Халид Амин

Из майсов моей Бабушки

Из майсов моей бабушки, или Это мне приснилось

Знаете запах старых Алма-Атинских подъездов? Да, тех подъездов кирпичных домов, которые были построены в 40–50 г.

Вспомните, старая метлахская плитка, кованые перила, окрашенные ядовито-зелёной краской, мягкие двери, обитые черным дерматином.

И запах, который родной и близкий. Заходишь, закрываешь глаза и вдыхаешь, вдыхаешь…

Я не могу по сей день определить, чем это пахло, смесь дермантина, ванили и сигарет, которые тогда еще делали из табака.

Я в таком вырос, думаю, и многие из вас тоже.

Открываешь дверь дома, не квартиры, а именно дома в духовном его понимании.

Вешалка с занавеской, видно кухню, где Ба катает лапшу, тогда лапшу катали, и называлась она домашней.

Пододвигаешь табуретку ближе к столу, садишься и смотришь на руки родного человека.

— Ты думаешь, я тебя не вижу, — вдруг говорит Ба, — опять обувь за тряпкой снял. Как живёшь, внук? Много лет прошло, и на кладбище ко мне редко приходишь, а я же тебя жду!

— Прости, родная, я теперь далеко живу, в Москве, уже даже в другой стране, потому редко к тебе заезжаю.

Жизнь поменялась, но стараюсь жить по совести, зла не делать, да детей растить.

Правнуков у тебя теперь много, все хорошие люди.

— Да, знаю про тебя все, ты, засранец, зачем в банке деньги в рост брал? Шлемазел.

— Ба, это кредит называется.

— Кредит смердит, больше не бери, а то мне тут пришлось подсуетиться в нашем департаменте, чтобы ты в дерьмо не вляпался, в следующий раз не бери.

— Спасибо, постараюсь.

— От жены ушел, а я тебе говорила не торопись.

— Устал, ушел. Не ворчи, Ба, я так по тебе скучаю.

— Старший у тебя совсем худой, скажи жене, чтобы пихала в него, как я в тебя.

— Скажу.

За окном простучал по рельсам трамвай, посуда в буфете звякнула до боли знакомым звяком.

Ба достала эмалированной поднос с отбитым краем и разложила лапшу для просушки.

— Ты есть-то будешь?

— Сыт я, Ба, спасибо.

Ба вытерла руки об передник, села на табурет.

— Тут такое дело, внук, встретила я тут давеча папашку твоего покойного, мучается он там от грехов своих, просил если ты зайдёшь передать, что просит он у тебя прощения, за то что бросил вас, да и не помогал. Что передать ему?

— Да простил я его Ба, и зла не держу, так и передай, пусть упокоится с миром.

— Ну, вот и славненько, ну вот и хорошо, а то что-то я сильно переживала за это дело.

— Наверное, пойду я, Ба, зайду еще как-нибудь.

— Давай, в следующий раз на кладбище ко мне пойдешь, прихвати сигареты.

— Ба, так ты же не куришь.

— Не курила, здоровье берегла, а хотелось. Тут рай, все есть, а закурить хочется, да и какое тут здоровье.

— Захвачу, конечно.

— Ну не горюй, я тут тебя прикрою, если что.

— Спасибо, Ба.

Запах подъезда растворился, открываешь глаза и голос: «Следующая станция Тушинская».

Из майсов моей бабушки, или Штирлиц шел по коридору Гестапо

Вчера спросил маму:

— Ма, вспомни че-нить смешного из майсов Ба?

— А напиши как она кино смотрела!

Тут у меня мозг взорвался от нахлынувших воспоминаний, поехали.

Ба любила комментировать вслух фильмы, примерно как Светлаков из камеди.

И, думаю, что равных ей в этом до сих пор нет.

Фильм «Семнадцать мгновений весны» она просто обожала, как только из ящика раздавалось: «Не думай о секундах с высока, тудууууу, наступит времяяя, сам поймешь, наверноееее, туду…», Ба уже бросала все, даже меня, и усаживалась в кресло перед телевизором. Не думаю, что она разбиралась в хитросплетении интриг немецкой разведки, ее забавляло другое, или наличие статных мужчин в одном кадре, или закат третьего рейха, но смотрела она этот фильм с самозабвением.

Голос диктора: «Штирлиц шел по коридору гестапо»

— Не, ну ты посмотри как он идет! На месте Мюллера я бы его уже посадила в камеру! — восклицала Ба.

— За что, Ба?

— У нас в доме на Мира — Комсомольской жил КГБшник, он тоже так ходил, у него на лбу было написанно, что он чекист.

Голос Мюллера (Актер Броневой):

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!

— Вот я не пойму, как можно еврею играть фашиста? — указывала Ба рукой в сторону Мюллера. — Сними у него с рукава повязку с крестом, надень шляпу, и что мы увидим?

— Что, Ба?

— Раввина из нашей синагоги на Ташкенской! У него акцент!

— Ба, да не слышу я у него акцента.

— А я тебе говорю, что у него акцент и такой акцент никакой Станиславский не уберет, хотя Станиславский тоже был еврей.

Голос диктора:

— Пастор Шлаг (актер Ростислав Плятт) открыл дверь костела.

— О, еще один шлемазел! Нет, это не кино про гестапо, это синагога на вечерней молитве, ты посмотри, у него на лице вся боль евреев, какой он пастор?

Встреча жены Штрилица со Штирлицем в кафе «Элефант».

— Она смотрит, не, ты посмотри, приехала и смотрит, — ревновала Ба. — Милочка, чтобы у меня был муж Тихонов, я бы сама в гестапо ушла, а она смотрит!

Сцена, где радистка Кэт с двумя малышами выбирается из канализационной шахты.

— Вот в каком КГБ ее учили? Возьми положи детей, открой люк, и по одному их вытащи. Не, ну посмотри, дурааааа, у тебя дети на руках, головой соображай! — кричала Ба в телевизор.

Шли титры, голос за кадром пел: «…облаком, сизым облаком, ты полети к родному дому…..»

Ба шла на кухню и тут было пророчество:

— Еще этот поет, скоро без него ни одной мишпухи не состоится!

«…отсюдаааа к родному домууууу…» — пел Кобзон.

Из майсов моей бабушки, или Просто несмешная зарисовка

У Ба не было подружек, во всяком случае я этого не помню. Но в нашем дворе жила соседка Апа, казашка достаточно преклонного возраста. Апашка ходила в мягких сапогах с казахским орнаментом и галошах, на ней всегда было белоснежное платье, поверх которого она носила черный расшитый бархатный жилет с огромной серебряной пряжкой в национальном стиле. Такие Апашки уже, наверное, редкость. Так каждый день они с Ба выходили перед обедом помолчать на лавочке. Это длилось пару лет. Апашка плохо говорила по-русски, но все понимала. Как-то у них получалось в одно время выходить во двор. Ба спрашивала:

— Как ваше здоровье?

— Жаксы, — отвечала Апа.

— Мое тоже, слава Богу.

На этом разговор заканчивался, дальше они сидели и молчали. Картина была фундаментальная, я только сейчас это понимаю. Две пожилые женщины сидели и многозначительно молчали. О чем они молчали, одному Богу известно, да и знали они друг о друге, наверное, все. Те же трудные годы, те же мужья, погибшие на фронте, все одинаково, и горе, наверное, одно на двоих.

В один прекрасный день Апашка не вышла помолчать. Ба начала волноваться, и волнение ее нарастало.

— Ба, да сходи ты уже, узнай, — говорил я, — может приболела, может еще что…

И она пошла. Придя домой, она как-то с горечью сказала, что родственники увезли ее в аул.

Больше Ба я на лавочке у подъезда не видел ни разу.

Из майсов моей бабушки, или Лидочка

В каждой столице нашей необьятной, есть дух, свой неповтримый, яркий, колоритный, и жители всех столиц стараются его сохранить, хотя и получается с трудом. Волна самостийности, захлестнула республики, и дезорентированная элита старается, как-то удержаться на плаву. Ой-вей! Нет, ой-бай! Я ухожу в политику, а туда я уходить не люблю. Так вот моя супруга коренная бакинка, и, находясь в кругу ее семьи, я все время слушаю байки с азербайджанскими городскими словооборотами, и душевной щемящей тоской, у них тоже есть культовые места, типа там, где Никулин упал и сказал: «Черт побери» и бакинцы тоже берегут это место, как свое национальное достояние. Названия улиц, а где они были разные?

Завокзальная, Ленина, Комсомольская, ну, и, конечно, легендарная улица Строителей.

Киевляне с Крещатиком и Подолом, бесконечные байки, на смеси украинского и русского, с еврейским акцентом. Где такое еще можно увидеть и услышать? Когда-то мы с приятелем, как он говорил, «водили козу по Подолу». Мы посетили все пивные, съели всю черемшу с копчёными рёбрами. И, слушая его бесконечные душевные рассказы о коте Булгакова, о том, где писателя крестили, о лысой горе, я понимал о привязанности людей к этим местам, и радовался за их гордость.

Тбилиси, Ереван, Ташкент, Рига, Минск, и простите те, кого не учёл. А что у нас? А у нас Алматыдан сойлеп турмыз. Гутен таг, либе фроинд. Говорит радио Алма-Ата. Прослушайте концерт ля диез мажор в исполнении трио виолончелистов.

Ой-бай, проспал, уже десять, Ба пришла. Включила радио. Атас.

Лучше не дёргаться, прикинусь спящим.

— Ты почему на учёбу не пошел?

— Да, че-то морозит, температура, наверное.

— Хреньтература у тебя. Давай вставай, чай пить.

Ба потрогала мой лоб, и, убедившись, что ситуация штатная, отправилась на кухню.

Я подсел уже к налитой чашке чая.

— Ба, давай выключим эту тягомотину? Ну, блин и так с утра, не очень.

— Послушай, красивая музыка, культурная, а не твоя душегубка.

— Культурная, — я засмеялся, — какая культура в нашем городе?

— Великая есть культура. Я тебе расскажу.

Во время войны у меня стоял пивной ларёк на Кирова и Пролетарской. Суровые были годы. Но летом, раз в неделю, чтобы как-то поддержать людей, в этот ларёк завозили пиво в деревянных бочках. Я, в основном, работала в магазине на Комсомольской, но раз в неделю выходила на работу в эту деревянную будку. А рядом был дом, «лаурятник» его все называли.

— Не понял, что за название?

— А там киношники все знаменитые жили, их из Москвы, и всех лауреатов поселили в этом двухэтажном доме.

— Ба, подожди, давай по порядку, какой «курятник», какие актёры? Как они там появились?

— Нас привезли в Алма-Ату в сентябре, сорок первого. Киностудия приехала с нами в одно время. Я видела на вокзале, как грузили всякие механизмы и аппараты в грузовики и на телеги, и везли в город. Там был один начальник, вокзала он занимался разгрузкой, а на людей ему было наплевать.

— Ну, люди сами, как-то могли, важное же дело.

— Дело-то конечно важное, только за нами пришел поезд из Грузии, какие-то грузины-мусульмане.

— Ба, это, наверное, турки были.

— Какая разница, люди, там на площади на вокзале, они сидели на тюках, почему-то в город им нельзя было. Так тот начальник их отправил пешком куда-то в Иссык, там женщины и дети были. Я слышала, что он на них орал, мол, нет у меня ни машин, ни телег, киностудию разгружать надо, идите пешком, там вас председатель колхоза ждёт. И они пошли, как дошли — не знаю. А мы ждали расселения на вокзале. Мы просидели с утра до вечера, пока нам не дали адрес, а киностудию разгружали весь день. Артистов, режиссёров, операторов, гремёров там всяких, я в тот день не видела, позже, уже в будке на Пролетарской, увидела. Так вот, самых знаменитых и всяких заслуженных поселили в этом доме, его «лаурятник» назвали. А всех остальных киномеханников, операторов, декораторов уже расселяли, где придетс — по баракам, да всяким подвалам. У нас на Комсомльской-Мира, в подвале напротив школы, где мы всю войну прожили, в соседнем подвале жил один оператор, он от тифа потом умер.

— Тиф был?

— Так, не перебивай меня, сам просил по порядку, сиди и слушай. В общем, они сразу снимать начали, мне потом Лидочка рассказывала.

— Кто?

— Лидочка Смирнова, актриса, знаменитая.

Я выпучил глаза.

— Ба, ну ты даешь, это как так?

— Я в магазине работала, там паек распределяли, остатки так продавали. Зимой голод был. Я ей всегда пол булки прятала. Муж у нее оператор был, еврей. Они у нас тут свадьбу сыграли. Но я его ни видела ни разу, все снимал, а Лидочка его кормила. Зимой пришли морозы, ох, и холодно было. Они снимали и снимали, свет часто отключали, потому и ночью тоже работали. В павильонах, где съёмки шли, холоднее чем на улице было. В углу киностудии, на улице, поставили юрту, в нее печку, они выбегали туда погреться и чая попить, и обратно. Так вот, кормили их тоже плохо, тот кто познаменитей, и кто в этот момент снимался, чтобы лицо в кино было сытое тому пайку побольше, а механик там, или гриммер — то вообще не знаю, как выжили, да и не выжили. В сорок втором тиф пришел, в городе много людей умерло и у киношников тоже. Я твою маму и остальных налысо постригла, чтобы вша не села. А тот оператор за неделю скончался. Люди узнали и приносили, что у кого было, потом чабаны на ишаках продукты стали им привозить, то мясо, то молоко, то курт, ох, курт здорово спасал. Многие выжили благодаря ему. Я когда его на базаре теперь вижу, сразу слезы, не могу по сей день его есть. А зимой в те годы очень спасал.

Лето сорок второго уже было повеселей, фрукты появились, овощи разные, да и тепло. Там на горах, совхоз был, в нем сад яблоневый, апорт с твою голову был. Или кто-то специально кидал в арыки, или сами падали, в общем вода текла с яблоками, и почему-то всегда под вечер. Люди ждали, вытаскивали и ели, мама твоя тоже ловила. В один день меня отправили в эту будку, это была просто деревянная будка с дверью и окошком, дверь нараспашку была. Я немного подмела внутри, и приехал грузовик с большой бочкой пива, на досках ее скатили, и на земле прямо так и оставили, накладную дали и все. Я стою и думаю, ни кружек нет, ни чашки какой, как его продавать буду? Нашла кусок извести и на деревяшке написала, ПИВО ЕСТЬ! И что ты думаешь? Через 15 минут уже стояла толпа мужиков со своими железными кружками и стаканами. А откуда я знаю, сколько в них вмещается? А по накладной деньги надо сдать. Они встали и молчат, смотрят голодными глазами. Я им объяснила, так они принесли меру стеклянную — и что там было! Я была главной женщиной в городе. Пиво кончилось часа за четыре, а мелочи было шесть железных кружек, которые я еле доволокла в магазин, чтобы сдать.

На следующей неделе все повторилось, я приехала в будку, а толпа уже стояла, чуть ли не на руках меня туда занесли. Бочку разгружали, что Египетский саркофаг. Я шлангочку вставила в дырку, глаза поднимаю, а передо мной Крючков стоит с графином и улыбается, я так и села.

У него графин двухлитровый был, мужики стояли и рот открыли, а он говорит: «Ребята, это на двоих — мне и Эйзенштейну.» Один ему железную кружку в руку сунул, говорит Коля с нами выпей. А мужики в основном комисованные были, после фронта. Крючков встал, поднял кружку «За победу!» И одним махом ее опрокинул. Мужики, кто без ноги, кто без руки, хлопали его по спине и кричали вслед: «Коля, бей фашиста!»

Вот, так и жили.

— Ба, а как ты со Смирновой познакомилась?

— А она пришла за пивом, для своего оператора, вся такая нарядная, я потом кофточку, как у нее, сшила, и нашим в магазине выкройку отдала, так пол города в таких ходило. Муж, говорит, со съёмок не вылазит, спит по 3 часа, хочу его, говорит, порадовать. Ну, я ей и налила, а деньги наотрез отказалась брать. Она и потом приходила, мы с ней разговаривали подолгу. Она мне блюдечко подарила, я тебе потом покажу. В общем, мы с ней приятельствовали. Она меня научила тогда губы красить, так и крашу всю жизнь.

Летом, бывало, устраивали концерты прямо на площадке перед киностудией, весь город сходился. Пели, танцевали, стихи читали, рассказки всякие. Народ прям на землю садился и смотрели, и слушали. Облегчение было, хоть какое-то. И каждый уходил с концерта, или песню повторял, или стихи читал. С дальних колхозов люди на ишаках да на телегах на те концерты приезжали. Продукты везли, ткань, бараньи шкуры. У них главный авторитет был Эзейнштейн, режиссёр. Он на концерте вышел один раз и поклонился. Спасибо, говорит, Алма-Ата навсегда останется в наших сердцах. А ты говоришь, культуры нет. Они столько дали нам. Правда умирало много, ох, много.

А тот дом до сих пор стоит, я когда, бывало, езжу мимо все Лидочку вспоминаю. Зимой в этом доме холодно было, там комнатки маленькие, корридор длинный, у кого кровать была, кто просто на досках спал. В комнатах печки-буржуйки, а трубы прям из окон дымили. Весной дом чёрный был, белили его постоянно.

Я сидел в ступоре и смотрел на Ба.

Для меня тогда ее рассказ не был столь удивительным, как сейчас, да и запомнил я его не весь, пришлось прибегнуть к памяти мамы.

— Ба, а что еще было интересного?

