благодарен ему за то, что он позволил адаптировать свои романы, понимаю, что это значит для твоей карьеры, но разве я уже не заплатила за это достаточную цену? Бродить по городу в одиночестве, пока ты держишь за руку обожаемого автора, а не меня, — определенно не то, как я себе представляю счастливую годовщину.

Какое-то время ты был сам не свой. Я знаю, что ты скорбишь по Октобер, догадываюсь, что она была больше, чем просто коллега. Кроме того, несбывшаяся мечта увидеть свою собственную работу на экране, должно быть, тоже расстраивает. Однако меня не покидает ощущение, что происходит что-то еще. То, о чем ты мне не рассказываешь. В наших судьбах есть постоянные обитатели, остающиеся с нами на долгие годы, а есть туристы, просто проезжающие мимо. Иногда бывает трудно заметить разницу. Мы не можем и не должны удержать всех, кого встречаем на пути. В своей жизни мне пришлось столкнуться с большим количеством туристов, с людьми, которых нужно было держать на безопасном расстоянии. Если вы никого не подпускаете слишком близко, никто не сможет причинить вам вред.

Я провела сегодняшний день в одиночестве, посещая районы Нью-Йорка, которые никогда раньше не видела, пока ты следовал за Генри Винтером по всему городу. Пожилой автор может показаться очаровательным в том случае, если вы бываете в его обществе крайне редко, поскольку в реальности этот человек живет как отшельник, пьет как сапожник, и ему невозможно угодить. Я не могу тебе этого сказать, потому что мне не следует этого знать. Я, как и ты, читала все его романы. Последний можно в лучшем случае назвать посредственным, но ты все равно ведешь себя так, будто этот человек — реинкарнация Шекспира.

Я старалась не погрязнуть в подобных мыслях и отправилась на Статую Свободы. Паром до острова был набит битком, но я чувствовала себя одинокой. Внутри памятника на экскурсии я присоединилась к группе незнакомцев. Там были семьи, пары, друзья, и когда мы поднимались по лестнице, я осознала, что у каждого из этих людей есть рядом тот, с кем можно поделиться впечатлениями. Кроме меня. Коллега с работы написала эсэмэску, интересуясь, как проходит поездка. Я знаю ее не так давно, и это показалось мне чересчур фамильярным, поэтому я не ответила.

К короне Статуи Свободы ведут триста пятьдесят четыре ступени. Ступая по ним, я мысленно подсчитывала причины, по которым мы с тобой все еще вместе. В нашем браке по-прежнему много хорошего, но растущее число плохих моментов заставляет меня чувствовать, что все начинает разваливаться. Расстояние между нами, пустота в наших сердцах и словах — это пугает меня. Многие супружеские пары, которых мы знаем, тоже совершают ошибки в отношениях, но у большинства из них есть эдакий невидимый клей молодой семьи, который удерживает их вместе. У нас есть только мы.

Я сделала то, на что никогда не решалась на высоте… я сделала селфи.

После этого я отправилась на Кони-Айленд. Наверное, летом здесь должно быть оживленнее, но мне очень нравилось бродить по закрытым галереям. В последнюю минуту я даже купила для тебя подарок — в этом году он должен быть медным, и, как оказалось, его непросто найти. В нашем браке было так много взлетов и падений! Допускаю, что седьмой год должен быть трудным. Я слышала о семилетнем зуде; уверена, что ты тоже. Тем не менее, что бы ни случилось, я знаю, что не буду первой, кто начнет чесаться.[31]

Когда мои ноги заболели от долгой ходьбы, я отправился обратно в гостиницу с удачным названием «Библиотека». Это небольшой, зато идеально оформленный бутик-отель, полный книг и оригинальных придумок. Каждая комната посвящена своему предмету — у нас была математика. Хотя, учитывая, как сложился этот вечер, было бы уместнее находиться в номере ужасов.

На ужин я заказала нам столик (знала, что ты не вспомнишь) в соседнем стейк-хаусе под названием «Бенджамин», который порекомендовал консьерж. Обстановка и атмосфера вызвали у меня странные ассоциации — нечто среднее между «Сиянием» и «Крестным отцом»[32], что, оглядываясь назад, опять же кажется вполне уместным, но обслуживание и стейки были безупречны. Как и вино. Мы выпили две бутылки красного, пока я слушала, как ты рассказываешь о своем дне, проведенном с Генри. Ты не поинтересовался, чем занималась я, и не обратил внимания на новое платье, которое я купила в «Блумингдейл». Комплименты в наши дни ты делаешь только случайно.[33]

Я забыла помахать тебе, когда ты вошел в ресторан, но каким-то образом ты понял, где я. Учитывая, что все лица кажутся тебе одинаковыми, а на мне было надето то, чего ты раньше не видел, уверенность, с которой ты сел за наш столик, показалась удивительной. Я была в равной степени озадачена тем, сколько внимания ты уделил официантке, теряясь в догадках, каким образом при своей особенности ты разглядел черты лица этой двадцатилетней красотки.

Думаю, я знала, что мы будем препираться, еще до того, как ты сказал то, что сказал. Иногда ссоры подобны штормам, и можно предвидеть их приближение.

— Мне жаль, но Генри хочет, чтобы я поехал с ним в Лос-Анджелес. Учитывая всю шумиху вокруг нового фильма, студия хочет экранизировать еще одну его книгу, и он говорит, что поддержит эту идею, только если я пойду им навстречу и соглашусь написать сценарий.

— А как насчет «Камень-ножницы-бумага»? Ты же не собираешься отказываться от него, не так ли? Случившееся с Октобер ужасно, но есть и другие актрисы. Предполагалось, что работа над романами Генри станет лишь ступенькой к…

— Я не считаю, что создание сценария блокбастера по роману-бестселлеру, написанному одним из самых успешных авторов всех времен, является ступенькой.

— Но весь смысл этого был в том, чтобы помочь тебе создавать собственные телесериалы и фильмы! Чтобы делать то, что ты действительно хочешь!

— Я и делаю то, что хочу. Мне жаль, если выбранная мною профессия недостаточно хороша для тебя.

Мы оба знали, что я не это имела в виду, и невооруженным взглядом было видно, что на самом деле тебе совсем не жаль.

— А как насчет того, чего я хочу? Это ведь была твоя идея — провести вдвоем несколько дней в Нью-Йорке! Но с тех пор, как мы здесь, я тебя почти не вижу…

— Потому что я не мог оставить тебя дома, чтобы потом наблюдать, чем это закончилось.

В кои-то веки мне кажется, что это я не способна узнать своего супруга.

— Что?

— Похоже, сейчас у тебя нет ни друзей, ни даже собственной жизни.

— У меня есть друзья! — восклицаю я, изо всех сил пытаясь вспомнить хотя бы одно имя, доказывающее мою правоту.

Это тяжело, потому что, кажется, у всех моих ровесников, с которыми я когда-то общалась, теперь есть дети. Все они исчезли в своих новых блестящих счастливых семьях, и перестали меня приглашать. Это немного напомнило мне школу… Крутые ребята меня избегали, потому что у меня не было какого-нибудь обязательного новомодного аксессуара. В детстве мне не раз приходилось менять школу. Я постоянно была новенькой, а все остальные знали друг друга уже много лет. Я не вписывалась — я никогда не вписывалась! — а девочки-подростки могут быть жестокими. Я пыталась завести подруг, и какое-то время мне это удавалось, но я всегда находилась на периферии солнечной системы тех детских отношений, словно маленькая, тихая планета, вращающаяся на расстоянии вокруг более ярких, красивых и популярных небесных тел.

Я пыталась поддерживать связь — время от времени посещала вечеринки по случаю дня рождения, или обязательные девичники, или свадьбы тех, с кем я не разговаривала годами, — но по мере того, как мы взрослели и отдалялись друг от друга, я, наверное, становилась все более отчужденной. Мои детские отношения задали тон тем, которые я сформировала, став взрослой. Основополагающим в них было чувство самосохранения. Я никогда не забуду женщину, которая утверждала, что кормит грудью своих детей, и перестала лгать об этом, только когда им исполнилось четыре года. Всегда находила предлоги, чтобы не встречаться со мной — словно мое бесплодие могло быть заразным. В наши дни я больше забочусь о том, чтобы нравиться себе, чем о том, чтобы нравиться другим, и я больше не трачу свое время на фальшивых друзей.

Ты потянулся к моей руке, но я отдернула ее, и тогда ты взял свой бокал.

— Мне жаль, — проговорил ты, но я знала, что на самом деле это не так. — Я не это имел в виду, — добавил ты, но это была просто еще одна ложь. Именно это ты и имел в виду. — Генри — щепетильный писатель. Он действительно беспокоится о своих романах и о том, кому их доверить. У него был трудный год…

— У меня они тоже случались. Что, на меня можно не обращать внимания? Ты вдруг ведешь себя так, будто он твой лучший друг. Ты едва знаешь этого человека!

— Я очень хорошо его знаю, мы все время общаемся.

Давненько я не чувствовала себя сбитой с толку. Я чуть не подавилась своим стейком.

— Что, прости?

— Мы с Генри общаемся довольно регулярно. По телефону.

— С каких это пор? Ты никогда не упоминал об этом.

— Я не знал, что должен рассказывать тебе обо всех, с кем разговариваю, или получать твое разрешение.

Мгновение мы смотрели друг на друга.

— С годовщиной, — процедила я, кладя на стол крошечный бумажный сверток.

Ты скорчил гримасу, означающую, как мне показалось, что ты забыл купить мне подарок, но ты удивил, достав что-то из своего кармана.

Ты настоял, чтобы я первая открыла подарок, я подчинилась. Это была маленькая подвесная рамка из меди. За стеклом красовалось семь медных монет достоинством в один пенни. За разные годы, по одной на каждый, что мы женаты. Должно быть, потребовалось много усилий и времени, чтобы найти их все.

Ты выглядел немного смущенным и, откашлявшись, произнес:

— С годовщиной.

Я промямлила «спасибо», и мне очень хотелось чувствовать благодарность, но что-то между нами все еще казалось сломанным. Было ощущение, что я провела вечер с кем-то, кто выглядел и говорил, как мой муж, но таковым не являлся. Ты открыл мой наспех купленный подарок, и я покраснела от смущения, подумав о приложенных тобой усилиях.

— Где ты это взяла? — заинтересовался ты, поднося американский пенни к свече. На нем рядом со словом «свобода» был выбит смайлик.

— На Кони-Айленд сегодня днем, — ответила я. — Я наткнулась на игровой автомат с надписью: «Счастливый пенни». Бумажный журавлик, который я сделала для тебя, выглядит немного поношенным, поэтому я решила подарить тебе на удачу что-нибудь новенькое, чтобы ты хранил его в своем бумажнике.

— Я буду дорожить ими обоими, — улыбнулся ты, убирая пенни к своему журавлику.

Вскоре ты снова вернулся к разговору о Генри Винтере. Твоя любимая тема. Слушая вполуха, я не могла перестать думать о безвременной кончине Октобер О’Брайен и о том, что в наши дни ты, похоже, больше заботишься о творчестве Генри, чем о своем собственном. В Голливуде полно страшных историй, и я не имею в виду фильмы. Я слышала их все. Возможно, я должна быть просто благодарна, что ты сценарист, который все еще регулярно получает работу; у других с этим проблемы, да и конкуренция жестокая. Некоторые писатели подобны яблокам, и, если их не сорвать, вскоре они становятся гнилыми.

Ты допил остатки вина.

— Ты бы не беспокоилась о моей карьере так сильно, если бы больше заботилась о своей собственной, — пробурчал ты уже не в первый раз. И мне захотелось разбить бутылку о твою голову. Я люблю свою работу в «Приюте для собак Баттерси». Она заставляет меня чувствовать себя лучше. Может быть, оттого что (как и животные, о которых я забочусь) я тоже порой чувствую себя брошенной миром. Это чаще всего не их вина, что они нелюбимы и нежеланны, точно так же, как это никогда не было моей виной.

— Уверена, что способна написать что-нибудь того же уровня, что и ты или Генри Винтер, если уж на то пошло…

— Да, все думают, что смогут, пока не сядут и не попробуют это сделать, — прервал ты меня с самой покровительственной улыбкой.

— Меня больше заботит реальный мир, чем потворство фантазиям, — отрезала я.

— Потакая своим фантазиям, я заплатил за наш дом.

Ты снова потянулся за своим бокалом, прежде чем понял, что он пуст.

— Расскажи мне о своем отце, — брякнула я, не подумав.

Ты грохнул бокалом о стол с такой силой, что я удивилась, как он не разбился.

— Почему ты заговорила об этом? — спросил ты, сверля меня взглядом. — Ты знаешь, что он ушел, когда я был маленький. Я не думаю, что Генри Винтер на самом деле мой давно потерянный отец, если ты собиралась…

— Нет?!

Твои щеки вспыхнули. Ты подался вперед, прежде чем ответить, и понизил голос, будто боялся, что кто-то может услышать.

— Этот парень — мой герой. Он невероятный писатель, и я очень благодарен ему за все, что он сделал для меня, а значит, и для нас. Это не то же самое, что представлять его в качестве своего рода суррогатного отца.

— Неужели?

— Не понимаю, что ты пытаешься сказать…

— Я не пытаюсь сказать, я говорю, что, по-моему, у тебя развилась какая-то эмоциональная привязанность к этому человеку… и это похоже на навязчивую идею. Ты отказался ото всех собственных проектов, чтобы день и ночь работать над его романами. Генри Винтер положил начало твоей карьере в тот период, когда тебе не везло. Так что да, ты должен быть ему благодарен. Но то, как ты теперь постоянно ищешь его одобрения, написав что-то новое, это… в лучшем случае зависимость, в худшем нарциссизм.

— Ух ты! — воскликнул ты, отпрянув, будто я собиралась ударить тебя.

— Ты должен был наконец поверить в себя, осознать, что твои работы хороши, и не нуждаться в его похвале.

— Не представляю, о чем ты. Генри ни разу даже не обмолвился, что ему нравится то, что я делаю…

— Вот именно! Тем не менее для него и для всех очевидно, что тебе отчаянно требуется хоть какая-то его поддержка. Тебе нужно перестать втайне надеяться, что он это сделает. Он редко говорит что-нибудь хорошее о произведениях других писателей — у него в принципе редко бывает желание высказаться по-доброму о чем-либо или о ком-либо. Просто прими эти отношения такими, какие они есть. Он писатель, а ты сценарист, адаптировавший пару его романов. И все!

— Мне кажется, я достаточно взрослый, чтобы делать свои собственные выводы и выбирать себе друзей, спасибо.

— Генри Винтер тебе не друг.

Когда мы уходили в неловком молчании, мне не захотелось сообщить тебе, что я увидела Генри, сидящего в ресторане за несколько столиков от нас. Его было трудно не заметить в одном из его фирменных твидовых пиджаков и шелковом галстуке-бабочке. Его седые волосы поредели, и он выглядел как безобидный маленький старичок, но пронзительные голубые глаза не изменились ничуть. Он наблюдал за нами все время, пока мы там находились.

Всю дорогу до отеля ты продолжал твердить о нем, игнорируя то, что я говорила минуту назад. Судя по радостному выражению твоего лица, можно было подумать, что ты провел день с Дедом Морозом, а не с персонажем, напоминающим Эбенезера Скруджа.[34]

Когда мы вернулись в нашу комнату с математической тематикой, у меня ничего не складывалось. Пока ты был в душе, я съела обе шоколадки, лежащие на наших подушках, хотя ненавижу темный шоколад: наверное, я хотела чем-то тебе отомстить, как бы по-детски это ни звучало. Мой телефон звякнул, и на мгновение я решила, что, возможно, это ты из ванной пишешь мне эсэмэс — никто другой не шлет мне сообщения поздно ночью. Как и днем. Но это оказался не ты, а моя новая подруга с работы. Она сказала, что скучает по мне. Мысль о том, что кто-то думает обо мне, заставила меня прослезиться. Я отправила свое селфи на вершине Статуи Свободы, и получила в ответ поднятый большой палец. И поцелуй.

Ты уже спишь, а я, как обычно, бодрствую и пишу на фирменном бланке отеля письмо, которое никогда не дам тебе прочесть. Семилетняя сыпь обиды может быть более точным определением, чем зуд. Я не могу быть откровенна с тобой, но мне нужно быть честной с самой собой.

Я ненавижу Ты мне сейчас не нравишься, но я все еще люблю тебя.

Твоя жена. ХХ

Робин

Робин выжидает, пока оба посетителя не скроются в потайном кабинете. Затем она отпирает дверь комнаты, где пряталась, крадется вниз по лестнице — со знанием дела избегая тех ступенек, которые будут скрипеть, — и покидает часовню. Она находит своего молчаливого спутника именно там, где его оставила. Он не выглядит впечатленным тем, что его бросили на холоде. Робин делает снаружи то, что собиралась, так быстро и тихо, как только может, затем ждет.

Она хорошо умеет ждать. Практика позволяет совершенствовать многие умения, к тому же на сей раз она не одна. Снег перестал падать, но все еще холодно. Робин предпочла бы вернуться в коттедж, однако нет смысла форсировать что-то настолько важное. Она была достаточно осторожна и шла, наступая на следы, оставленные гостями, хотя пытаться остаться незамеченным не всегда легко. В этом и заключается проблема следования по чьим-то стопам: если вы оставляете больший, чем они, след, то они, как правило, расстраиваются. Робин на собственном горьком опыте убедилась: чаще всего не стоит торопить события — лучше поздно, чем никогда. Иногда ранняя пташка съедает слишком много червей и умирает.

Витражные окна красивы, но они пропускают холод и звук, вот почему Робин, стоя снаружи, прислушивается к происходящему в кабинете. Она отперла потайную дверь и намеренно оставила ее открытой, чтобы гости могли найти ее сами. Как только пенни упадет, все остальное не должно занять слишком много времени.[35]

Слушать их в том месте, где она раньше жила, смеялась и мечтала, — это такой странный и сюрреалистичный опыт. Немного похоже на пищевое отравление. Она ощущает тошноту и лихорадку, но уже знает, что снова почувствует себя лучше, как только выведет из организма всю эту дрянь. Она хочет, чтобы посетители покинули часовню, но не сейчас. Еще слишком много нужно сказать и сделать, прежде чем эта неприятная глава в ее жизни подойдет к концу.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — говорит она своему спутнику, но он не отвечает. Просто смотрит на нее, выглядя таким же печальным и замерзшим, как и она.

Всякий раз, когда в прошлом ее жизнь делала неправильный поворот, Робин пыталась точно определить момент, когда она совершила ошибку. Он всегда есть. Если вы готовы открыть глаза и заглянуть достаточно далеко назад, вы обычно можете увидеть тот самый миг, когда сделали неправильный выбор, сказали что-то, чего не следовало говорить, или совершили то, о чем пришлось пожалеть. Одно неверное решение часто приводит к другому, и тогда — не успеешь оглянуться, как уже нет пути назад.

Однако все совершают ошибки.

Порой самые невинные на вид человечки оказываются замешанными в ужасных вещах. Иногда люди, которые совершают плохие поступки, просто плохие люди. Но всегда есть причина, по которой люди ведут себя так или иначе. Женщина в местном магазине — впечатляющий пример человека с гораздо более темным прошлым, чем можно было ожидать. У Пэтти, недружелюбной продавщицы с красным лицом, глазами-бусинками, неприятным запахом изо рта и привычкой обсчитывать незнакомцев список обвинительных приговоров был длиннее Библии, которую она хранила под прилавком. От нападения при отягчающих обстоятельствах до вождения в нетрезвом состоянии. Все в городе знали это, но им было необходимо где-то покупать продукты. Немногие люди действительно способны прощать, и никто никогда по-настоящему не забывает. Иногда вы просто понимаете, что от человека можно ждать неприятностей, как только встречаете его, потому что он гнилой внутри и снаружи, и инстинкт подсказывает вам держаться подальше.

Жизнь продолжается независимо от того, кому она принадлежит. Робин хотела двигаться дальше, она так старалась оставить свои ошибки позади и не терзаться сожалениями! Но наши секреты имеют привычку находить нас, и все, от чего она пыталась убежать, в конце концов настигло ее. Покрывая ее настоящее пылью прошлого.

Ее спутник начинает ерзать.

— Ш-ш-ш, — шепчет она. — Просто подожди еще немного.

Он по-прежнему выглядит невозмутимым и делает то, что она говорит. Как обычно.

Амелия

Время замирает, когда Адам заявляет, что знает, кому принадлежит часовня.

Я оглядываю помещение в надежде получить ответ раньше, чем он его произнесет, но все, что я вижу, — это еще одна куча пыльных книг, старый письменный стол и мой муж. Его красивые черты исказились до безобразия, он смотрит разочаровано и хмуро. Он кажется скорее сердитым, чем испуганным. Словно во всем происходящем есть какая-то моя вина.

Думаю, когда ты чувствуешь себя брошенным собственными родителями, невозможно не провести остаток своей жизни, подозревая людей в заговоре с целью бросить тебя. Это беспокоит меня постоянно, даже в отношениях с Адамом, невзирая на то, как долго мы вместе. Всякий раз, когда я сближаюсь с кем-то — партнерами, друзьями, коллегами, — неизбежно наступает момент, когда мне приходится отступить. Я воздвигаю барьеры, более высокие, чем раньше, чтобы чувствовать себя в безопасности. Постоянный страх быть оставленной делает невозможным доверять кому-либо, даже мужу.

Мне удалось успокоить дыхание, когда я нашла Адама здесь, но новая порция тревоги давит мне на грудь.

— Писатели — особая порода людей, — продолжает Адам, все еще глядя на антикварный письменный стол, как будто он разговаривает с ним, а не со мной. В этой комнате так холодно, что я вижу пар от его дыхания. — Есть люди, с которыми я работал на протяжении многих лет — люди, которым я доверял, — и которые оказались не более чем…

Свет из витражных окон отбрасывает на паркетный пол разноцветные пятна, и он, кажется, слишком отвлечен ими, чтобы закончить свою мысль. Я пытаюсь вспомнить кого-нибудь, с кем он поссорился с тех пор, как мы вместе, но их не так много. У него с самого начала карьеры был один и тот же агент. Все любят Адама, даже те, кто его не любит.

— Помнишь фильм «Гремлины»? — спрашивает он. Я рада, что он не ждет ответа, потому что я не знаю, что сказать, и не понимаю, какое это имеет отношение к делу. — Существовало три правила: не брызгать на них водой, не подвергать воздействию яркого света и не кормить их после полуночи. Иначе случится что-то плохое. Авторы подобны гремлинам. Поначалу они похожи на Гизмо, эти необычные и интересные существа, с которыми весело общаться. Но если вы нарушите правила (если им не понравится адаптация их книги или они подумают, что вы слишком сильно изменили оригинальную историю), авторы превращаются в еще больших монстров, чем те, о которых они пишут.[36]

— О чем ты говоришь, Адам? Кому принадлежит это здание?

— Генри Винтеру.

Я замираю. Я всегда боялась Генри, и не только из-за темных и извращенных книг, которые он писал. Его глаза напугали меня гораздо больше, когда я впервые увидела этого человека. Они слишком синие и слишком пронзительные, и чудится, что он не просто смотрит на тебя, а заглядывает в душу. Видит то, чего не должен видеть. Знает то, чего ему знать не следует. Мое дыхание снова начинает немного выходить из-под контроля.

— С тобой все в порядке? Где твой ингалятор? — спрашивает Адам.

— Все хорошо, — бодрюсь я, хватаясь за спинку стула.

— «Дейли мейл» хотела сделать репортаж о том, где Генри писал свои романы, когда вышел последний фильм. Он не позволил бы им прислать журналиста или, не дай бог, фотографа — он всегда их ненавидел. К тому времени я знал его уже много лет, но он даже мне не сообщил, где живет, когда уезжает из Лондона. Всегда одержимо беспокоился о тайне личной жизни по причинам, которые я никогда не мог до конца понять. Я видел только одну фотографию, где он в своем кабинете, фотографию, которая, как говорилось в газете, была «предоставлена автором». Вот она. Комната, где он пишет. Я отлично помню снимок, на котором он сидит за этим столом, — рассказывает Адам, дотрагиваясь до темного деревянного стола. Это своеобразная старая штука на колесиках, со множеством маленьких выдвижных ящиков. — Когда-то он принадлежал Агате Кристи, и Генри заплатил за него целое состояние на каком-то благотворительном аукционе много лет назад. Он был довольно суеверным на сей счет: однажды сказал мне, что не думает, будто сможет написать роман где-нибудь еще.