— Летом сорок четвёртого, намного легче стало. Фронт уже далеко от Москвы был. Они стали уже не про войну снимать. Так один раз сам Иван Грозный в мою будку заявился. В наряде царском, как-то прибежал потный, жара под сорок, а он в шубе с соболями. Я засмеялась. А он встал как вкопанный, как заорет на всю улицу: «Ох, матушкааааа, пивааааа мне пивааааа, студеного!»

Я ему кружку поднесла. Он одним махом выпил, да назад бегом, и орёт, даровал бы я тебе шубу с царского плеча, да не могу, съёмки. Потом пришёл еще раз, но уже не в костюме. У меня народ толпится, все тару тянут. Бочка кончается, а он встал в стороне и смотрит, я мужикам кричу пиво заканчивается. Он услышал и как заорет: «пивааааа мне, матушка, пиваааа», я его сразу узнала. На мужиков шикнула и налила ему кружку. Николаем его звали. (Черкасов). Вот такая культура.

— А потом?

— Потом, Победа, город от радости с ума сошёл. Мы позже о ней на пару дней, чем все узнали. Говорят, диктор какой-то не смог объявить, плакал, так кто-то из киношников выбежал и как заорет на всю улицу: «Победаааааа!» и что тут началось! И плакали, и смеялись. Потом я узнала, что актёры уезжают, пришла с Лидочкой попрощаться, а она уже уехала, и больше я ее видела только в телевизоре. Мы должны им быть благодарны. Ты в том числе.

— Ба, а я-то за что?

— За свой язык, который метет, как метла. Если бы не они, ты бы так не разговаривал.

Из майсов моей бабушки. Моя бабушка говорила на идиш, или Поцелуй меня в жопу!

Моя Ба говорила на идиш, если точнее, она на нем ругалась. При том ругала она меня, маму, тетку и брата. Но делала это для того, чтобы понимали только взрослые и, естественно, когда я слышал бабушкин идиш, это значило, что она ругалась, или шепталась втихаря с мамой или тетей. Перевода ее ругательств я по сей день не знаю, кроме одного: «поцелуй меня в жопу». Видать, остальные были похлеще, если ушли вместе с ней в могилу.

И вот прошло очень много лет, выросли мои дети, и дочь собралась в Израиль на пмж. Дело было в Киеве. Дочь долго готовилась, оформляла документы и очень волновалась. В один прекрасный день дочь мне говорит:

— Папа тебя вызывает консул Израиля на беседу.

— Чёй-то?! — спросил я.

— Не знаю, хочет спросить про твое происхождение.

Тут я напрягся и уже понимал, о чем будет идти беседа.

Я волновался пару ночей с мыслью о том, что вот он пробил час, когда мои арабские корни могут навредить моему ребенку и похерить ее мечту. Думаю, как я потом буду смотреть ей в глаза. Но пришел день, и мы поехали в нужное место, в нужное время, а именно в отдел на площади Леси Украинки.

Молча, нервничая, мы вошли в здание, где меня обыскали, сняли ремень и пропустили в глубь (это производили со всеми, понятно, БЕЗОПАСНОСТЬ).

Мы сели и стали ждать, когда нас вызовут, клянусь, для меня это были, наверное, самые напряженные минуты. Нас вызвали. Мы прошли в полутемный кабинет, за столом сидела бледная женщина лет сорока и внимательно вглядывалась в мое лицо в течение секунд тридцати. Я смотрел на нее, в голове прыгали мысли, дочь ерзала на стуле. И тут консул задал вопрос всей моей жизни:

— Почему в вашем паспорте стоит национальность неподходящая?

Надо было соображать быстро, я понимал, что в новых паспортах национальность вообще не стоит, значит, она стояла в Советском, которого у меня давно уже нет. Моссад! Мелькнула мысль, врешь не возьмешь.

— Я вырос в СССР, в Алма-Ате и тогда не спрашивали, а ставили национальность по отцу.

— Вы говорите на Иврите? — пошла дальше консул.

Тут мой ход, мадам.

— Меня вырастила бабушка, и она говорила на идиш, — задирая нос, гордо и четко выдал я, давая понять мадам, кто из нас тут вообще еврей.

— Значит, вы говорите на идиш?

Тут, блин, я напрягся и лихорадочно начал вспоминать «идиш».

— Так скажите что-нибудь на идиш, — молвила мадам.

И тут я начал выдавать на идиш за всю жизнь, совершенно не понимая, что я говорю.

Притом я старался выдать максимально культурно. И последней фразой я выпалил: «киш мин тухес!» (поцелуй меня в жопу). И тут я смотрю, что консул поняла последнюю фразу, и краска медленно потекла по ее лицу.

— Я напишу, что вы говорите на идиш.

— Пишите, — выдохнул я.

Она молча поставила печать в дочкины документы, и дала добро.

Выйдя на улицу, дочь была счастлива и тут же убежала по своим делам.

Я посмотрел на небо и вслух сказал:

— Ба, не смешно, но всё равно, спасибо!

Из майсов моей бабушки, или Иржик

Звенит в ушах лихая музыка атаки…

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятерка и вратарь!

Ба любила хоккей. Есть ощущение, что в те времена уважением пользовалась только «Красная машина».

Но Ба знала, толк в игре, и почему-то ее фаворитами были чехи. Болела она за них самозабвенно. Иржи Холечек, легендарный вратарь чешской сборной, был у нее самый самый. И смотреть хоккей вместе с Ба, когда играли чехи, было нереально.

Полуфинальная игра, Чехословакия-Канада. Определялся финалист в игре с нашими.

В Ба вселялся азарт.

Озеров: — Канадцы пошли в атаку, передача на левый фланг, и…

— Если ты сейчас заорешь «гоооооол!», то дети твои навечно останутся штыкл гурненты, штыкл шлемазелами! (недоделанные, несчастные, дураки. — идиш.) Холечеееееек, не дай этой дубовой роже забить! Холечек, не пропусти, я тебя прошу, как мать сына! — орала Ба в телевизор, — Кстати, ты не знаешь, почему эти канадцы все время жуют? Если упадёт, можно подавиться.

— Ба, ну челюсть тренируют, чтобы не сломали.

— Таки сломать легче, когда жуют.

— Ба, ну не знаю, нравится им.

Озеров: — Чехословацкая сборная, начала атаку, проход, Холик, передача Бубле.

— Пошли, пошли, мальчики, а ты отдохни пока, дорогой, пока эти шлемазелы забьют другим шлемазелам.

— Ба, это просто игра, перестань так нервничать.

— Один Иржик за всю команду отдувается, не кошерно это!

Озеров, — Гооооооол! И чехословатская сборная выходит вперёд!

— Даааааа, гоооол, ты видел? Дубчеееек! — орала Ба.

— Ба, что-то такой фамилии я не слышал в матче.

— Да оно тебе надо? Ты тогда только родился.

Кто такой Дубчек, я узнал только через много лет.

Чехи тогда выиграли, и финал играли с нашими. Во время этого матча Ба молчала, только хлопала в ладоши, когда чехи забивали.

А Иржи Холечек остался ее кумиром навсегда!

Из майсов моей бабушки, или Перекресток, вот и я

После рабочего дня, когда сел в кресло отдохнуть, на 5 минут, когда даже сил нет переодеться, я тупил в Ютуб. В потоке мультфильмов, которые смотрит моя наилюбимейшая дочь, я ткнул пальцем в экран и остановил ленту.

Перекресток семи дорог,

Вот и я

Перекресток семи дорог

Жизнь моя

Пусть загнал я судьбу свою

Но в каком бы не пел краю

Все мне кажется,

Я опять на тебе стою

Пел Макаревич.

Как всегда, нирвана подобралась из-за угла.

У каждого Алма-Атинца есть свой главный перекресток в жизни. Да, самый главный, через который ты еще ездил в коляске, на который ты пришел с армии, куда ты выходила в свадебном платье, где стояли твои родители ловили наши зеленоглазые такси. И ты ушел с него, или навсегда, или возвращаясь на него каждый день.

Он главный, главнее перекрёстка больше нет.

Так устроен город, город перекрестков.

И как бы ты ни смотрел на статую Свободы, на Тель-Авив, на Бранденбругские ворота, или на Москвоский Кремль, ты все равно стоишь на том, своем, главном. И как бы ты ни пыжился, ты на нем. Потому что это не просто пересечение двух улиц, это то, что у тебя внутри, в тебе, он заходил в тебя годами, и больше никогда не отпустит.

— Ба, дай сорок копеек.

— Ну-ка, посмотри внимательно, у меня на голове рога изящные есть?

— Нет.

— Я тебе чё — золотая антилопа? Копыт тоже нет. — Обычно отвечала она.

А к чему это я? А на моем перекрёстке всегда были сигареты «Медео».

Хотя у меня были деньги, но выклянчать у Ба пару копеек — это было каким-то спортом. На эти деньги я покупал ей конфеты «Школьные», которые она особенно уважала.

— Давай, посади меня на трамвай — дам полтинник.

Мы с Ба ждали трамвай, мне уже был восемнадцатый год. Мы стояли долго, потому что один трамвай сломался, и очередь из трамваев уходила за горизонт.

Я смотрел на свой главный перекресток.

Ба поймала меня на мысли.

— Сто дорог — одна твоя, но эта одна все равно будет приводить тебя сюда.

— Чёй-то?

— Где ты это дурацкое слово взял, «чёй-то»? Не чёй-то! А сюда!

Я тогда не понял и махнул рукой.

— Да ладно тебе, Ба, куда сюда возвращаться? Микры, да и микры.

— Ну, ну! Вот мы сейчас с тобой под руку почти километр прошли. И ты даже не смотрел на дорогу, ты обошёл все ямки, все кочки, когда сорвал боярку, ты даже на дерево не посмотрел, как будто знал, где она растет и рвал ее тут каждый день. Ты повёл меня там, где арык закопан глубже, и мне легче через него переступить. Когда нам надо было в тень, ты не искал ее глазами, ты просто завел меня под дерево. И ты думаешь, твоя дорога тебя сюда не приведёт?

— Ба, я ничего не думаю, я тут 18 лет туда-сюда хожу.

— То-то!

— А давай, Ба, я с тобой поеду, как в старые добрые. А ты мне майсу расскажешь.

И трамвайчик загромыхал.

— На Ленина-Советской, перед входом в парк, стояла мороженщица, мороженым торговала, я ее знала, она из нашего треста была. У нее такой ящик был на колёсах, в него лед насыпали и мороженное, каждый раз ее ставили на разных перекрёстках, но она всегда сбегала именно на этот.

— Почему?

— У нее мужа на фронт забрали с этого перекрёстка, а он не вернулся. Она говорила, что мороженное продаю и мужа вспоминаю.

И ухаживала она за тем перекрёстком, где травку подкупает, деревья польет.

— Ба, мороженное продукт радостный, ну как так?

— Так она его и продовала радостно, и говорила, что я с этого перекрёстка теперь только вперед ногами на своей коробке уеду. И что ты думаешь? Ее таки схватил инфаркт прям там, увезли в больницу, она выжила, но работать не смогла, но за перекрёстком тем всё время ухаживала, где окурок поднимет, то с веником подметет, деревья польет, в общем, ухаживала она за этим перекрёстком.

Где бы я ни был, на каком бы балконе я ни курил ночью, я все равно стою на тебе.

Через двадцать пять лет я снова встал на него, почему я сюда приехал? А я не знаю. Я стоял и стоял, спросите, о чем я думал,? Да ни о чем, я просто стоял.

Я вспоминал, как отец ловил такси, как мы с мамой шли в школу, как я провожал Ба.

Хотел бы я на него вернуться? Нет, не хотел, потому что наши перекрёстки у нас там, внутри. А когда мы на них встаём, есть немного разочарования. И когда ты садишся в самолёт и смотришь в иллюминатор, то ты опять на него встаёшь.

Из майсов моей бабушки, или «Антисемитская»

Ба уже была плохонькая, но что-то еще соображала, когда я впав в сентименты включил песню.

Тихо, как в раю,

Звезды над местечком высоки и ярки,

Я себе пою, я себе крою.

Опустилась ночь,

Отдохните дети — день был очень жаркий —

За стежком стежок — грошик стал тяжел.

Ой вэй!

Пел жалобно Шуфутинский.

Ба сидела на краю кровати и внимательно слушала.

— Это кто?

— Еврей один.

— Знаешь, кто самая плачущая нация?

— Нет.

— Евреи. Вечно плачут, а че плауат, сами не знают.

— Ну типа из Египта вышли.

— Угу, 4000 лет назад вышли, до сих пор плачут.

— Ну, по пустыне 40 лет шли.

— Вот если тебя по пустыне 40 лет водить, тоже заплачешь. Но недолго. Память не должна быть длинной, и не должна быть короткой.

— Это как?

— Как, а вон Петро, сосед наш, у себя рядом с сараем выкопал туалет. Сверху деревянную будку поставил. Я ему говорю, зачем тебе такой туалет? Сделай нормальный унитаз. А он мне, дед мой на дырку ходил, отец ходил, и я туда буду ходить. Вот это называется длинная память.

— Ба, ну ты не права.

— Может я не права, но 4000 лет плакать тоже не гутенабен. Вот войну пока помнить надо. Сколько евреев убили, сестру мою, тётку. А теперь, говорят, компенсацию платить будут. Пусть они ее себе в тухес засунут. Вот это память нормальная.

— Ба, а короткая по-твоему это какая?

— Это когда ты молоко на плиту поставил, а тут соседка пришла.

— Ба, а погромы, ты сама рассказывала?

— А кого не громили, думаешь, одни евреи под них попадали? Бандиты и всех остальных грабили, кто побогаче. Я тебе скажу, и среди евреев бандитов было, не дай Бог. Дед твой по малолетству у Мойши промышлял, по всей Украине гуляли. Все хороши, потому надо прощать и забывать.

— Ну, я так и не понял, почему евреи самые плачущие?

— А я знаю? Как с Египта вышли, так мы и плачем, живем небедно, все есть, уважают, а че плачут, не знаю. Видно, нам всегда самих себя жалко. У нас в Бийске жил один портной, костюмы шил. Так у него пять человек работало. Жил богато. Сукно у него было английское. Сам работал очень много. Заграницу свои костюмы отправлял и не плакал. А у этого грошик тяжёл, а у кого он с перо?

Из майсов моей бабушки, или Ее заповеди

— Па, а мы умрём?

— Ну, в общем, да.

— Па, и бабушка и дедушка умрут?

— Ну да.

— Па, а твоя бабушка умерла?

— Да.

— А ты по ней скучаешь?

— Да, очень.

— А какая она была?

Ба запустила в меня яблоком через весь коридор, я успел увернуться.

— Убью собака, ленивая твоя морда, я тебе оставила записку с заданиями.

Купить хлеба и майонез, забрать пальто из химчистки, вынести мусор, а твоя жопа даже не пошевелилась в этом направлении!

— Ба, ну забыл. Ща все сделаю!

— Не, мне нравится твое, «ща все сделаю»! Тебе 20 минут на оправдательный процесс. Как понял? Прием.

— Ба, меня уже нет.

— Его уже нет! — Еще одно яблоко полетело в меня.

Я поймал плод.

— Ба, нехорошо продуктами кидаться.

— Ах, твою мааааать, ну держись, шлемазел.

— Ба, чью мать?

Я смылся за хлебом, чтобы только Ба пришла в себя.

Выполнив все задания по записке, я явился домой.

— Садись обедать.

Я молча подсел к столу. Ба налила тарелку супа и поставила передо мной.

— Теперь слушай! — и понеслось… — Твоя мужская обязанность выполнять работу по дому, вне дома. Выносить мусор, заносить добро. И не дай Бог наоборот. Понял?

— Ага.

— Запомни навсегда.

К сожалению, я не всегда выполнял эту заповедь Ба.

— Па, а твоя бабушка злая была?

— Нет, дорогая, она была очень добрая и справедливая.

Я лежал дома с высокой температурой. Ба натирала мои пятки уксусом и приговаривала:

— Вот где ты мог так простудиться?

— Птичек ловил на приманку, замерз.

— Каких птичек?

— Ну, щеглов всяких, воробьёв.

— Сдались они тебе. Выздоровеешь, быстро поедем купим попугая, будешь на него в квартире охотиться. Птица вольная погибнет в клетке, а птица в клетке погибнет на воле. Запомни навсегда. Не ты дал, не тебе брать.

— Па, а твоя бабушка была веселая?

— Очень веселая

— Ба, расскажи анекдот.

— Хм, Евреи обращаются к Богу: «Господи, мы уже так давно являемся избранным народом. Нельзя ли нас переизбрать?» «И кого вы предлагаете взамен?» «Ну, Господи, ну кого не жалко..»

— Пааааа…

— Так, спать давай, завтра еще спросишь.

Из майсов моей бабушки, или Пасхальная

На пейсах в Алма-Атинской синагоге продавали мацу.

Ба не была религиозной, она не верила ни в кого! Но маца была одним из ингредиентов ее кулинарных шедевров.

Но так как на всех не хватало, выдавали только по одной коробке на руки.

И Ба брала меня с собой, чтобы получить вторую коробку.

Очередь была огромная.

За нами стояла женщина, которая дала мне конфетку и спросила:

— Как тебя зовут мальчик?

— Халид, — ответил я.

— А что это у тебя за имя такое?

— Арабское, — говорю я.

Тогда женщина ехиднинько так, нахмурив брови, спрашивает у Ба:

— А шой-то он у вас ест мацу?

— А шо ему над ней Коран читать?

Из майсов моей бабушки, или Купите папиросы

В конце 80-х — начале 90-х был у нас на Саина чуть выше Абая подпольный базар винила. С 4 утра по воскресеньям собирались барыги пластов со всего города. Обмен, торговля шли до 8 утра, дальше было опасно. Уж непомню, как и зачем я туда попал, но попал, я ходил между торговцами, и искал диск Пинк-Флойда. И я его нашел, притом по сходной цене. Я поблагодарил барыгу за столь удачную сделку, и когда я уже развернулся к нему спиной, он меня окликнул.