— Ты уверен?

— Да. Посмотри на полки в этой комнате.

Я послушно поворачиваюсь, но книжные шкафы, которые стоят вдоль задней стены кабинета, выглядят точно так же, как и в гостиной. Однако, присмотревшись, я замечаю корешки книг и понимаю, что все они написаны Генри Винтером. Их, должно быть, сотни, включая переводы и специальные издания. Это гигантская стена тщеславия, и это неудивительно для такого человека, как он.

— И что все это значит? Розыгрыш? Плохая шутка? — спрашиваю я раздраженно. — Зачем Генри посылать электронное письмо с поддельного аккаунта, сообщая мне, что я выиграла выходные в его тайном шотландском убежище? Почему все покрыто пылью? Где он? И где Боб?

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — вновь спрашивает Адам. — Твое дыхание звучит…

— Я в порядке.

Он смотрит с сомнением, но все равно продолжает:

— Думаю, он был недоволен мной. С тех пор, как я сказал, что больше не хочу адаптировать его книги…

Я ошеломленно смотрю на мужа.

— Что ты сказал? Я не поняла.

— Я просто решил, что, возможно, пришло время сосредоточиться на своих собственных произведениях.

— Ты мне не говорил…

— Я не мог противиться неизбежному, я так тебе и сказал. Он вообще не очень хорошо воспринял эту новость. Это было похоже на истерику избалованного ребенка. Всю мою жизнь Генри Винтер стоял на слишком высоком пьедестале. Я смотрел на него снизу вверх. Но тогда я впервые разглядел в нем того, кем он был на самом деле: эгоистичного, злобного и одинокого старика.

Я вдумываюсь в его слова, просчитывая, что они значат для него и для нас.

— Когда это было?

— Некоторое время назад. Я пытался поддерживать дружеские отношения, однако он игнорировал мои звонки, и я не общался с ним… уже давно. Его книги — это все, что у него было. Но если жизнь и художественная литература и научили меня чему-то, так это то, что никто никогда не бывает просто героем или просто злодеем. Во всех есть нечто, способное сделать нас и тем, и другим.

Адам пристально смотрит на меня, когда произносит последнюю фразу. Я уже собираюсь спросить с чего бы это, когда на столе позади него замечаю свой ингалятор.

— Почему он у тебя? — удивляюсь я.

— Твой ингалятор? — Он кажется не менее изумленным. — Я даже не заметил, что он там.

Я долго изучаю лицо мужа, обычно я могу определить, когда он лжет; сейчас определенно не тот случай. Я хватаю ингалятор и засовываю в карман.

— Думаю, мы оба устали, и теперь, когда мы знаем, кому принадлежит это место, я просто хочу найти Боба и убраться отсюда.

Едва я произношу его имя, как снаружи слышится собачий лай.

Адам

Мы выбегаем на снег.

Я не знаю, чего ожидать. Генри Винтера, стоящего у входа в часовню, держащего Боба на поводке, маниакально хохочущего, подобно комедийному злодею? Что, если он в конце концов окончательно съехал с катушек? Этот человек писал мрачную и извращенную беллетристику, но мне все еще трудно поверить, что он способен на что-то подобное в реальной жизни.

Собачий лай прекращается, как только мы выскакиваем на улицу.

— Боб! — зовет Амелия.

Это бессмысленно, бедняжка и в лучшие времена практически не слышал, тем не менее я тоже начинаю выкрикивать его имя.

В долине теперь царит зловещая тишина.

— Может, это был не Боб? — предполагаю я.

— Это был он, я точно знаю, — настаивает она. — Когда мы вернулись, у двери стояла пара мужских веллингтонских ботинок, а теперь их нет. Тот, кто был здесь раньше, ушел и увел Боба.

Она убегает дальше прямо по сугробам, и у меня нет другого выбора, кроме как следовать за ней.

Овцы вернулись. Они смотрят в нашу сторону, но уже не так устрашающе, как прошлой ночью в темноте. Мы оба останавливаемся как вкопанные, когда видим со спины человека в твидовом пиджаке, темных брюках и чем-то похожем на панаму… посреди зимы… по колено в обжигающе холодном снегу. Амелия поворачивается ко мне. Я не могу прочитать выражение ее лица, но наверняка на нем отразилось нечто похожее на то, что чувствую я: ужас.

Я напоминаю себе, что когда-то знал этого человека, настолько, насколько можно знать того, с кем работал и при этом встречался всего несколько раз. Я прочищаю горло и подхожу на шаг ближе.

— Генри? — мягко произношу я.

По какой-то причине я вспоминаю оленьи рога на стене комнаты для обуви. Мне приходит в голову, что авторы детективов и триллеров, вероятно, знают много способов убить человека и не быть пойманным, и я не особенно хочу, чтобы мои останки висели на стене. Он не двигается. Я говорю себе, что, вероятно, он просто немного глуховат, как и наша собака, и обхожу его, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

Только у него нет лица.

Кажется, я смотрю на какое-то пугало с головой снеговика. Вместо глаз у него винные пробки, вместо носа морковка, из того места, где должен быть рот, торчит трубка, а на шее повязан шелковый голубой галстук-бабочка Генри Винтера. Напитанный тающим снегом аксессуар на оттенок темнее, чем должен быть. Трость Генри, та, что с серебряным набалдашником в виде головы кролика, прислонена к нему, словно подпорка.

Амелия подходит и останавливается рядом со мной.

— Что за…

— Теперь не знаю.

— Этого здесь раньше не было, не так ли?

— Нет. Думаю, мы бы заметили. Я действительно не понимаю, что происходит.

Мы молча стоим бок о бок, глядя на снеговика-пугало, пока его голова медленно тает. Один пробковый глаз уже наполовину съехал с лица. Если не считать странного мертвого дерева и жутковатых деревянных скульптур, мы находимся посреди обширного открытого пространства. Тот, кто это сделал, должен быть где-то недалеко. А если Боб достаточно близко, чтобы его лай был слышен, мы сможем его обнаружить. Однако все, что я вижу вокруг, — это пустая белая простыня. Снег подле часовни истоптан овцами практически везде. Если и были какие-то следы, по которым можно было идти, то они уничтожены.

— Мы должны найти Боба. Он где-то здесь, мы оба слышали его и просто обязаны продолжать искать, — говорит Амелия, и я следую за ней.

Позади часовни есть небольшое кладбище. Старые надгробия едва видны из-за снега, но, подойдя ближе, я замечаю, что одно явно бросается в глаза. Причина, по которой оно привлекает мое внимание, заключается в том, что кто-то тщательно обтер его, поэтому темно-серый гранит выделяется на преобладающем вокруг белом фоне. И, в отличие от всех других надгробий, это выглядит относительно новым.

Это еще не все.

На него накинут красный кожаный ошейник.

Амелия хватает его, и я вижу на бирке имя Боба, словно у меня могли возникнуть какие-то сомнения в том, что он принадлежал нашей собаке.

— Я не понимаю. Зачем снимать ошейник с собаки и оставлять его здесь? — бормочет она.

Но я не отвечаю. Я слишком поглощен тем, что увидел на надгробии.

ГЕНРИ ВИНТЕР

Отец одного, автор многих.

1937–2018

Амелия

— Не понимаю. Если бы Генри умер два года назад, разве мы не знали бы об этом? — спрашиваю я.

Адам не отвечает. Мы молча стоим, прижавшись друг к другу, глядя на гранитное надгробие, словно от этого выгравированные на нем слова могут исчезнуть. Неважно, сколько раз я переставляю кусочки этой головоломки в своей голове, они просто не сходятся. Я вижу замешательство, страх и горе на лице мужа. Я знаю, он считал, что все, чем мы сейчас обладаем, было результатом того, что Генри Винтер дал шанс и доверил ему свои романы. Глупая размолвка данного факта не изменила. Писатель умер в тот период, когда они даже не разговаривали, и, похоже, это стало ударом для Адама. Но он должен понимать, что сейчас у нас есть проблемы посерьезнее: если не Генри заманил нас сюда обманом, то кто?

— Нам нужно вернуться внутрь, — бесцветно произносит Адам.

Он все еще смотрит на надгробие, будто не может поверить своим глазам.

— А как же Боб? — пытаюсь возразить я.

— Боб не снимал свой собственный ошейник и не оставлял его здесь, чтобы мы могли его найти. Это сделал кто-то другой. Я не знаю, что происходит, но мы в опасности.

Его слова звучат чересчур драматично, но я согласна.

Как только мы возвращаемся в часовню, Адам запирает двери и прислоняет к ним большую деревянную церковную скамью.

— У человека, которого мы видели входящим сюда, скорее всего, тоже был ключ. Это помешает ему вернуться так, чтобы мы не услышали, — говорит он, направляясь на кухню. — Не могла бы ты еще раз показать мне электронное письмо, в котором тебе сообщили, что ты выиграла уик-энд в этом месте?

Я нащупываю в кармане телефон, но вместо него нахожу ингалятор. Теперь, когда мое дыхание пришло в норму, в нем нет необходимости, но я чувствую себя лучше, зная, что он близко.

Я нахожу электронное письмо на своем мобильном и передаю его Адаму.

— «Info@blackwaterchapel.com» — это адрес электронной почты, который они использовали? — уточняет он.

— Да. И это похоже на адрес жилья для съема.

— У Генри был пунктик насчет цифры три и черного цвета. Действие многих его романов происходило в Блэкдауне или Блэксанде… Думаю, вполне мог быть и Блэкуотер…[37]

— Ты никогда раньше не упоминал об этом.

— До сих пор я не предполагал, что существует какая-то связь. Но Генри не мог отправить это электронное письмо — он не пишет электронные письма, не пользуется Интернетом, у него даже нет мобильного телефона. Он думает, что они провоцируют рак… думал.

Какое-то мгновение мне кажется, что Адам сейчас заплачет.

Я кладу руку ему на плечо:

— Мне жаль, я знаю, как сильно ты…

— Я в порядке. Он даже не выходил на связь с тех пор, как…

Адам замолкает и смотрит в пространство.

— Что еще? — спрашиваю я.

— Я ничего не слышал от него или о нем с сентября прошлого года, когда его последний агент прислал мне экземпляр его последней книги. К счастью, этот агент одобряет адаптации, в отличие от первого. Он хороший парень, мы даже шутили о том, что Генри с ним тоже не разговаривает, однако за три дня до истечения срока прислал свою рукопись, завернутую в коричневую бумагу и перевязанную бечевкой, как обычно.

— И что?

— На надгробии написано, что он умер два года назад. Мертвые люди не могут писать романы или отправлять их своим агентам.

Мне требуется несколько секунд, чтобы переварить очередную порцию информации.

— Хочешь сказать, тебе кажется, что он на самом деле не умер?

— Я больше не знаю, что и думать.

— У него была какая-нибудь семья? Кто-нибудь знал бы, если бы он скончался? Один из моих приемных родителей умер в прошлом году, помнишь? Чарли, парень, который всю свою жизнь проработал в супермаркете и всегда приносил домой бесплатную еду, у которой заканчивался срок годности. Я не общалась с ним больше десяти лет, но все равно мне было известно, что он умер. Генри Винтер — всемирно известный писатель; мы бы прочитали о его смерти в газетах или…

Адам качает головой.

— У него никого не было. Он был самопровозглашенным отшельником, и ему нравилось так жить… большую часть времени. Всякий раз, выпив слишком много виски, Генри начинал плакать, сожалея, что у него нет детей и некому будет присмотреть за его книгами, когда его не станет. Это все, что его действительно волновало: книги. Во все остальное время этот человек был тверд, как скала.

— Что ж, кто-то, должно быть, помогал ему. Генри был немолод, если родился в тридцать седьмом году, — размышляю я.

Глаза Адама сужаются.

— Это странная деталь для запоминания.

— Ну, так написано на надгробии, и Амелия Эрхарт пропала без вести в тридцать седьмом. Меня назвали в ее честь. Разве ты не помнишь, почему тебя назвали Адамом? Я считаю, что имена важны.

Адам смотрит на меня так, как будто мой IQ упал до опасно низкого уровня.

— У Генри Винтера не было детей; у него вообще не было семьи. Я думаю, что единственным человеком, который остался в его жизни, кроме агента, был я, а мы даже не разговаривали, когда он умирал.

Его голос дрожит, и он отводит взгляд.

— На надгробии написано: «Отец одного». Кто-то высек это, и кто-то похоронил его. Он точно не сам это сделал.

То, как Адам смотрит на меня, немного пугает. Трудно не ляпнуть что-то не то, когда все кажется неправильным. Иногда я думаю, что его неспособность распознавать лица других людей затрудняет ему контроль над проявлением собственных эмоций. Измученный хмурый взгляд исчез, и кажется, что он почти… улыбается. Но улыбка исчезает так же быстро, как и появляется.

— Нам нужно убираться отсюда, пока еще светло, — говорит он, снова принимая выражение лица, соответствующее его тону.

— А Боб?

— Мы найдем полицейский участок, объясним ситуацию и попросим помощи.

— Машина занесена снегом. Дороги выглядят опасными…

— Уверен, что мы сможем ее откопать. И дороги не более опасны, чем еще одна ночь здесь.

Он открывает дверь в кладовую, где в день приезда мы видели инструменты. Морозильная камера промышленного размера выводит жуткий саундтрек, и я избегаю смотреть на люк в склеп. Я бы предпочла забыть о том, что там случилось.

— Ты собираешься прорубить нам путь к отступлению? — иронизирую я, когда Адам берет топор.

— Нет, просто считаю, что иметь что-нибудь для самообороны не помешает, — отвечает он, другой рукой снимая лопату с ржавого крюка.

«Моррис Минор» засыпан таким количеством снега, что сливается с пейзажем. Я чувствую себя запасной деталью, когда Адам начинает выковыривать его из-под колес машины. На улице очень холодно, но муж вспотел от усилий. Внезапно он останавливается и смотрит на переднее колесо так, как будто оно его оскорбило. Затем роняет лопату и наклоняется, так что я больше не вижу, что он там делает.

— Не может быть! — задыхается он.

— Что случилось?

— Похоже, у нас спустило колесо.

Я спешу к нему.

— Ничего удивительного, на таких дорогах да в такой машине этого следовало ожидать. У меня в багажнике есть ремонтный комплект, так что, если мы сможем найти дыру и она будет достаточно маленькой, я смогу…

Я замолкаю, когда вижу ее своими глазами. Найти прокол не составляет труда, потому что он размером с кулак. На резине красуется порез в форме улыбки: шина явно повреждена намеренно. Я уже замерзла настолько, что едва чувствовала и руки, и ноги, но холод, который я чувствую сейчас, распространяется по всему телу.

— Может быть, мы проехали по какому-нибудь битому стеклу? — предполагает муж.

Я не отвечаю. Знания Адама об автомобилях очень ограничены, поскольку у него их никогда не было. Раньше я находила это милым, теперь не слишком. Он начинает расчищать заднее колесо и резко останавливается. Снова.

— У тебя когда-нибудь спускали две шины одновременно? — спрашивает он.

Похоже, заднее колесо тоже порезано. Как и два оставшихся.

Кто-то действительно не хочет, чтобы мы уезжали…

Робин

Робин возвращается в коттедж и запирает дверь. Она снимает маленькое красное полотенце с крючка на стене, затем вытирает снег с лап и живота собаки, прежде чем заняться собой. Пес виляет хвостом, пока она вытирает его, а затем облизывает ей лицо. Робин улыбается, ей нравятся все животные, особенно такие собаки, как эта. Даже кролик Оскар тепло принял нового гостя.

К этому времени посетители наверняка уже в курсе, что часовня принадлежала Генри и что он мертв.

Робин хотела бы видеть их лица, когда они нашли надгробие, но к тому времени они с Бобом уже давно ушли. Он очень дружелюбный и ласковый пес, из тех, кто доверяет всем, даже несмотря на то, что иногда лает на ветер.

Холодно даже внутри коттеджа. Робин разжигает очаг и садится на коврик рядом с ним, пытаясь согреть кости. Она скучает по своей трубке, но ее уже нет, поэтому она открывает пачку «Джемми Доджерс». Пес плюхается рядом, кладет подбородок ей на ноги и, глядя, как женщина ест, надеется, что ему тоже что-нибудь перепадет. Робин любит грызть каждое печенье как можно дольше, растягивая удовольствие, откусывая крошечные кусочки от внешних краев, пока не остается только сердцевина с джемом.

Несмотря на то что она сидит очень близко к открытому огню, она все еще почти не чувствует своих рук. Ее пальцы приобрели красный, а затем синий оттенок после того, как она счистила ими весь снег с надгробия Генри. Не сделай она этого, посетители никогда бы не нашли его, а ей нужно, чтобы все шло своим чередом. Есть причина, по которой она пригласила сюда на эти выходные именно их.

Робин помнит, как умер Генри.

— Мне нужно, чтобы ты пришла.

Это все, что он сказал, когда позвонил. Ни «привет», ни «как дела?». Всего пять коротких слов. Мне нужно, чтобы ты пришла. Не было необходимости объяснять куда, хотя они очень долго не общались. Не было необходимости объяснять, почему, хотя он это сделал.

— Я болен, — добавил он, когда она не ответила.

Это оказалось сильным преуменьшением.

Она знала, что Генри к тому времени продал свою лондонскую квартиру и постоянно обитал в своем шотландском убежище. Он всегда был отшельником, предпочитавшим уединение. Только она никак не ожидала, что именно к ней он обратится в трудную минуту. Но в тот момент отсутствие кого-либо рядом оказалось тем немногим, что их объединяло. Писатели способны создавать самые сложные и популярные миры, оставляя себе порой лишь крошечный кусочек. Некоторым лошадям нужны шоры, чтобы делать то, что у них получается лучше всего, — выигрывать скачки. Им нужно чувствовать себя в одиночестве и ни на что не отвлекаться. Некоторые авторы такие же; это уединенная профессия.

Молчание не может быть неправильно понято. Это один из девизов Робин. Но поскольку она не отвечала, под треск телефонной линии снова заговорил Генри, чтобы затем повесить трубку.

— Я умираю. Хочешь, приходи, не хочешь, не надо. Только никому не сообщай.

Закрыв глаза, она все еще может услышать те прерывистые гудки.

Позже он объяснил, что у него просто закончилась мелочь для больничного телефона-автомата. Настаивал, что он не был намеренно драматичным или грубым. Робин ему не поверила. Никогда не верила. Но все равно села в машину, потому что жизнь может быть такой же непредсказуемой, как и смерть.

Она не узнала мужчину, сидевшего на краю больничной койки. Его последняя официальная фотография была сделана по меньшей мере десять лет назад. Генри серьезно постарел. Фирменный твидовый пиджак выглядел слишком большим, словно принадлежал кому-то другому, шелковый галстук-бабочка отсутствовал, и все, что осталось от копны седых волос, — это несколько тонких прядей, зачесанных на розовую лысину. Казалось странным, что его лицо больше не кажется ей хорошо знакомым. Но ведь люди постоянно теряют связь. И не всегда расстояние оказывается решающим фактором в таких вопросах. Даже соседи, живущие бок о бок, не всегда знают имена друг друга.

Приветствия не последовало. Никаких объятий. Никакой благодарности.

— Я хочу домой, — вот и все, что он сказал.

Робин наблюдала, как Генри подписывает бланки авторучкой, которую достал из внутреннего кармана пиджака. Его трясущиеся пальцы так сильно вцепились в корпус, что казалось, костяшки вот-вот прорвутся сквозь тонкую, как бумага, кожу. Она молча ждала, пока он заполнял различные заявления, подтверждающие, что он покидает больницу вопреки медицинским рекомендациям.

Больница находилась более чем в часе езды от Блэкуотера, и они просидели в тишине всю дорогу по извилистым горным дорогам. Вернувшись в часовню, которую он превратил в дом, Генри проковылял в гостиную-библиотеку, жестом приглашая ее следовать за собой. Затем открыл потайную дверь в задней стене книжного шкафа. Робин не была впечатлена — она видела это раньше, — но он впервые позволил ей попасть внутрь кабинета.

Она уставилась на белых кроликов, которые, казалось, были повсюду. Их изображения мерцали на обоях, прыгали на римских шторах; на диванных подушках были пришиты соответствующие уши и хвосты, даже на одном из витражей виднелся кролик.

Затем она заметила клетку в углу комнаты. Достаточно большую, чтобы вместить маленького ребенка. И она не пустовала.

— У тебя есть домашний кролик? — удивилась Робин, уставившись на существо.

— На самом деле скорее компаньон. Я очень люблю белых кроликов.

— Я заметила, — ответила она, снова оглядывая комнату. — У него есть кличка?

Он улыбнулся.

— У нее. Я назвал ее Робин.

Робин не могла сообразить, как ей реагировать.

— Почему?

Его улыбка испарилась.

— Она напомнила мне тебя.

Генри прошаркал к столу и опустился на стул.

— Я не знаю, сколько у нас времени, так что лучше не тратить его впустую. Я хотел бы показать тебе, где хранится мое завещание. Все устроено, мне просто нужно, чтобы кто-то, так сказать, нажал на кнопку, когда придет время. Там описано все, что необходимо сделать после моей смерти. Хочу, чтобы меня кремировали. Все, что тебе нужно знать, находится в папке. Я наполовину написал свой последний роман, но уже не смогу закончить. Мой агент позаботится почти обо всем, что имеет форму книги, когда придет время. Но могут быть некоторые решения относительно моего литературного наследия, которые я бы предпочел… — Он посмотрел на нее, его большие голубые глаза словно умоляли Робин что-то сказать. Она промолчала, и он, казалось, сдался, осторожно собирая свои усталые мысли с того места, где он их оставил. — Ты должна делать то, что считаешь правильным. Это все, что каждый из нас в конце концов может. Я уверяю, что пытался. Есть еще пара адресов электронной почты, которые тебе, вероятно, следует иметь: люди, которым нужно знать, что я мертв, прежде чем они прочтут об этом в газетах. Почему бы тебе не записать их сейчас, пока я помню?

Робин удивилась, когда он достал ноутбук из ящика стола. Лицо Генри растянулось в подобии улыбки, когда он увидел выражение ее лица, а количество морщин и складок на его коже удвоилось.

— Знаю, знаю. Все думают, что я не понимаю, как пользоваться современными технологиями, но я старик, а не маразматик. Мне очень нравится, что они считают меня таким древним, и представляют, что я пишу романы с помощью пера и чернильницы. Этот маленький ноутбук экономит мне много времени. Прежде всего, текст гораздо проще редактировать с его помощью. Окончательный вариант я печатаю на машинке, дабы не разрушать иллюзию, и отправляю агенту, но для черновиков я использую компьютер. Однако я отказался от мобильного телефона — эти штуки провоцируют рак, попомни мои слова.

Он ввел в ноутбуке пароль, используя только указательный палец, и делал это так медленно, что она поняла, какие буквы он набирает, хотя на самом деле не собиралась подглядывать. «Робин». Осознание того, что он использовал ее имя для своих паролей, а также для своего питомца, заставило ее испытать невероятное смятение и чувство вины. Она не знала, что сказать, поэтому — в очередной раз — промолчала. Он открыл учетную запись электронной почты, используя тот же пароль, и от этого ей захотелось плакать. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он хотел жить — и писать — вечно. Но все деньги в мире не могут купить больше времени, чем тебе предназначено.

— Вероятно, ерунда и чушь, как обычно, — нахмурился Генри, обращая свое внимание на лежащую на столе нераспечатанную почту. Он взял серебряный нож для вскрытия писем, который казался массивным в его хрупкой руке, и разрезал верхний конверт. Его пальцы слегка дрожали, когда он вынимал содержимое: письмо от своего агента. Робин смогла разобрать, что в нем, и видела, как просиял старик, узнав, что его последний роман стал бестселлером «Нью-Йорк Таймс».

— Это нечто! — Теперь он был гораздо больше похож на себя прежнего, того, которого она помнила. — Когда я писал, я и не подозревал, что это последняя книга, которую я опубликую. Для меня очень важно, что моим читателям понравилось.

— Что ж, их мнение всегда имело наибольшее значение, — проговорила Робин, и его лицо сморщилось. — То есть, я имею в виду, поздравляю! — поспешно добавила она. Что еще она могла сказать умирающему человеку? Она снова взглянула на ноутбук. — Агент все еще отправляет тебе письма по почте?

— Да.

— Он не знает, что у тебя есть электронная почта?

Генри улыбнулся.

— Есть множество вещей, которых мой агент обо мне не знает!

Между ними состоялся молчаливый диалог, редкий момент взаимопонимания. Затем они перезагрузились, и все исчезло.

— В склепе есть немного шампанского, — сказал он. — Пойди и принеси нам бутылку, ладно? Выпьем по бокальчику, чтобы отпраздновать мой последний бестселлер? Тогда, обещаю, я расскажу все остальное, что тебе необходимо знать. Я запер люк. От него даже у меня иногда мурашки бегут по коже.

— А все эти истории о телах, найденных в склепе, о ведьмах и призраках… Ты их выдумал, чтобы люди держались подальше отсюда?

Он ухмыльнулся.

— Да, все это просто плод моего темного и извращенного воображения. Но это сработало, не так ли? Единственное, что строители обнаружили внизу, в склепе, когда мы восстанавливали это место, была сырость. Я люблю тишину, покой и уединение. Я не хочу, чтобы люди беспокоили меня, но порой я сам себя пугаю. Я провел так много лет в этих историях, что мир, который я придумал, казался мне более реальным, чем тот, в котором я жил. — Его голубые глаза увлажнились, и Робин поняла, что его мысли блуждают где-то далеко. Но потом он моргнул и вернулся. — Ключ от замка на люке — в одном из кухонных ящиков… Я забыл в каком.

Робин поколебалась, тем не менее сделала, как он просил. Первое, что она увидела, войдя в кладовую, был гигантский морозильник, затем заметила ряды инструментов, включая стамески для работы по дереву и инструменты для резьбы по камню, аккуратно разложенные в соответствии с размером. Топор напугал ее так же сильно, как и всегда. В течение многих лет Генри нравилось мастерить поделки из дерева и камня, он говорил, что это немного похоже на вырезание вымысла из реальной жизни, просто требовало терпения, воображения и твердой руки. Каждое лето он срубал этим топором старое дерево из тех, что загораживали ему вид на озеро, а затем аккуратно вырезал из оставшегося пня скульптуру животного. Совы и кролики были любимыми. Все с жуткими, огромными глазами, немного похожими на его собственные.

Люк действительно оказался заперт, и ей потребовалась целая вечность, чтобы найти ключ. Запах сырости, когда она спускалась по каменным ступеням, напомнил ей сразу о нескольких вещах, которые она предпочла бы забыть. Но в склепе не было призраков — по крайней мере не в этот день, не в этот раз. Только алкоголь. Вернувшись в кабинет с пыльной бутылкой шампанского в руках, она с удивлением обнаружила, что Генри все еще смотрит на хрупкую вырезку со списком бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Агент обвел его книгу красным кружком. Она стояла на первом месте.

Робин наполнила два бокала и протянула один старику, но он не пошевелился. Присмотревшись, она обнаружила, что он буквально застыл в одной позе, а его голубые глаза уже некоторое время не моргают. Она пощупала пульс — тот отсутствовал. На столе валялось несколько предметов, которых там раньше не было: пустая баночка из-под таблеток, список инструкций и завещание. Она залпом выпила шампанское. Не в честь праздника, а потому, что ей требовался алкоголь.

Что ж, по крайней мере, он умер счастливым.

Робин похоронила Генри в ту же ночь, испугавшись, что, если она будет ждать восхода солнца, кто-нибудь может увидеть. Она завернула его тело в старую простыню вместе с несколькими его любимыми книгами, а затем выволокла из часовни. В своем завещании он просил, чтобы его кремировали, но наличие лопаты и кладбища прямо за стеной показалось очень удобным. Хотя это было тяжело. Имелись и другие инструкции, которые Робин предпочла проигнорировать. Например, не сообщила вообще никому, что Генри умер.

На следующее утро она заказала очень красивое надгробие через Интернет, используя данные банковского счета Генри, и когда оно прибыло, сама нанесла гравировку, используя инструменты Генри. У него была ошеломляющая сумма денег — больше, чем она себе представляла, — но Робин не потратила на себя ни пенни. Несмотря на то что в его завещании было ясно указано: ей причитается значительная сумма. Она только еще один раз воспользовалась его банковской картой, чтобы купить реквизит для посетителей, потому что это было для них, а не для нее. Через два дня после смерти Генри она уволила его экономку, зная, что больше никто и никогда не придет навестить отшельника. Даже «Блэкуотер Инн» закрылся много лет назад благодаря Генри. Он будет так же одинок в смерти, как и при жизни.

Когда Робин обнаружила незавершенную рукопись на его ноутбуке, она прочитала ее больше из любопытства. Это был еще один мрачный и запутанный роман, типичный для Генри Винтера. Она не осознавала, что затаила дыхание во время особенно пугающей сцены, пока кролик в клетке не издал неожиданный звук и не заставил ее подпрыгнуть. Робин не нравилось, что ее тезка сидит взаперти. Она вынесла огромного белого кролика за пределы часовни, и, хотя он не убежал, закрыла двери, надеясь, что больше никогда его не увидит. Но тот так и не сдвинулся с места. Когда она отнесла его подальше, ближе к высокой траве и озеру, он просто вернулся и уселся за этими огромными готическими дверями, будто ожидая, когда его впустят. Тогда она не понимала, что не все хотят быть свободными.

Бронза

Слово года:

ателофобия — существительное.

Страх сделать что-то неправильно

или страх быть недостаточно хорошим.

Крайняя тревога из-за неспособности

достичь совершенства.

29 февраля 2016 года — наша восьмая годовщина

Дорогой Адам!

В этом году мы не праздновали нашу годовщину.

Я проводила много времени с коллегой, а ты — со своей работой. Ты бился над адаптацией последней книги Генри Винтера. Лично я думаю, это потому, что ты слишком старался угодить автору вместо того, чтобы оставаться верным себе. Но, как ты заметил пару недель назад, услышав мое предложение помочь, я вообще в этом не разбираюсь.

Понимаю, что ложь, которую мы говорим себе, всегда самая опасная. И понимаю, что иногда мысли, которые мы прячем на задворках нашего сознания, являются самыми честными, поскольку принадлежат только нам, и мы думаем, что никто другой о них не узнает. Пока ты думал о Генри Винтере и его книгах, я думала о том, чтобы оставить тебя.

Мой подруга заботливая и искренне интересуется мной. Она никогда не заставляет меня чувствовать себя глупой, никчемной и не воспринимает меня как данность. Я ощущаю себя невидимой не только из-за твоей лицевой слепоты — просто ты каждый божий день заставляешь меня думать, что я недостаточно хороша. Это ужасно признавать, но порой я задаюсь вопросом: что, если единственная причина, по которой я не ухожу, это Боб? И наш дом.

Я люблю эту большую старую красивую викторианскую реликвию, спрятанную в забытом временем уголке Лондона. Моя кровь, пот и слезы буквально пропитали каждый дюйм этого места, пока я его восстанавливала. С твоим ненавязчивым участием, но, по большей части, без твоей помощи. Когда мы были моложе, я и представить себе не смела, что однажды мы будем жить в таком доме, как этот. Наверное, твои мечты всегда были серьезнее моих. Но и твои кошмары тоже. У нас с тобой было такое детство, которое лучше забыть, однако семена честолюбия лучше всего прорастают на неглубокой почве.

Как ты смеешь приглашать его сюда, даже не спросив меня?!

У меня был такой трудный день на службе — и, без обид, но моя работа настоящая, я не просто сижу весь день сочиняя всякую чушь и пишу! Все, чего я хотела, это прийти домой, принять душ и открыть бутылку вина. Я услышала голоса внутри дома еще до того, как вставила ключ в замок. Твой и еще один. И пахло так, будто что-то горело. Я обнаружила тебя в гостиной, ты пил виски с Генри Винтером, который курил трубку в нашем доме, где запрещено это делать. Сначала я подумала, что мне это померещилось, но твидовый пиджак и шелковый галстук-бабочка выглядели достаточно аутентично.

— Привет, дорогая. У нас гость, — сообщил ты, будто я сама этого не видела.

Любой разглядел бы выражение ужаса на моем лице, он-то точно, но ты просто не можешь этого сделать. Тем не менее, я надеялась, что тебе каким-то другим способом удастся уловить мой крайний дискомфорт. Иногда ты проявляешь эмоциональный интеллект лягушки с поврежденным мозгом.

Вы оба уставились на меня, ожидая, что я заговорю, но что я могла сказать? Один из вас был совершенно не осведомлен о ситуации, в то время как другой, казалось, был только рад этому.

— Смотри, это новая книга Генри! — Ты держал в руках ярко-красное издание в твердом переплете и выглядя таким довольным, будто сам написал ее и намеревался получить золотую звезду.

Генри с ложной скромностью пожал плечами:

— Вероятно, она не в вашем вкусе.

— Вообще-то это действительно так. Мне достаточно ужасов в реальном мире, — ответила я. Возможно, ты не в состоянии прочитать мои эмоции, но я прекрасно разбираюсь в твоих, и, если бы взгляды могли убивать, я уже была бы в морге. Напряжение прямо-таки висело в воздухе, неудивительно, что Генри заметил это.

— Простите за вторжение. В прошлом году я продал лондонскую квартиру и уехал в свое шотландское убежище, где и живу постоянно. Вы с Адамом непременно должны навестить меня! Завтра у меня встреча в городе с моим издателем, но в последнюю минуту возникла проблема с бронированием отеля, и ваш муж настоял, чтобы я остановился у вас… — Я никак не прореагировала, и он после паузы закончил: — …однако я не хочу мешать. Я всегда могу…

— Вам здесь более чем рады. Не так ли, дорогая? — прервал ты его, сверля меня взглядом.

— Разумеется, — согласилась я. — На самом деле я просто заскочила переодеться и сейчас отправляюсь на встречу с подругой. Надеюсь, вы прекрасно проведете вечер.

Я чувствовала себя нежеланным гостем в собственном доме.

Я практически взбежала по лестнице и собрала сумку. И провела все выходные с коллегой. Мы посетили художественную галерею, на следующий день — театр. Я чувствовала себя живой, счастливой и свободной. В последнее время я наслаждаюсь ее обществом чаще, чем твоим. Она тоже предпочитает людям животных, поэтому начала работать волонтером в «Приюте для собак Баттерси». Она слушает меня, смеется над моими шутками и не заставляет меня все время ощущать себя второсортной. Правда, она слишком любит готовить в микроволновке и есть на обед консервы — я никогда не видела, чтобы она ела салат или что-нибудь зеленое, — но никто не идеален, и в жизни есть много вещей похуже, к которым можно пристраститься.

Вернувшись домой вечером, я почувствовала облегчение, не обнаружив Генри. Мне стало грустно от того, что тебе, похоже, все равно, где я была и с кем. Ты знал, что это подруга с работы, но даже не спросил, как ее зовут. Вместо этого ты просто уставился на меня со странным выражением на лице.

— Что случилось? — спросила я, лаская Боба, который явно скучал по мне больше, чем ты.

— Все в порядке, — произнес ты тем угрюмым мужским тоном, который означал, что что-то не так. — Ты изменила прическу?

— Просто подстриглась.

Мои волосы, в отличие от моего лица, ты узнаёшь и, кажется, тебя всегда немного беспокоит, когда я в них что-либо меняю. По правде говоря, они теперь короче всего на дюйм и чуть более яркие, чем раньше, но приятно чувствовать, что на тебя обращают внимание. Мне захотелось немного побаловать себя, я ведь это заслужила, однако по твоему лицу я поняла, что ты думаешь о чем-то другом.

— Ты предпочитаешь сейчас рассказать, что тебя беспокоит, или после ужина? — уточнила я.

— Меня ничего не беспокоит. — Ты надулся, как избалованный ребенок. — Я сегодня закончил свой сценарий… и подумал, не захочешь ли ты выпить в пабе, чтобы отпраздновать это событие? — Я собиралась вежливо возразить, что устала, но ты предвосхитил мой отказ, добавив: — Кроме того, я подумал, вдруг ты захочешь его прочитать, прежде чем я отправлю своему агенту?

И просьба не просто звучала в твоем голосе, она была в твоих глазах.

Ты все еще нуждался во мне.

Несмотря на всех коллег и друзей-писателей в Лондоне и Лос-Анджелесе, тебе все равно небезразлично мое мнение. Совсем как тогда, когда мы только встретились.

— Вот уж не думала, что я все еще твой первый читатель, — ответила я, в свою очередь демонстрируя обиду.

— Конечно. Твое мнение всегда имело самое большое значение. Как ты думаешь, для кого я в действительности пишу все эти истории?

Я очень старалась не заплакать.

— Для меня?

— Практически всегда.

Это заставило меня улыбнуться.

— Я подумаю.

— Может, игра «камень-ножницы-бумага» поможет тебе принять решение?

— Может, нам стоит сыграть в нее на что-нибудь другое? — возразила я, заставляя себя посмотреть тебе в глаза.

— Например?

— Например… стоит ли нам все еще быть вместе?

Это заинтриговало тебя — даже больше, чем прическа, — и ни один из нас тогда не улыбался. Не знаю, что я ожидала от тебя услышать, но это было не…

— Ладно. Давай сделаем это. Игра в «камень-ножницы-бумага» решит будущее нашего брака. Если я проиграю, все кончено.

Я больше не была уверена, кто из нас шутит и шутит ли вообще. Ты всегда позволял мне выигрывать, когда бы мы ни играли в эту игру. Мои ножницы каждый раз разрезали твою бумагу. Каждый. Раз. Я не знаю, почему мне захотелось, чтобы на этот раз было по-другому, но моя рука приняла новую форму. К моему удивлению, твоя тоже.

Сначала мы оба изобразили камень, и это была ничья.

Но если бы я не изменила привычный ход вещей… ты бы победил.

На втором этапе мы оба выбрали бумагу.

Поскольку ставки были значительно выше обычных, третий раунд этой детской игры казался невероятно напряженным.

И вот финал. Я решила изменить фигуру, а ты предпочел оставить предыдущую. Твоя ладонь в форме бумаги обхватила мой кулак, изображающий камень, и ты победил.

— Думаю, это означает, что мы остаемся вместе, — прошептала я.

Тогда ты схватил меня за обе руки и притянул ближе.

— Это означает, что иногда жизнь трансформирует людей, даже таких, как мы. Мы оба — другие версии самих себя, если сравнивать с тем, какими мы были, когда впервые встретились. В некотором смысле почти неузнаваемые. Но я люблю все твои версии. И не важно, как сильно мы изменимся: мои чувства к тебе — навечно, — сказал ты, и мне хотелось тебе верить. Мы вместе прошли такой долгий путь! Вот почему я не могу позволить нам развалиться на части.

Мы не пошли в паб и особо не пытались отпраздновать нашу годовщину, вместо этого я засиделась допоздна, чтобы прочитать твой сценарий. Он был хорош. Возможно — лучший. Чувствовать себя нужной — это не то же самое, что чувствовать себя любимой, но это достаточно близко, чтобы напомнить мне о нас прежних. Я хочу снова найти тех нас и предупредить их, чтобы они не позволяли жизни слишком сильно менять их.

На следующий день, утром, прежде чем уйти на работу, я оставила свои заметки о рукописи вместе с моим подарком на кухонном столе. Это была маленькая бронзовая статуэтка, изображающая кролика в прыжке. Ты связал его с «Приключениями Алисы в Стране чудес», зная, что это одна из моих любимых книг в детстве, — но ты ошибался. Я купила его, потому что он напомнил мне русскую пословицу, которой однажды научил меня один старик. Она все еще мне нравится: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь».

Через несколько дней ты подарил мне бронзовый компас со следующей надписью: «Чтобы ты всегда могла найти дорогу ко мне».

Я и не подозревала, что ты считаешь меня потерявшейся.

Твоя жена. ХХ

Амелия

Адам бросает машину со спущенными шинами и влетает обратно в часовню. Я следую за ним через комнату для обуви, кухню, затем гостиную, пока мы оба не оказываемся посреди секретного кабинета Генри Винтера. Адам оглядывает комнату. Я не догадываюсь, что он ищет или надеется найти. Мне больше нравилось, когда я думала, что мы вот-вот уедем.

Белые кролики определенно здесь любимая тематика… Они скачут по обоям, шторам, подушкам. Выбор дизайна интерьера неожидан для восьмидесятилетнего мужчины, который любил писать мрачные и тревожные книги. Хотя, как всегда утверждает Адам, лучшие писатели, как правило, не имеют ничего общего со своими персонажами.

Адам смотрит на меня со странным выражением на лице.

— Если ты знаешь хоть что-нибудь о том, что здесь происходит на самом деле, то сейчас самое подходящее время рассказать мне, — произносит он тоном, который обычно приберегает для холодных звонков.

— Не пытайся обвинять меня! Это место принадлежит автору, на адаптацию романов которого ты потратили последние десять лет своей жизни. Он мне никогда не нравился. И его книги тоже. И все происходящее в эти выходные говорит о том, что именно ты — причина, по которой мы заперты здесь в ловушке.

Адам снова смотрит на антикварный письменный стол, который раньше принадлежал Агате Кристи. Тот сделан из темного дерева и довольно маленький, но в него встроено десять крошечных ящичков, которые я по-настоящему замечаю, только когда муж начинает их выдвигать. Каждый напоминает миниатюрную деревянную шкатулку, и когда он вытряхивает первый на свою ладонь, из него вываливается миниатюрная бронзовая статуэтка кролика.

— Я видел его раньше, — бормочет он, тут же переходя к следующему ящику.

Внутри он находит оригами — бумажную птицу, точно такую же, как та, которую он всегда носит с собой в бумажнике. Я молча наблюдаю, как краска отливает от его лица.

Мне не нравится видеть своего мужа в таком состоянии. Все остальные знакомы с другой версией этого человека. Они ничего не знают ни о его настроении, ни о его неуверенности, ни о его регулярных кошмарах о женщине в красном кимоно, которую сбивает машина. Он не просто просыпается задыхающийся и весь в поту, когда она ему снится, — иногда он кричит. Адам провел всю жизнь, убегая от того, что пугало его больше всего, и хотя тот мальчик теперь выглядит как мужчина, он не так уж сильно изменился.

Не в моих глазах.

Он открывает другой ящик и достает старинный железный ключ.

Следующий наполнен медными пенни. Их, должно быть, больше сотни, и на каждом вырезан смайлик.

Керамика

Слово года:

монакопсис — существительное.[38]

Тонкое, но стойкое ощущение,

что ты не на своем месте.

Неспособность распознать свое предполагаемое место обитания,

отсутствие ощущения дома.

28 февраля 2017 года — наша девятая годовщина

Дорогой Адам!

Наш дом больше не кажется нам домом, но по крайней мере в этом году ты не забыл про нашу годовщину. Полагаю, это уже кое-что. Ты снова был погружен в писательство, а я проводила время, занимаясь другими делами с другими людьми.

Мы решили устроить тихий вечер — как большинство в последнее время, — с бутылкой шампанского и едой на вынос, чтобы отпраздновать отметить девять лет совместной жизни. Ужин в гостиной во время просмотра фильма, по нашему общем мнению, был лучшим способом сделать это. Поскольку сидение в тишине только подчеркивает натужность наших попыток завести разговор. Ты вручил мне распечатанный ваучер, явно купленный в последнюю минуту в интернете, для занятий по гончарному делу. Я тебе — кружку с надписью «Уйдите, я пишу!». Я даже подумывала о том, чтобы предложить тебе вдвоем сходить к семейному психологу, но до сих не нашла подходящего момента. Мы оба ступаем так осторожно, что, похоже, забрели в тупик.

Я почувствовала смесь облегчения и волнения, когда раздался звонок в дверь и спас нас от самих себя. Ты вскочил, чтобы открыть, и так долго торчал в коридоре, что я предположила: пришел кто-то из твоих знакомых. Но это оказалась моя подруга с работы. Она плакала. Я слегка пошатнулась, когда увидела вас рядом. Я стараюсь не говорить с ней о нас, но она всегда интересовалась, поэтому, чтобы не показаться грубой, приходилось рассказывать. Наверное, я просто хотела оставить ее себе, чтобы моя подруга не имела к тебе никакого отношения, как бы глупо это ни звучало.

— Что случилось? — заволновалась я, глядя на вас, стоящих в дверях: ты в тапочках, она на высоких каблуках, и по ее лицу текут слезы.

В прошлом году она начала работать волонтером в «Приюте для собак Баттерси». Если бы нам действительно пришлось платить всем, кто работает на благотворительность, мы бы скоро обанкротились. Волонтеры на подхвате у персонала практически во всем: ухаживают за животными, моют их, выгуливают, кормят. Они убирают питомники, рассказывают о нас, где только могут, собирают средства на мероприятиях, а некоторые даже помогают мне в офисе. Так мы и встретились. Взамен в начале этого года я посодействовала ей в получении оплачиваемой работы на полный день, так что теперь мы видимся почти ежедневно.

Мои коллеги относились к ней не так тепло, как я. Они шутили, что мы могли бы быть близнецами, если бы не мои прямые светлые волосы в противоположность ее копне блеклых каштановых кудрей. Но я думаю, что большинство стервозных комментариев были от зависти. Сплетни — это почти всегда любимое дитя ревности. Моя подруга застенчива и не слишком общительна, что вызывает у людей подозрения. А еще она тихая и всегда говорит так, будто сомневается во всем, что выходит из ее собственных уст, будто пробует слова на размер, боясь, что они могут не подойти. Но только не сегодня.

— Мне невыразимо жаль, что я пришла вот так, без приглашения, — бормочет она, вытирая заплаканное лицо тыльной стороной ладони. На ней огромное пушистое пальто с капюшоном, которое совсем не подходит к ее каблукам.

— Что произошло? С тобой все в порядке? — спросила я, и она начала рыдать. — Заходи…

— Нет, я действительно не могу. Адам сказал, что у вас годовщина.

Твое имя в ее устах показалось мне каким-то чужим.

— О, не беспокойся об этом. Мы женаты уже почти десять лет, у нас даже секса больше нет.

Взгляд, который ты бросил на меня тогда, трудно переоценить.

Интересно, что отразилось на моем лице, когда подруга приняла приглашение, вошла внутрь и опустила капюшон, обнажив копну светлых волос. Тусклые кудряшки исчезли, теперь они были уложены, как у меня, и выкрашены точно в такой же оттенок.

— О… — пролепетала она, наблюдая за моей реакцией, когда снимала пальто. — Я изменила прическу.

— Это я вижу, — произнесла я, рассматривая остальные изменения в ее внешности. Ее рабочая униформа, состоящая из толстовки «Баттерси», старых джинсов и кроссовок (это практически все, что я когда-либо видела на ней) уступила место облегающему красному платью. Она выглядела иначе, но в то же время знакомо: она напоминала меня. Она даже говорила, как я. Ист-эндский говор, к которому я привыкла, пропал. С другой стороны, многие люди звучат по-другому, когда нервничают. А она, казалось, очень нервничает, сидя рядом с тобой.

— Я просто… хотела хорошо выглядеть, потому что у меня намечалось свидание… но оно прошло неудачно. Он сказал, что хочет зайти за мной, и я подумала, что он, возможно, старомоден… он казался добрым… но теперь он знает, где я живу. Он угрожал мне и стал очень агрессивным, когда я не пригласила его войти, и… Мне так жаль, я больше никого не знаю в Лондоне, кроме тебя и…

— Все в порядке, теперь вы в безопасности. Не хотите ли бокал шампанского? — предложил ты, и она улыбнулась, обнажив зубы, которые показались мне белее, чем раньше.

Ты всегда лучший муж, когда присутствуют зрители.

Мне было так жаль свою подругу, пока мы втроем сидели в гостиной, пили наше юбилейное шампанское и слушали, казалось, бесконечные страшные истории о ее одинокой жизни. Я и представить себе не могла, каково это в нашем возрасте — остаться одной. Мир так сильно изменился — всё онлайн: знакомства, быстрые знакомства, приложения для знакомств. Все это звучит ужасно. Я никогда не замечала раньше — возможно, потому что она хорошо скрывала это под мешковатыми футболками и старыми джинсами, которые обычно носила, — но моя подруга очень красива, когда прилагает к этому усилия. Если одинокая жизнь так тяжела для нее, представь, на что это было бы похоже для нас, простых смертных. Я чувствовала себя слишком старой для этого. Я наблюдала за тобой, наблюдала за ней и была очень добра и внимательна. Она постоянно сияла, пока ты вел вежливую беседу, будто существовала норма на улыбку, которую она должна была выполнить до конца вечера. Я была рада, что вы двое вроде бы поладили. Когда мы открыли еще одну бутылку, продолжая слушать ее откровения об ужасных свиданиях с ужасными мужчинами, я осознала, как мне же повезло, что у меня когда-то случилось одно из лучших свиданий.