— Слышь, чувак!

— Слышь, чуваки в Москве, я бы на твоём месте тут так не выражался.

— Таки я с Москвы.

«Таки» выбило меня из состояния небольшой агрессии.

— Ну?

— Возьми пласт в нагрузку, сестры Берри, классные тётки! Я тебе за рубль отдам, чтобы назад не везти.

— Че поют?

— Они на идише поют, знаешь такой язык?

— Не, не знаю.

В голове мелькнуло, на идиш, вот это пруха, будет для Ба подарок, она навряд ли после черты оседлости слышала музыку на родном языке.

— Возьми друг, рубль! Я тебе за «пИнков» уступил.

— Ну давай, тока за 70 копеек заберу, че за язык такой, хоть послушаю.

Я не мог, не блефовать, после «таки» и сестёр Барри, уже никак.

Я нёсся домой, радуясь больше сёстрам, чем «пИнкам».

Еще только рассветало, было часов семь утра. Я повернул ключ в замке, а из кухни уже звучала музыка сковородок и кастрюль.

— Где был в такую рань? — спросила Ба не отрываясь от гусиной шеи, которую она виртуозно фаршировала только ей известной начинкой.

— На базаре, пластинку покупал.

— Ох, мне эти базары музыкальные, как началось во время войны, все по кустам, да по закаулкам, так по сей день и спекули живы. Че купил?

— «Пинков»

— Опять душегуба своего еврейского.

— Ба, а давай я тебе музыку поставлю, тебе понравится.

— Вот тока душегуба не надо, лучше я тебе сама спою.

— Ба, ну не понравится я выключу. Давай?

— Давай уже. Послушаем, шо там он нового придумал.

Я метнулся в зал, открыл крышку старой ламповый «Ригонды», поставил диск и бегом назад в кухню, пока не начала играть.

Я сел напротив Ба, сестры запели.

Купите, койчен, койчен папиросн

Трукэнэ фун рэгн нит фаргосн

Койфт жэ билик бэнэмонэс

Койфт жэ hот ойф мир рахмонэс

Ратэвэт фун hунгер мих ацинд[1]

Услышав первые слова песни, Ба остановилась. Не отрывая глаз со стола, нож в ее руке замер. Тут и руки затряслись, и Ба села на табурет.

Я начал понимать что немного перебор. Ба смотрела на меня в упор и из с глаз потекли слезы. Берри задушевно продолжали.

— Налей, — выговорила Ба.

Я метнулся к холодильнику.

— Валерьянка у нас в холодильнике?

— Ну, ты бы сразу и сказала. Я думал водки.

Ба опрокинула рюмку с валерьяной, я побежал и выключил музыку, как бы они еще чего такого не спели.

— Ты где это взял? Арабская твоя морда.

— Ба, да на базаре, тебе купил, в чем проблемы?

— Проблемы?! Не, мне нравится твое «в чем». Проблемы могут быть, потому отдашь мне, я припрячу.

— Ба, не 20 год, всем по барабану, венгерский диск. Все нормально.

И тут понеслось, как всегда.

— У нас в местечке жил аккордеонист, звали его Мойша, или Мишка, хромой был. Он ходил по праздникам и свадьбам со своим аккордеоном.

Эту песню он пел, когда все уже были навеселе.

— Не понял?

— Ну, когда начинались танцы, он играл че-нить веселое, как все говорили, давал гопака. Потом все доходили до цугундера, и намечалась драка. Тогда Мойша затягивал эту песню, каждый куплет он пел на разных языках.

— А на разных зачем?

— Это были тридцатые годы, мы жили в небольшом городе, во дворах жили люди разных национальностей, в основном русские, украинцы, евреи, молдоване. Так вот, Мойша пел на всех языках, и народ успокаивался, уж не знаю, почему она так на них действовала. Но самые задиры были евреи, как напьётся так начинается: «ты меня уважаешь?!» Потом уже тут, в Алма-Ате, сидел на Никольском базаре один безногий, но пел на русском. Ну-ка, еще раз поставь.

Я поставил стрелу на диск.

Ба вернулась к готовке, и уже довольная подпевала.

Купите, койчен, койчен папиросн

Трукэнэ фун рэгн нит фаргосн

Покупайте пожалейте сироту меня согрейте.

Видите ноги мои босы.

— После войны, я писала тети Бети, и спрашивала за Мойшу. Его угнали в Германию, там и сгинул в газовой камере. Хороший был парень. Только у этих сестёр текст немного другой.

Из майсов моей бабушки, или Хлеб

Моя дочь, которой пять лет, за любое действие всегда требует компенсацию в виде сладкого. Сегодня мы пошли к педиатру и, естественно, после похода к врачу пришлось идти через супермаркет. Пока она вертела шоколадные яйца в огромной коробке, я взял с хлебной полки длинный багет. На улице:

— Па, отломай мне кусочек хлеба.

— Голодная? Сейчас обедать будем.

— Па, ну отломай, быстрого хлеба хочется.

— Почему быстрого?

— Да он как-то быстро съедается.

В начале 80-х годов у нас в Алма-Ате произошло событие, которое было-таки событием. А именно во Дворце спорта проходила международная выставка пекарей хлеба. Итальянцы, японцы, французы и еще пара кап. стран поставили свои хлебопечки и пекли. Для народа это было удивительное событие. Потому как французы пекли багеты и бесплатно раздавали длинные горячие батоны. Очередь стояла с пару километров.

Длинный багет был диковинкой.

Дело было летом, и мы с дружком каким-то образом туда попали. Мы обежали всю выставку, особенно постояли возле японцев, которые готовили пирожные удивительных в то время форм и размеров.

Простояв очередь, мы урвали по паре батонов. Весело жуя и удивляясь новому вкусу хлеба, мы прыгнули в автобус.

— Ба, привет, смотри что я привез! — я схватил батон и, как саблей, размахивал хлебом.

— Не маши хлебом, положь на стол.

Ба встала над багетом.

— Где ты это взял?

— Выставка Ба, капиталисты хлеб пекут, свой.

Ба взяла багет и взвесила на руке.

— Баловство какое-то, он же ничего не весит, он пустой, только корка.

Ба взяла нож и отпилила край, который половиной рассыпался на крошки в ее руках.

— В войну пекли похожий, много дрожжей, потом желудок болит, и ни намазать на него, и ни помакать. Ерунда. Это не хлеб.

— Ба, а что хлеб?

— Пойди в магазин да посмотри.

— Ба, а то я не ходил.

— Все, иди, я завтра покажу тебе, что такое хлеб.

На этом разговор и закончился.

Ба закрылась на кухне, включила радио.

Через стекло кухонной двери было видно только спину Ба и мучную пыль под ансамбль домбристов.

Вечером я зашел на кухню, на столе стояла огромная кастрюля с тестом, сосульки теста покинули края кастрюли и свисали до стола. Я машинально протянул руку к тесту, чтобы заправить его обратно.

— Не тронь, шлемазел, весь вкус испортишь. Видишь, как дрожи разошлись, получают удовольствие, они сейчас как во дворце. А если ты им дворец сломаешь, то все, хлеб будет не тот.

— Да ладно, Ба, не трогаю.

Наутро я проснулся от запаха горячего хлеба. Кроме того, жар духовки распространялся по всей квартире, и было душно. Я пришел на кухню. Ба выкладывала горячие прямоугольные буханки на столе.

— Эх, нет форм, приходится на листе печь. Ну, с одной стороны, это даже хорошо. Умывайся, будем завтракать, пока хлеб горячий.

Умывшись, я налил себе чай и сел перед хлебом. Ба виртуозным движением ножа отрезала ломоть

— А вот сейчас, пока горячий, быстро маслом.

Она взгромоздила на ломоть большой кусок сливочного масла, и он начал медленно таять заполняя все хлебные поры. Вручив кусок мне, стала наблюдать. Я укусил обжигающий хлеб с маслом. «Рот обрадовался», такого густого хлеба я не ел никогда.

— Ба, очень вкусный, но очень плотный, несмогу доесть. И зачем так много напекла, зачерствеет?

Ба пододвинула один каравай на центр стола и со всей силы надавила на центр булки. Получилась воронка, Ба резко убрала пальцы.

— Смори!

Центр хлеба медленно начал возвращаться в исходное положение.

— Вот так определяется качество хлеба. Такой хлеб может лежать месяц и ничего ему не будет. А теперь надави на французскую палку, которую ты вчера принёс.

— Ба, ну у них просто сорт хлеба другой.

— Хлеб должен быть хлебом, этот хлеб в моем детстве назывался тяжёлым, его ели в основном на завтрак и ужин. А в обед едим полегче и чёрный.

— Ба. ты никогда не пекла хлеб, чёй-то вдруг?

— Я тебе рассказывала что все мое детство прошло в семейной пекарне, труд тяжёлый, я могу испечь любой хлеб, но желание отшибло. Этот я испекла для тебя, чтобы ты знал, что такое настоящий хлеб, а эту халтуру пусть французы и едят.

Пока мы с дочерью дошли до дома, от багета мало что осталось.

— Вот я сейчас от мамы получу за то, что я тебе аппетит перебил.

— Па, а мы ей не скажем.

— Как не скажем? Ты есть не станешь, мама сразу догадается.

— Да буду я есть, Па.

Из майсов моей бабушки, или Барабанщик

Опираясь на палочку-костылек, Ба зашла ко мне в комнату. Я сидел за столом, на котором стоял магнитофон, и крутил плёнку. Из колонок играло:

Забытую песню несёт ветерок

В задумчивых травах звеня

Я помню, что есть на земле уголок.

Где радость любила меня.

Ба села на край моей кровати и слушала.

— Кто поет?

— «Воскресенье», группа такая.

— Почему группа, а не ансамбль?

— Ну, ансамбль уже не говорят, группа!

— Хм, группа.

В окно смотрела сирень, запах стоял пьянящий.

Палисадник за окном нашей микровской квартиры был весь в цвету, яблоня, пару урючин, алыча и сирень создавали ощущение японского сада. Алма-Атинская весна была в разгаре.

Я перемотал ленту и поставил Ветерок снова.

— Не устал слушать?

— Ба, слова учу, в группе играем, я на барабанах играю.

Ба засмеялась

— На пианино надо играть, а не на барабанах!

— На пианино у нас девчонка одна.

— Симпатичная?

— Ну да, очень.

— Нравится?

— Ну, не знаю, наверное.

— Наверное. Есть только два чувства: или нравится, или не нравится.

— Нравится, — улыбнулся я.

— Ну хорошо. Значит, ты барабанщик?

— Ага.

— Значит, неуч. Не стыдно?

— За что, Ба? Это тоже важный инструмент.

— Угу, важный, — улыбалась Ба. — Вот все у тебя как-то наполовину. Вместо пианино — барабан, учиться меньше, читаешь фантастику, а не что-то дельное. Мысли у тебя тоже наполовину. Будет, как в той песне про барабанщика, Аркашка пел. Будь ты слесарь, а не барабанщик и то больше пользы. А девочку барабанами не возьмёшь, не достойно.

— Ба, а что по-твоему, достойно?

— Запомни, все что ты делаешь, ты должен стремиться делать лучше всех, а еще лучше, делать что-то важное и нужное так, как никто не делает. Барабанщик тоже профессия, но играть надо так, чтобы лучше никто не сыграл. Понимаешь?

— Ба, ну на все надо время, не все сразу.

— Ты хочешь быть барабанщиком?

— Нет, но мне нравится.

— Тогда зачем тратить на это время, если оно тебе не нужно в будущем?

— Ну мне нравится, играем с друзьями.

— Вот тебе нравится девочка из вашей, как ты говоришь, группы?

— Ну.

— Так вот я тебе скажу как женщина, барабаном ты бы меня не привлек.

— А чем, Ба? — смеялся я.

— Мозгами. Подумай над этим.

Ба, опираясь на палочку, вышла из комнаты. Я сидел и думал. Подумав, я набрал телефон той девочки.

— Привет, извини, но я выхожу из группы.

— Почему? Мы только сыгрались!

— Давай в кино сходим, я по дороге тебе расскажу.

Из майсов моей бабушки, или Сбацай

Ба называла курицу «кура». Кура была основным мясом в ее кулинарии. От просто отварной до жаркого, все было из куры.

— Ба, чё б пожрать?

— Жрут свиньи, люди кушают, иди отсюда скоро кура сварится, накормлю.

— Ба почему, курица у тебя кура?

— Почему, хм. А почему я у тебя Ба? Ты же не заика.

— А я не знаю, а почему заика?

— У нас на Комсомольской были соседи, у них был мальчик, он заикался, и он говорил кура, так ему было легче, и он выговаривал эти четыре буквы без заикания. Но я тебя расскажу другую историю. Сидел у нас на углу Комсомольской-Дзержинского один безногий и играл на гармошке, и кличка у него была «Сбацай». Пил сильно, фронтовик, но на все у него было одно слово: сбацай. Если он что-то просил, то говорил не дай, а сбацай, сбацай хлеба, сбацай 20 копеек на сигареты. На гармошке он тоже бацал. Я, идя на работу, его подкармливала и давала мелочь. Много не давала, все равно пропьет. И знаешь, он влюбился, в одну продавщицу. Он был с бородой, заросший грязный, всегда голодный. И вот в один прекрасный день он пропал, неделю нет, две нет. Мы с девочками из магазина стали беспокойтся, сгинул и все. Мы к участковому бегали, тот только руками разводил. Спрашивали у жителей, никто ничего не знал.

Ну, мы, конечно, побеспокоились и как-то позабыли. Но в один прекрасный день заходит в наш магазин видный такой мужчина, в костюме, чуть прихрамывает, подходит к мясному и говорит продавщице, громко так говорит:

— Сбацай одну куру! — мы и сели. Рты пооткрывали.

— Сбацай, это ты?

— Я.

Мы его окружили, и разлядываем, ему неудобно стало, он куру за голову схватил и бегом из магазина. «Извините девчонки, говорит, завтра зайду.» Мы от шока оставшийся день отработали молча. На следующий день, мы его ждали. И он пришел. И знаешь, на его пиджаке место свободного от медалей не было. Тут мы вообще онемели. Наша зав. магазина Эльза, я тебе о ней рассказывала, подхватила его под руку — и в подсобку, и мы всей сменой давай его кормить. А он стесняется. Мы говорим, что с тобой стало, как ты так?

— Знаете, девчонки, устал я пить, вот уже месяц ни-ни, жениться хочу, детей хочу. И вот вашу Валю, это продавец из мясного, хочу замуж позвать.

Мы так с войны не радовались. Валентина вся красная стала, а он возьми и при всех ее на свидание пригласи. Прожили они лет 10, Сбацай умер от старых ран. Валя двух пацанов вырастила.

— Ба, он же без ног был.

— Ну да, протезы у него были, он когда пропал, в Москву ездил, через военкомат выбил.

— Ну, обычная история.

— История-то обычная, но я тебе скажу, сила воли необычная.

Из майсов моей бабушки, или «Райка»

Стояло безмятежное лето 1973 года. А может и 74. Алма-Ата — город сад, цвел и пах. Знаете, были такие жаркие дни, когда на улицах никого не было, одинокий троллейбус только звенел рогами и проезжал по улице. Таксисты, собираясь в маленький кружок, кидали кости (асыки) прямо на асфальте, кстати, играли они на деньги. У них какая-то общность была, особая. Яблоки еще не поспели, но у каждого горожанина внутренне работал ждун. Вот еще немного и начнется — город запахнет яблоками. Яблоки, арбузы и дыни горами вырастут на всех перекрёстках, как гора из камней Тамерлана. Я ждал жёлтую «райку»— малюсенькие яблочки, которые я мог грызть вёдрами. Ба варила из них варенье, которое меня впечатляло меньше, чем свежий плод. Автоматы с газировкой шипели на всех остановках, а ты стоял и ждал, когда оса уже отлетит от носика автомата, чтобы не попала в стакан. Кстати, меня раз укусила, распух на неделю.

Ма, забрав меня с собой в пионерский лагерь «Дубовая роща», тот, что по дороге на «Медео», где она работала старшим воспитателем, решила, что мне лучше дышать прохладным горным воздухом, чем сидеть в жару в городе. Я слабо помню эти моменты, но человек помнит стрессовые ситуации гораздо лучше. В общем, в одну ночь Ма разбудила меня с тревожным лицом, на улице было темно, хоть глаз выколи. Фонари, которые привычно горели всю ночь, стояли потухшими. В воздухе стоял непонятный гул. Ма набросила на меня одеяло и выволокла на улицу. Детей, человек триста, стояло в таких же одеялах, и взрослые с тревожными лицами пытались их пересчитать. В небе раздался звук вертолёта, с высоты лагерь осветился от его прожектора. Машина зависла. Директора лагера в тот момент не было, он уехал в город по каким-то лагерным делам, и Ма оставалась за старшего. Она помахала вертолёту в знак благодарности. Дальше всех детей собрали в кучу, взрослые, как пастушьи собаки, встали по углам отары из детей. И по команде Ма все двинули на ближайшую гору. Вертолет сопровождал шествие, пока группа не взошла на верх горы.

У детей не было и доли страха, для них это было каким-то большим приключением придуманным вожатыми. Типа встречи рассвета, а зависший в небе вертолет вызывал буйный восторг детворы. У Ма в руках был мегафон. Она что-то кричала в него, выставив рупор вверх к вертолету. Я, конечно, сомневаюсь, что пилот ее слышал. Но в памяти этот момент, как яркое пятно. Ма временами опускала рупор и объявляла детворе, которая уже баловалась на разостланных одеялах, что скоро выйдет солнышко. Вертолет не садился, да и садиться ему было негде, склон.

В один момент ущелье заполнилось страшным гулом, что-то происходило внизу, а что, никто пока не видел, да и кроме взрослых не понимал, что происходит. Он простоял минут пятнадцать. Дальше все стихло, солнце показалось из-за гор. «Урааааааа!!!» — закричали дети и замахали солнцу руками. Взрослые сгрудились в кучку и о чем-то совещались. Дальше Ма объявила, что солнце встало, и оно жёлтое, но если подняться выше, то мы увидим красное. Дети в голос закричали, даааааа, пойдем наверх. В том же построении группа поднялась выше, где на ровной площадке уже сидел вертолет и молотил винтами.

Первыми в вертолет усадили самых младших, много он не брал. Сколько в него входило и какой он был марки, я сейчас сказать не могу. Дети от восторга светились ярче, чем солнце потому, что они сейчас, как волшебники, куда-то полетят на голубом вертолёте. Машина возвращалась уже пустой несколько раз. В результате нас на горе осталось трое. Я, Ма и еще одна вожатая. Когда вертолет вернулся, я в него заскочил, как лихой пилот. Взлёт навел немного страху, Ма попросила лётчика облететь лагерь. Лагерь был цел. Только ниже, где была дорога, стоял какой-то хаос. Вернее дороги не было, все было черным, стволы деревьев и огромные валуны были раскиданы на огромной площади. Прошел сель.

Вертолет дал крен и взял курс на аэропорт. В аэропорту уже стояли автобусы, детям сказали, что их сейчас заберут родители, что вызвало небывалый восторг. Автобусами нас привезли к зданию аэровокзала. Ба стояла и тряслась, встречая нас. Она ощупывала меня со всех сторон, страшно ругая Ма. А Ма, видно, пережив стресс, только стояла и улыбалась. Родители подходили к ней и благодарили.

— Ба, а «райка» уже есть? — спросил я.

— Если еще ее нет, то для тебя будет.

— Мам, балуешь ты его, — сказла Ма.

В строну Ма полетели стойкие идиоматические выражения черты оседлости, из которых я понял только одно, кишмерен тухис.

Ма смеялась.

Из майсов моей бабушки, или Как корове седло

Русая казачка, да над речкой плачет.

Значит не иначе любит казакааааа.

Пел в моем магнитофоне Розенбаум.

— Кто поет? — спросила Ба

— Розенбаум.

— Еврей и поет про казаков?

— Ну да, это, Ба, сейчас модно.

— Что модно? Еврей про казаков?

— А почему еврей не может петь про казаков?

— Это все равно что на 9 мая будут петь немецкие марши. Спроси меня, кто главные антисемиты? Быстро спроси.

— Кто, Ба?

— Казаки! Выключи.

— Ба, ну времена меняются, люди меняются, ты почему такая категоричная?

— Вот ты купил себе сапоги.

Я купил, вернее достал, ковбойские сапоги, долго о них мечтал, в конце 80-х это был писк моды.

— Так вот, ты купил себе сапоги, как у турок. И знаешь, на кого ты в них похож?

— На кого?

— На героя из индийского фильма.

— Ба, ты надо мной прикалываешься?

— Я тебе говорю, что нельзя на твою морду напялить такие сапоги, ты в них как корова с седлом. Это тоже самое что еврею петь песни о казаках.

Я выключил магнитофон, натянул сапоги и вышел на улицу.

Стояла ранняя весна, март чирикал, урчал, выл котами, подмигивал проталинами. Хорошо.

Я стоял на своем перекрёстке и размышлял куда податься, я втыкал взглядом в свои сапоги. Постоял и вернулся домой.

— Знаешь, Ба, ты наверное права, они мне не идут.

— Да ты не растраивайся, я тебе скажу, а ты меня послушай. Что бы ты на себя ни надел, что бы ты ни сказал, даже самый дорогой костюм, даже самые красивые слова, ты все равно будешь выглядеть тем, кто ты есть на самом деле.

Ба лукаво улыбалась.

— А еврейские песни он поет?

— Кто?

— Ну, тот, который в матафоне твоем?

Коримдык (Смотрины)

Вино медленно переливалось из стеклянного 60 литрового баллона, в бочку. Виноград был в этом году отменный, вино получилось плотное, цвет шикарный. Я немного увлекаюсь виноделием. И когда ты чем-то начинаешь заниматься, то небо само дает тебе, неизвестно откуда, какую-либо помощь. Так и на этот раз, из странно сложившихся обстоятельств, я получил из Италии дубовую бочку, в которую и лил вино.

Звонок. Московский приятель

— Чем занят?

— Вино переливаю в новую итальянскую бочку.

— Ого, хочу посмотреть!

— Приходи, посмотрим и отведаем молодого вина, оно в этом году просто отменное.

Приятель долго ходил вокруг деревянного чудо-произведения итальянских бондарей. Рассматривал металлические кольца, гладил краник и восхищался.

— Не течет?

— Нет, все подогнано, даже стыки не определяются. Нравится?

— Ага.

— Ну, тогда коримдык давай!

— Что?

— Коримдык. Это казахская традиция такая. Я показал, ты денег дал.

— Много?

— Сколько есть. Смех разбирал. Понимаешь, это своего рода выражения радости за твой успех. Показал ребенка, первый раз — все родственники и друзья дали коримдык. Улыбнулось детё первый раз — коримдык. Пукнул — коримдык. В школу пошел, так это вообще серьезно — сплошной коримдык. Мебель купил — коримдык. Чайник купил, на чай позвал, чайник оправдал. Вообщем частично вся твоя жизнь превращается в коримдык.

Товарищ смущённо достал из кармана пятьсот рублей и протянул мне.

— Да я пошутил, просто ты так восхищался, что само с языка слетело. Давай отведаем по бокальчику!

Я налил еще не до конца отыгравшего вина, в бокалы, нарезал солёного сыра. Протянул бокал дружку, а свой выплеснул на пол в предбанник, и налил снова.

— А это зачем? — удивился друг.

— А это коримдык ангелам, за то что показали нам такой красивый цвет вина. Давай, за успех!

Мы выпили по бокальчику, второму, третьему. И мой приятель убежал, по своим очень срочным делам.

Вино не пьянило, как-то успокаивало. Насос отправил все вино из бутыли к итальянцам. В подвале было прохладно. Я включил ретро радио, из которого заиграло.

Оглянись, незнакомый прохожий,

Мне твой взгляд неподкупный знаком.

Может я это, только моложе,

Не всегда мы себя узнаем.

Как-то проникновенно пел, Градский.

А закурю-ка я трубочку, которой балуюсь раз в год. Да расскажу-ка Вам сказочку.

Я забил трубочку «капитаном блек» налил еще бокальчик и устроился попыхтеть на диванчике.

Вас никогда не волновал вопрос, как появляются весной в Алма-Ате, в дождь, в лужах на асфальте, земляные черви? Притом бывают не маленького размера. Это когда в апреле на березах длинные серёжки, они мягкие, и с них всегда сыплется жёлтое, мелкое конфетти. Которое после дождя оставляет веснушки на лужах, с этими червями.

В один такой весенний, дождливый день я стоял над микровской лужей и медитировал над червями.

Шёл 92 год. «Великая депрессия» уже была в полном разгаре.

Базары воняли китайским ширпотребом, шныряли шнурки в штанах с лампасами. Ларьки как прыщи, громоздились на всех остановках. Магазины, знаменитые еще с советских времен, закрывались регулярно. Дороги-вены, были в коррозии. Город болел.

В общем, я размышлял, как сюда добрались черви. Сзади раздался автомобильный сигнал.

Передо мной вдруг оказалась чудо американского машиностроения длинной с Икарус и шириной с ЗИЛ, морковного цвета монстр со значком Шевроле на капоте. Внутри сидел пожилой, седой мужчина с бородой. Назовём его, пум… пум… Жоржем. Жорж вышел из машины, хлопнул по крыше.

— Ну что берёшь аппарат?

Признаюсь честно, был молод, неопытен. Тачка просто убила. Жорж был в ковбойской шляпе, которая на фоне полуубитого овощного гармонировала с монстром. Шева была 69 года рождения. Американский гигантизм прослеживался в каждой детали. Салон с огромными диванами, ручка переключения скоростей на руле. Автомат. Ну, класс!

Не учёл я только: первое, где брать запчасти. Второе, у Шевы стоял мотор как у теплохода, и бензин Шева ела не меньше. Но то уже было второе. У меня никогда не было машины, а тут я получил права, и скопил на продаже всякой фигни немного денег. И я пал! Мы оформили документ, Жорж в придачу надел на меня ковбойскую шляпу и вышел из машины. Все! Дальше надо ехать. Я завел монстра, сижу. Блин, две педали, куда проще? Машина молотит поршнями и ест, на тот момент, очень дорогой и главное дефицитный бензин. В баке мало. Надо ехать на заправку. И я поехал, на втором квартале я почувствовал уверенность, и, когда я свернул с Шаляпина на Правду, я уже пел. На заправке на Джандосова бензина в то время не было. Но стояли шнурки в лампасах которые продавали канистрами. Увидев меня, они как-то сдвинулись в кучку, канистры поставили в ряд. Я открыл окно и свистнул.

— Ээээ! Две канистры неси!

Пока я доехал обратно, половины бензина уже не было. Блин.

Ба уже совсем старенькая, но ум еще сохраняла. Она вышла с палочкой во двор.

— Это что за крокодил? Ты где это взял? Ты ее в Иссыке купил?

— Ба, причем тут Иссык?

— Только что смотрела, что там археологи курганы раскапывают, они тебе продали? На одном такая же шляпа была.

— Ба, да ты посмотри какая тачка, садись прокачу.

— Сам катайся, а лучше оставь тут, пусть с нее дети зимой на санках катаются.

И ушла. Ну блиииин, не оценила.

Радость была недлинной.

По ней действительно зимой катались дети.

Но, подошёл Каныш, старый дворовой знакомец, с которым мы не часто общались, и увидел аппарат.

— Вауууу, ты где такой кантристайл надыбал?

Зараза, еще один.

— Давай до Никольского проскочим?

— А давай!

Мы с шиком, пронеслись через весь город и, перед Никольским базаром, оказались на улице Виноградова. На Виноградова полторы полосы, двух не было. И Шева заняла полторашку полностью, на Космонавтов загорелся красный, я резко ударил по тормозу, крокодил встал, как вкопанный, и сзади — БУМ!

— Кан, что это было?!

— В жоРу нам въехали, что? Пошли разбираться.

Мы вышли, стояла новехонькая ВАЗ девятка, цвета мокрый асфальт с разбитой фарой, еще без номеров. Водитель Аксакал, сидел на корточках, перед бампером и что-то причитал на казахском.

Хвала небу, что со мной был Кан.

Он быстренько провел переговоры. И обнял Аксакала. Мне было очень жалко деда, тем более, что на моем американце не было даже царапины.

Каныш провел деда к его машине, дождался пока тот уедет.

— Все, поехали, — махнул мне рукой.

— Кан, ты что ему сказал?

— Да он сам виноват, дистанцию не держит, я ему предложил если хочет, ГАИ вызвать, естественно, он отказался.

— Ну жалко деда, машина новая.

— Да бампер цел, краска в порядке, только фара. Сейчас агай за нее коримдык получил, на него и купит новую фару. А ты лучше избався от кантристайла.

Из майсов моей бабушки, или В память мастеру

В один майский вечерок, когда в Алма-Ате уже пахнет летом, и становится жарковато, мы с Ба сидели на кухне, и я помогал ей лепить пельмени.

Ба раскатывала из теста небольшие лепёшки, а я накладывал в них мясо, чайной ложкой. За окном стоял фон из трелей цикад и сверчков.

— Ба, а расскажи какую-нибудь байку.

— Включи пластинку со сказкой, она тебе расскажет, а у меня все правда.

— Ну, правду расскажи.

— Да вот, смотрю на твою шевелюру и вспоминаю Яшу. Яша был великий парикмахер, кроме того, он еще был и химик.

— Это как?

— Ну, в те годы еще не было всяких химий-шмимий, столько красок для волос, и, тем более, лаков. А вот у Яши было, он их делал сам.

— А волосы потом не вылезали?

— Да ты что, никто за всю историю на Яшу не пожаловался. У Яши была кличка «Рубль в кассу, два в карман». Цельных три рубля за причёску — это было дорого, но никто никогда не сказал, что Яща хапуга. Яша знал, за что берет деньги. В кресло к нему можно было попасть по особому паролю.

— Это как?

— Ну, звонит клинтка, чтобы к Яше записаться, а он не спрашивал от кого, или откуда. Он сразу спрашивал пароль. Если не знает пароля, то все, Яша клал трубку. Она перезванивала, но ей уже отвечал другой мастер, и говорил что у Яши понос.

— Ба, а что за пароль?

— У меня свадьба.

— Чёй-то за пароль такой?

— У Яши был вопрос, к какому празднику вы хотите сделать причёску? Надо было ответить: «у меня свадьба». И тогда Яша записывал на свободное время. Те, кто рекомендовал его другим, должны были передать пароль.

Яша просто боялся органов. Но брать за свою работу меньше не мог. Так как на химиченье у него уходило очень много денег. Ему продавали ворованную краску с мехового завода. Воск для укладок, и только ему известные составы он покупал и готовил сам.

— Ба, а где он всему этому научился?

— Яша дошёл до Кенигсберга, там его ранили, он чудом выжил и лежал полгода в госпитале. Когда стал ходить, познакомился с одним евреем, цирюльником и прямо в халате госпитальном бегал к нему, а тот его учил. И когда поправился, его отправили в Алма-Ату, потому что раненый герой, еврей, лучше куда-нибудь подальше. Но была проблема. Алма — Ата город относительно небольшой, и если шла женщина с кудрями и необычным цветом волос, то все знали что это клиентка Яши, потому что кроме Яши такую красоту в городе не мог никто сделать. Яша на голове творил такое, и главное он ни разу не повторился. И стрижку, и причёску, и шиньон прикрутит. Мужчин он тоже стриг. И его возили даже к председателю ЦК Партии города. Но однажды за ним все-таки пришли, двое в форме и одна в штатском.

— И?

— Что «и»? Какая-то сволочь позвонила в ОБХСС и рассказала, что Яша берет два рубля в карман, а с рублём отправляет в кассу, на живца поймать не смогли, потому как половина женщин этого города пароль не сдали. Пришли наобум, Яков встал, посмотрел на ту мадаму и возмутился ее причёске, дальше он предложил перед арестом сделать на ее голове порядок. Сделал.

— И его арестовали?

— Когда та дама увидела себя в зеркале, то написала в протоколе, что состава преступления не обнаружено. Так вот, я тебе скажу, а ты меня послушай.

Кем бы ты ни был, старайся делать то, что ты делаешь, так хорошо, чтобы это, то, что ты сделал, спасло и помогло тебе в любой ситуации. Не всегда будет все получаться, но это это не важно. А Яша умер, открылись старые раны.

Ба пустила слезу.

— Успокойся, Ба. Ну так, давай помянем, что ли?

— Яша звал меня замуж.

— А ты?

— А я деда твоего ждала. Читал же, пропал без вести… Яша говорил, что подождёт, пока я ждать перестану. Но ни я твоего деда, ни Яша меня, так и не дождались. Давай уже, лепи пельмени.

Из майсов моей бабушки, или Шантаж мясника

На первом этаже двухэтажного дома по Комсомольской, где жила Ба, находился продовольственный магазин. Естественно, задняя дверь магазина выходила во двор дома. И из окон было видно все, что привозят, и все, что разгружают.

Во времена дефицита, с позволения сказать, такая «архитектура» оказалась золотым клондайком для Ба.

Ба сама полжизни отработала продавцом, и во время войны, и вплоть до начала 60х, ее ларёк стоял напротив института иностранных языков на Комсомольской-Дзержинского.

И она в этом деле, естественно, кое-что понимала.

Из всех продуктов Ба интересовало мясо.

А мясником в том магазине работал дядька по имени Аскар, он был худощавым и немного сутулым.

Надо сказать, что холодильник находился отдельно от магазина, чуть дальше во дворе и стоял в сетке.

Аскару приходилось таскать куски мяса из холодильника в магазин, где он его рубил.

И, конечно, весь процесс у Ба был, как на ладони.

Калитка сетки, где был холодильник, при открывании скрипела на весь двор, и для Ба это был сигнал.

Она подрывалась к окну со словами: «Сейчас Аскар мясо понесёт!»

Неся мясо на плече, в кровавом белом халате, Аскар косился на окна Ба, с мыслями, может, она не заметит, пронесёт.

Но пройти незамеченным удавалось редко.

Ба была на посту, как штык!

В те годы мясо редко когда выкладывалось на прилавок магазина полностью, лучшие куски уходили «лучшим людям» через заднюю дверь, что называлось блатом.

Этот процесс так же проходил на глазах Ба.

Как-то Ба вышла посидеть во двор на деревянном ящичке, которые в изобилии валялись во дворе магазина. Мимо проходил Аскар, Ба задвинула мяснику такую речь, и, как это в песне?… Шо зажурчал мясник горючими слезами.

Ба рассказала Аскару о своих трудовых магазинных буднях с намёком, что надо бы и не забыть обеспечить мясом «голодающих» соседей и ее саму, так как у нее остались еще связи в ОБХСС. Аскар моментально понял намёки, и с улыбкой заверил Ба, что жильцы нашего дома голодными не останутся.