— Что ж, было приятно наконец-то познакомиться с твоей женой с работы, — прошептал ты, когда мы забрались в постель. Она спала в комнате для гостей, и, учитывая количество выпитого ею алкоголя, вероятно, необходимости понижать голос не было.

— Не представляю, почему я никогда раньше не приглашала ее. Теперь, когда я думаю об этом, не понимаю, как она узнала, где я живу. Не помню, чтобы я когда-либо давала ей наш адрес. Тем не менее я рада, что ей удалось найти меня.

— Она не совсем такая, какой я ее себе представлял по твоему описанию. Она кажется… милой.

Ты произнес это так, словно это было оскорбление.

— Ты находишь ее привлекательной?

Ты рассмеялся.

— Нет.

— В самом деле? Несмотря на прическу, каблуки и макияж…

— В самом деле. Кроме того, я не могу разглядеть всего этого, забыла? Я вижу только то, что внутри.

— И что же ты увидел? Внутри?

— Актриса. Я встречался с ними достаточно часто, чтобы понимать, каковы они.

Я рассмеялась.

— Это безумие… Большую часть времени она тихая маленькая мышка.

— Не все актрисы блистают на сцене. Некоторые ходят среди нас, маскируясь под обычных людей. — Мы оба рассмеялись, и ты прижал меня к себе еще крепче. Есть что-то совершенно волшебное в том, чтобы лежать в уютной постели, когда на улице холодно. Делиться теплом тела с тем, кого любишь. Или к кому привык. Но только потому, что мы все еще спим в одной постели, это не значит, что наши мнения совпадают.

— Что ты видишь во мне? — поинтересовалась я.

— Как всегда, свою прекрасную жену.

Тогда ты пристально посмотрел на меня, и я почувствовала этот взгляд.

— Что с нами случилось? — спросила я, ожидая, что ты отвернешься или сменишь тему, однако этого не случилось.

— Я уже не тот, кем был десять лет назад, и ты тоже, и это нормально. Единственный вопрос, который мы должны задать себе: любим ли мы тех, какими мы стали сейчас? Слушая нынче вечером твою подругу, я почувствовал себя одиноким и счастливым одновременно. Успех отношений нельзя измерить количеством прожитых вместе лет. Мне нравится, что мы отмечаем эти вехи — каждую годовщину, и даже я улыбаюсь, слушая в новостях о парах, которые жили вместе семьдесят лет, но все же, я думаю, реально иметь связь на одну ночь, которая окажется более глубокой, чем некоторые браки. Дело не в том, как долго длятся отношения, а в том, что вы узнаёте друг о друге и о себе.

— О чем ты?

Ты улыбнулся.

— Камень-ножницы-бумага.

— Что, прости?

— Ты слышала меня: камень-ножницы-бумага. Если ты победишь, мы останемся вместе навсегда.

Должно быть, прошел год с тех пор, как мы в последний раз играли в эту игру. Но ты опять позволил мне победить, как всегда мои ножницы разрезали твою бумагу. Это звучит глупо, но я почувствовала, что, возможно, это означает, что мы стали чуть больше похожи на тех, кем были раньше.

— Что бы случилось, если бы я проиграла? — спросила я.

— Мы все равно остались бы вместе навсегда, потому что я люблю вас, миссис Райт, — ответил ты, обнимая меня за талию. Даже если причиной изъявления этих чувств стал алкоголь, мне было все равно. Ты проводишь весь день, работая со словами, но сейчас случились именно те слова, которые мне нужно было услышать.

— Я люблю тебя больше, — прошептала я, и мы впервые за долгое время занялись любовью.

Я девушка, которая кладет яйца в одну корзину, когда дело доходит до отношений, и это опасный путь. Одно неудачное падение или оплошность — и все, что мне дорого, может быть смято и разбито. Я нашла своего человека, когда встретила тебя, и с тех пор я никогда по-настоящему не нуждалась и не хотела никого другого. Правильно это или неправильно, но я вложила в нас каждую частичку своих эмоций. Я приняла твои надежды и мечты и любила их, как если бы они были моими собственными. Я так сильно заботилась о тебе, что мне больше нечего было дать кому-то еще, даже самой себе. Я была довольна нашим кругом общения, достаточно большим для двоих. Мне всегда хватало тебя, но я никогда не чувствовала, что тебе вполне хватает меня. Вероятно, это может измениться. Как знать, вдруг, если я попытаюсь любить тебя немного меньше, чаша весов склонится в мою пользу и ты сможешь любить меня немного больше?

Я очень беспокоюсь о своей подруге и не хочу закончить так, как она. Видеть ее здесь, в нашем доме — такой одинокой, грустной и разбитой, — было чем-то вроде тревожного звонка. Забавно, как несчастье другого человека может заставить вас осознать, сколь многим вы владеете. Нам нужно перестать принимать друг друга как должное. Еще одна вещь, которую никто не говорит вам о браке: порой бывает хорошо, иногда плохо, но это не значит, что все кончено. Возможно, все идет именно так, как должно быть? Так что, хотя наш дом перестал казаться домом, я попытаюсь все исправить. И я попытаюсь исправить нас. Даже если это означает консультации, или компромиссы, или, возможно, некоторое время вдали от дома, только ты и я… и Боб. Наверное, в каждом брака есть секреты, и, вполне вероятно, единственный способ остаться в браке — это продолжать хранить их.

Твоя жена. ХХ

Адам

— Что это значит? — с угрозой в голосе произношу я, держа в одной руке крошечный ящичек, полный пенни, а в другой — сломанную кружку с «Уйдите, я пишу!». Я могу страдать от лицевой слепоты и странных неврологических сбоев, но с моей памятью все в порядке (большую часть времени). На столе полно подарков на годовщины, моя жена дарила их мне на протяжении многих лет. — Ты замешана во всем этом?!

— Что? Нет! — вопит Амелия.

Я пристально смотрю на нее, пытаясь найти правду, но я даже не вижу ее лица. Ее черты расплываются, как на картине Ван Гога, и у меня кружится голова, когда я просто гляжу в ее сторону. Порой я могу узнать людей по прическе, цвету их волос или по характерной паре очков. Иногда я не понимаю, знакомы ли мы вообще.

— Тогда как ты это объяснишь? — напираю я, поворачиваясь обратно к столу. — Именно ты организовала эту короткую поездку в Шотландию; именно ты привезла нас сюда…

— Я правда не могу объяснить ничего из того, что произошло в эти выходные.

— Не можешь или не хочешь?! Ты уже знала, что Генри Винтер мертв?!

— Думаю, тебе нужно успокоиться. Я ничего не знала и все еще ничего не понимаю. Кроме того…

— Что такое? — спрашиваю я.

— Ты сказал, что Генри выпустил новую книгу в сентябре, но теперь мы знаем, что он умер за год до этого.

— И что?

— Что, если ее написал кто-то другой?! — Она практически выкрикивает свой вопрос, и я осознаю, что тоже кричал.

Это нелепое предположение. Книга уже опубликована по всему миру. Неужели она всерьез думает, что никто — включая его агента, издателей и армию поклонников — не заметил бы, если бы роман Генри Винтера написал кто-то другой? Но потом я произвожу подсчеты — и… она права, ничего не сходится.

— Это невозможно, — отвечаю я. Ответ в моей голове менее решителен, но я не делюсь им со своей женой.

Писатели — странный и непредсказуемый вид людей. Чтобы быть одним из них, требуется терпение, решительность, достаточная самомотивация, чтобы работать в одиночку в темноте, и вера в себя, чтобы продолжать идти вперед, когда тени пытаются поглотить тебя. Они действительно пытаются — уж я-то знаю. Еще одна общая черта всех писателей: в лучшем случае они эксцентричные, а в худшем — сумасшедшие. Стал бы Генри по какой-то причине инсценировать свою смерть?

— Мы оба видели, совсем недавно, как кто-то вошел в часовню. Забыл? Вот кого мы должны винить во всем этом. Не друг друга, — говорит Амелия.

— Что, если это женщина из коттеджа?

— Ведьма со свечами и белым кроликом? Ты сказал, что она старая…

— Я сказал, что у нее седые волосы. Не похоже, чтобы мы видели кого-то еще с тех пор, как приехали.

— Что ж, давай вернемся назад. Снова постучим в ее дверь. В худшем случае она наложит заклинание и превратит нас в белых кроликов, — отвечает Амелия спокойнее, чем следовало бы.

«Может быть, потому что она уже знает, что здесь происходит, и все это — притворство».

Я всегда буду чувствовать себя виноватым за то, что изменял своей жене, но Святая Амелия тоже переспала с тем, с кем не следовало. Кажется, будто она удобно забывает эту часть наших отношений. Но я не могу этого сделать. Психолог Зовите-меня-Памела сказала, что нам нужно двигаться дальше, научиться оставлять все позади, но я все еще шокирован тем, как непринужденно моя жена лжет.

Хотел бы я сейчас увидеть ее лицо, как это делают другие люди. Интересно, она выглядит испуганной? Или такой же спокойной, как ее голос? И если так (учитывая, что мы, похоже, в ловушке и, вполне возможно, в опасности), почему она не боится так же, как я? Кажется, она совсем забыла о своей любимой собаке. Она лжет о чем-то и не понимает, как это меня пугает. Брак с привидениями так же страшен, как и дом с привидениями.

— Пойдем со мной, — говорю я, беря ее ладонь — она всегда жалуется, что я недостаточно часто держу ее за руку.

Если лицо и голос и не выдают ее, то контролировать свое дыхание Амелия не может. Когда она действительно напряжена или напугана, у нее сразу перехватывает горло.

Мы подходим к старой деревянной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, и я указываю на галерею черно-белых фотографий на стене. Они беспокоят меня с тех пор, как мы сюда приехали.

— Кто эти люди на фотографиях, ты узнаёшь кого-нибудь из них? — осведомляюсь я.

Я могу сказать, что на портретах у подножия лестницы изображены люди, одетые в викторианскую одежду. Те, что ближе к верху, выглядят более современными. Я определяю, что некоторые из субъектов — взрослые, другие — дети, но, как обычно, я не вижу ни одного лица.

Амелия качает головой, и я с силой тащу ее вверх по лестнице.

— Как насчет этих? Кто-нибудь здесь выглядит знакомым?

— Ты пугаешь меня, Адам! — почти кричит она, и я слышу по ее дыханию, что она говорит правду. Я уже собираюсь извиниться, когда она снова заговаривает: — Подожди, кажется, на этой фотографии Генри в подростковом возрасте… и на той, что ниже, тоже немного похож на него, но моложе, с мужчиной и женщиной. Родители, возможно.

— Может быть, какое-то генеалогическое древо? Продолжай, — требую я, не отпуская ее.

— Я почти уверена, что на большинстве этих снимков — Генри. Я не замечала этого до сих пор, но тогда я не знала, что искать. Он намного моложе, чем на обложках книг и в газетах — здесь все устаревшее.

Теперь я отпускаю ее руку.

Я сам смотрю на фотографии, пытаясь разглядеть то, что видит она, но это бессмысленно.

— Кто-то еще показался тебе знакомым? — спрашиваю я, когда Амелия резко останавливается на верхней площадке лестницы. Я замечаю, как она крутит обручальное кольцо с сапфиром вокруг пальца.

— Там есть несколько фотографий маленькой девочки… Подожди-ка.

— Что?

— Этих фотографий здесь раньше не было. Вспомни! Только три выцветших прямоугольных пятна с торчащими из стены ржавыми гвоздями. Кто-то повесил их обратно. — Я уже собираюсь спросить, не она ли это делала, но прикусываю язык. — Думаю, на них…

Я обращаю внимание на нечто за ее плечом, прежде чем она заканчивает фразу.

— Другая дверь теперь тоже открыта, — перебиваю я, бросаясь туда.

Прошлой ночью все двери на лестничной площадке были заперты, кроме тех, что вели в приготовленную для нас спальню и на колокольню. Но теперь еще одна оказалась широко распахнута, и, войдя в нее, я обнаруживаю, что стою в детской.

Все покрыто пылью, как и остальная часть часовни, кроме того комната полна паутины. Пахнет плесенью, как будто ее не проветривали несколько месяцев. Может, даже дольше. Самое жуткое, что бросается мне в глаза, — это большой кукольный домик в центре комнаты. Он кажется старинным. И он удивительно похож на наш лондонский викторианский особняк с двойным фасадом. Я не могу удержаться и не открыть пыльные двери, и когда обнаруживаю, что комнаты внутри оформлены так же, как у нас, меня начинает тошнить. В каждой установлены две резные деревянные куклы, но это не миниатюрные копии меня и Амелии. Одна — в виде старика, одетого в твидовый пиджак и галстук-бабочку, другая — маленькая девочка в красном. В каждой придуманной сцене они держатся за руки, а старик всегда курит трубку. Когда я приглядываюсь повнимательнее, то вижу, что это чашечка желудя на стебельке.

— Ты видел это? — спрашивает Амелия.

Она держит в руках старую игрушку «Джек-в-коробке». У меня самого в детстве была точно такая же, и она приводила меня в ужас. Сначала я не понимаю, что показалось странным Амелии, пока не обнаруживаю, что имя Джек вычеркнуто и вместо него написано «Адам-в-коробке».[39]

Моя мама научила меня французскому названию этой вещицы, когда я был совсем маленьким мальчиком: diable en boîte, буквально «дьявол в коробке». Вокруг так много неожиданных напоминаний о ней! И всякий раз, когда подобное происходит, я заново переживаю ночь, когда она умерла: дождь, ужасный звук визжащих автомобильных тормозов, красное кимоно, развевающееся в воздухе. Собака была моей. Я умолял маму позволить мне взять ее, но потом ленился за ней ухаживать. Если бы в тринадцать лет я сам выгуливал собаку, как обещал, мама бы не погибла той ночью, идя по тротуару.

Мои пальцы, казалось бы, независимо от моего разума, находят рукоятку на «Адаме-в-коробке» и поворачивают ее. Медленно. Играет ностальгическая мелодия, и голос моей матери подпевает в моей голове.

Моя мама научила меня шить

И как вдевать нитку в иголку;

Каждый раз, когда мой палец соскальзывает —

Хлоп! Проходит проныра.

«Джек» выскакивает из коробки, и я подпрыгиваю от неожиданности, хотя отлично ведь знал, что именно это сейчас и произойдет. Со своими дикими рыжими волосами, раскрашенным лицом и пятнистым синим костюмом он выглядит устрашающе, даже более жутким, чем тот, которого я помню ребенком, — потому что у него отсутствуют глаза.

Я думаю, что понимаю не слишком тонкий намек. Но чего еще я не вижу?

Когда я поворачиваюсь, чтобы осмотреть остальную часть спальни, то замечаю на обоях, занавесках, подушках и одеяле одно и то же выцветшее изображение: малиновку. Затем в углу комнаты я вижу пыльную, отдельно стоящую детскую классную доску. Слова, явно много лет назад написанные мелом, выцвели, но я все еще могу их разобрать:[40]

Я не должна рассказывать сказки.

Я не должна рассказывать сказки.

Я не должна рассказывать сказки.

Олово

Слово года:

метанойя — существительное.

Преобразующее изменение сердца.

Путешествие по изменению своего сознания,

себя или образа жизни.

28 февраля 2018 года — наша десятая годовщина

Дорогой Адам!

На самом деле это не наша десятая годовщина. Я пишу письмо с небольшим опозданием из-за того, что произошло.

Мне казалось, что в этом году у нас все складывалось довольно хорошо. Мне казалось, мы были счастливы. Я-то точно была и думала, что ты тоже. Если смотреть со стороны, наш брак определенно выглядел довольно прочным. Но я была слепой глупышкой, легковерной дурочкой так ошибалась! Теперь, когда правда выплыла наружу, ничто не кажется реальным. Я чувствую себя так, словно попала в ловушку внутри «снежного шара»; еще одно встряхивание — и я полностью исчезну в метели.

Долгое время меня не покидало ощущение, что за нами кто-то следит. Я не могу точно объяснить это, дать определение, но думаю, что мы все понимаем, когда за нами наблюдают. Будь то на работе, или на прогулке с собакой, или просто в метро. Вы можете почувствовать, когда чьи-то глаза смотрят в вашу сторону дольше, чем следовало бы. Всегда чувствуете. Это инстинкт.

Обычно, когда я прихожу домой с работы, ты все еще сидишь в своем писательском домике. Но в ночь перед нашей десятой годовщиной я застала тебя в гостиной, в темноте, за просмотром старого эпизода шоу Грэма Нортона на «BBC iPlayer». Генри Винтер известен тем, что никогда не дает интервью, но, дабы отметить публикацию своего пятидесятого за пятьдесят лет романа, в прошлом году он согласился — на одно. Тогда мы смотрели его вместе. Грэм Нортон был таким же забавным и обаятельным, как всегда, но я помню, как мне стало дурно, когда он представил Генри. Старик, которого я едва узнала, проковылял на сцену, чтобы устроиться на красном диване. Трость с серебряной ручкой в виде головы кролика была новым дополнением к его униформе: твидовому пиджаку и галстуку-бабочке. Как и улыбка на его лице, казавшаяся гримасой боли.[41]

Мне бы хотелось никогда не видеть этой передачи, но мы все-таки посмотрели, и прошлым вечером я наблюдала, как ты пересматриваешь ее снова, снова и снова. Ту часть, где Генри Винтер упомянул тебя. Я притаилась в коридоре и видела, как ты перематывал и проигрывал этот эпизод семь раз.

Грэм подался вперед.

— А теперь скажите мне, только между нами (смех зрителей), что вы на самом деле думаете об экранизациях ваших книг?

Фальшивая улыбка исчезла с изборожденного морщинами лица Генри.

— У меня нет телевизора, я всегда предпочитал читать.

— Но вы, должно быть, видели их? — настаивал Грэм, делая глоток белого вина.

— Да, видел. И не могу сказать, что они мне очень нравятся. Но меня убедили позволить сценаристу попробовать — его карьера шла в никуда до того, как я сказал «да», — и даже если меня не устраивает то, что он сделал с моими книгами, большинству людей это по вкусу. Так что…

Грэм рассмеялся.

— Черт возьми, будем надеяться, что он не смотрит!

Но ты смотрел. Как и я. Не думаю, что с тех пор ты разговаривал с Генри или написал что-нибудь новое.

В произошедшем ты почему-то обвинил своего агента, и я почувствовала себя ужасно — он мне нравился, поскольку сумел остаться хорошим парнем в этом порой омерзительном бизнесе. Тем не менее я все равно не смогла сказать тебе правду. Мне казалось, что у нас наконец-то все наладилось, и открыть тебе, что в первую очередь я была причиной, по которой Генри позволил тебе адаптировать его книги, представлялось не слишком блестящей идеей.

Я не знаю, что заставило тебя сидеть в темноте и смотреть старый видеоролик, в котором Генри тебя унижает. Я не знаю, почему тебя все еще волнует, что он думает. В тот вечер я заметила полупустую бутылку виски, который любил Генри, рядом с твоей наградой Bafta. Тяжело, когда кульминация чьей-то карьеры приходится на самое ее начало. Иногда лучше начать с малого — дать себе простор для роста.

Я прокралась обратно в холл, хлопнула входной дверью и побежала прямо вверх по лестнице.

— Я собираюсь быстро принять душ, — крикнула я, чтобы ты не подумал, что я могла что-то увидеть.

Когда я спустилась вниз, телевизор был выключен, виски исчез, а премия Bafta вернулась на полку. Мне было интересно, как долго ты притворялся, что все в порядке, когда на самом деле чувствовал себя уничтоженным. Разыгрывал спектакль каждый вечер, когда я возвращалась домой. Твоя работа предполагает много времени в одиночестве. Иногда, может быть, даже чересчур много. Я хотела помочь тебе, но не была уверена, как это правильно сделать.

На следующий день — в нашу годовщину — я решила уйти с работы пораньше. Я была полна решимости подбодрить тебя и удивить. Что-то уже было не так — даже в тот момент, когда еще я шла по садовой дорожке. Магнолия, которую ты посадил посреди лужайки на нашу пятую годовщину, выглядела так, словно вот-вот умрет. Я решила проигнорировать то, что это могло быть знаком, и заставила себя и Боба войти в дом. Все было тихо и спокойно, как обычно, когда ты находишься в писательском домике, а там ты обитаешь почти постоянно. На кухонном столе стояла банка консервированных печеных бобов — я подумала, что это, должно быть, какая-то шутка, зная, что олово — традиционный подарок на десять лет брака. Я улыбнулась и направилась прямо наверх, в нашу спальню. Я планировала потратить немного времени на то, чтобы для разнообразия прихорошиться, прежде чем удивлять тебя.

Но так вышло, что удивил меня ты.

Ты все еще был в постели.

С моей подругой с работы.

В то утро она сказалась больной. Теперь ясно почему.

Все остановилось, когда я вошла в комнату. Я имею в виду не только тебя, или ее, или то, что вы делали. Я даже не имею в виду, что перестала дышать — хотя мне казалось, что перестала, — все было так, будто само время замерло, с любопытством наблюдая, когда и куда окончательно рухнут осколки моей разбитой жизни.

Я просто стояла и смотрела, не в силах переварить то, что вижу.

— Я думал, это ты, — пробормотал ты, заворачиваясь в простыню. Я молчала, и ты повторил это снова. Будто слова могут меньше походить на ложь, если произнести их во второй раз. — Я думал, это ты!

Одна мысль о лжи может заставить тебя покраснеть, и твои щеки становятся густо-красными.

Я не горжусь тем, что сделала дальше. Я хотела бы выдать что-нибудь умное, но я никогда не умела быстро реагировать на ситуацию, только по прошествии времени, но даже сейчас я не могу найти правильных слов для того, что увидела в тот день. Так что я ничего не сказала, просто отправилась в садовый сарай, взяла лопату, а затем выкопал эту чертову магнолию с моей некогда идеальной лужайки.

Подруга ушла, а ты молча с ужасом наблюдал за мной. Я протащила дерево, которое на тот момент уже стало больше меня, через парадную дверь и поднялся по лестнице, царапая стены и оставляя за собой след из грязи и сломанных веток. Затем я бросила его на кровать, где вы с ней развлекались, и запеленала в простыни, как ребенка.

— Я сделаю все, что ты захочешь, чтобы исправить это. Консультация психолога? Отпуск? Мы могли бы поехать в Шотландию, как в наш медовый месяц? Что угодно! — твердил ты, пока я собирала сумку. Но я не уверена, что сейчас нас что-то может спасти. А ты?

Твоя жена. ХХ

Амелия

Адаму никак не удавалось сложить вместе все частички головоломки.

Он разглядывал спальню маленькой девочки, где повсюду красовались малиновки, и выглядел, как потерянный ребенок. Пока я не взяла его за руку и не вывела обратно на лестничную площадку. Мы остановились на вершине винтовой лестницы, и я указала на последнюю фотографию в рамке, висящую на стене.

— Кто это? — недоумевает он, хотя я совершенно уверена, что он уже должен был догадаться. Слепота на лица не может помешать кому-то увидеть правду.

В спальне начинают бить «дедушкины» часы, и мы оба подпрыгиваем… Мне казалось, они остановились.

— Это ты, — говорю я. Мы вдвоем изучаем изображение: дорогой костюм, который он надел на свадьбу, конфетти на его плечах, свадебное платье, кольца, счастливые улыбки… и еще один человек в кадре. — А еще Генри, стоящий на заднем плане. Мы оба знаем, что он не мог быть приглашен на это бракосочетание. Но он был там — судя по всему, стоял на улице перед загсом. И тот факт, что фотография висит на стене рядом с семейными портретами, доказывает, что он считал тебя кем-то большим, нежели просто сценаристом, который адаптировал его книги.

Адам все еще не понимает.

Это будет нелегко. Но мой муж обязан узнать правду сейчас, и я должна стать тем, кто откроет ее.

— Женщина на свадебной фотографии — не я.

Адам

— Что ты имеешь в виду? — растерянно спрашиваю я, уставившись на фотографию жениха и невесты, лиц которых я не вижу.

— Это фото с твоей первой свадьбы. Когда ты женился на Робин.

Мы оба молча продолжаем стоять на лестнице. Такое чувство, что мы остаемся в этом замороженном положении бесконечно долго, пока я пытаюсь переварить сказанное Амелией.

— Я не понимаю…

— Само собой, — усмехается она. — Думаю, что, хоть ты и был женат на ней целых десять лет, она никогда не говорила, что является дочерью Генри Винтера. Полагаю, она и есть та маленькая девочка, в чью спальню мы заходили.

Я не отрываясь смотрю на свою вторую жену, пытаясь понять по ее лицу, не розыгрыш ли это. Но снова перед глазами все закручивается, как на картине Ван Гога, и я хватаюсь за перила, чтобы не упасть.

— Это безумие. Этого не может быть!

Амелия качает головой.

— Я знаю, что ты этого не видишь, но три снимка на стене — те, что пропали вчера, — принадлежат твоей бывшей жене. На этой вы с Робин в день свадьбы, с Генри, случайно попавшим в кадр. — Она указывает на следующую фотографию. — Здесь Робин, когда она была подростком, в лодке, ловит рыбу на озере Блэкуотер. А это, — она кивает в сторону последнего снимка, — маленькая девочка, похожая на Робин, сидит на коленях у Генри и читает книгу, а он курит трубку.

Мой разум мечется туда-сюда во времени, и я высказываю свои мысли вслух:

— Этого не может быть. Генри бездетен…

— На надгробии на кладбище написано другое.

— Робин никогда не хотела говорить о своей семье, особенно об отце. Она сказала, что они отдалились друг от друга…

— Я в этом не сомневаюсь, но предполагаю, что есть вполне конкретная причина, по которой жена никогда не говорила тебе, кто она такая.

Я снова изучаю лица на фотографиях, но даже теперь, когда я знаю, что искать, все они выглядят одинаково.

— Я знаю, что ты не можешь увидеть это сам, так что тебе придется довериться мне, — произносит Амелия. Но после того, как она соблазнила меня, мужа своей лучшей подруги, я ей не слишком доверяю. — Говорю тебе: все эти фотографии принадлежат твоей бывшей жене. Те, на которых она изображена маленькой девочкой, выглядят точной копией тех, на которых Генри изображен маленьким мальчиком. Сходство поразительное. Они могут быть близнецами, разделенными четырьмя десятками лет… или, возможно, самое время принять, что Робин — дочь Генри.

Ее слова ощущаются как серия пощечин, щипков и ударов. Все сказанное не укладывается в голове, но я начинаю верить в то, что говорит Амелия.

— Не понимаю, почему ни один из них не сообщил мне нечто настолько важное, — мямлю я, ненавидя жалкий звук собственного голоса. Возможно, я неспособен видеть красоту снаружи, но Робин была самым красивым человеком внутри. Я чувствовал это всякий раз, когда мы находились рядом. Все остальные тоже сознавали это, едва знакомились с ней: она была такой хорошей, искренней и честной. Я не могу представить, чтобы она лгала мне о чем-то, не говоря уже о чем-то столь существенном.

— Может, имелась веская причина, по которой ни один из них не хотел, чтобы ты знал? Как вы вообще познакомились? Как возникла идея экранизировать книги Генри Винтера? — спрашивает Амелия.

Я вспоминаю тот счастливый день, когда мы с Робин еще жили в паршивой квартире в подвале в Ноттинг-Хилл. Тогда у нас было так мало… и вместе с тем гораздо больше, чем у меня есть сейчас. Мы были родственными душами, которые пережили трудное детство и были одиноки в этом мире, пока не нашли друг друга. Робин всегда верила в меня и мою работу, несмотря ни на что. Она верила в меня, когда никто другой не верил, и всегда была рядом, когда я нуждался в ней. Всегда. Никогда не требуя ничего взамен. Я чувствую, как Амелия смотрит на меня, ожидая ответа.

— Когда я сидел без работы, неожиданно позвонил мой агент и сказал, что Генри Винтер пригласил меня на встречу в его лондонской квартире.

Когда я произношу это, одно из моих самых счастливых воспоминаний стирается.

— Это нормально?

Сначала я не отвечаю. Мы оба знаем, что так не бывает.

— Ну, его агент умер совершенно неожиданно…

— От чего?

— Я не помню… Но это шокировало. Его агент был довольно молод.

— Забавно, как люди, встающие между тобой и Робин, внезапно умирают или исчезают.

— Что это значит?

— У нее было не так уж много друзей.

Она в них не нуждалась. У нее был я, и, правильно это или неправильно, я был всем, чего она хотела. И я принимал это как должное.

— У нее не было проблем с тем, чтобы заводить друзей, — говорю я, отдавая себе отчет, что сейчас защищаю бывшую жену. — Робин всем нравилась. Просто она редко отвечала им взаимностью. Она очень подружилась с Октобер О’Брайен, когда мы работали вместе…

— Октобер умерла. На кухне есть ящик, полный газетных вырезок о ней.

— Ты не можешь всерьез думать, что… там было самоубийство. Робин дружила и с тобой! Она устроила тебя на работу в «Баттерси», когда ты был волонтером, она была добра к тебе, доверяла…

— Речь не обо мне. Могла ли та неожиданная встреча с автором международных бестселлеров произойти потому, что ты жил с его дочерью? — спрашивает Амелия, словно высказывая вслух мои личные страхи. — Получается, что те десять лет, что ты был женат на Робин, ты был зятем Генри Винтера. И просто не знал об этом.

— Боб, — шепчу я.

— Что — Боб?

— Он был собакой Робин. Она взяла его в «Баттерси», любила, словно ребенка. Если он у нее, то, по крайней мере, мы знаем, что он в безопасности.

— Ты действительно думаешь, что она стоит за всем этим? — напрягается Амелия.

— Кто же еще? Самый важный вопрос в настоящее время — почему мы здесь и почему сейчас? Если она хотела отомстить, то почему так долго ждала? Чего она хочет? Зачем обманом заманивать нас в Шотландию?

— Не знаю, она твоя бывшая жена.

— Она твоя бывшая подруга. Ты говорила, что, когда выиграла, в электронном письме, сообщавшем о призе, было сказано, что можно приехать только в эти выходные. Так? — уточняю я.

Она пожимает плечами.

— Ну да. Интересно почему? Что такого особенного в этих выходных?

— Понятия не имею. Какое сегодня число?

Амелия смотрит в свой телефон.

— Суббота, двадцать девятое февраля. Это високосный год, я даже не обратила внимания. Это что-то значит?

— Да, — бормочу я. — Это годовщина нашей свадьбы.

Она выглядит смущенной.

— Но мы же поженились в сентябре…

— Не нашей. День, когда поженились мы с Робин.

Робин

Робин помнит, как уходила из лондонского дома в тот день, когда обнаружила Адама и Амелию в своей постели. Она помнит про магнолию. Помнит, как сняла кольцо с сапфиром, некогда принадлежавшее матери Адама, и обручальное кольцо и оставила их на кухонном столе. Остальное в лучшем случае размыто. Она схватила сумку, несколько любимых вещей, затем села в машину и просто уехала. Она не знала, что ей делать, куда идти — ей просто требовалось убраться подальше, подальше от них, как можно быстрее. Ее самой большой ошибкой было оставить Боба. Единственные люди, которые не испытывают сожалений, — это обманщики.

Именно тогда позвонил Генри. Сообщил, что умирает, и попросил вернуться домой.

Робин много лет не разговаривала со своим отцом, но в тот момент, казалось, все звезды сошлись и привели ее обратно в дом, из которого она сбежала в детстве. По правде говоря, ей больше некуда было идти.

Она до сих пор помнит, как Амелия впервые появилась в «Приюте для собак Баттерси» в качестве волонтера. Одинокая серая мышка, которую Робин пожалела точно так же, как жалела всех брошенных животных, которые там оказывались. Она помогла Амелии устроиться на постоянную работу и наладить жизнь, стала ее другом, а взамен эта женщина украла у нее мужа. Сейчас она выглядит совсем по-другому — со своими светлыми волосами, модной одеждой и бывшим мужем Робин под руку. Но, как бы ужасно ни было предательство подруги, поначалу Робин винила именно Адама. За все.

Уже нет.

Теперь она винит обоих, они оба — ее цель, вот почему она обманом заманила их сюда.

Робин испытала горе всего три раза в своей жизни.

Когда оставила попытки завести собственного ребенка.

Когда ее муж изменил ей.

Когда ее мать утонула в ванне на когтистых лапах.

Весь мир думал, что это несчастный случай, но все было не так. Робин всегда считала, что Генри виновен в смерти ее матери. И именно поэтому он отправил Робин в школу-интернат, именно поэтому она сбежала, как только стала достаточно взрослой, чтобы уехать навсегда. Он стер почти все следы ее матери в шотландской часовне, которую та с любовью превратила в дом. Первыми были выброшены ванны. Ее мать любила готовить, поэтому Генри опустошил почти все кухонные шкафы и ящики, оставив две тарелки, два набора столовых приборов, две чашки. Ни кастрюль, ни мисок, ни сковородок. Запах готовящейся пищи напоминал ему о его покойной жене, поэтому старая экономка стряпала у себя дома большие порции различных блюд, а затем наполняла ими морозильник, находящийся в часовне, чтобы Робин и Генри не умерли с голоду. Робин удалось сохранить кое-что из вещей своей матери, в том числе две пары ножниц для рукоделия в форме аиста: золотые и серебряные. Она спрятала все это под кроватью. Ее мать любила не только готовить, но и шить. Девушка никогда не верила, что эта смерть была случайной. Люди, которые читают и пишут криминальные романы и триллеры, знают, что существует бесконечное количество способов избежать наказания за убийство. Робин подозревала, что такое происходит постоянно.

Ей всегда казалось, что ее родители играют роль в пьесе, в которой предпочли бы не участвовать. Является ли равнодушие формой пренебрежения? Робин в этом почти уверена. После смерти матери все стало намного хуже. Ее мир мгновенно стал очень маленьким и очень одиноким. Генри думал, что, швыряясь деньгами, решает ее проблемы — он всегда так считал. Именно поэтому, повзрослев, она категорически отказывалась брать у него и пенни. Она предпочла бы спать в ледяном коттедже с туалетом на улице, нежели провести еще одну ночь под его крышей. Его деньги были кровавыми во многих смыслах.

Когда умерла ее мать, Генри купил самый причудливый кукольный домик, который Робин когда-либо видела. Он сам вырезал кукол, точно так же, как и статуи перед часовней, и птиц в форме малиновки. И делал это на протяжении многих лет, попыхивая трубкой или потягивая скотч. В результате в каждой комнатке кукольного домика находились по две одинаковые маленькие фигурки. Одна — похожая на Генри, другая — на маленькую Робин. Счастливая игрушечная семья, которая заменяла их разрушенную настоящую семью.

Никто кроме нее не знал, что на самом деле случилось с матерью Робин. Никто ничего не заподозрил. Несколько лет спустя в своем романе под названием «Утопи свои печали» Генри даже написал о человеке, который убил свою жену в ванне. Это заставило Робин усомниться в том, что все его истории вымысел, и предположить, что на самом деле они основаны на реальных фактах. И эта мысль привела ее в ужас. Книга стала невероятным бестселлером, все в ее школе-интернате говорили о ней, даже учителя.

Это вдохновило Робин на написание собственной истории. Преподаватель английского языка был так впечатлен, что — без ведома Робин — в конце семестра отправил копию Генри, добавив, что дар рассказчика явно унаследован. Речь шла о романисте, который совершал преступления в реальной жизни, а затем описывал их в своих произведениях, и убийства всегда сходили ему с рук.

Когда Робин вернулась домой на Рождество, Генри почти не разговаривал с ней. Он запирался в своем секретном кабинете со своими любимыми книгами. Как обычно. Однажды днем она обнаружила, что ее куклы плавают в раковине в ванной. Выглядело, словно они тонут — точно так же, как ее мать. Когда она проснулась в рождественское утро, в чулке, который висел в ногах ее кровати, не оказалось подарков. Единственное, что изменилось за ночь, так это волосы Робин. Они были острижены. Рядом с ней, на ее подушке, лежали две длинные светлые косы, а на прикроватном столике — красивые ножницы в виде аиста, принадлежавшие ее матери. Генри Винтер не просто сочинял романы о монстрах. Он был одним из них. В наказание за то, что она написала в школе придуманную историю, он заставил ее трижды повторить мелом на доске одну и ту же фразу:

Я не должна рассказывать сказки.

Я не должна рассказывать сказки.

Я не должна рассказывать сказки.

Так что Робин больше никогда не занималась сочинительством. Пока Генри не умер.

Похоронив его на кладбище за часовней, Робин направилась в секретный кабинет, куда ей никогда не разрешалось входить в детстве, и села за старинный письменный стол. Она достала ноутбук своего покойного отца. Вспомнить пароль не составило труда: это было ее имя. Она нашла незавершенную рукопись Генри и принялась читать. Поначалу идея, возникшая в ее голове, показалась безумной. Каким еще словом можно назвать женщину, которая всю жизнь работала с собаками, а теперь решила дописать незаконченный роман автора международных бестселлеров?

Но именно так она и поступила.

Робин удалила большую часть написанного Генри, поскольку не считала, что это так уж хорошо, и заменила своим текстом. За три месяца она переделывала произведение трижды и, закончив, отредактировала в меру своих возможностей. Ей показалось, что переход от истории отца к ее собственной получился плавным. Затем она перепечатала всю книгу заново — на пишущей машинке, точно так, как это сделал бы Генри. Настоящим испытанием было отправить рукопись агенту: если кто и мог заметить разницу, то только он.

Робин знала, что Генри заворачивает свои рукописи в крафт-бумагу и перевязывает бечевкой — в детстве она часто видела, как он это делал, — поэтому она поступила так же, а затем отвезла посылку на почту.

Робин почти не покидала Блэкуотер с тех пор, как приехала сюда три месяца назад.

Ей казалось странным, что мир за большими деревянными дверями часовни остался таким же, каким был прежде, тогда как жизнь Робин изменилась кардинально. До нынешнего момента не было никаких причин выезжать куда-либо, и это была ее первая поездка в Холлоугроув — город, ближайший к озеру Блэкуотер, — более чем за двадцать лет. И пока Робин вела свой старый «Лендровер», положив плотный пакет рядом на пассажирское сиденье, она продолжала волноваться, что кто-нибудь может ее узнать. Этого не случилось. Однако Пэтти в магазине на углу признала пакет из оберточной бумаги.

— Это новая книга мистера Винтера? — спросила она, жуя жвачку и чавкая, точно была подростком, а не женщиной за пятьдесят. Робин почувствовала, как ее щеки стали пунцовыми, и не нашлась, что ответить. — Ничего страшного, если это секрет, я не проболтаюсь, — солгала Пэтти. — Просто он всегда их так отправляет — перевязанные бечевкой.

Робин застыла, все еще не в силах говорить. Пэтти прищурилась.

— Вы новая экономка? Слышала, он уволил последнюю…

— Да, — брякнула Робин, не подумав.

Пэтти постучала указательным пальцем по носу.

— Понимаю, детка. Наверное, он велел тебе никому ничего не говорить, не так ли? Как будто кого-то здесь волнует, написал он очередную книгу или нет. Единственный автор, которого я когда-либо буду любить, — это Мэриан Кейс: теперь есть женщина, которая знает, как нужно писать. Разве я похожа на человека, у которого есть время читать бред сумасшедшего? Вот что я думаю о Генри Винтере и обо всех его мрачных книгах, если хочешь знать мое мнение. Мои глубочайшие соболезнования — работать на такого старого скрягу! Не волнуйся ни о чем, Пэтти все отправит и сохранит все твои секреты.[42]

Если бы только Пэтти догадывалась, насколько велики на самом деле секреты Робин.

Процесс ожидания оказался самой сложной частью.

Теперь Робин поняла, как нервничают писатели, выпуская свои работы в мир. В течение нескольких дней после отправки рукописи она сидела за задернутыми шторами; проголодавшись, ела замороженные блюда; засыпала, только когда была слишком уставшей или слишком пьяной, чтобы бодрствовать, — и совершенно потеряла счет времени. Когда зазвонил телефон, она осознала, что не сможет ответить. Любой человек на другом конце провода, включая агента, надеялся услышать голос Генри, поэтому ей снова пришлось ждать.

На следующий день пришло письмо от агента, и Робин потребовалось несколько часов и еще одна бутылка вина, чтобы набраться смелости и открыть его.

Когда же в конце концов это было сделано, она не сдержалась и расплакалась.

Закончил читать роман рано утром. На данный момент это твое лучшее произведение!

Отправлю издателям сегодня же.

То были слезы радости, облегчения и печали.

Она хотела рассказать кому-нибудь, но кролик Оскар был не лучшим собеседником. Она переименовала его в первый день их знакомства, потому что тот был мальчиком, просто Генри об этом не догадывался. К тому же имя Робин принадлежало ей, и это было единственное, за что она была благодарна своему отцу.

Она так гордилась этим романом, но правду, высказанную или нет, все равно невозможно было игнорировать. Лучшая на сегодняшний день книга Генри — действительно плод ее труда, однако на обложке все равно будет красоваться его имя.

Робин попыталась засунуть письмо от агента в один из ящиков стола — она больше не хотела на него смотреть, — а они оказались переполнены. Она вытащила несколько страниц от какой-то старой рукописи и была удивлена, обнаружив имя своего бывшего мужа, напечатанное на первой странице:

«КАМЕНЬ-НОЖНИЦЫ-БУМАГА»

Автор: Адам Райт

К нему было приложено письмо от Адама, датированное несколькими годами ранее:

Я знаю, насколько вы заняты, но мне очень важно узнать, может ли этот сценарий сработать как роман? Полагаю, что это может быть моим шансом добиться успеха. Я был бы бесконечно признателен за ваше мнение. Очень надеюсь, что вам понравилась последняя адаптация, ваш агент сказал, что вы довольны, и пообещал передать это письмо. Для меня было честью помочь воплотить на экране ваших персонажей. Любой совет, который вы сочтете возможным дать мне по поводу моих, будет принят с благодарностью. Написание романа всегда было моей мечтой, и мне нравится думать, что некоторые мечты действительно сбываются.

Ей стало невыразимо грустно: Адам доверил ее отцу свою самую любимую работу. Она догадывалась, что Генри, вероятно, даже не потрудился прочитать ее. Одной из немногих вещей, которые Робин взяла с собой перед тем, как сбежать из своего дома в Лондоне, была коробка с юбилейными письмами, которые она тайно писала Адаму ежегодно. Она все еще скучала по нему — и по Бобу — каждый божий день. В тот вечер она перечитала эти письма вместе со сценарием Адама, и в ее голове возникла новая идея. Поначалу она показалась ей чересчур безумной, но вместе с тем она осознала, что есть способ переписать свою собственную реальную историю и устроить себе более счастливый конец, чем предложила жизнь.

Сталь

Слово года:

Индифферентный — прилагательное.

Свободный от беспокойства;

проникнутый безразличием; не проявляющий интереса к чему-либо.

28 февраля 2019 года — какой была бы наша одиннадцатая годовщина

Дорогой Адам!

Конечно, это уже не наша одиннадцатая годовщина, потому что мы не продержались так долго. Сейчас я живу в крытом соломой коттедже в Шотландии, а ты в нашем лондонском особняке. С ней. Тем не менее мне захотелось написать тебе. Я сохраню это письмо при себе — вместе с теми, которые я писала на протяжении многих лет. Я знаю, это может показаться безумием — особенно теперь, когда мы развелись, — но недавно я сидела у озера и читала их. Все! Боже мой, у нас были свои взлеты и падения, но хорошего больше, чем плохого. Приятных воспоминаний больше, чем грустных. И я скучаю по тебе.

Во-первых, я хотела извиниться за ложь. За всю. Я выросла в окружении книг и вымысла — как иначе, если твой отец всемирно известный писатель? Моя мать тоже была писательницей, но я и о ней тебе не рассказывала. Я не жду, что ты поймешь, но я не могла с тобой говорить о них.

Когда мы впервые встретились, я поверила в тебя и твое творчество, но я была нетерпелива и хотела, чтобы твои мечты сбылись поскорее, так что мы сосредоточились на них. Не общаясь с Генри в течение многих лет, я все же сделала над собой усилие и позвонила ему, попросила позволить тебе поработать с одним из его романов. Речь шла только об одной адаптации. Я надеялась, что это послужит продвижению твоих собственных сценариев. Теперь меня не покидает мысль, что, пытаясь помочь твоей карьере, я убила твои мечты. Генри использовал тебя, чтобы попытаться сблизиться со мной. Когда я была ребенком, он вообще мной не интересовался. Но думаю, что мысли о смерти заставили его сообразить, что ему необходим тот, кто будет присматривать за его драгоценными книгами, когда его не станет. А взрослая дочь как нельзя лучше подошла бы на эту роль. Мой отец заботился о каждом из своих романов гораздо больше, чем когда-либо заботился обо мне.

За последние два года я много чего узнала о самой себе. Только теперь, бросив «всё», я поняла, как мало у меня было. Слишком легко ослепнуть от искусственных городских огней, несмотря на то что они никогда не смогут сиять так ярко, как звезды в безоблачном небе, или белый снег в горах, или солнечные лучи, пляшущие на поверхности озера. Мы порой путаем свои желания с тем, что нам действительно необходимо, однако я уяснила, насколько это разные вещи. И что так же, как и предметы, люди, которые считаются нужными и важными, оказываются теми, от кого следует держаться подальше. В последнее время мои волосы скорее седые, чем светлые (я не посещала парикмахера с тех пор, как уехала из Лондона), и они очень длинные. Я заплетаю их в косы, чтобы они не слишком спутывались. Я действительно скучаю по нашему дому, по нам и по Бобу, но думаю, что Шотландское нагорье меня устраивает. И я осознала, что у меня куда больше общего с моим отцом, чем я привыкла признаваться даже самой себе.

Генри так любил уединение, что еще до моего рождения купил в этой долине все, вместе со старой церковью и коттеджем. Шотландский лэрд, у которого Генри приобрел эту землю, имел слишком много карточных долгов и к тому же оказался поклонником Генри, поэтому продал ее за смехотворно малую сумму. Несколько лет спустя отец завладел даже ближайшим пабом, чтобы просто закрыть его. Он хотел тишины, покоя, и чтобы никто не нарушал его одиночество. Абсолютное одиночество.[43]

Местных жителей не вдохновил тот факт, что чужак владеет такой большой частью долины. Появились петиции с требованием помешать Генри реконструировать церковь — хотя ею никто не пользовался уже полвека. Но ему все равно удалось. Он был человеком, который неизменно делал то, что хотел, и неизменно добивался своего. Он сочинял истории о привидениях в часовне Блэкуотер, чтобы все, кто каким-то образом мешал ему, знали: от этого места нужно держаться подальше. Его желание жить столь аскетичной жизнью, спрятавшись от мира в самоизоляции, раньше ставило меня в тупик. Здесь на многие мили вокруг нет ни магазинов, ни библиотек, ни театров, ни людей — здесь нет ничего, кроме гор, неба и озера, полного лосося. Однако этот человек даже рыбу не ел. Впрочем, теперь, мне кажется, я начинаю понимать.

У меня почти ничего нет, но есть почти все, что мне необходимо. Любовь моего отца к хорошему вину явилась причиной того, что склеп битком набит бутылками, а его старая экономка оставила в морозильной камере бесконечный запас домашних блюд, промаркированных этикетками, написанными от руки. Личная библиотека Генри заполнена моими любимыми книгами, и от постоянно меняющихся здесь видов у меня каждый божий день захватывает дух. Вместе с тем трудно наслаждаться прелестями жизни, когда тебе не с кем поделиться впечатлениями. Я скучаю по нашим «словам дня» и «словам года». Я не особенно хорошо питаюсь — в последнее время я слишком полюбила консервы, — зато чувствую себя лучше, чем когда-либо в Лондоне. Может быть, это из-за вкуса свежего воздуха в моих легких или долгих прогулок, когда я исследую долину. Или, вероятно, это просто ощущение свободы быть собой.

Может оказаться сложным выйти из тени родителей, когда вы наследуете их мечты. В детстве я часто писала рассказы, но ботинки Генри всегда были слишком велики, чтобы их можно было примерить. Кроме того, он с самого раннего возраста давал мне понять, что, по его мнению, я не умею писать. Я никогда не предполагала, что способна на целый роман, вот только мечты сбываются лишь в том случае, если мы осмеливаемся мечтать. Моя уверенность в себе оставила меня задолго до того, как это сделал ты, но жизнь научила меня быть храброй и пытаться снова и снова. Если никогда не сдаваться, нельзя потерпеть неудачу.