С этого дня Аскар отдавал долю, не бесплатно, конечно, а все по гос. цене. Все соседи и вся наша родня были обеспечены мясом на месяц вперед.

В один прекрасный день объявили, что дом будут сносить, жильцов переселять в новые квартиры, а магазин перенесут в другой район.

Новым квартирами все были безумно рады, кроме Ба. Мысли о том, где она будет брать мясо, ее просто угнетали.

Но как-то пришлось смириться.

Теперь география.

Дом снесли и всем семьям дали квартиры в многоподъездном доме уже по Ауэзова угол Комсомольской, перед 55 школой.

А в начале дома на первом этаже открыли продовольственный магазин, куда и перевели весь коллектив из снесенного помещения.

Ну, что вам сказать? Картина была такая: в белоснежном халате наш Аскар курил у задних дверей нового магазина, ожидая фургон ЗИЛ с мясом.

Над магазином открылось окно, и Ба, улыбаясь, сказла: «Здравствуй, Аскар, сегодня говядина или баранина?»

Мясник, не поворачиваясь, приседая на корточки, обхватил голову руками со словами: «да … твою мать!..»

— Да ты не волнуйся, дорогой, теперь мясо буду брать только я, так как холодильник уже внутри магазина и, естественно, никому ни слова не скажу, а жильцы дома все равно ничего не увидят!

Из майсов моей бабушки, или Баран

Как-то в моем далеком детстве, перед Курбан байрамом, добыл мой папаша барана. И на Волге профессора Утегеновой, которую она иногда уступала папаше покататься, он привез животное в микры. Но так как резать надо завтра, а во дворе оставлять барана было опасно, он заволок его на ночь в микровскую квартиру, и запихал его в туалет. Туалет в хрущёвке — это вы знаете, что. Руки расставил и от стены до стены достал. Мама конечно была в шоке. Но вытащить барана на улицу в этот святой день папаня отказался.

Ну, видно, мама решила что до утра она барана в туалете потерпит, так с утра его казнят. А имея страшную любовь к животным, даже чуть не выполнила последнюю волю барана, принесла сена. Ну, дело святое. Но не для Ба. Отца рано утром вызвали на работу, и тот улетел, не успев ничего сделать с бараном. После него домой заявилась Ба.

— Чё-то говном воняет!

— Ба, да у нас в туалете теперь живой баран живет!

— Ха, ха, сейчас проверим, руки помою.

Ба открыла дверь туалета.

………………. Баран стоял на стрессе, обгадив все вокруг. Ба опустила челюсть и задышала. Я стоял на кухне и смотрел.

— Еееееееееббббббб твою душу мать! Это что?!

— Ба, это Курбан байрам!

— Так теперь барана в дом тащить?! Так, давай-ка его за рога — и во двор!

Я умирал со смеху, когда Ба вытаскивала животное и тащила по лестнице. На ее вопли вылез сосед. От увиденной картины, он просто потерял дар речи. Ба затащила барана за ближайший гараж, привязала.

Папаня заявился к обеду. Микровский туалет был полон бараньими шариками. Ба поджидла отца держась за ручку туалетной двери. Папа не ожидал присутствия тёщи. Он только успел с порога что-то промычать. Ба открыла перед ним дверь туалета и сказала фразу, которой я пользуюсь 40 лет:

— У кого праздник, тот говно и убирает!

Из майсов моей бабушки, или Звёздочки

«Че бы пожрать, че бы пожрать…», шарил я в холодильнике, но ничего не нашел, все надо было готовить, а лень!

Я накинул куртку и пошел в магазин за супом в пакете со звездочками.

Суп вермишелевый с мясом, так гласила надпись на пакете. Я взял пару, чтобы погуще, так как звёздочки того супа не жевались, а просто проваливались внутрь. И только у этого пакетного супа был такой запах и вкус.

Я любил этот суп, не знаю, почему, мне нравилось есть его прям из кастрюли, с большим куском хлеба, и как-то он всегда быстро кончался.

Я вышел из магазина, рассовав пакеты по карманам.

В Алма-Ате был март, снега уже, практически, не было, но от вездесущей грязи деваться было некуда. По дороге, как всегда, встретил пару приятелей, которые что-то живо обсуждали, и в руках у них был магнитофон Весна, который орал на всю улицу «Кто виноват, скажи-ка брат, один женат, другой богат…»

— Слышал песню «Кто виноват»?

— Конечно, слышал. «Воскресенье», группа такая. Подпольная. Классная, мне нравится.

Парни одобрительно закивали головами.

Я улыбнулся продвинутым и поскакал домой.

Ключ в замке не крутился, хм, кто-то пришел. Я надавил на кнопку, и в дверях появилась Ба.

— Привет, опоздала, щас накормлю.

— Ба, да не суетись, я тут суп в пакетах купил. Щас сварим.

— Оставь на потом, я лучше быстро поджарю рыбу.

— Ба, я суп хочу, давай сварю, а рыбу на второе.

Я поставил небольшую кастрюльку, дождался кипения и закинул два пакета.

Получилась что-то вроде каши, ну никак не суп.

Я поставил кастрюлю на стол, нашел деревянную ложку, чтобы не обжигаться, и приготовился к трапезе.

Ба посмотрела на мое варево и улыбнулась.

— Ба, ну мне так нравится.

— Да ешь на здоровье, просто вспомнила.

— Что?

— В войну голодно было, но летом можно было раздобыть муку, и так как зимой было сыро, то хранить ее было опасно. Я нарезала из теста маленькие квадратики, вот такого размера, как твои звёздочки и сушила. Зимой так же варили, если чуть масло было, то добавляли и ели. Получалось всегда много, я собирала детей со двора и кормила!

— Ба, а до зимы твои квадратики не портились?

— Ну, твои же не портятся! Я туда соли чуть больше добавляла. Потом соседки приходили с мукой, просили тесто замесить. Так на этих квадратиках вся Комсомольская жила. А вас разбаловали, звёздочки им подавай!

Из майсов моей бабушки, или С сединою на висках

…Были версты обгорелые в пыли,

Этот день мы приблежали как могли!..

Девятого мая, неслось из всех окон Алма-Аты. Я подскочил с кровати. Через два часа начнется парад, надо еще успеть покрутить антенну, чтобы настроить изображение. Я вышел на кухню. Ба сидела на табуретке и, сложив руки на коленях, смотрела на другую табуретку. Я подошёл сзади и посмотрел через ее плечо.

Куда она смотрит? На табуретке лежала похоронное извещение. «Ваш муж в 1942 г без вести пропал в Сталинградской области.» Ба, не моргнув, и даже не повернув головы:

— Оденься, сходи за хлебом.

Беспрекословно я натянул штаны и уже в дверях спросил.

— Ба, а какой он был, мой дед?

— Лысый, — ответила Ба

— Ты не поняла, характером какой — злой, добрый?

— Хороший, иди давай уже! Пока дождь не начался.

— Ба, какой дождь? Посмотри, погода какая.

Я выбежал за хлебом, в окне на первом этаже торчал наш соседский ветеран. С довольным лицом он пил пиво из чайной кружки, и за его спиной неслось не «День Победы» а,

Мои друзья хоть не в болонии, зато не тащат из семьи,

А гадость пьют из экономии, хоть по утру — да на свои!

Орал Высоцкий из окна ветерана.

— С праздником Вас, дядь Саша, — поздравил я краснющее, довольное лицо.

— И тебя, кучерявенький.

Я побежал в магазин. День стоял, что называется, майский, пикировали ласточки, во всю цвела Алма-Атинская сирень, микровские пацаны гоняли в асыки и при этом орали, как резаные!.

По дороге встретилась нарядно одетая семья с цветами и очень серьёзными лицами.

«Наверное, в парк Панфиловцев собрались», подумал я.

«Вот, новый поворот», — насвистывал я. Не вытаскивая руки из карманов штанов, влетел в магазин. Глазами нашел огромную, привязанную бечевкой, вилку, надавил ею на буханку.

«Свежий, пойдет!» — обрадовался я, так как не надо было бежать в следующий магазин, потому что Ба страшно сердилась, если я приносил несвежий хлеб.

— Мог бы в другой хлебный сходить, лентяй.

На обратном пути я опрокинул маленькую кружку кваса у квасной жёлтой бочки и быстрее побежал домой, потому что хотел посмотреть парад с самого начала.

Пока шёл, небо резко потемнело, я прибавил ходу, раздались раскаты грома, и ливануло.

Я успел запрыгнуть в подъезд. В квартире было темновато. Ба стояла у окна и, опершись руками об подоконник, смотрела вверх. Похоронка все так же лежала на табуретке.

— Ба, ну ты синоптик, откуда ты знала, что дождь пойдет?

— Каждый год в этот день в Алма-Ате небо плачет за нас. Ты разве не заметил? А мы чему-то радуемся.

Из майсов моей бабушки, или Тото

Я сел в кресло парикмахера.

— Как Вас стричь? — спросил улыбчивый цирюльник.

Лет так уже 20 я просто умиляюсь этому вопросу.

У меня алопеция, точнее я на большую часть головы лысый.

— Как меня стричь? Хочу, как у Тото Кутуньо! Я всю жизнь об этом мечтал!

Цирюльник не понял моего сарказма, дунул на машинку и погнал.

Я закрыл глаза. В голове заиграло:

Lasciatemi cantare

con la chitarra in mano

lasciatemi cantare

sono un italiano

Я сидел на трибуне катка «Медео», смотрел на девушку, которая в центре катка выписывала пируэты. Девушка была, что называется, сбитая.

Она быстро передвигалась между корячившихся на льду неумех, и притягивала взгляды многих сидящих на трибуне. Густо пели динамики

«Итальяно веро».

Я смотрел на фигуристку. Закончилась песня, и девчушка, довольная собой, встряхивая ногами в коньках, выкатилась к трибунам.

Кутуньо ворвался в город стремительно, через телевизор с фестиваля Сан-Ремо, в общем-то он был во главе банды из Пупо, Рикардо Фольи, Рики и Повери, и еще кучи поющих итальянцев. Алма-Ата превратилась в Неаполь, как минимум.

Из всех утюгов города запели «Феличита», а так же застрочили все швейные машинки, народ начал щеголять по последней итальянской моде. Галстуки селёдки, женщины в пиджаках с огромными плечами и широкими штанами, сужающимися к низу.

Макияж, как у Ромины, пиджак, как у Альбано. Парочки расхаживали в районе кинотеатра «Арман» и Старой площади. В общем, итальянцы взяли город, без единого выстрела.

И шо вы думаете, это прошло мимо Ба? Ни фига!

Завоевав ее сердце, правда меньше чем Вячеслав Тихонов (он вообще вне конкуренции), Тото Кутуньо зажил в нем с новым именем — Татоша.

«Бона нотеее, бона ноте, бонааа.» — пел Татоша в телевизоре, а Ба, поджав кулаком щеку, сидя на кресле, подергивала ножкой и подмяукивала. Я сидел рядом на диване и пытался читать анатомию.

— Ба, он не еврей! — сделал я предупредительный в воздух.

— А шо, в Италии нет евреев? Ты посмотри на его нос! — ответила Ба, навесом.

— Ба, я думаю, там есть евреи, но он — чистый итальянец. Ты посмотри на его волосы!

— Дааааааа, волосы у него цымыс. Надо попросить в парикмахерской, чтобы тебе такие сделали.

— Ба, у меня на голове микрофон, убей, не получится.

— Эх, был бы живой Яша, у него бы получилось.

— Кто такой Яша?

— Яша был великий мастер, у кого хочешь, загнёт, у кого хочешь — выпрямит.

«Достало!» — подумал я и бросил учебник.

— Я погуляю.

— Иди, иди Бони'М, мой.

Я выбежал на улицу. Чем бы заняться? Вечер впереди, суббота, куда? Ну, и как всегда.

Кирка и Саулешка, старый и новый обитатели микров. Девчонки просто убили своим видом. Широченные плечи пиджаков, штанишки чуть ниже колен, тапочки на тоненькой подошве, гипюровые перчатки, и вездесущая ассиметрия на голове, зачесанная под Гитлера, макияж, как у воинов племени Навахо.

— Куда скачем, индейцы? Великие горы в обратную сторону! — стебанул я, указывая рукой в сторону гор.

— Дурак ты! А мы — на дискотеку, — вывернула Кирка.

— За скальпами бледнолицых? — не унимался я.

— Пошли с нами, там сегодня итальянцев крутят.

— Там, это где? Вам нельзя выходить из резервации.

— На АХБКашке.

Справка: Дворец Культуры Алма-Атинского Хлопчато Бумажного Комбината. Огромнишая фабрика по производству хлопковых тканей, основной поставщик на рынок всего СССР, был богатейшим предприятием которое могло себе позволить отгрохать огромный дворец культуры, который даже сейчас поражает своей архитектурой.

Мы зашли в фойе дворца, где пляс стоял уже до потолка, толпа молодёжи раскачивалась парами. Орали совсем не Итальянцы, а пел Демис Руссос со своими вечными сувенирами.

— А где итальянцы? — спросил я Кирку.

— Дискотека только началась, сейчас проиграют музыку установленную ЦК Комсомола, потом включат итальянцев. А теперь потанцуй меня! — положив руки мне на плечи, выдала Кирка.

Мы медленно переваливались из стороны в сторону. «Блин, скучно, надо как-то свалить,» — крутилось в моей голове.

И тут спасла группа ребят оказавшиеся одноклассниками девчонок.

— Ну ладно, смотрю, вам и так не скучно, побегу домой. Слушай, Кир, как думаешь мне подошли бы волосы, как у Тото Кутуньо?

— Дурак ты, — ответила Кира, — даже лысый ты будешь красавец.

— Мерси за комплеман!

Звук машинки, ударил в ухо.

— Вам виски прямые, или косые? — спросил цирюлник.

— Любые, — улыбнулся я себе в зеркало.

Права была, чертовка!!!!

Из майсов мойей бабушки, или Хайль Гилмор

В Алма-Ате стояла осень.

Я возвращался с субботника, на котором мы всем классом мели перекресток проспектов Абая и Правды. Я шел по дворовой асфальтовой дорожке и пинал ярко-желтые листья.

У подьездной скамейки увидел своего дворового дружка Егорку.

Дружок держал палец на кнопке магнитофона Романтик 306 и мотал кассету.

— Подо что висим? — задал я вопрос.

— Под «Пинк-Флойд», послушай, какой соляк!

Из динамика неслось, «ЮЮЮЮ, Крейзи даймонд!»

— Дай перекатать? — не подавая вида, что мне нравится, попросил я.

— Рубль, — назвал цену барыга.

Я схватил кассету и помчался домой. У меня был двухкассетный «Шарп», три семерки. Круто, пацаны?

Мой родитель был иностранного происхождения, и смог позволить себе подарить сыну, чудо японской техники, не помню, по какому поводу.

Я забежал в квартиру, быстро разулся и, не снимая куртки, вставил две кассеты в магнитофон, перезаписал буквально минут за двадцать, так как Шарп писал на перемотке.

Я выбежал обратно во двор и протянул кассету вместе с мелочью Егорке, там было копеек семьдесят.

— Мы договаривались на рубль, — запричитал меломан.

— Запись в конце неполная, так что в расчете. — нахмурив брови, парировал я.

Я побежал домой в предвкушении уже с чувством, с толком заслушать новую запись.

Еще в коридоре услышав, как Ба деловито гремит посудой на кухне, стараясь не поднимать лишнего шума, врубил «Пинков».

— Выключи эту душегубку! — раздался из кухни приказ.

Делая вид, что не слышу, я прибавил громкости.

В дверях моей комнаты появилась Ба, вытирая руки об передник:

— Что это поет, где ты это взял?!

— Ба, это «Пинк Флойд», а песня называется «Крейзи Даймонд».

— А поставь-ка один раз мою, послушаю.

Я выключил японца и побрел в зал, где стояла старая ламповая радиола.

Подняв крышку чуда советской электроники, поставил стрелу на постоянно стоявший винил. Ба села и приготовилась слушать. Через пару секунд хрипа, раздалось.

Покроется небо пылинками звезд,

И выгнутся ветки упругооо,

Тебя я услышууу за тыыыысячуууу верст,

Мы эх, о Мы эхо мы долгое эхо друг друга.

Ба уронила слезу.

— Моя девочка, и как же тебя так угораздило?

Я ерзал в кресле, песня закончилась.

— Т ак про что там твой душегуб пел?

— Он не душегуб, Ба, его зовут Дэвид Гилмор, а пел он про сумасшедший алмаз.

— Еврей?

— Нет, англичанин.

— Раз Давид, значит, еврей.

И тут понеслось.

— Со мной в смену в магазине работала женщина Роза, у нее был муж, Алмаз, вот, тот был сумасшедший! Он приходил в ее смену в отдел и требовал от нее бутылку, она ему, естественно, не давала, а на следующий день приходила в синяках. А зав. магазином у нас была немка, Эльза. Ох, и здоровая была баба! Она долго терпела выходки Алмаза.

Один раз он, как всегда, завалился в магазин и потребовал от Розочки бутылку, Эльза услышала, вышла в отдел.

— Розочка впустите, Алмазика в кладовую, я там приготовила для него бутылочку Таласика.

Алмаз довольный прошмыгнул в служебный проход.

— Вот, остались еще добрые люди! Не дадут погибнуть смертью храбрых.

Вдруг в кладовке поднялся такой шум, выйзмехт! Алмаз летал под кулаками Эльзы, как загнанный кот. Лупила, видно, она его со всей пролетарской ненавистью.

— Талас любишь? На тебе, сука, Талас! — звенели бутылки. Дверь распахнулась, вылетает Алмаз, с криками.