Всякий раз, когда я сравнивала тексты моего отца со своими, его мысли казались значительнее, сильнее, более постоянными, чем тот сумбур в моей голове, что появлялся и уходил, словно прилив. Смывая мою уверенность. Но замки, сделанные из песка, не способны стоять вечно. Теперь я свободна от суждений Генри и знаю, что единственным человеком, который заставил меня жить в его тени, была я сама. Я могла бы выйти в любой момент, если бы не боялась, что меня увидят.

Иногда на закате я сижу на берегу озера и представляю, что вы с Бобом здесь, рядом со мной. Мне нравится по вечерам курить трубку, принадлежавшую Генри, смотреть на выпрыгивающих из воды лососей в ожидании, когда на небе взойдет луна, чтобы заменить солнце. Потом я слушаю лягушачий хор, наблюдаю, как летучие мыши кружат в небе, и возвращаюсь в коттедж, только когда становится совсем темно и холодно. Я не люблю спать в часовне — слишком много печальных воспоминаний навевают эти комнаты, — но я влюбилась в озеро Блэкуотер. Это место никогда не казалось мне домом, пока я его не покинула. Хотелось бы поделиться с тобой и этими ощущениями, и всеми секретами, которые я была вынуждена хранить. Ты обещал любить меня вечно, и мне интересно, думаешь ли ты обо мне все еще? И вообще — скучаешь ли по мне?

Трудно представить Амелию в нашем старом лондонском доме, спящей в моей постели с моим мужем, выгуливающей мою собаку, готовящей на моей кухне, занимающей мой офис в «Баттерси» на работе, которую я помогла ей получить. Я все еще не могу поверить, что ты подарил ей мое обручальное кольцо. Или что она захотела надеть то, что когда-то принадлежало твоей матери, а потом и мне. Но присвоение чужого, похоже, вошло у нее в привычку. Она из тех женщин, которые ожидают, что все достанется даром, и считают, что весь мир у них в долгу. Во время обеденных перерывов она никогда не читала книги, только журналы. Она обожала участвовать во всех викторинах, о которых узнавала из них, или по радио, или по дневному телевидению, надеясь выиграть что-нибудь. Вот почему я была уверена, что она ни за что не откажется от бесплатных выходных. Заставить вас приехать сюда было слишком легко.

Уверена, что я не первая бывшая жена, которая хочет отомстить. Я иногда представляла, как убиваю вас обоих, старалась не думать об этом. Моя личная разновидность ярости всегда была на удивление спокойной. В такие моменты я читаю или пишу. Это механизм преодоления одиночества, который я выработала в детстве, когда мой отец был слишком занят работой, чтобы замечать меня. Сейчас это звучит глупо, но я никогда раньше не сознавала, насколько вы с ним похожи. Кажется, я провела всю жизнь, прячась внутри историй: в детстве читала чужие, а теперь пишу собственные.

Есть секрет, которым я хочу поделиться. Я написала роман — и начала еще один. Мечты подобны платьям в витрине магазина: они выглядят красиво, но иногда, примерив их, вы понимаете, что они вам не подходят. Одни слишком малы, другие слишком велики. К счастью, моя мама научила меня шить, а мечты можно подгонять по размеру, как и платья.

Я думаю, что моя новая книга хороша, и ты в ней участвуешь.

«Камень-ножницы-бумага» — о выборе. Я свой сделала; придет время, когда тебе тоже придется. В потере всего — один единственный плюс: чувство свободы, появляющееся от осознания, что больше терять нечего.

Твоя экс-жена.

Амелия

Люди склонны думать, что вторая жена — стерва, а первая — жертва, но это не всегда так.

Я знаю, как это выглядит. Но десять лет — это долгий срок для брака, и их отношения попросту изжили себя. Раньше я не думала, что можно быть слишком доброй (предполагается, что доброта — это хорошее качество). Однако у Робин была та разновидность доброты, которая позволяла людям вытирать об нее ноги: ее коллегам, ее мужу, мне. Когда я начала работать волонтером в «Приюте для собак Баттерси», ей показалось, что она подружилась со мной из жалости. Но правда в том, что она нуждалась в друге больше, чем я; я никогда не встречала более одинокой женщины.

Конечно, я была ей благодарна, ведь она помогла мне устроиться на полный оплачиваемый рабочий день, и, конечно, я чувствовала себя виноватой из-за того, что спала с ее мужем. Но это была не какая-нибудь грязная интрижка. Их отношения закончились задолго до того, как я появился на сцене. И сейчас мы с Адамом женаты. В противном случае все трое были бы несчастны. Она и была несчастна — постоянно жаловалась на своего мужа, крупного голливудского сценариста, в то время как кое-кто был вынужден довольствоваться свиданиями с отбросами общества.

С первой минуты, как я встретила своего мужа, я ощутила нечто похожее на зуд: когда ты не можешь удержаться и не почесать. Я долгое время оставалась в стороне, наблюдая, выжидая, пытаясь поступить правильно. Я изменила прическу, одежду, даже манеру говорить — все ради него. Я пыталась стать такой, как ему хотелось. Не ради себя, просто надеялась, что смогу помочь ему, и знала, что способна сделать его счастливее, чем он был с ней. Она не понимала, как ей повезло, и счастливый финал для двоих героев из трех лучше, чем ни для кого.

Робин не то чтобы сопротивлялась — во всяком случае развод прошел на удивление мирно, учитывая, что они были женаты десять лет.

Она ушла. Он остался. Я переехала к нему.

Так было лучше для всех, и мы были счастливы — Адам и я. Мы всё еще счастливы. Возможно, не так, как прежде, но я в состоянии это исправить. Надеялась провернуть это с помощью уик-энда, хотя теперь понимаю, что допустила огромную ошибку. Впрочем, и это не имеет значения. Я уверена, что общение с его сумасшедшей бывшей только еще больше сблизит нас с мужем. И да, она сумасшедшая. Если раньше у меня и были какие-то сомнения, то теперь я знаю наверняка.

Я убеждаю себя в этом, пока мы стоим на верхней площадке лестницы и смотрим на их свадебную фотографию. Они оба улыбаются в камеру. Как обычно, мне интересно, что видит мой муж. Лицо той, по кому скучает? Или просто размытое пятно, которое не может распознать? Считает ли он ее красивой? Думает ли он, глядя на фотографию, что они хорошо смотрятся вместе? Хотел бы он, чтобы они все еще были рядом?

Они, вероятно, тоже были счастливы поначалу, как и мы.

Превратить любовь в ненависть гораздо проще, чем превратить воду в вино.

Казалось, не имело значения, что у нас с Адамом очень мало общего, когда я только переехала в их дом. Казалось, он не возражал против того, что я не любила книги и фильмы так сильно, как он, а секс в течение первых нескольких месяцев был замечательный. Я заботилась о себе и своем теле больше, чем когда-либо это делала Робин. Я ходила в спортзал и прилагала массу усилий для совершенствования своей внешности, как только у меня появился тот, для кого хотелось выглядеть красивой. Мы занимались любовью в каждой комнате дома, который его бывшая жена с такой заботой отремонтировала: это моя идея — своего рода изгнание бесов и призраков их брака. И, в отличие от многих пар, у нас с Адамом, похоже, никогда не заканчивались темы для разговоров.

Его мир очаровал меня — поездки в Лос-Анджелес, знаменитости, с которыми он встречался на читках, все это звучало так… захватывающе. Адаму нравилось рассказывать о себе и своей работе так же сильно, как мне нравилось об этом слушать, так что из нас вышла чудесная пара. Мы поженились, как только он оформил развод. Это было маленькое событие и очень личное. Я не возражала, что в тот день в загсе мы были только вдвоем, и не считала, что нам нужен кто-то еще. Я все еще так думаю.

Если за всем этим действительно стоит Робин, замышляющая какую-то месть, тогда я напугана гораздо меньше, чем раньше. Я умнее ее. И намного сильнее — как морально, так и физически. Если это ее способ вернуть своего мужа, то он не сработает. Никто не захочет жить с сумасшедшей бабой — можно с большой долей уверенности предположить, что именно такой она и стала.

— Мы должны просто уйти, — говорю я.

— Она порезала шины.

— Тогда мы пойдем пешком в следующий город или поймаем попутку, если вдруг увидим машину.

— Хорошо, — вяло отвечает Адам без особой убежденности в голосе. Ощущение, что он впал в ступор.

— Давай, помоги мне собрать наши вещи.

Я разворачиваюсь на лестничной площадке, но по ошибке открываю не ту дверь — все они были заперты, когда мы приехали прошлой ночью: колокольня, детская — и теперь я, вероятно, вижу основную спальню — комнату Генри. Посередине, как и следовало ожидать, стоит большая кровать. Удивительно другое: стеклянные витрины. У каждой стены, от пола до потолка. В отличие от других частей дома, эти полки заполнены не книгами. Они битком набиты маленькими резными деревянными птичками. Подойдя на шаг ближе, я понимаю, что это малиновки. Их, должно быть, сотни, все одинаковые и вместе с тем разные.

— Это место становится все более и более странным. Пошли, — снова говорю я. Адам следует за мной обратно на лестничную площадку, затем в комнату, где мы спали прошлой ночью. Лучше бы он этого не делал. Здесь тоже отчетливо видны следы присутствия Робин. На кровати, поверх белых простыней, аккуратно разложено красное шелковое кимоно.

— Что это значит? — спрашиваю я, но это глупый вопрос, на который мы оба отлично знаем ответ. Женщина в красном кимоно — это постоянный кошмарный сон Адама, вызванный воспоминаниями о том, что случилось с его матерью. Именно так она была одета, когда однажды поздно вечером выгуливала его собаку и погибла под колесами автомобиля.

— Зачем Робин это сделала? — шепчет он.

— Я не знаю, и мне все равно. Нам нужно убираться, сейчас же!

— Как? — снова спрашивает он.

— Я уже говорила тебе, мы можем пойти пешком, если нужно…

Он отводит глаза, и я следую за его взглядом. На зеркале над туалетным столиком красной помадой написаны три слова:

КАМЕНЬ, НОЖНИЦЫ, БУМАГА

Шелк

Слово года:

редамантия — существительное.

Акт любви к тому, кто любит тебя;

любовь, возвращенная в полном объеме.

29 февраля 2020 года — какой была бы наша двенадцатая годовщина

Дорогой Адам!

Я пишу тебе письма на нашу годовщину с тех пор, как мы поженились, но это первое, которое я дам тебе прочитать, и я настоятельно рекомендую сделать это в одиночку, прежде чем делиться с кем-либо его содержанием. Мысль о том, что я наконец-то буду абсолютно откровенна, доставляет мне удовольствие. Во-первых, хочу, чтобы ты знал: я никогда не переставала любить тебя, даже когда ты мне не нравился, даже когда ненавидела тебя так сильно, что желала твоей смерти. Признаюсь, что какое-то время так и было. Ты причинил мне очень сильную боль.

Прошло ровно двенадцать лет с тех пор, как мы поженились, в високосном 2008 году. Ты, должно быть, уже знаешь, что Генри Винтер мой отец. Есть много веских причин, по которым я никогда не признавалась в этом. Он и так частенько присутствовал в нашем браке, неизменно скрываясь на заднем плане, даже в день нашей свадьбы. Ты просто не мог распознать его лица — точно так же, как не узнавал мое. Но я лгала тебе только для того, чтобы защитить. Мой отец не просто писал мрачные и тревожные книги, он был мрачным и опасным человеком в реальной жизни.

У меня были сложные отношения с отцом, особенно после того, как умерла мама и он отправил меня в школу-интернат. Я знала, что ты большой поклонник его романов, но я совершенно не хотела, чтобы он вторгся в нашу жизнь и осквернил ее: мне было нужно, чтобы ты любил меня ради меня. И я совершенно не хотела, чтобы у него была власть надо мной, или над тобой, или над нами обоими. Тем не менее много лет назад я действительно попросила его позволить тебе написать сценарий по одному из его романов. Прибегнув к его помощи, пусть и всего лишь раз, я почувствовала себя в долгу перед этим монстром, чего всегда старалась избежать. Я не жду, что ты поймешь, но, пожалуйста, просто знай, как сильно я тебя любила, раз пошла на это. Ретроспективный взгляд имеет тенденцию быть скорее жестоким, чем добрым. Оглядываясь назад, я задумываюсь, что, возможно, если бы ты знал, кто я на самом деле, мы все еще были бы женаты и праздновали нашу двенадцатую годовщину. Но есть еще много всего, о чем я никогда не смогу тебе поведать.

На публике Генри Винтер был блестящим автором романов, а вот в реальной жизни он представлял собой набор незаконченных предложений. Он измывался над моей матерью до тех пор, пока она больше не смогла этого выносить. Когда она умерла, он принялся за меня. В детстве он часто заставлял меня чувствовать себя так, словно меня не существует. Будто я невидимка. Персонажи в его голове всегда были слишком громкими, чтобы он мог услышать кого-то еще. Еще в школьные годы я осознала, что он не верит в меня, в результате я и выросла крайне неуверенным в себе человеком. Отсутствие его интереса ко мне заставило постоянно жить с убеждением, что я никому не нужна. Недополученная тогда любовь привела к тому, что я никогда не была открыта в своих чувствах, кроме как с тобой. Временами я думаю, что, если бы он мог, то держал бы меня в клетке, как своего кролика. И как мою мать. Часовня Блэкуотер была ее клеткой, и я никогда не хотела, чтобы она стала и моей.

Книги Генри были его детьми, а я была не более чем нежеланным отвлечением внимания. Он не раз называл меня «нелепой случайностью» — обычно когда выпивал слишком много вина. Однажды даже написал это в поздравительной открытке:

Нелепой случайности,

с 10-м днем рождения!

Генри

Открытка пришла через две недели после моего дня рождения, а мне в тот год исполнилось всего девять. Он никогда не называл себя папой, и я тоже предпочитала этого не делать.

Ничто из того, что я делала в детстве, никогда не было достаточно хорошо. Мы — эхо наших родителей, и иногда им не нравится то, что они слышат. Я поняла, что единственный способ для меня жить собственной жизнью — это изолировать ее от моего отца. Но Генри был не просто исключительно замкнутым и немного странным, он был еще и жутким собственником и всегда хотел иметь надо мной власть. Мне казалось, что за мной наблюдают всю мою жизнь, потому что так оно и было. Я ушла из дома, когда мне исполнилось восемнадцать, сменила фамилию на девичью фамилию матери и не возвращалась до того дня, когда он позвонил и сообщил, что умирает.

Все, что я делала с тех пор, я делала для тебя и для нас.

Я написала роман, на самом деле уже два, оба от имени Генри. Никто не знает, что он мертв, и в этом нет необходимости. Вот аннотация последней книги:

«Камень-ножницы-бумага» — это история о паре, которая в браке уже десять лет. Каждую годовщину они обмениваются традиционными подарками — бумагой, медью, оловом, — и каждый год жена пишет мужу письмо, которое никогда не даст ему прочитать. Скрытая история их брака, их проблемы. К десятой годовщине их отношения оказываются под угрозой. Подчас выходные вдали от дома могут стать именно тем, что нужно паре, чтобы вернуть жизнь в нужное русло, но все не так, как кажется.

Звучит знакомо?

Это комбинация твоего сценария и секретных писем, которые я писала тебе каждый год с тех пор, как мы встретились. Конечно, я изменила несколько имен и смешала факты с вымыслом, однако убеждена: результат тебе понравится. Мне — точно. Когда Генри отправит рукопись своему агенту, он приложит письмо, в котором заявит, что хочет, чтобы ты немедленно приступил к работе над сценарием. Наконец ты увидишь на экране свою собственную историю, как мы всегда мечтали.

Но только если порвешь с Амелией.

Мой план не так уж безумен, как кажется на первый взгляд. Он может быть полезен и тебе, и нам. Я скучаю по нам и каждый день задаюсь вопросом: что, если и ты тоже? Помнишь крошечную студию в подвале, в которой мы жили раньше? Тогда мы еще только пытались понять, как нам лучше: друг с другом или без. Некоторые пары даже не видят разницы. По тебе тогдашнему я скучаю больше всего. И я очень хотела бы, чтобы мы вернулись к тому, какими были в то время, в тот момент, когда у нас было так мало — и вместе с тем у нас было все. Мы просто оказались слишком молоды и глупы, чтобы осознать это.

Иногда мы перерастаем мечты, которые были у нас в детстве: радуемся, когда они сбываются слишком легко, огорчаемся, когда они оказываются слишком сложными. Иногда мы находим их снова и понимаем, что они идеально подходили нам с самого начала, и тогда сожалеем, что проигнорировали их. Я думаю, что это наш шанс начать все сначала и жить той жизнью, о которой мы всегда мечтали.

Есть еще кое-что, что тебе неизвестно о Генри, помимо того, что он мой отец. Он на долгий срок нанял частного детектива, чтобы присматривать за мной, за тобой — за нами. Этот детектив раньше меня узнал, что у тебя роман. Он раскопал нечто, о чем я не догадывалась, а ты до сих пор в неведении.

Частный детектив — человек по имени Сэмюэл Смит. Он все еще — как и весь остальной мир — думает, что мой отец жив, но (если не считать этого огромного промаха) он на редкость неплохо справляется со своей работой. Делает все тщательно. В течение многих лет он посылал моему отцу еженедельные отчеты о нас. Читать их было одновременно увлекательно и грустно. Он не просто следил за нами — он следил за каждым, к кому мы приближались. Включая Октобер О’Брайен. И Амелию. Он даже прислал моему отцу фотографии нашего дома до и после того, как я покинула его (мне не нравится, что вы сделали с этим местом). Сэмюэл Смит знал о нас больше, чем мы друг о друге. Я долго думала, стоит ли делиться с тобой этой информацией. Мне не приносит удовольствия причинять тебе боль, но, как я уже писала в начале, я люблю тебя. Всегда любила и всегда буду любить. Всегда, всегда, а не практически всегда, как мы с тобой шутили. Вот почему я должна рассказать тебе правду. Обо всем.

Это не было совпадением, когда Амелия начала работать в «Баттерси», подружилась со мной и постоянно задавала вопросы о тебе. Ты всегда был частью ее плана. Ваши пути пересеклись почти тридцать лет назад, но ты не смог узнать ее в лицо. Когда ты мне изменил, Сэмюэл Смит узнал больше, чем рассчитывал. Вот вопрос, который никто никогда не хочет задавать или отвечать на него, и все-таки: насколько хорошо ты на самом деле знаешь свою жену?

Амелия Джонс — как ее звали до того, как вы поженились, — лгала тебе с того момента, как вы встретились. Она солгала и мне. У Амелии есть судимость, и, будучи подростком, она не раз оказывалась в тюрьме. В детстве она жила в нескольких приемных семьях и почти всегда попадала в неприятности. В какой-то момент она поселилась в том же муниципальном округе, что и ты. Вы даже несколько месяцев ходили в одну и ту же школу, когда вам обоим было по тринадцать. Именно тогда она перешла от магазинных краж к увеселительным прогулкам. Амелию подозревали в угоне семи автомобилей, прежде чем она была арестована по подозрению в причинении смерти в результате опасного вождения.

Полиция допрашивала ее по поводу наезда и побега с места происшествия, но она была несовершеннолетней, а ее приемная мать обеспечила ей алиби, что, как позже призналась женщина, было ложью, — и копы не смогли ничего доказать.

Машина, в которой ее поймали, была той самой, что убила твою мать.

Единственный свидетель — ты — не мог узнать ее на полицейском опознании, потому что не мог видеть лица того, кто был за рулем. Но она узнала тебя.

Амелия Джонс переехала в новую приемную семью, жившую далеко отсюда. Она открыла новую страницу и начала все сначала. Может быть, она испытывала искреннее раскаяние в содеянном? Может быть, она чувствовала себя виноватой за то, что все сошло ей с рук? Может быть, именно поэтому она следила за тобой годами и придумала план, как сблизиться с тобой через меня? Допускаю, что таким извращенным образом она пыталась загладить вину за причиненную тебе боль. Тебе придется спросить ее.

Я знаю, что солгала тебе о своем отце, но, по крайней мере, моя ложь была направлена на то, чтобы защитить тебя и нас. Ничто из того, что, как тебе кажется, ты знаешь об Амелии, не является правдой. Твоя жена виновата в смерти твоей матери, и, думаю, будет правильно, если тебе станет известно об этом, прежде чем ты примешь решение. Не веришь мне? Попробуй сказать Амелии, что знаешь правду, но будь осторожен: она не та женщина, за которую ты ее принимаешь.

Я знаю, это будет трудно принять, не говоря уже о том, чтобы поверить, но разве в глубине души ты не чувствовал, что с Амелией что-то не так? В первый раз, когда вы встретились с ней, когда она без приглашения пришла к нам домой, заявив, что у нее было неудачное свидание, ты назвал ее актрисой. Удивительно, но твое первое впечатление оказалось верным. Я нашла у кровати блокнот, где она записывает каждую деталь твоих кошмаров. Ты когда-нибудь задумывался, почему она это делает? Я уверена, она сказала, что это ради того, чтобы попытаться помочь тебе вспомнить лицо человека, убившего твою мать. Но, может быть, она поступает так, дабы убедиться, что этого никогда не произойдет? Неудивительно, что ей нужны таблетки, чтобы спать по ночам, ведь чувство вины, которое она, должно быть, испытывает, лишило бы сна любого.

Теперь, имея эту информацию (у меня, если что, есть все электронные письма частного детектива и подтверждающие документы), подумай: ты все еще любишь ее? Сможешь ли ты когда-нибудь снова по-настоящему доверять ей? Что будет дальше, зависит от тебя. Это простой выбор, как когда мы играли в «камень-ножницы-бумага».

Вариант первый — КАМЕНЬ:

Ты попытаешься уйти с женщиной, которая убила твою мать.

Вариант второй — БУМАГА:

Ты выйдешь оттуда один, найдешь меня и Боба в коттедже. Мы ждем тебя, и я ничего не хочу так сильно, как чтобы мы все снова очутились вместе. Я вернусь в Лондон, мы сможем опубликовать роман «Камень-ножницы-бумага» под именем Генри — больше никому не нужно об этом знать, — и тогда, я обещаю, ты наконец напишешь свой сценарий. Тебе больше никогда не придется адаптировать чужую работу, и ты сможешь провести остаток жизни, сочиняя собственные истории.

Вариант третий — НОЖНИЦЫ:

Ты не захочешь знать про третий вариант.

Выбор за тобой. Я знаю, решение кажется сложным. Но на самом деле это так же просто, как «камень-ножницы-бумага», если помнишь, как играть.

Твоя Робин. ХХ

Амелия

Мы стоим в спальне, которая была намеренно отделана, чтобы выглядеть точно так же, как та, которую мы делим дома, та, которую я отремонтировала, когда Робин съехала. За исключением того, что сейчас все стало еще более странным, чем было раньше. Совсем не то, на что я надеялась в этот уикэнд. Я уже решила развестись, если эта поездка пройдет неудачно: поговорила с адвокатом и финансовым консультантом, которые предположили, что полис страхования жизни может помочь мне получить при разводе то, что я заслуживаю. Я хотела дать нам последний шанс, но уже начинаю жалеть, что просто не ушла. Я уже нашла квартиру для переезда — она хорошая, с видом на Темзу, — но я надеялась, что до этого не дойдет. Я рассчитывала, что этот уикэнд исправит ситуацию. Агент по недвижимости придерживает для меня квартиру до следующей недели, говорит, что я могу переехать сразу, если захочу, поэтому я всегда знала, что только один из нас сможет вернуться в дом, который всегда был только их домом.

В последнее время вся моя несчастная жизнь снова и снова проносится у меня в голове, будто по кругу, и, кажется, нет никакой возможности найти выключатель. По ночам я лежу без сна — несмотря на таблетки — отчаянно желая стереть все воспоминания, отчаянно желая, чтобы ситуаций, которые их породили, никогда не было. Всех этих ошибок. Всех неправильных поворотов. Всех тупиков. Я не оправдываюсь, но у меня было нелегкое детство. Знаю, что я не одна такая, но именно годы одиночества сформировали мою личность. Крошечные скрипки всегда звучат громче всего для тех, кто на них играет. То, что меня передавали из одной приемной семьи в другую, как ненужный товар, заставило меня никогда не чувствовать себя слишком комфортно и никогда никому не доверять. Включая саму себя. Каждый новый дом означал новую семью, новую школу, новых друзей, поэтому я старалась предстать новой версией себя. Но ни одна из них не подходила идеально.