— ААААА!!! Фашисты! Не перевелись вы еще! Не добили мы вас! Ну ничего, придет время — добьем ССовскую сволочь!!!

В заключительном пендале вместе со звуком лопающейся юбки, Эльза заорала.

— Хайль Гитлер, сскотина!

Алмаз растворился в задней двери магазина.

Эльза встала, как вкопанная и сквозь частое дыхание:

— Роза, зайди ко мне, захвати две зефирки с витрины, чай попьем.

Вот, то были люди!

Из майсов моей бабушки, или Американцы съели белое мясо

В начале 90-х, когда с продуктами стало не очень, сами знаете, я привез Ба несколько килограмм американских окорочков, они были немаленького размера, и ее реакции я ожидал. Ба уже была плохонькой но ясность ума сохраняла полную.

Так вот, выложив замороженную курятину перед ней на стол, я сел на стул и стал наблюдать. Ба уперлась руками в стол и нависла над ногами Буша.

Она всматривалась в мясо, как эксперт всматривается в картину Рембранта.

— А где остальное? — спросила Ба.

— Американцы съели.

— Значит, они съели белое мясо, а одни пулочки отправили нам?! (пулочка — диалект)

— Значит, так, — подтвердил я

Ба склонилась и понюхала ноги.

— Это не курица! — констатировала Ба.

— А что это?

— Это цыпленок.

— Ба, да какой цыпленок может быть такого размера?

Ба молча достала нож и разрезала окорочок по суставу, переломив сустав и всунула ногу мне под нос

— На, смотри! Видишь, белый мягкий хрящ, у курицы хрящ твердый и желтоватый, а это цыпленок, и ему 2 месяца.

Честно говоря от такой экспертизы в те годы я сам пришел в недоумение.

— Этого цыпленка не кормили зерном, — продолжала Ба выносить диагноз.

— А чем его кормили?

— От него пахнет соей, и суп из него не сваришь.

Ба молча завернула окорока в бумагу и понесла в холодильник.

Я попрощался, вышел из подъезда сел в машину и закурил.

Всю мою жизнь Ба всегда искренне и громко радовалась курице, когда она приходила к нам домой она выкладывала курицу на стол, хлопала ее по жопе и восклицала.

— Посмотри, какая красавица, супчик будет мировой!

А тут…

В Алма-Ате была зима, шел снег, промозглость пробирала до костей, машина медленно грелась, я вырулил на Комсомольскую и поехал в строну микров. Из приемника пел Шевчук: «ПОСЛЕДНИМ ОГНЕМ ДОГОРАЕТ ЭПОХА»

Из майсов моей бабушки, или Проза для коренных Алма-Атинцев

В Алма-Ате стоял жаркий июнь, мне было лет 16. Мама уехала работать на все лето в пионерский лагерь, а меня оставили под присмотром бабушки.

Как-то под вечер позвонил мой дворовой товарищ, сообщив, что мы встречаемся у гаражей, и что есть две бутылки «Таласа»[2]. До этого дня я никогда спиртное не употреблял. Когда я положил трубку и повернулся, передо мной стояла Ба, в одной руке держа трехлитровый, белый, молочный бидон, в другой полтора рубля денег:

— Сгоняй-ка за пивом, — сказала она, протягивая бидон и деньги.

Я стоял ошарашенный и лупил на нее глазами.

— Что смотришь, жарко, надо пивка попить сегодня, купи три литра (справка: литр различного пива стоил 45 копеек)

Взяв бидон и деньги, я прыгнул в трамвай, который ходил у нас по улице Шаляпина и проехал две остановки до поворота. На углу стояла пивная, в народе «юрта», потому что формой была как юрта (сейчас там заправка). В юрте мне повезло, потому как торговал турок по имени Халил, который у микровских мужиков пользовался авторитетом, за то, что он не разбавлял пиво, а недоливал, и у Халила из-под полы можно было купить сигареты «Казахстанские» с черным фильтром, что считалось высшим шиком. Купив у него два литра пива (на свой страх и риск), а на остальные пачку казахстанских сигарет, я пошел домой пешком. Спадала жара, цвел урюк, и идти с бидоном по Шаляпина было приятно. Встречные мужики смотрели вслед бидону, так как в такое время с бидоном можно было идти только из пивнушки. Только сняли строительный забор с Дворца культуры хлопчатобумажного комбината, летали трясогузки (сейчас я их в вижу очень редко).

Придя домой, я увидел что Ба нажарила ржаных сухариков, и мы чинно сели пить пиво.

— А где еще литр? — спросила Ба.

— Я купил сигарет… (на выдохе)

Ба смолчала, а после того как мы выпили пива Ба неожиданно сказала:

— Ну, теперь давай закурим!

Удивлению моему не было предела.

— Ба, так ты же не куришь!

— После пива можно.

И мы закурили. После двух затяжек и пива мне стало реально плохо.

Ба, потушив пол сигареты, сказала:

— А теперь иди спать.

Я еле доплелся до кровати и плюхнулся.

Я проспал до утра. Встав утром и дойдя до кухни, увидел Ба, которая месила тесто и весело смотрела на меня.

— Ба, а чёй-то вчера было? Очень голова болит!

— Если пьянку нельзя предотвратить, то надо ее возглавить! Запомни на всю жизнь.

А пить Талас под гаражом будешь только после моей смерти.

С тех пор, помня эти ощущения, я пью крайне редко и крайне мало.

Когда я прилетаю в Алма-Ату, то иду к Ба на Рыскуловское кладбище, и всегда беру пачку сигарет и две банки пива, одну ей, одну себе. Плохо без тебя, Ба.

Из майсов моей бабушки, или 1 мая

— Вставай, на демонстрацию пора. А то зачёт не поставят. Всех же предупредили.

— Ба, отстань, не пойду, спать хочу!

— Ну, нет, так нет. Встань, хоть шарик мне надуй.

— Ба, нафига тебе шарик?

— Сдобу апе отнесу, напекла с утра. Хоть шарик привяжу.

Утром 1 мая я свесил ноги с кровати и надувал шарик для соседки.

Ба, выкладывала из таза на тарелку сдобу.

— Ба, зачем апе шарик? Просто отнеси тарелку и поздравь.

— Хотела, чтобы веселее было, но веселей весёлого уже не сделаешь. Был у нас в тресте зам. директора, фронтовик контуженый. Любил он на грудь принять. В один год, при Хрущеве, собрали нас на демонстрацию. Каждому сказали сделать и принести транспорант. А наш зам, видно, пил всю ночь, наутро очухался, а транспоранта нет! Пошел в сарай и нашел там старый транспорант с портретом Сталина. А в то время уже Сталин не в чести был. Хрущев все памятники уничтожил. Собрались мы у треста, у всех в одной руке транспорант, а в другой сетка с закуской и крепким. На зама никто внимания не обратил. Шутки, прибаутки, гармошка играет. Вышли всем коллективом на площадь, на Комсомольскую, построили нас в колонну. А зам бегает по колонне со стаканом и у каждого наливается. Когда колонной пошли, он портрет Сталина выше всех поднял и пошел. Только когда на центр площади вышли, все увидели Сталина. У нашего партийца чуть инфаркт не случился! Он — к заму, давай у него палку с портретом из рук вырывать. А того, как заклинило, по пьянке. Он, недолго думая, Сталиным со всего маху хрясь по башке партийца. И как заорет: «За Родину! За Сталина!» Тот упал. Слава Богу, коллектив у нас дружный. Все окружили этих двоих. Заму быстро налили, он Сталина опустил. Мужики каким-то путём перехватили Сталина. Партработника подняли, и под руки давай тащить. Но самое главное, вся наша колонна со смеху падает. У многих даже слезы выступили. А на трибуне все главные в республике стоят. Они подумали видно, что народ искренне радуется. Так к 9 мая нам какой то вымпел вручили, как лучшему коллективу. А ты говоришь, зачем тебе шарик?

Их майсов моей бабушки, или Хрен с ним

— Что у тебя за манера вождения: перед перекрёстком разогнаться, затормозить, а на зелёный еще постоять, подумать, пока сзади не посигналят? — спросил меня друг.

— Да, не знаю, я из Алма-Аты, у нас там все так ездят. Просто там много перекрёстков, и они близко друг к другу.

— Да сзади девушка сейчас заплачет, — улыбнулся пассажир.

— Да и хрен с ней, пусть плачет!

И мы поехали дальше, слушая радио.

— Ба, а Ба, ты что делаешь?

В воздухе стоял запах горелого мяса. Дым заволок кухню.

— Курицу смолю, — Ба деловито крутила курицу над газовой комфорткой, птица была похожа на дичь в чёрную точку от соженных перьев.

— Ба, меня в армию забирают.

Ба уронила курицу на огонь.

— Ну, надо, так надо. Через пару часов будет обед готов, а пока садись. Я за тебя не переживаю, ты стал взрослым, и уже можешь постоять за себя и других. Единственное, что я скажу, держи голову холодной, делай выбор, который моя покойная сестра называла: «хрен с ним».

— Это как?

— Очень просто, думай сердцем, какой вариант подходит, тот и выбирай, а на тот, который не подходит, говори «хрен с ним.»

— Понял, но не всё.

— Было у мужика два петуха, один белый, другой — чёрный. Эти петухи были его семьёй, больше никого не было. Пришли голодные времена, и мужик уже был при смерти, и решил он одного петуха съесть. Сидит и думает: «Белого зарежу — чёрный плакать будет. Чёрного съем — белый заплачет. Пойду к равину, спрошу.»

Пришел к равину и выкладывает. А равин ему говорит, завтра приходи, посмотрю в мудрых книгах. А мужик говорит, так до завтра смогу не дожить, умру от голода.

— Тогда режь белого.

— Так чёрный плакать будет.

— Да и хрен с ним, пусть плачет.

Я засмеялся:

— Так в чем мораль?

— А мораль в том, что никто не знает, как правильно, если бы кто-то знал, то так бы и сделал, но кто решил, что так правильно? Выбор, он только твой. Понял?

— Ну, примерно.

11 ноября 1986 года шел холодный дождь. Нас, микровских пацанов, свезли в центральный военкомат и оставили во дворе под дождём, многих я знал. Стемнело. По команде пошел слух, что все идут в Отар, потом в Афган. Подъехало два автобуса, из которых выгрузили команду из Ташкента. Уже замерзших и промокших нас выстроили, и майор начал переключку. Когда я выкрикнул: «Я!». Он спросил:

— У тебя родственники заграницей есть?

— Нет.

— Ну, как же, тут написано, что у тебя отец заграницей.

— Он дома, это я заграницей.

— Остряк?

— Тупак!

— Щас я тебя закину вот к этим в команду, и пойдешь на север, моржей кормить, вот тогда поплачешь!

— Да и хрен с ним, товарищ в темноте, не вижу ваших погон, поплачу!

— Шаг, из строя — и шагом марш к узбекам!

Микровские ржали, как кони. Только спустя два года, многие из этой команды пришли, в цинке, на глушняке, как говорили в те годы.

Ба встретила меня из армии огромным столом. После того, как я рассказал ей эту историю, она посмотрела на меня.

— Знаешь, моя бабушка говорила о воспитании детей: «лей ведро — капля попадёт», а на тебя всегда две капли попадает. Наливай, под кнейдлех, по рюмке!

Из майсов моей бабушки, или Холодильник

У меня есть сосед, пожилой азербайджанец, который, встретив меня на улице, все время просит стаканчик вина. Я завожу его в подвал и наливаю. Дед залпом опрокидывает большой стакан, крякает от удовольствия и начинает разговаривать. Я первое время слушал, было интересно, а уже потом стал стараться его сразу сопроводить к выходу, предварительно всучив ему бутылку вина с собой. Он, видно, понял мою тактику и уже не усаживался, а, выходя, что-нибудь, уже на ходу, рассказывал. Так и сегодня он встретил меня у подъезда, и по его сверкающему взгляду я понял, что он хочет ко мне в подвал. Повторив процедуру, уходя, он спросил:

— Голосовал?

— Нет, не вижу смысла.

— Вот эти, которые сейчас, отличаются от тех, только одним. Эти всегда говорят о том, что сделают, достигнут, дойдут, добьются. Бла, бла. А те, которые те, говорили, что сделали, к чему пришли, чего достигли.

Вроде все сейчас, есть, еда, одежда, телефоны, посмотришь на улицу огни горят, а на людей посмотришь — лица потухшие. А у тех, столько не было, а в глазах столько радости было.

«Так, — подумал я, — надо выпроваживать, а то это надолго.»

Дед ушел, я сел на диванчик.

Ба открыла холодильник, и поставив руки в бока, проводила взглядом сверху вниз, снизу вверх. Красотааааа! Глаз горел, улыбка до ушей. Холодильник был забит под завязку.

— Может, еще один купим, на всякий случай?

— Что купим?

— Холодилник.

— Ба, зачем? Ты же не позволяешь ему дышать, чуть освободится ты его опять по самое горло забиваешь!

— Зато красота какая. А он машина, у него работа такая. Я тебе скажу, после войны мы купили первый холодильник, и постепенно с годами он стал все больше заполняться, и вот — полный.

— Ба, ну сколько можно жить прошлым? Уже надо жить настоящим, посмотри заграницей как люди живут, машины, дома, джинсы — у них все есть, а мы холодильнику радуемся!

— Значит, говно ты такое, холодильник тебя не радует?! Вот поставлю замок и посмотрю, что ты кушать будешь в своих джинсах!

Был у нас один барыга, в магазин вечно заграничные шмотки приносил, продаст, а потом продукты покупал на эти деньги. Однажды он чем-то заболел, с желудком, что-то случилось, так вот, он ел только кашу.

И знаешь, пришел и рассматривает продукты на витрине. Смотрю, слюни глотает. И говорит: «Знаете, девки, все бы отдал в этой жизни за вот этих двух цыплят, замариновал бы их в табака, и берите у меня, что хотите!»

— Ба, ну это частный случай. Не все же больные.

— А ты думаешь, там люди кушать не хотят? Вспомни бабку твою, которая к нам в гости приезжала, когда я стол накрыла. Она тогда сказала, что мясо мы едим раз в месяц, потому как дорого. И у них кило мяса стоит как золотое кольцо. Как тебе такой вариант? И там заграница, и машины, и дома, и джинсы. А вспомни, как она восхищалась моим столом.

Ба опять открыла холодильник и шёпотом сказала:

— Нееее, у нас лучше.

Я заткнулся. Говорить дальше не было смысла.

Из майсов моей бабушки, или Летчик Фима

Стоял январь, я сидел в самолёте рейсом Москва-Стамбул. Турецкие стюардессы мило улыбались пассажирам. Почему многие стюардессы Аэрофлота делают вид, что вежливые, а стюардессы турецких авиалиний вежливые? Меня терзал этот вопрос, и ответ на него никак не находился. В полёте я старался не уснуть до ужина.

— Сэр, вы можете расстегнуть ремень, — сказала стюардесса по-английски и показала мне жестом.

— Спасибо, — ответил я по-турецки, так как английский я знаю, как Косой в «Джентльменах удачи».

Белокожая, черноволосая, большеглазая турецкая стюардесса, наклонилась надо мной и уже по-турецки:

— Бейэфенди, ужин. Что вы будете пить?

Я принял из ее рук поднос и бокал с вином, поблагодарив. Запах карри ударил в нос. Ужин проглотился быстро, бокал вина добил меня окончательно.

Звонок телефона разорвал тишину, я выскочил из ванны, на ходу заматываясь в полотенце.

— Алло.

— У меня давление, боюсь, до утра не доживу. Приезжай скорее, надо сказать что-то важное, — предсмертным голосом сказала Ба.

— Щас буду, Ба, скорую вызвать?

— Я уже вызвала, приезжай.

Я со скоростью звука влетел в штаны. Выбежав на улицу махал руками такси с неслабой амплитудой, через двадцать минут я вбежал в комнату Ба. И шо вы думаете? В комнате ее не оказалось. На кухне Ба стояла в переднике и улыбалась, одной рукой помешивая в кастрюле.

— Я не понял, Ба, что за кино?

— А иначе Вас, мистер, не дозовешься, — улыбалась Ба. — Я варю изумительную лапшу, так что садись, кушать будем.

— Блин, а сказать нормально нельзя было? Я чуть с ума не сошёл..

— Я просто как шампанского напилась от твоего «нормально». Ты у меня когда последний раз был?

Я почувствовал себя виноватым, и дальше продолжать уже не было смысла.

Ба подала мне огромную тарелку лапши.

— Отведайте сэр, такую лапшу вы уже не попробуете, если я действительно отойду в мир иной.

Я, молча уткнулся в тарелку и ел, притворяясь обиженным.

— Хочешь майсу?

— Хочу, — буркнул я.

— Был у нас в Алма-Ате летчик, еврей, звали его Фима. После войны его к нам откомандировали. Фима не был боевым лётчиком, всю войну Фима летал на больших самолётах, грузы всякие возил.

— Ба, это транспортная авиация называется.