Меня всегда преследовала смерть моих родителей, потому что это была моя вина. Если бы моя мать не была беременна мной, то не оказалась бы в машине, а мой отец не вез бы ее в больницу, когда в них врезался грузовик. Если бы Адам не встретил меня, его жизнь тоже сложилась бы совсем по-другому. У нас так много общего, но в последнее время мы очень отдалились. Я наблюдала за Адамом в течение многих лет. Благодаря его успеху — и Интернету — это оказалось несложно. Я пыталась быть ему хорошей женой, но он, похоже, по-прежнему считает меня посредственностью, а ее — замечательной. Я пыталась сделать его счастливым. Я пытался загладить свою вину за то, что случилось очень давно, в прошлом. Пытаясь угодить другим людям, я трансформировалась в столько разных версий самой себя, что больше не знаю, какая я на самом деле. Сейчас мне нужно сосредоточиться на будущем. Своем. Искупление подобно тому горшку с золотом в конце радуги, который в реальности никто и никогда не находит.

— Зачем Робин писать на зеркале красной помадой «камень-ножницы-бумага»? — спрашиваю я, задумываясь, есть ли у бывшей Адама проблемы с психическим здоровьем, о которых я могу не знать. Я наблюдаю, как он начинает расхаживать по комнате, сам слегка напоминая невменяемого. — Зачем ей обманом заманивать нас в Шотландию? Почему она держала личность своего отца в секрете в течение десяти лет и никому не сообщила о его смерти? И зачем ей красть нашу собаку…

Адам прерывает мои вопросы.

— Технически Боб ее пес…

— Точно, был ее псом! Но Робин ведь просто взяла и ушла. Исчезла, не сказав ни слова. После инцидента с магнолией мы ничего больше не слышали о ней, кроме как от адвоката…

— Ну, полагаю, что вернуться домой в годовщину свадьбы раньше обычного и застать своего мужа в постели со своей лучшей подругой было довольно неприятно.

— Твой брак распался задолго до того, как появилась я.

— Я никогда не хотел причинить ей боль…

— Мне кажется, поезд давно ушел. Возможно, ты захочешь поболтаться здесь, вспоминая свою прекрасную первую жену, но, кем бы ни была Робин раньше, совершенно очевидно, что теперь она законченная психопатка. Думаю, можно с уверенностью предположить, что именно ее лицо я видела в окне прошлой ночью. Должно быть, она стоит за всеми странными событиями, имеющими целью напугать нас, происходящими с тех пор, как мы приехали. Скорее всего, она намеренно выключила генератор, пытаясь заморозить нас до смерти…

— Это я выключил генератор, — признаётся Адам.

Его слова не сразу доходят до меня, будто он говорит на другом языке.

— Что?!

Он пожимает плечами.

— Я просто хотел вернуться в Лондон как можно скорее. Я думал, если электричество отключится полностью, ты согласишься сразу вернуться домой.

Это откровение немного бесит меня, но я напоминаю себе, что враг — Робин, а не Адам. Я не позволю ей победить. Неважно, что произойдет, когда мы вернемся в Лондон, сейчас как никогда требуется, чтобы мы с Адамом оставались в одной команде. Мы против нее.

— Ты понимаешь, что, вероятнее всего, в крытом соломой коттедже ты видел Робин? Бьюсь об заклад, она и сейчас там, и думаю, нам пора пойти и разобраться с ней. Может, ты и боишься свою бывшую жену, но я — нет.

— Да, мне страшно, — произносит он, и я испытываю к нему нечто напоминающее отвращение. Крохотная частичка меня голосует за то, что лучше бы оставить их в покое: они заслуживают друг друга.

— Это же Робин, вспомни! Твоя добренькая маленькая первая жена, которая не могла и паука раздавить!

— Но если она жила здесь совсем одна последние пару лет… людям свойственно меняться.

— Люди. Никогда. Не меняются.

Мы оба застываем, словно в стоп-кадре, когда слышим три гулких удара снизу, таких мощных, что кажется, будто часовня сотрясается — и мы вместе с ней.

— Что это было? — шепчу я.

Прежде чем он успевает ответить, это происходит снова; звук теперь такой громкий, точно какой-то великан пытается войти в эти большие готические церковные двери. Выражение ужаса на лице Адама превращает мой страх в гнев. Я ее не боюсь.

Я выскакиваю из спальни, бегу вниз по лестнице, через библиотечную гостиную, в спешке опрокидывая несколько книг. Адреналин бурлит во мне, и, несмотря на все странные события последних двадцати четырех часов, теперь, когда понятно, с кем мы имеем дело, я уверена, что всему должно найтись рациональное объяснение. Ни призраков, ни ведьм, ни великанов — только сумасшедшая бывшая жена. И я заставлю ее пожалеть, что она так с нами поступила!

Добравшись до комнаты для обуви, я обнаруживаю, что церковная скамья все еще загораживает дверь. Я пытаюсь отодвинуть ее в сторону, но она не поддается. Адам появляется позади меня; сейчас он мало напоминает мужчину, за которого я вышла замуж, больше того — которого я планировала оставить.

— Помоги мне, — требую я.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— У тебя есть получше?

Пока мы отодвигаем тяжелую мебель в сторону, я вспоминаю, каким по-детски наивным может быть мой муж. То, как он возвращается к своей мальчишечьей версии всякий раз, когда жизнь становится слишком шумной, раньше казалось милым. У меня всегда появлялось желание защитить его. На его разбитом сердце повсюду мои отпечатки пальцев, и я хотела стереть их начисто и начать все сначала. Теперь я просто хочу, чтобы он набрался мужества.

Двери часовни дребезжат, когда кто-то с другой стороны снова медленно стучит три раза. Звук эхом разносится вокруг нас, и мы оба делаем шаг назад. Мое внимание привлекает стена с крошечными зеркалами, и я вижу в них множество миниатюрных отражений моего мужа. Они выглядят так, словно он… улыбается. Когда я оглядываюсь на оригинал, стоящий рядом со мной, то вместо улыбки обнаруживаю на его лице выражение чистого ужаса.

Я схожу с ума.

Я колеблюсь, прежде чем взяться за дверную ручку, и испытываю некоторое облегчение, когда она не поддается.

— Где ключ? — спрашиваю я, протягивая ладонь. Уверена, мы оба замечаем, что она дрожит.

Адам достает из кармана старинный железный ключ и отдает его мне, слишком напуганный, чтобы отпереть самостоятельно. Я пытаюсь вставить его в замок, но он не входит. Что-то блокирует его с другой стороны. Пробую снова, но безуспешно, и я в отчаянии стучу кулаком по деревянному полотну. Ни одно из витражных окон в здании не открывается, и перед нами единственный выход. Затем я вижу, как под дверью движется тень.

— Она там! Эта сумасшедшая сука, черт возьми, заперла нас!

Я стучу в дверь, но Робин не отвечает, и тут я по-настоящему теряю самообладание и награждаю ее всеми эпитетами, которых она заслуживает.

Робин не произносит ни слова, вот только я-то вижу, что она все еще слоняется там. Ее тень не застыла на месте.

Затем под дверь просовывается конверт с именем Адама на нем.

Адам

Я беру конверт, и Амелия пытается вырвать его у меня из рук.

— Оно адресовано мне, — раздражаюсь я, держа его вне досягаемости. Затем иду на кухню, сажусь на одну из старых церковных скамей рядом с деревянным столом и вскрываю письмо. Внутри несколько страниц, написанных Робин. Может, я и не умею распознавать лица, но ее почерк я бы узнал где угодно. Амелия располагается напротив. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, пока читаю, но это сложно, учитывая содержимое.

Насколько хорошо ты на самом деле знаешь свою жену?

Я поднимаю письмо повыше, чтобы она его не видела.

Это не было совпадением, когда Амелия начала работать в «Баттерси»…

Когда я добираюсь до второй страницы, мои пальцы начинают трястись.

Ваши пути пересеклись почти тридцать лет назад, но ты не смог узнать ее в лицо.

— Что она пишет? — не выдерживает Амелия, потянувшись к моей руке через стол.

Я отстраняюсь. Молча.

Полиция допрашивала ее по поводу наезда и побега…

Меня тошнит.

Машина, в которой ее поймали, была той самой, что убила твою мать.

Трудно не реагировать, когда читаешь нечто подобное о женщине, на которой женат. Амелия, кажется, чувствует — что-то очень не так.

— Что там?! Что она написала?! — восклицает она, подавшись вперед.

— Кое-что из этого трудно прочесть, — отвечаю я. И я не лгу.

Дойдя до конца, я складываю листочки и кладу в карман. Медленно встаю и подхожу к одному из витражных окон. Я не в состоянии сейчас смотреть на лицо Амелии. Я боюсь того, что могу увидеть.

Я с самого начала знал, что наш роман был ошибкой, но иногда маленькие ошибки приводят к большим. Робин была не просто моей женой, она была любовью всей моей жизни и моим лучшим другом. И я не просто разбил ее сердце, когда изменил, я разбил и свое. После этого неверные решения выстроились в ряд, как костяшки домино, каждая из которых подталкивала следующую. Когда люди рассуждают о влюбленности, думаю, они правы, утверждая, что это как броситься в омут с головой, но порой есть вероятность в нем захлебнуться. Наши чувства с Амелией никогда не походили на настоящую любовь. Это было вожделение, переодетое в одежды любви. А потом я многажды ухудшил ситуацию, женившись на женщине, с которой у меня не было ничего общего.

Может быть, причиной стал кризис среднего возраста? Я помню, что чувствовал себя невероятно подавленным из-за работы. Моя карьера зашла в тупик, я не мог писать и ощущал себя… опустошенным. Моя жена, казалось, тоже разочаровалась во мне. Но эта прекрасная незнакомка вела себя так, словно я пуп земли, и я купился на это. Она сама пришла ко мне, а я был слишком польщен и жалок, чтобы сказать «нет». У моего эго случилась любовная интрига, однако мой разум был слишком затуманен, чтобы понять, что это никогда не должно стать чем-то большим. Этого вообще не должно было случиться.

Амелия поспешила перебраться ко мне, как только Робин съехала.

Она нашла обручальное кольцо, оставленное Робин, и бесконечно намекала, как сильно она хотела бы его носить, хотя оно ей совершенно не подходило по размеру. С трудом налезало на палец. Она заставила меня подписать документы о разводе, как только те прибыли, и она забронировала загс — тот самый, где мы поженились с Робин, — для быстрой свадьбы, даже не предупредив меня предварительно. Эта женщина доставляла эмоциональный шантаж, как добросовестный почтальон. Второй брак был выкупом, который я никогда не должен был платить.

С самого начала мне казалось: что-то идет не так. Но я думал, что делаю лучше для всех участников: обрываю старые незакрепленные нити, которые могут привести к распаду новых отношений. Я был слишком глуп или тщеславен, чтобы обращать внимание на тревожные звоночки, звучащие в моей голове. Те, которые мы все слышим, когда собираемся совершить ошибку, но нередко притворяемся, что ничего не происходит.

Я ни на минуту не переставал любить Робин и ни на минуту не переставал скучать по ней. На самом деле я уже поговорил со своим адвокатом о своих возможностях, если захочу уйти от Амелии. Но это письмо! Мысль о том, что она была в машине, которая убила мою мать, а затем провела все эти годы, шпионя за нами, пытаясь подобраться ко мне поближе… это не может быть правдой. Неужели Амелия на такое способна?

— У тебя когда-нибудь были проблемы с полицией? — спрашиваю я, все еще глядя в окно.

— Что было в письме, Адам?

— Ты жила в том же муниципальном округе, что и я, когда мы были подростками? Ходила в ту же школу?

Она не отвечает, и мне становится дурно.

Воспоминания о той ночи возвращаются, чтобы преследовать меня, как это было много раз раньше. Я помню дождь, как если бы он был полноценным персонажем истории. Будто это сыграло какую-то роль, хотя, полагаю, так оно и есть. В результате звук водяных пуль, ударяющихся об асфальт, прочно засел в моем сознании. Дорога, по которой шла моя мама, была похожа на извилистую черную реку, отражающую ночное небо и жуткое сияние уличных фонарей, похожих на искусственные городские звезды. Все произошло слишком быстро и закончилось слишком скоро. Чудовищный визг шин, крик моей матери, жуткий удар ее тела о ветровое стекло и рев машины, переехавшей собаку. Звук падения был самым громким из всех, что я когда-либо слышал. Вся сцена длилась всего несколько секунд, но, казалось, проигрывалась на повторе. Потом была только кошмарная тишина. Это было так, как если бы ужас, который я видел, уменьшил объем моей жизни до нуля.

Я все еще не могу смотреть на Амелию. Мой разум слишком занят заполнением пробелов, которые не заполнят ее слова.

— Ты раньше угоняла машины? — спрашиваю я ее изменившимся до неузнаваемости голосом.

Амелия не отвечает, но дыхание позади меня становится громче. Я слышу ее короткие резкие вдохи, когда она встает и начинает подходить ближе. Я бы хотел, чтобы она этого не делала, но поворачиваюсь к ней лицом.

— Тебя арестовывали за опасное вождение, ставшее причиной гибели человека, когда нам обоим было по тринадцать?

— Я думаю, тебе нужно успокоиться, — сипит она, крутя кольцо моей матери вокруг пальца. Это нервное. Подсказка. Я смотрю на сапфир, мерцающий в тусклом свете, словно насмешка. Маленький, но красивый голубой камень. Это кольцо никогда не должно было оказаться на руке Амелии.

— Ты как-то ночью отправилась на увеселительную прогулку под дождем, верно? — продолжаю я.

— Нам обоим нужно сохранять спокойствие и… поговорить.

Она начинает всхлипывать и задыхаться одновременно, но я все еще не могу взглянуть ей в глаза. Я просто продолжаю смотреть на кольцо на ее пальце.

— Машина въехала на тротуар, так?

— Адам… пожалуйста…

— Врезалась в женщину в красном кимоно, когда она выгуливала свою собаку, так? Ты оставила ее умирать и просто уехала?

— Адам, я…

— Ты думала, что это никогда не откроется и сойдет тебе с рук?

Я поднимаю глаза и смотрю на лицо Амелии. Впервые оно кажется мне знакомым. Она достает из кармана ингалятор и начинает паниковать, когда понимает, что он пуст.

— Помоги мне, — шепчет она.

— Ты была тем человеком в машине в ту ночь, когда убили мою мать? — спрашиваю я, борясь со слезами на глазах.

— Я люблю… тебя…

— Это была ты?! — Амелия кивает и тоже начинает плакать. — Как ты могла скрывать от меня такое?! Почему ты не сказала мне, кто ты? Это… отвратительно. Ты отвратительна! Другого определения просто нет. Все, что касается тебя, нас… ложь.

Она задыхается. Я смотрю на нее, не понимая, что делать, что говорить, как реагировать. Все происходящее похоже на один из моих кошмаров: это не может быть реальностью. Несмотря ни на что, я рефлекторно пытаюсь ей помочь. Но тут она снова заговаривает, и теперь единственное, что я хочу сделать: Заткнуть. Ей. Рот.

— Я ведь… не одна… лгала. — Не знаю, что происходит с моим лицом, когда Амелия произносит это, но она делает шаг назад. — Прости! Я только… хотела сделать тебя… счастливым, — шепчет она, хватая ртом воздух.

— Ты не смогла! Я никогда не был по-настоящему счастлив с тобой!

В это мгновение я впервые отчетливо вижу лицо Амелии. И как только это происходит, оно меняется, темнеет, превращаясь в нечто уродливое и незнакомое. Ее глаза внезапно расширяются, взгляд становится дикими, она мечется по кухне. Все происходит так быстро! Слишком быстро! Она роняет ингалятор и тянется к блоку ножей. Амелия идет на меня, в ее руке блестит лезвие. Но внезапно за спиной моей жены появляется еще одно лицо, затем мерцание металла, и на сей раз это пара чрезвычайно острых на вид ножниц.

Ножницы

Слово года:

злорадство — существительное.

Удовольствие, радость или удовлетворение, получаемые кем-то от несчастья другого человека.

16 сентября 2020 года

Это не годовщина нашей свадьбы, но прошло шесть месяцев с тех пор, как я вернулась домой, и я не смогла удержаться, чтобы не написать тебе письмо. Нам удалось оставить прошлое позади, и мы снова семья: ты, я, Боб и Оскар, наш домашний кролик.

Иногда, даже если вы освобождаете кого-то, он возвращается. Никто не знает, что произошло в Шотландии. Никому и не нужно этого знать.

Поначалу по возвращении в Лондон нам обоим было тяжело обнаружить в нашем доме так много следов ее присутствия. Но эту проблему помогли решить мусорные мешки, местная свалка и мазки краски. Мы откатились к нашим заводским настройкам, и все вернулось на круги своя. Почти. О работе в «Приюте для собак Баттерси» не могло быть и речи — слишком много напоминаний о том, что я предпочла бы забыть. Но ничего страшного, теперь у меня новое занятие: я писатель на полный рабочий день.

Не то чтобы кто-то об этом знал, кроме тебя…

Это были напряженные шесть месяцев. Массовые продажи романа «Камень-ножницы-бумага» стартуют в следующем году. И пусть на обложке и не красуется мое имя, но это моя книга, и трудно не волноваться о том, как ее воспримут читатели. Так много из нашей реальной жизни вошло в этот роман! Права на экранизацию уже проданы — компании, с которой ты всегда мечтал работать, — и в контракте есть непреложный пункт, согласно которому ты будешь единственным сценаристом этого проекта. Генри самолично подписал договор; вернее, вместо него это сделала я.

Порой мне кажется, что именно страх упасть заставляет людей спотыкаться. Мы не рождаемся крайне осторожными и пугливыми. Пока мы молоды, мы без колебаний несемся, карабкаемся или прыгаем, мы не боимся получить травму и не переживаем, что нас постигнет неудача. Неприятие и реальная жизнь учат нас бояться, но если уж вы хотите чего-то достаточно сильно, вам надлежит сделать прыжок.

Когда сегодня прибыла коробка с предварительными авторскими экземплярами, я расплакалась. Конечно, то были слезы радости. Я открыла ее старинными ножницами в виде аиста, которые привезла домой из Шотландии. Они были у меня с детства, моя мама купила две пары — для себя и для меня. Это почти все, что у меня осталось на память о ней, и после мытья в посудомоечной машине они выглядели как новые, что делало их особенными. Я привезла только одну пару, а вторую намеренно оставила в часовне Блэкуотер, потому что пришло время двигаться дальше, и некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Эти ножницы избавили нас от женщины положили конец неприятной главе в нашей жизни, а сегодня помогли открыть наше новое будущее, распечатав коробку с книгами. Роман приобрели издательства по всему миру — на данный момент уже двадцать переводов. Мне все равно, чье имя на обложке: мы-то с тобой знаем, что это наша история, и лишь это для меня важно.

Никто не должен знать, что Генри Винтер мой отец.

Или что он мертв.

Или что случилось с твоей второй женой.

Меня до сих пор огорчает, что она вообще когда-то была твоей женой. Я была так счастлива, когда ты бросил в озеро свое обручальное кольцо, пока мы еще находились в Шотландии, будто тоже хотел оставить прошлое позади. Я пыталась снять кольцо с сапфиром с безжизненной руки Амелии, прежде чем мы уехали. Не потому, что хотела вернуть его себе, а потому, что она вообще не заслуживала его носить. Оно не слезало с ее пальца, как я ни старалась: вращала, дергала эту чертову штуку, и это беспокоило меня больше, чем должно было. Некоторые люди так же упрямы в смерти, как и в жизни.

Я не утверждаю, что в настоящее время все идеально. Подобное невозможно. Порой брак — тяжелая работа. Он также может стать причиной разбитого сердца и печали, но любые стоящие отношения стоят того, чтобы за них бороться. Люди разучились видеть красоту в несовершенстве. Я дорожу тем, что у нас есть сейчас, пусть даже оно окровавлено и немного порвано по краям. Зато оно как минимум реально.

У нас все еще имеются секреты, однако уже не друг от друга.

Я всегда считала, что лучше смотреть вперед, а не назад. Хотя сложно не думать, что, если бы мы не развелись, то в следующем году отмечали бы тринадцатую годовщину. Традиционный подарок должен быть кружевным, и я уже придумала, что тебе подарить. И несмотря на то, что той, кто наденет новое свадебное платье с кружевами, буду я, оно — для тебя. Как и все, что я делаю.

Твоя Робин. ХХ

Адам

Книги могут быть зеркалом для тех, кто держит их в руках, однако людям не всегда нравится то, что они видят.

Последние шесть месяцев все хорошо, и я чувствую, что моя жизнь вернулась в прежнее русло.

Робин снова дома. Она реконструировала каждый дюйм нашего особняка; все выглядит так, словно Амелии здесь никогда и не было. Я безмерно счастлив, что Робин вернулась, Боб тоже. Думаю, мы оба нуждались в ней гораздо больше, чем сознавали. Возможно, я не могу видеть, как она выглядит снаружи, но внутри моя жена — прекрасный человек. Что гораздо важнее. Ничто из того, что она когда-либо сделала, не изменит моего мнения о ней. «Камень-ножницы-бумага» наконец-то готов, и хотя на обложке стоит имя Генри Винтера, я могу с этим смириться. Иметь дело с трудными авторами гораздо легче, когда они мертвы. Оказывается, моя жена так же хороша в написании захватывающих триллеров, как и ее отец. Наверное, в этом нет ничего удивительного. Самые страшные дома с привидениями — всегда те, в которых именно вы являетесь призраком.

Уверен, в жизни каждого человека наступает момент, когда нужно просто заняться тем, чем хочешь. Погоня за мечтой становится непроизвольной, вы должны это сделать, поскольку ни для кого не секрет, что время не бесконечно. А я так долго стремился к своей! Разве я не заслужил того, чтобы, в конце концов, она сбылась? Мне нравится думать именно так. У меня лучшая работа в мире, но писательство — трудный способ легко зарабатывать на жизнь. Если бы мне в какое-то мгновение показалось, что я могу быть счастлив, занимаясь чем-то другим, я бы все изменил.

Несмотря ни на что, я сплю лучше, чем когда-либо прежде. С тех пор, как мы вернулись из Шотландии, ночные кошмары полностью прекратились, словно я оставил там боль, которую причиняло мне прошлое. Вероятно, у меня наконец-то появилось ощущение завершенности трагического события, засевшего с детства в моем сознании.

Я продолжаю каждый день думать о своей матери, о том, как она умерла. И хотя ужасных снов больше нет, чувство вины никуда не делось. Я виноват — и ничто и никогда этого не изменит. Если бы я сам выгуливал собаку — как просила меня мама, — она бы не оказалась той ночью на улице, и машина не сбила бы ее. Но тринадцатилетний я злился, наблюдая, как она причесывалась, брызгалась духами, красила лицо и оборачивалась в красное кимоно, словно бесплатный сувенир. Она надевала его, только когда какой-нибудь мужчина собирался остаться у нас на ночь. Она называла их друзьями, но в квартире были тонкие, как бумага, стены, и никто из моих друзей не издавал подобных звуков.

Разные мужчины часто оставались у нас на ночь.

Мне. Это. Не нравилось.

Поэтому, когда в тот вечер очередной друг постучал в дверь — еще одно лицо, которое я не узнал, но был уверен, что никогда раньше не видел, — я выбежал вон. Той ночью тринадцатилетний подросток встретил в парке за своей многоэтажкой девочку. Мы сидели на сломанных качелях и распивали большую бутылку теплого сидра. Тогда я впервые попробовал алкоголь, впервые выкурил сигарету и впервые поцеловал девушку. Я не спешил возвращаться домой. Происходящее заставило меня задуматься, сколько первых моментов может случиться у человека, прежде чем жизнь предложит ему повторение.

У девушки был вкус табачного дыма и жевательной резинки, и она сказала, что я мог бы не только целовать ее, если бы нашел для этого подходящее место. Она показала мне, как угнать машину — явно делала подобное раньше, — затем за заброшенным складом научила меня водить. Благодаря ей я впервые делал на заднем сиденье и другие вещи, мы издавали собственные звуки, и я — тринадцатилетний подросток — решил, что влюблен.

Вот почему подчинился, когда она велела мне объехать наш район. Я помню ее смех и дождь, заливающий ветровое стекло, из-за чего почти невозможно было разглядеть дорогу.

— Быстрее! — крикнула она, делая громче радио в машине. — Быстрее! — Она положила руку мне на промежность, и я посмотрел вниз. Я слишком быстро повернул за угол, и автомобиль занесло. Подняв глаза, я увидел свою мать.

А она увидела меня.