— Не перебивай, умник. Аэродром у нас в Алма-Ате был на месте центрального стадиона. Там поле было. В общем, стал Фима высокопоставленных лиц возить. И кто-то из членов заметил, что летчик-то еврей. Вызвали Фиму к самолетному начальству и предложили уволиться. Фима страшно расстроился, надел свою единственную медальку и написал заявление. Ушел на какой-то завод работать. А тут стали город отстраивать и самолетов понадобилось больше. Стали в Алма-Ате отряд создавать из лётчиков. Откомандировали их из Москвы, а все лётчики были бравые, фронтовые. Козыряли по городу в медалях да орденах. Только оказалось, что на больших самолётах они летать не умеют. Те, кто на истребителях летал, по прямой летать не мог, те кто на бомбардировщиках, пикировали с людьми. В общем замучилось начальство на жалобы отвечать. И тут вспомнили за Фиму. Мол, вернуть бы надо, только летать не дадим, а лётчиков переучить — еврей пойдет. Ну, сам начальник приехал к Фиме на завод, так, мол, и так, вернись. Страна в тебе нуждается. А Фима обиду не простил. И затребовал квартиру и паек специальный, деток у него уже было двое. Ну, начальство от такой наглости удивилось, да и отказали, пока один из бравых мёртвую петлю с людьми не исполнил. И куда делись, дали Фиме квартиру в нашем доме, где я с его мамой и познакомилась. В общем, вернулся Фима на аэродром. И тут боевые начали антисемитизмом страдать, мол, чему нас этот еврей научит, крыса тихоходная. Пришлось Фиме одному в глаз дать. Затащил его в самолёт и приказал взлететь, тот взлетел, а Фима ему какой-то рычаг нажал, что колеса из самолёта не выпрыгивали…

— Ба, шасси не выходили.

— Не перебивай, сказала! В общем, пока тот в штаны не наложил, а Фима и говорит, я тебе помогу, но скажешь своим боевым товарищам, что слушаться они меня будут, как своего фронтового командира, понял? Ну, сели они, а фронтовой тот вышел из самолёта мокрый, хоть выжимай. В общем, с того дня Фима у лётчиков стал большим авторитетом. И обращались они к нему по имени отчеству. Вот такая майса тебе. Потом Фима уже в управлении аж до пенсии работал, пока где-то в 70 м году не построили новый аэропорт.

Гул моторов самолёта заглушили аплодисменты, я очнулся, надо же, сели. Наверное, Фима командир.

«Uçağımız İstanbul Atatürk Havalimanı'na indi …» объявили динамики.

Видно, так садиться Фима научил.!

— Калинкааааа, калинкааа, калинка мояяяя! — неслось из телевизора, а на экране Роднина с Зайцевым крутили пируэты.

Ба храпела перед телевизором, который стоял на тонких ножках. У него не было ручки переключения каналов, а сверху лежали плоскогубцы, которыми те каналы и переключались.

— Ай люлилюлиииии! Ай люлилюлиииии! Спаааать положите вы меня….

Тут Ба просыпалась

— Упала?

— Нет, Ба, танцуе.т

— Как упадет, разбуди.

— Ба, почему она должна упасть?

— Она так крутится, что должна упасть. Хрррр… Хрррр…

В Алма-Ате падал зимний снег, именно зимний. Бывает еще осенний и весенний.

Осенний снег- временный, он сразу тает, образуя лужи, слякоть и грязь.

Бывает весенний, он может выпасть, когда расцвели яблони и, заморозив все цветы, благополучно тает через пару часов вместе с надеждой на яблочное изобилие в этом году.

Но есть еще зимний, вечерний, тихий.

Обильный снегопад, который рыхлой шапкой ложится на деревья и под ноги, он не скрипит, когда нет мороза, он глушит все городские звуки, и наступает тишина. В такой снег горожане под вечер любили входить погулять часок.

В такие вечера я, втихаря, пока Ба в объятьях Морфея ждала, когда Роднина упадет со второго этажа Зайцева, быстренько натягивал свитер и куртку, хватал перчатки и, как заправский жулик, медленно поворачивал ключ в замке, в надежде избежать лишних, будящих Ба, звуков и выбегал во двор.

Я вставал на крыльцо и смотрел на фонарь, в свете которого падали хлопья, не снежинки, а именно хлопья, и таких крупных я не видел ни в одном городе, в котором когда-либо побывал зимой.

И тут в звенящей тишине мелькнула мысль — у Ба пирог в духовке, сгорит.

Вторая мысль, решавшая проблему первой, за всю историю у Ба никогда ничего не сгорало ни на плите, ни в духовке.

Вдруг я получаю снежком в голову, и смех моего дворового дружка и подружки звоном разрывает тишину.

— Че так долго?!

— Да Ба усыплял!

И мы с дружком весело начинали кидаться снегом, а подружка хитро-скрюченными пальцами выводила следы зайца на снежной простыне.

Из соседской форточки раздалась мелодия прогноза погоды, она была без слов, но передать ее писменами я не могу, потому передам словами из песни Льва Лещенко:

Я прошу тебя простить,

Как будто птицу в небо отпустить…

В Алма-Ате минус один, ночью минус пять…

Блин, уже десять, надо возвращаться, а то буду слушать, какой я шлемазел еще пару дней.

Я забежал в подъезд и только в тусклом свете лампы было вставил ключ в замочную скважину, дверь сама собой открылась. На пороге стояла одетая Ба, а в доме пахло яблочным штруделем.

— Погулял?

— Ага.

— Теперь меня веди, я тоже хочу.

Ба взяла меня под руку, и мы медленно спустились к перекрестку Шаляпина-Берегового.

Деревья склонили над дорогами свои снежные ветки, машин не было, стояла тишина. Такого покоя, умиротворения и надежности я больше не ощущал никогда в этой жизни.

Алма-Ата — Москва — Сникерс

Был у меня в Алма-Атинских микрорайонах дружок Егорка.

Егор умел шить. Вот, дал Бог человеку талант — шил Егорка с лет шестнадцати и шил все подряд.

Он считал себя человеком модным, а так как он был сыном двух инженеров, то с модными шмотками у него было не все в порядке.

В годы повального дефицита всего и вся многим приходилось, что называется, добывать более-менее качественную одежду. Добывать в полном смысле этого слова.

Добывали, где могли: у фарцовщиков, на барахолке, через «директор магазин и товаровед».

Но родители Егора были люди идейные и интеллигентнейшие, и им претило, как советским людям, преклоняться перед западом.

И вот, в один прекрасный день наш герой решил, если джинсы не идут к Егорке, то Егорка пойдет к джинсам сам!

Лично мне в этом плане как-то повезло, так как мой родитель был иностранного происхождения, и, не смотря на то, что он с нами давно не жил, нет-нет, а раз в год сотня долларов из-за бугра каким-то макаром прилетала. Мы шли с мамой на Алма-Атинский Арбат, где в те годы располагался магазин «Березка» и покупали мне джинсы «RIFLE». Один из немногих брендов, представленных в нашей «Березе».

Естественно, Егорка, глядя на меня, переживал такой расклад дел с трудом. И в один прекрасный день я столкнулся с ним во дворе, по которому он вышивал в новеньких джинсах.

Была весна. Только появились первые сухие островки асфальта, и микрарайоновские мальчишки уже гоняли в асыки (популярная детская игра в кости, которая была распространена в Азии и на Кавказе), суетясь и чирикая, как воробьи, на рядом образовавшихся островках.

Егор стоял в темно-синем дениме и свысока наблюдал за игрой, так как считал, что из этих асыковых штанишек он уже вырос.

— Где взял? — спросил я, глядя на его штаны.

— Сам забацал.

— Не понял, как забацал?

— Случайно в «Доме ткани» на Горького нарвался на джинсу, выклянчил у родоков немного денег и забацал.

Удивлению моему не было предела: и строчки, и пуговица, и лейблы выглядели даже лучше, чем на фирме.

С этого дня понеслось: мой приятель обладал недюжиной фантазией и уже отшивал все подряд, начиная от футболок из детских фланелевых пеленок, на которые вручную наносил принты, до зимних курток, идеи для которых выуживал из тогда уже появившихся каталогов иностранных магазинов.

В один день приятель, видно, понял, что такое занятие можно обратить в свою пользу, и чтобы у него что-нибудь отшить, надо было заняться натуральным обменом. Самое интересное, что Егорка был еще и меломаном, и брал он взамен отшитых шмоток чаще всего виниловый диск, пару кассет BASF, или еще какую музыкальную ерунду. Егор любил тяжелую музыку, и в его предпочтениях курировали такие группы, как METALLICA или IRON MAIDEN.

На закате 80х Егорка уже промышлял по-крупному, но все равно оставался талантливым портным.

Как-то я заказал у него зимнюю джинсовую куртку с белым искусственным мехом вместо подкладки, но с таким мехом были сложности, и Егор, недолго думая, присобачил туда мех натуральный от старой дубленки, что явно делало куртку богаче, так как советские дубленки отличались отменным качеством и носибельностью.

Но так как в процессе творения неуёмную фантазию портного обуздать было нереально, он влепил мне на рукава надпись с названием четвертого студийного альбома группы METALLICA, и гласила она «And Justice for all» (Справедливость для всех).

Притом вывел надписи готическим шрифтом и явно жидкой резиной, потому что буквы были объёмные.

Я, конечно, возмутился по этому поводу, но Егорка заверил, что круче этой куртки только яйца павлина, которые в Алма-Ате достать невозможно, а такая куртка только у меня одного.

Эту куртку я носил долго, она действительно была теплой и качественной и послужила причиной следующих событий.

* * *

Преддверье нового года в Алма-Ате всегда проходило бурно, наверное, во всех городах нашей необъятной родины наблюдался такой ажиотаж, но в Алма-Ате это проходило особенно!

Уже с начала декабря Алма-Атинские базары гудели и увеличивались в площади раза в два, покрывая собой все тротуары, находившиеся по периметру самих базаров.

В наших микрорайонах тоже есть свой базар, тот что по проспекту «Правды» (тогда название проспекта звучало менее актуально), и он разрастался елочными лавками с елочными игрушками и сладостями. В центре базара был мясной павильон, который делился на два отдела и с двумя входами с двух сторон.

Над одним входом висела вывеска «Мясо», над вторым — «Свинина», и такая картина кричала о колорите многонациональной моей Родины.

За особым продуктом гоняли на трамвае на центральный рынок под названием «Зелененый базар», рядом с которым находилась кондитерская фабрика. Она распространяла запахи жареных орехов и шоколада за две трамвайные остановки до Зеленного базара.

Горожане носились в поисках «дифсыта» и всевозможных вкусностей. Холодильники переходили в режим «не трогай, это на новый год», но что-нибудь стибрить из него доставляло массу удовольствия.

Моя мама в то время работала завучем-организатором в одной из Алма-Атинских школ, и организация проведения елок с подарками для детей были в ее зоне ответственности. Что предоставляло мне определенную возможность, пользуясь положением, получить небольшой откат в виде сладостей.

В школы в то время завозили конфеты в картонных коробках и в самых дальних кабинетах фасовали в кульки для всех классов.

Вечерами у мамы шли телефонные сверки с кем-нибудь из членов родительского комитета:

— Нет, «Мишку на севере» не привезли, — говорила мама в трубку, — «Белочка» — сорок килограмм — есть, «Маска» — сорок — есть; «Красной шапочки» — мало, всего тридцать, доберите еще десять. Карамели достаточно, апельсины заказали, привезут к числу двадцать пятому.

В такой декабрьский вечер 1991 года я валялся перед телевизором, под жестковатым, но теплым одеялом и краем уха слушал мамины разговоры, которые уже не вызывали слюноотделение, так как я был на тот момент человеком взрослым.

Мама положила трубку, вошла в мою комнату и тоном, не терпящим возражения, заявила:

— Собирайся, на выходные надо будет в Москву слетать.

— Ма, зачем?! Че я там не видел?!

— Надо привезти две коробки «Сникерса» и «Марса».

В те годы батончики данного бренда еще не завели в Алма-Ату, но уже доходили отголоски в виде доставляющих их поездом челноков, они были дефицитом и стоили непомерено дорого.

А в Москве, по неподтвержденным данным, данная сладость уже была в изобилии.

И вот, родительский комитет школы решил, что надо порадовать детишек и вложить в подарки по одному экземпляру.

Когда встал вопрос кому лететь, моя родительница, естественно, определила гонцом меня.

— Прилетишь в Москву вечером, переночуешь, утром сходишь на рынок, возьмешь шоколад и сразу в Домодедово, на самолет, к вечеру будешь дома. Билеты и расходы мы берем на себя.

«А че бы не слетать, да на халяву, да по Москве тусануть!» — подумал я.

И в одну субботу, нацепив джинсовую куртку с надписью: «Справедливость для всех», я потопал на 92 автобус, который ходил в аэропорт.

Тогда на маршруте Алма-Ата — Москва состоял еще ИЛ86 — знаменитый двухэтажный комфортабельный аэробус, который долетал в Москву за три с половиной часа.

Благодаря журнальчикам, которые я нахватал в аэропорту, полет прошел быстро, и мы благополучно приземлились в Домодедово.

Атмосфера в те годы в Москве была депрессивная. Город был грязный, вдоль всех тротуаров стояли ларьки с сигаретами, турецкими сладостями и бутылками паленого «Амаретто» — ликера в те годы жутко популярного, а между ларьками шныряли персонажи в спортивных штанах Адидас и кожаных куртках.

Переходы были забиты торговцами с земли и бомжами, которые источали жуткий запах. Москва меня, что называется, съёжила.

Втянув голову в плечи, я поехал в гостиницу «Измайлово», в шаговой доступности от которой находился стадион «Локомотив», где разросся стихийный рынок. Удивительно, администратор заселила меня в номер без труда. Соседом оказался мужчина, который постоянно разговаривал по телефону на непонятном мне языке. Позже оказалось, что весь корпус гостинцы населяли молодые мужчины с Кавказа, видно, посмотрев на мою физиономию, администратор решила, что я свой и приехал к своим.

Мужчина представился Русланом, мы разговорились.

Услышав про шоколадные батончики, Руслан посмеялся и сказал, чтобы я с утра нашел на рынке Ахмеда. «Ахмед все организует!»

Поднявшись рано утром и наскоро умывшись, я собрался на рынок. Сосед в полусне спросил с кровати:

— А что у тебя на куртке написано?

— Ну, в переводе, «Справедливость для всех».

— Война будет. Боюсь, не дождемся мы справедливости.

В шесть утра рынок уже гудел. По непонятным координатам я кое-как отыскал Ахмеда, сказал от кого и зачем его беспокою.

И тут начался квест.

Ахмед дал команду: «иди за мной!» и, не вынимая рук из Адидасов, вприпрыжку засеменил между рядами торговцев. Не поворачивая головы, он спросил:

— А ты кто по нации?

Стандартный вопрос, который мне задают все кавказцы.

— Араб.

Деловой резко остановился и развернулся:

— Че, в натуре?

— В натуре, — отвечаю, ожидая стандартного следующего вопроса.

— Ты из Арабистана?

— Я из Алма-Аты, а страны Арабистан не существует.

Ахмед молча развернулся и побежал еще бодрее.

Мы вошли в помещение под трибуной. Там все было забито тюками, коробками, одеждой, которая просто лежала навалом. Жуткий запах китайской резины ударил в нос, глаза заслезились, и я окликнул провожатого.

— Ничего, сейчас привыкнешь, это всегда так.

Мы подошли к двери с надписью: «Женская раздевалка».

Ахмед открыл дверь и вошел первым.

Между узкими шкафчиками и сваленными в кучу спортивными скамейками стоял старый советский письменный стол, за ним сидел усатый толстый дядька в кепке почти «аэродром». Дядька пил чай из небольшого стеклянного стаканчика в форме лампочки и что-то записывал на клочках бумаги.

Ахмед вихлявой походкой подошел к дядьке и, нагнувшись, стал что-то ему говорить на ухо, показывая на меня пальцем.

Какое-то мгновение дядька слушал без интереса, не поднимая глаз, потом резко поднял глаза и заулыбался.

Он молча кивнул Ахмеду, и тот со словами: «жди здесь» испарился за дверью.

— Араб? — спросил дядька.

— Да. Бизнес прет? — спросил я в тон ему.

— Слава Аллаху, — сказал барыга, — че так мало берешь?

— Да мне детям в подарки, в школу, может чуть продать, если пойдет.

Тут два плохо одетых человека внесли две коробки с этикетками «Марс» и «Сникерс» и положили мне под ноги.

— Раз ты араб и детям, отдам тебе по 40, у нас в мелкий опт идет по 80.

«Знала мама, кого послать» — подумал я.

Цена меня очень устраивала, еще оставалась куча денег.

— А можно тогда еще коробку? — спросил я немного подумав.

— А унесёшь? — улыбнулся усатый.

— Как-нибудь, — улыбнулся я в ответ.

Усатый махнул рукой Ахмеду. Тот открыл дверь и крикнул уходящим «помогайкам»:

— Эээ! Еще одну принеси и тачку!

Через минуту перед столом стояла двухколёсная тачка с тремя коробками заморских лакомств, перевязанных бечевкой.

Я достал деньги и передал Ахмеду.

— А сколько за тачку?

— Это подарок, с новым годом! Проводи, — опять кивнул Ахмеду усатый дед мороз.

У двери дядька меня еще раз окликнул:

— А что у тебя на куртке написано?

— Справедливость для всех, на английском.

— Иншалла, у меня родственники в Иране.

К чему он это сказал, было непонятно.

Проходя с тачкой между вонючими тюками, я старался не дышать.

Перед выходом Ахмед остановился:

— Дальше сам, только через центральный вход не иди, поверни сразу налево. Там между трибун еще есть выход.

— Да мне на метро, так придется весь стадион обходить.

— Не иди, говорю! Там наши сейчас вьетнамцев бомбить будут.

Во дела… Я все-таки решил послушать парня и сразу свернул за трибуну.

За спиной раздались душераздирающие крики. Рефлекторно запрыгнув на ступени трибуны, я развернулся и увидел, как базарный люд, побросав свои прилавки, единой массой в панике и давке кинулся к центральному входу стадиона. С десяток молодчиков, вооруженных черенками лопат, сметали с прилавков товар и тычковыми движениями выбивали из-под тех же прилавков перепуганных азиатов. Масса людей врезалась в узкие проходы турникетов. Началась давка. Сколько людей потоптали — не знаю, но вдруг в толпе раздался крик: «Федералы!» Я очень удивился этому слову, так как слышал его только в американских фильмах, которые мы смотрели в видео салонах.