Все произошло так быстро: визг тормозов, машина выскакивает на тротуар, красное кимоно взлетает в воздух, звук удара тела о ветровое стекло и глухой стук колес, переехавших собаку. Затем — тишина.

Сначала я не мог пошевелиться.

Потом девушка принялась кричать на меня.

Я продолжал молчать, тогда она вытолкнула меня из машины, села на водительское сиденье и уехала. Вскоре после этого вышли соседи и обнаружили меня, склонившегося над своей матерью, плачущего и перепачканного ее кровью. Все предположили, что несчастье случилось, когда я выгуливал с ней собаку. Я даже не знал имени той девушки. И я никогда не узнавал лица. Когда полиция попросила меня идентифицировать несколько фотографий девочки-подростка, которую подозревали в том, что она управляла украденной машиной, я на самом деле не мог помочь. Я думал, что никогда больше ее не увижу, поэтому для меня было шоком узнать, что мы женаты.

Чувствую ли я себя виноватым из-за того, что случилось с Амелией?

Нет.

К сожалению, люди умирают каждый день, даже самые хорошие. А она к таковым точно не относилась. Никто из нас не знает, когда мы выпишемся из отеля под названием жизнь. Потому что это необычный отель. Сейчас я счастлив. Счастливее, чем предполагал и рассчитывал. Я просто хотел оставить прошлое позади, и теперь, наконец, могу это сделать. Иногда ложь — это самая добрая правда, которую вы можете сказать человеку, включая себя.

Сэм

Сэмюэл Смит — несчастливый человек.

В детстве он был одержим триллерами и криминальными романами. Он глотал книги Стивена Кинга и Агаты Кристи и мечтал когда-нибудь стать инспектором полиции. Но единственное, что ему удалось сделать на пути к этой мечте, это обзавестись лицензией частного детектива. Когда Сэм отпраздновал свой сороковой день рождения в одиночестве, попивая теплое пиво и поедая холодную пиццу в своей лондонской квартире, он признался себе: это не жизнь мечты.

Но на следующий день, когда Сэм чувствовал себя довольно потрепанным, позвонил пожилой мужчина. Он попросил Сэма о профессиональной помощи: присмотреть за своей дочерью, живущей отдельно. Сначала старик не хотел называть свое имя, однако работа частного детектива требовала фактов, поэтому Сэму пришлось настоять. В конце концов звонивший признался, что он Генри Винтер, и разочаровывающая карьера Сэма внезапно стала намного интереснее.

Он подумал, что это, должно быть, шутка, возможно, запоздалый подарок на день рождения от друга, но потом вспомнил, что у него нет друзей. Большинство вечеров Сэм проводил за чтением книг. Он предпочитал самые жуткие сюжеты, а Генри Винтер в глазах Сэма был королем ужасов. Он читал романы автора с тех пор, как был подростком. Проверив несколько фактов и убедившись, что именно настоящий Генри Винтер просит его о помощи, Сэм был бы счастлив выполнить эту работу бесплатно.

Но человек должен есть.

Конечно, пожилой автор расплачивался не последними шиллингами: совсем наоборот. Но Сэм все равно начал чувствовать себя неловко из-за того, сколько он с него брал. Следить за дочерью Генри и за ее мужем было достаточно легко.

Сэму нравится думать, что за последующие годы они с Генри подружились, и в некотором смысле так оно и было. Сэму даже удалось убедить старика обзавестись ноутбуком, чтобы они могли время от времени переписываться по электронной почте. Он следовал за Робин и ее мужем два раза в неделю или около того — когда они выгуливали собаку или направлялись на работу, а иногда просто сидел возле их дома в Хэмпстед-Виллидж — просто чтобы быть в курсе происходящего. Затем он отправлял Генри ежемесячный отчет. Но не все их разговоры были связаны с работой. Они часто болтали о книгах или политике, забывая о Робин и Адаме. Сэм ощущал огромную гордость оттого, что Генри доверяет ему и делится с ним, хотя они никогда не встречались.

Они разговаривали по крайней мере раз в месяц, поэтому, перестав некоторое время назад получать известия от Генри, Сэм немного забеспокоился. Сначала прекратились телефонные звонки, старик не отвечал и не перезванивал, хотя в тот момент все еще время от времени отправлял электронные письма. Ему неожиданно захотелось увидеть фотографии собаки, потом узнать все подробности о ремонте, сделанном в доме его дочери после того, как она съехала. В подобных случаях длиннообъективная камера Сэма была очень кстати. Но автор перестал использовать дружелюбный тон, как делал раньше, а затем практически внезапно общение и вовсе оборвалось вместе с регулярными платежами.

Сэм присматривал за дочерью Генри более десяти лет, и ему стало грустно, когда его отношения с автором неожиданно и без объяснения причин закончились. Он стал пить больше пива, есть больше пиццы и в знак протеста купил последний роман Генри Винтера только на следующий день после его выхода. Сэм был негласной частью семьи с тех пор, как Робин вышла замуж за Адама. Он был свидетелем того, как у ее мужа началась интрижка, и даже чувствовал себя немного подавленным, когда они развелись. Копаться в их грязном белье было легкой работой, но это была не единственная причина, по которой он делал это так долго. Они были интересной парой: он — писатель, а она — дочь знаменитого отца с тайным прошлым. Сэм даже чересчур привязался к их псу, наблюдая за Бобом с тех пор, как тот был щенком. Поэтому он был искренне опечален, когда у мистера и миссис Райт все пошло наперекосяк.

Несколько месяцев назад Робин вернулась к своему бывшему мужу — после того как на пару лет исчезла с лица планеты. Сэм решил съездить в Шотландию и рассказать об этом Генри лично. Автор тщательно скрывал свой домашний адрес и, разумеется, отказывался сообщать его, но, несмотря на это, Сэм знал, где тот живет. Возможно, он и не стал настоящим детективом, но он все равно имел представление, как узнать большинство вещей о большинстве людей.

Газетные интервью с Генри Винтером были редкостью, и Сэм сохранил одно из них, опубликованное несколько лет назад. Речь шла о том месте, где автор любил писать, и демонстрировало Генри в его кабинете, сидящего за антикварным письменным столом, который когда-то принадлежал Агате Кристи. Сэму не потребовалось много времени, чтобы выяснить, в каком аукционном доме приобретен стол, и подкупить водителя, чтобы тот сообщил ему, по какому адресу был доставлен товар.

Найти шотландское убежище Генри оказалось гораздо труднее, чем Сэм мог себе представить.

Поездка из Лондона была мучительно долгой и медленной, а без схемы маршрута почтовый адрес, который ему дали, оказался почти бесполезным. Намотав несколько кругов в поисках таинственной — возможно, несуществующей — часовни Блэкуотер и миновав бесконечные горы и озера, которые в какой-то момент стали выглядеть одинаково, Сэм вернулся в Холлоугроув, единственный на многие мили вокруг город, который он обнаружил.

Там был только один магазин, уже темнело, и Сэм заметил женщину, вывешивающую на двери табличку «закрыто», как только она увидела, что он вылезает из машины. Он все равно постучал, и продавщица скорчила гримасу, которая была еще более неприятной, чем предыдущая.

Тем не менее она открыла дверь, и Сэм прочитал на бейдже имя: Пэтти.

У нее было лицо, как у карпа, и такое же красное, как ее фартук. Ее глаза-бусинки сверкнули, и она, брызжа слюной, рявкнула: «Что надо?» Она была явно из тех, в чьем присутствии люди чувствовали себя не в своей тарелке. Сэм подавил желание выразить соболезнования по поводу сестры Пэтти, которая, как он был уверен, убита девочкой по имени Дороти возле дороги из желтого кирпича. Но явный недостаток доброты у Пэтти оказался очень полезным.

— Никто не видел Генри Винтера уже пару лет, и скатертью дорога, скажу я вам. Он уволил свою экономку, не сообщив ей заранее, — а она была моей подругой. Новая экономка время от времени заглядывала за продуктами — странная женщина, подсела на печеную фасоль и детское питание, — но даже она не приезжает сюда уже несколько месяцев. Даже не знаю, рассказывать ли вам, как добраться до часовни Блэкуотер. Мне не нужно, чтобы вы вернулись и обвинили меня, если с вами там случится что-то плохое. Это место не просто кишит привидениями — оно проклято! Спросите любого.

Сэм купил бутылку виски по завышенной цене — он не хотел заявиться к другу с пустыми руками, — и старая ворона объяснила, как проехать к часовне. Когда Сэм дал ей десятифунтовую банкноту в знак благодарности, она вдобавок нарисовала ему схему.

Вернувшись к дороге, Сэм почувствовал себя персонажем одного из своих любимых детективных романов. Телефонные звонки от Генри прекратились примерно два года назад — в то же время, по словам продавщицы, автор перестал ездить в город. Сэм ничего не знал об экономках — ни о старой, ни о новой, Генри никогда не упоминал о них. Единственный человек, о котором старик действительно хотел говорить, была его дочь Робин. Их отчужденность все еще беспокоила Сэма, потому что это явно очень огорчало старого автора.

Робин росла трудным ребенком. Ее мать — автор любовных романов, с которой Генри в свое время познакомился на литературном фестивале, — умерла, когда девочке было всего восемь лет. Утонула в ванне. Ничего удивительного, что Робин, имевшая в качестве родителей двоих писателей, не слишком отделяла факты от вымысла. Генри говорил, что она всегда выдумывала какие-то истории, и это доставляло ей неприятности как в школе-интернате, так и дома. Однажды ее отстранили от занятий за то, что она рассказывала девочкам в общежитии сказки о ведьмах, которые трижды шептали имена своих жертв, прежде чем убить их. Все это было просто результатом чрезмерно активного воображения (которое, положа руку на сердце, она все-таки унаследовала, а не приобрела где-то еще), но когда Генри попытался наказать дочку, та однажды ночью отрезала себе волосы ножницами, оставив две длинные светлые косы на своей подушке, специально, чтобы он их нашел.

Генри винил горе и самого себя, однако все его попытки помочь ребенку не имели успеха. Она убегала из Блэкуотерской часовни бессчетное количество раз, а когда ей исполнилось восемнадцать, сбежала навсегда. Генри много лет не знал, где она, пока Робин не связалась с ним и не попросила помочь ее мужу. Генри с самого начала полюбил Адама. Когда он говорил о мужчине, за которого Робин вышла замуж, его голос всегда звучал так, словно он улыбался. Старику не нравились экранизации его романов, но тот факт, что он продолжал соглашаться на них, свидетельствовал, как сильно ему нравился Адам. Было очевидно, что он привык думать о своем тайном зяте как о сыне, которого у него никогда не было. Он считал, что Адам оказывает хорошее влияние на жизнь его дочери, и пока она была счастлива — он был доволен и не собирался вмешиваться. Именно это он хотел знать, когда просил Сэма последить за ними.

Была ли она счастлива?

В детстве Робин любила писать письма, а также попадать в неприятности. Прежде чем сбежать в Лондон, она написала письмо и для Генри. Это была благодарность и прощание. Она заявила, что единственный его подарок, который ей действительно нравится, — это ее имя. Мать Робин настояла, чтобы девочку окрестили Александрой, но Генри это было не по душе, поэтому он всегда использовал второе имя ребенка, которое выбрал сам: Робин. Он сказал, что дочери оно очень нравилось, потому что заставляло ее чувствовать себя птицей, а птицы всегда вольны улететь. Робин улетела и больше не вернулась.

Сэм одним глазом следил за извилистыми горными дорогами, по которым было достаточно трудно ориентироваться даже до наступления темноты. И продолжал поглядывать на нарисованную от руки схему, пытаясь в ней разобраться. Он заметил, что Пэтти записала свой номер телефона. И даже вздрогнул. Несмотря на то, что он долгое время блуждал по пустыне (если иметь в виду отношения с женщинами), он скорее умер бы от жажды, чем напился из этого колодца. Свернув с главной дороги, он неожиданно обнаружил на этом повороте указатель на озеро Блэкуотер. Сэм промахивался мимо него несколько раз, потому что, судя по всему, вывеска была срублена. Похоже, с помощью топора. Кто-то явно не хотел, чтобы люди нашли это место.

Он проехал по узкой тропинке, едва не сбил несколько овец и миновал выглядевший заброшенным маленький домик с соломенной крышей. Сэм уже собирался сдаться и решил попытаться найти гостиницу на ночь, но тут его фары высветили вдалеке очертания старой белой часовни.

Когда он припарковал свой подержанный BMW снаружи, топлива оставалось практически на донышке, однако надежды Сэма были велики. Его воодушевление продлилось недолго. Часовня была погружена в кромешную тьму. Не оставалось сомнений, что внутри никого нет: большие старые деревянные створки оказались не просто закрыты — они были заперты на висячий замок. Генри явно там не было, и, судя по толстой паутине, покрывавшей двери, не было достаточно давно.

Расстроенный мыслью о напрасном путешествии и не готовый капитулировать, Сэм схватил из багажника машины фонарик и отправился исследовать ближайшие окрестности часовни. Он надеялся обнаружить другой вход, но, кроме бесконечных витражей, ничего не нашел. Однако в темноте он набрел на несколько деревянных статуй. Жутковато выглядящие кролики и совы, вырезанные из древних пней, были так хорошо скрыты в тени здания, что Сэм буквально натолкнулся на одну и автоматически извинился, прежде чем сделать шаг назад. Ее омерзительные глазницы заставили его вздрогнуть. Но затем он почувствовал странный прилив облегчения — Генри говорил ему о том, как сильно любит резьбу по дереву, он находил это успокаивающим после долгого дня, посвященного выдумыванию разнообразных убийств, — и Сэм осознал, что как минимум он в нужном месте.

Затем он наткнулся за часовней на кладбище.

Поначалу гранитные надгробия сливались с остальным черным как смоль пейзажем, однако, когда Сэм подошел ближе, ему удалось разглядеть в свете фонарика, что большинство из них — очень старые. Настолько, что одни наклонились под углом, другие разваливались на части либо покрыты мхом. Но были и поновее, на которых даже можно было прочесть надпись. Самое свежее, выделяющееся на фоне своих разрушающихся соседей, которому было не больше года или двух, привлекло его внимание. Он направился к нему, но не заметил под ногами достаточно большой холмик, споткнулся и выронил фонарик. Сэма было довольно трудно напугать — он дважды прочитал все романы Генри Винтера, — но даже у него случилась небольшая паника, когда пришлось поздней ночью ползать на четвереньках по кладбищу в попытке вернуть свой фонарик. Куча земли наводила на мысль, что здесь недавно кого-то похоронили, и трава еще не успела вырасти на неровной почве. Там не было ни надгробия, ни таблички с именем, и это напомнило ему могилу нищих. И вдруг он заметил что-то торчащее из земли… старый ингалятор.

Сэму вдруг стало не по себе, и предупреждение продавщицы о том, что часовня проклята, снова неотступно завертелось в голове. Затем он услышал, как кто-то трижды прошептал его имя из тени прямо за его спиной.

Сэмюэл. Сэмюэл. Сэмюэл.

Но, обернувшись, он никого не обнаружил.

Вероятно, то был просто ветер. Страх и воображение могут увести самых умных людей по темным тропам. «Неудивительно, что ребенок, выросший здесь, сочинял так много ужасных и запутанных историй, смешивающих факты и вымысел», — подумал он, вспоминая рассказы Генри о фантазиях Робин. Он собирался снова спросить об этом старика, как только разыщет его. Сэм заметил небольшой полицейский участок в Холлоугроуве и сделал мысленную отметку остановиться там на обратном пути в надежде выяснить у них, где сейчас живет его друг. Кто-то же должен знать? Всемирно известные авторы просто так не исчезают! Кроме того, в следующем году у Генри выйдет новая книга под названием «Камень-ножницы-бумага». Сэм это знал, потому что уже сделал предварительный заказ. Он нащупал наконец фонарик, поднялся с грязной земли и подошел к самому свежему на вид надгробию. Ему пришлось несколько раз прочитать то, что на нем выгравировано, прежде чем его мозг смог обработать информацию. Точно слова были написаны на иностранном языке.

ГЕНРИ ВИНТЕР

Отец Убийца одного, автор многих.

Сначала он не поверил, что Генри мертв.

На могиле стояла крошечная стеклянная шкатулка, в которой, скорее всего, когда-то хранились безделушки. Сэм осветил ее и, поколебавшись, наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Сделав это, он обнаружил в коробочке три предмета. Кольцо с сапфиром, бумажного журавлика и маленькие старинные ножницы, выполненные в виде аиста. Именно кольцо привлекло его внимание — не только из-за сверкающего голубого камня, но и потому, что, похоже, оно все еще держалось на том, что казалось человеческим пальцем. Снова поднялся ветер, и Сэму показалось, что он услышал, как кто-то опять шепчет его имя, три раза. Он не верил в привидения, и все-таки не оглядываясь помчался к своей машине — так быстро, как только мог.

Благодарности

Как всегда, огромное спасибо Джонни Геллеру и Кари Стюарт — не только за то, что они лучшие агенты в нашей вселенной, но и за то, что это два самых лучших, мудрых и добрых человека, которых мне посчастливилось знать. Огромное спасибо также Кейт Купер и Наде Мокдад за продажу моих историй по всему миру, а также Джози Фридман и Люку Спиду за экранизацию моих романов. Спасибо всем замечательным людям из Curtis Brown и ICM, особая благодарность Виоле Хейден и Сиаре Файнэншл.

Спасибо замечательной команде Flatiron Books и особенно моему редактору Кристин Коппраш. Я довольно суеверна, когда дело касается писательства, и никому ничего не рассказываю о своих книгах, пока не допишу их. Даже своей собаке, а я люблю ее больше всех на свете. Я давно хотела написать о лицевой слепоте — и только представьте мое удивление, когда Кристин, получившая эту книгу от моего агента, призналась, что страдает этим заболеванием! Спасибо, Кристин, за Вашу искреннюю любовь к книгам, Вашу неизменную доброту и за то, что Вы сделали этот роман намного лучше, чем он был. Спасибо Сисели Аспиналл и команде HarperCollins в Великобритании, а также другим издателям по всему миру за заботу, проявленную в отношении моих книг.

Спасибо Шотландии, которая вдохновила меня на эту историю. Если и есть на Земле более прекрасное место, то мне еще предстоит его найти. Все мои книги были частично написаны и/или отредактированы в Шотландском Нагорье, и с каждым годом мои визиты туда становятся все длительнее. Отдельная благодарность лицу в окне дома, который я арендовала в 2018 году во время снежного шторма — «Зверь с Востока», и переоборудованной часовне, где у меня родилась идея для этого романа. Я помню мельчайшие подробности того дня, когда в моей голове сложилась эта история.[44]

Спасибо Дэниелу за то, что был моим первым читателем, лучшим другом и таким партнером во время карантина, о котором девушка может только мечтать. Именно поэтому и многим другим причинам эта книга для тебя.

Спасибо книготорговцам, библиотекарям, журналистам, рецензентам, книжным блогерам и пользователям букстаграма, которые были так добры к моим романам, и тем, кто помогает моим книгам дойти до читателей. И наконец моя самая большая благодарность — всем вам. Ваши прекрасные фотографии, на которых запечатлены мои книги, ваши добрые слова всегда много значат для меня, а в этом году особенно. Оглядываясь назад на 2020 год, я осознаю, что именно доброжелательность читателей стала той необходимой поддержкой, позволившей мне писать в столь мрачное время. Я бесконечно благодарна за это и надеюсь, что мои истории будут нравиться вам и в будущем.

Примечания

1

Премия Британской академии кино- и телевизионных искусств.

2

В переводе с английского blackwater — черная вода.

3

Английская идиома, означающая быть деликатным, осторожным, стараться не обидеть кого-либо.

4

Карточка в игре «Монополия».

5

Название печатного шрифта.

6

Обозначение поцелуя на письме.

7

Название кухонной плиты, популярной в Англии.

8

Двухместный спортивный автомобиль.

9

Речь идет об Амелии Эрхарт.

10

«Жаба в норке», или «сосисочная жаба» — традиционное британское блюдо. Сосиски, запечённые в кляре для йоркширского пудинга.

11

«Рождественская песнь в прозе» — повесть-сказка британского писателя Чарльза Диккенса, изданная в 1843 году. В 2009 году экранизация Р. Земекиса с Джимом Керри в главной роли вышла в российский прокат под названием «Рождественская история».

12

Испанский винный регион.

13

Впервые слово использовано Чарльзом Диккенсом в романе «Холодный дом».

14

Один из 13-и вокзалов Лондона.

15

Лаки (англ. lucky) — удачливый, счастливый.

16

Patty (англ.) — котлета.

17

Деревня в Шотландии.

18

Торговая марка известного аэрозольного препарата, используемого, кроме прочего, в качестве смазки. Производится в США одноименной компанией.

19

Игра слов; в английском языке слово «shady» означает «тенистый» и «подозрительный».

20

Засвечивание ночного неба искусственными источниками освещения.

21

Английская традиция, дословно: «Something old and something new, something borrowed and something blue» — означает, что на невесте в день свадьбы должно быть что-то старое, новое, взятое взаймы и голубое.

22

Небоскреб в Лондоне (англ. The Shard — осколок).

23

Итальянский производитель бытовой техники.

24

В Англии так называется та часть больницы, которая занимается несчастными случаями и чрезвычайными ситуациями.

25

Роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанре психологического ужаса и готической литературы.

26

Элемент настольной игры «Монополия», который стал популярной метафорой чего-то, что поможет выбраться из нежелательной ситуации.

27

Разумеется (франц.).

28

Конфеты с разноцветными фантиками в жестяной коробке. В Великобритании такой же символ Рождества и Нового года, как у нас мандарины.

29

Онлайн-площадка для размещения и поиска краткосрочной аренды частного жилья по всему миру.

30

Радуга (англ.)

31

Распространенное убеждение, что ощущение счастья в браке или долгосрочных романтических отношениях снижается примерно через семь лет.

32

Роман американского писателя итальянского происхождения Марио Пьюзо, рассказывающий о жизни одного из могущественных мафиозных кланов Америки.

33

Американская сеть универмагов, основанная Джозефом и Лайманом Блумингдейлами в 1861 году.

34

Вымышленный персонаж из «Рождественской песни» Чарльза Диккенса.

35

В середине прошлого века в парках развлечений стояли автоматы с механизмом «пенни в слот»: если опустить в прорезь монету, внутри автомата оживали фигурки и делали что-то забавное. Иногда монета застревала в приемном слоте, и приходилось ждать, пока «пенни упадет», чтобы посмотреть механическое шоу.

36

Главный персонаж фильма ужасов «Гремлины», снятого Джо Данте в 1984 году.

37

Black (англ.) — черный.

38

Из «Словаря неясных печалей» — веб-сайта и канала на YouTube, созданных Джоном Кенигом, который определяет неологизмы для эмоций, не имеющих описательного термина.

39

Аналог «чертика в табакерке».

40

Малиновка в переводе на английский — robin.

41

Британский стриминговый сервис онлайн-телевидения и радиовещания.

42

Современная ирландская писательница.

43

Представитель нетитулованного дворянства в Шотландии.

44

Антициклон Хартмут (получивший название «Зверь с Востока»), который, начиная с 22 февраля 2018 года, принес длительную волну холода в Великобританию и Ирландию.

Content

Элис Фини
Камень, ножницы, бумага

Амелия

Адам

Октябрь 2007 года

Адам

Амелия

28 февраля 2009 года — наша первая годовщина

Амелия

Адам

28 февраля 2010 года — наша вторая годовщина

Амелия

Адам

28 февраля 2011 года — наша третья годовщина

Амелия

Робин

Амелия

Робин

Амелия

Адам

Амелия

Адам

Амелия

Адам

Амелия

Робин

29 февраля 2012 года — наша четвертая годовщина

Амелия

Адам

28 февраля 2013 года — наша пятая годовщина

Робин

Амелия

Адам

Амелия

Робин

Амелия

Робин

28 февраля 2014 года — наша шестая годовщина

Адам

Робин

Амелия

28 февраля 2015 года — наша седьмая годовщина

Робин

Амелия

Адам

Амелия

Робин

29 февраля 2016 года — наша восьмая годовщина

Амелия

28 февраля 2017 года — наша девятая годовщина

Адам

28 февраля 2018 года — наша десятая годовщина

Амелия

Адам

Робин

28 февраля 2019 года — какой была бы наша одиннадцатая годовщина

Амелия

29 февраля 2020 года — какой была бы наша двенадцатая годовщина

Амелия

Адам

16 сентября 2020 года

Адам

Сэм

Благодарности

Примечания