Часть толпы отделилась от общей массы и побежала в мою сторону. Тут из-за угла показался Ахмед.

— Уходи, кому сказал, а то тебя сейчас тоже загребут!

Я спрыгнул с трибуны, подхватив тачку, выбежал за пределы стадиона.

Куда я бежал — вопрос. Около продовольственных ларьков остановился, чтобы отдышаться и купить пару пирожков из таза, накрытого одеялом — от такой беготни и стресса проснулся зверский аппетит.

Не обидятся на меня ребята, а также их родители, если после таких приключений я позволю себе поехать в Домодедово на такси на их деньги.

Утвердившись в своем намерении, я купил две палки копчёной колбасы, кусок сыра, пол-литровую банку соленых огурцов, хлеб и бутылку коньяка. Взгромоздив провиант поверх коробок, вышел на дорогу и махнул рукой.

Тут же, визжа колесами, передо мной остановился видавший виды и крайне потрепанный «жигуленок» пятой модели.

— Тебе куда? — открывая дверь, спросила блондинка средних лет.

— В До… модедово…, — заикаясь от удивления ответил я.

— Косарь дашь?

— Дам!

Дама в потрёпанном пальто вышла из машины, открыла заднюю дверь и попыталась самостоятельно закинуть мою поклажу на сиденье.

Эта ее попытка вывела меня из оцепенения. Таксующая женщина — это шок! Женщина, пытающаяся поднимать за меня тяжести — уже перебор! Я подхватил коробки и кинул в салон.

— Ух, джентльмен какой! Садись, сейчас до МКАДа доедем, а там мигом долетим.

Я плюхнулся в просиженное кресло. Пружина впилась в зад, уши оказались между колен, однако в машине было тепло.

Дама, соединив два проводка под рулем, завела машину и с визгом рванула с обочины на дорогу.

«Жигуленок», размахивая передними крыльями, которые вот-вот могли оторваться, резво побежал по дороге.

Я молча с удивлением наблюдал за ее руками. Руки активно крутили руль и переключали скорости.

— Я вообще-то учитель музыки, скрипачка, — как бы оправдалась дама, понимая мое удивление.

— А почему в такси, если это можно назвать такси.

— Муж спился и где-то пропал, детей двое, кормить-одевать надо, вот и бомблю по тихой на его старой развалюхе.

— Какая-то у вас речь не скрипичная, — нехотя сказал я

— Да тут, в Москве, по-другому нельзя, иначе сожрут, времена такие.

Я промолчал.

Мы подъехали в Домодедово. Женщина помогла мне вытащить груз и вслед спросила.

— У тебя на куртке написано, «справедливость для всех», ты ее сам написал?

— Нет, так получилось.

— Да какая тут уже справедливость, если жизнь такая?!

— Не волнуйтесь, все наладится, ведь справедливость для всех.

До регистрации оставалось три часа, и я уселся ждать объявления.

* * *

Задремав в жёстком, якобы эргономичном, кресле, я внезапно проснулся в страхе, что прослушал объявление о посадке. Посмотрел на часы, кинул взгляд на табло. Рейс на Алма-Ату задерживался на 2 часа.

Вот тебе раз! Я с досадой запахнул «справедливость для всех» и опять ушел в астрал.

Наконец объявили регистрацию на рейс в Алма-Ату. Я побрел сдавать «сникерсы» и «марсы» в багаж, доплатил за перегруз и подошел к толпе народа на посадку. Оказалось, что вся очередь разговаривает на английском языке.

Не понял?! Кинув взгляд на табло, еще раз убедился, что рейс мой. Какого фига столько англоязычных граждан пакуются в мой самолёт?!

Рядом стоял мужчина, который что-то ворчал себе под нос по-русски.

— Вы не в курсе, почему так много англичан? — обратился я.

— А ты что не знаешь, что с нами летит Картер?

— Кто?!

— Джимми Картер, президент американский! Бывший, помнишь?

— Ну да, помню, ястреб еще тот.

— Ну, он теперь не ястреб, он теперь утка и занимается экологией.

— А это все, кто?

— А это его свита, тоже все экологи, летят в Казахстан с экологической миссией. Потому самолет и задержали, что он где-то на какой-то очень важной встрече застрял. Видно, из наших только мы вдвоем.

В галдящей толпе заокеанских друзей, я упал на свое место в самолёте у илюминатора. Прислонив голову к приятно прохладному стеклу, стал наблюдать за «есофкозами».

В два свободных кресла сели двое вежливо улыбающихся мужчины и сразу пристегнули ремни. Они переговаривались почти шепотом.

«И что вы все улыбаетесь?» — подумал я и отвернулся к илюминатору. Нас ведь учили, что смех без причины — признак дурачины.

Взлетели. Стюардесса пафосной речью поприветствовала Джимми Картера со свитой, назвав их «дорогими гостями», затем объявила, что сейчас будет предложен ужин.

Интересно, а чем их будет кормить наш родной «Аэрофлот»?

Ведь то, что предлагали на рейсах аэрофлота в те годы едой назвать нельзя. Когда и кто готовил те кушанья — можно было только догадываться. «Может быть на этом особенном рейсе „дорогим гостям“ предложат что-то более съедобное», — мелькнуло в голове.

Но не тут-то было. Стюардессы, шикуя своим английским и улыбками, раздавали подносы все с той же «едой».

Мне стало стыдно, правда стыдно, мы — держава, и не можем нормально накормить людей.

Я уткнулся лбом в спинку впереди стоящего кресла и исподтишка стал наблюдать за соседями.

Знайте, куда приехали.

Поравнявшись своей тележкой с рядом наших кресел, стюардесса с улыбкой предложила поднос с едой сначала мне. Я вежливо отказался, попросив пустой поднос, сок и еще один пустой стакан. Та поняла, кто я есть, растворила улыбку на своем лице и передала посуду. Два американских дяденьки получили свои подносы в полном объёме и недоуменно посмотрели на меня.

Я, не меняя позу, косился на их подносы. Дядьки приоткрыли контейнеры и тут же закрыли. Улыбки испарились, физиономии стали кислыми.

Ну, теперь мой ход.

Я нырнул рукой под кресло к своей сумке и стал по очереди доставать, хлеб, колбасу, сыр, банку огурцов и с ликующей улыбкой поставил на свой столик бутылку коньяка.

Достав складной нож, я чинно порезал на порции продукты, открыл литровую банку с огурцами и соорудил два огромных бутерброда. Положив их на салфетки, я жестом предложил своим спутникам. Видно, они были очень голодны и отказаться от такой картины не смогли. Уверенным движением я распечатал коньяк и протянул руку с бутылкой к уже пустым стаканам американцев.

«Ес! Гуд!» — заголосили дядьки и подняли стаканы. Я улыбнулся, опрокинул свою порцию спиртного и, крякнув, стал закусывать. Коньяк приятным теплом разлился по организму, я налил еще по одной, уже раскрасневшимся американцам. Выпили, закусили.

— Гринпис? — с вопросительной интонацией указывая на меня пальцем спросил американец.

— Ну да, Гринпис, если вас, сайгаков, надо от голода спасать, — произнёс я по-русски.

Из всего сказанного дядя, видать, понял только слово «да».

«Уан момент!» — сказал крайний и подскочив ушел вглубь салона.

Вернулся он не один, а с девушкой лет 28, со жгучими чёрными волосами и длинноватым на мой взгляд носом. Она была одета в какой-то мешок, на расстоянии имевший очертания пальто.

Девушка, склонившись над креслами, на русском языке с глубоким английским акцентом, произнесла:

— Доброй ночи, меня зовут Линда, я переводчик, а это Бил и Сэм — они из общества спасения перелетных уток. Они попросили меня вам перевести.

— Окей, тогда давайте как-то усядемся вчетвером на трех креслах, и я, с вашего позволения, угощу вас.

Мы подняли подлокотники и, потеснившись, уселись. Линда села между мной и соотечественниками.

Я плеснул всем в стаканы оставшийся коньяк, сделал американке бутерброд. Мы выпили, вежливо дождались пока Линда утолит голод, и продолжили разговор.

— Бил сказал, что вы из Гринписа, в каком направлении вы работаете?

— Я, конечно, извиняюсь, но с чего он решил, что я из Гринпис?

— На вашей куртке написано «And Justice for all».

Опять куртка. Ну ладно, думаю, Гринпис так Гринпис.

— У нас еще не выработана концепция по Казахстану, — напал на меня стеб. Лететь еще пару часов, а тут такой случай постебаться над союзником, ну, не мог я это упустить. — Мы только решаем, что нам защищать, уток у нас никто не стреляет, все живы, летают, где хотят, клюют, что хотят, в общем у наших уток с нами нет проблем.

Линда с лицом отличницы переводила экологам на английский.

Сэм, размахивая руками, затараторил.

— Как так, во всем мире стреляют в бедных уточек, а у вас нет, вы, наверное, не в курсе, — перевела мне американка.

— Ну, как бы тебе объяснить, американец? Понимаешь, то, куда ты сейчас летишь, как ни крути, а все-таки восток, а там люди не совсем видят смысл покупать ружье, патроны, ехать за надцать километров кормить комаров, потом попадешь ли ты в ту утку — это еще большой вопрос. Да и что в ней кушать? А так как у нас народ мясной, то проще ту же утку купить в магазине и зажарить.

Линда закатывалась от смеха, но переводила.

— Так что уткам у нас безопасно, и вы можете к нам привозить своих, но за определённые деньги, — не унимался я.

Американцы удивлённо молчали.

Объявили о предстоящей посадке, и переводчица отправилась на свое место.

Я задремал и почувствовал, как шевелится моя куртка. Приоткрыв глаза, увидел, как Бил или Сэм пристегивает к моей куртке значки в виде летящих птиц и улыбается. Я закрыл глаза — пусть развлекаются.

Нас долго продержали на выходе из самолёта, так как ждали, когда подгонят лимузин бывшему президенту. Такой уж у нас характер, встречать бывших, как настоящих.

В аэропорту я получил свои коробки и переместился в сторону остановки 92 автобуса.

Так как всех иностранных граждан прогоняли через регистрацию в другом здании, то на выходе для соотечественников оказались только мы с ворчливым мужчиной из Домодедово.

Занимался рассвет, было промозгло, и возле остановки на улице я встретил курящую Линду.

— Вы же не из Гринписа, — улыбаясь, произнесла американка.

— Нет, конечно, но если вашим спутникам так хотелось, то я просто развлекался.

— Тогда что вы заявляете надписью на вашей куртке?

— Справедливость для всех. И больше ничего.

Я написал переводчице свой телефон, на случай если вдруг будут затруднения в нашем городе и прыгнул в Икарус-колбасу под 92 номером. Я ехал, и в голове волей-неволей возникали все персонажи, которых я встретил за эти два дня: и Руслан из гостиницы, и дед мороз с базара, и женщина-таксист, и американцы. Я устроился поудобнее так как ехать часа полтора, и шёпотом в воздух сказал: «And Justice for all».

Шел мокрый снег. Он хлестал под наклоном и, ложась на землю, превращался в грязную массу. Сквозь наполовину забрызганные окна автобуса ничего не было видно, но, зная город, как пять своих пальцев, по расположению фонарей и остановкам, я четко знал, где я нахожусь. Автобус с гулом и надрывом ехал вверх по наклону и повернул на проспект «50 лет октября». Дальше пошел бодрее, так как дорога уже была ровная.

Я вышел на остановке на проспекте «Правда», перед выходом свистнул водителю:

— Друг, не торопись, у меня груз! Задержись, пока вынесу!

Спасибо водителю, после того, как коробки выли вынесены, отъезжая, он приветственно посигналил, я махнул ему вслед рукой.

Встав в позицию бурлака, я поволок детскую радость в сторону дома.

Новогодний олень, обозвал я сам себя, когда остановился очистить колеса от снега на асфальтовом пятачке, посередине которого был чугунный люк с аббревиатурой АТС, Алма-Атинские Теплосети.

Я осмотрелся. Снег так же хлестал, и не думая переходить в тихую фазу.

Пропев про себя: «была тебе любимая, была тебе любимая, а стала мне жена» — я побурлачил дальше.

Пройдя по улице Шаляпина, я поравнялся с родным продовольственным магазином, в народе «Стекляшка», так как фасад «маркета» был стеклянным. Навстречу шел мужчинка алкогольного вида и улыбался.

— Брат, дай червонец, а то трубы горят.

— Да не брат ты мне, а трубы — рот открой да вверх посмотри будет тебе заправка радиатора.

Мужик обиделся и пошел дальше, пробурчав себе под нос, а еще справедливость для всех.

Я обернулся.

— Э, мужик, стой! Ты английский знаешь?

— Я, между прочим, ИнЯз закончил! — покосив глаза, молвило неопрятное тело.

Я достал из кармана десятку и протянул мужчинке.

— На, опохмелись, англоязычный.

Мужик почти вырвал деньги из моей руки:

— Спасибо, брат!

— Да не брат ты мне! — смеялся я.

Я прошел стекляшку и, уже пинками отбивая снег, поравнялся с домом, где жила моя старая подружка, которая вышла замуж за пограничника и уехала куда-то защищать с ним священные рубежи.

Встретил товарища, который жил в этом же доме.

Товарищ, поинтересовавшись откуда я гребу, захотел приобрести на новогодний стол с десяток батончиков. Договорившись о времени и цене сделки, мы разошлись. «Попер бизнес, — подумал я, — надо было у усатого еще ящик прикупить.»

Затащив домой груз, я увидел маму, которая собиралась на работу.

— Прибыл?

— Угу, все привез и даже больше, передай своим родителям, что они еще мне должны за моральный ущерб.

Приняв душ, я попасся в холодильнике и залег спать. Я проспал весь день и не слышал, как мама пришла с работы.

— Вставай, пойдем ужинать, — позвала она из кухни.

Я сполз с кровати и пошел есть. Раздался резкий телефонный звонок. Мама пошла отвечать.

— Ма, меня нет, если что.

Мама взяла трубку.

— Это тебя, девушка! — закрывая рукой трубку, прошептала мама.

Я замахал руками.

— Ма, ну, нет меня!

— У нее английский акцент!!! — с расширенными глазами сообщила мать.

— А, ну, тогда — дома.

Я взял у мамы трубку, и чтобы постебаться над родительницей, сказал в трубку:

— Yes, I am listening to you. (Да, я вас слушаю).

У Ма расширились глаза.

— Ты где был, что стал по-английски разговаривать?! — закричала она, не обращая внимания на то, что я разговариваю.

— Ма, завербовали! Дай поговорить!

В трубку что-то тараторила Линда.

— Так, Линда, остановись! Давай сначала!

Тут Ма:

— Какая еще Линда?!

— Ма, дай поговорить! Я тебе потом все расскажу!

И Линда начала:

— Послушай, я никого в вашем городе, кроме тебя, не знаю из местных. Меня попросили помочь группе канадских фермеров, которые прибыли в Алма-Ату с миссией раздать семена овощей, экологически чистых. Они каким-то образом оказались в горах, надо их оттуда забрать и перевезти в гостиницу.

— Когда?

— Срочно! Сейчас, не откладывая, иначе замёрзнут! А с ними 5 детей!

— Линда, у меня нет машины, как мне помочь?

— Я позвонила председателю партии зелёных, он выслал машину, но я одна боюсь. Дай свой адрес, я за тобой приеду!

Я дал Линде адрес. А сам остался сидеть на телефонной тумбочке, серии «Додж» из Румынского гарнитура, которые заселяли если не половину, то точно четверть всех Алма-Атинских квартир.

Какие, на хрен, канадцы, с экологически чистыми семенами?! Вроде, у нас тоже не грязные.

Какие горы? Как они могли там оказаться с пятью детьми, и какого с ними дети?

Председатель партии зелёных… А что, у нас уже многопартийная система, и даже есть партия зелёных?!

Вопросов было больше, чем нужно, и очень странных вопросов.

Ну да, надо одеться, а то сейчас приедет.

— Куда собрался, и что за Линда?! — выскочила из-за угла Ма.

— Ма, да сам не понял, потом расскажу, но мне надо уйти ненадолго.

Я заранее вышел во двор, чтобы избежать лишних вопросов Ма, так как у меня у самого на них пока не было ответов.

Во двор ввалился военный УАЗ «буханка», с переднего сиденья выскочила Линда.

— Садись, по дороге все расскажу!

Я стоял как, вкопанный. Ночь, микры, «буханка», американка? Картина ниппель.

Я ловко прыгнул в машину, так как я отслужил в армии на такой же «буханке» медиком, но в армии она называлась «таблеткой». Водила рванул со второй скорости.

— Странная, однако, машина у зелёных, — сказал я в воздух.

Тут затараторила Линда.

— Понимаешь, это очень специфичные люди, надо их поселить в самую дешёвую гостиницу. Они очень специфичные и у них нет денег.

— Вот тебе раз, а кто будет платить за гостиницу?

— Зелёные выделили немного денег, но очень немного. Они еще будут в Алма-Ате четыре дня, а потом их надо отправить на поезде в Москву.

— Линда, ты с ума сошла, на поезде в Москву три дня пути. Язык не знают, денег нет. Как они доедут?

Мы ехали по проспекту Абая, и свернули на проспект Ленина вверх, потом водитель резко повернул влево, и мы оказались в частном секторе под горой Кок-Тюбе, виляя по переулкам, вдоль покосившихся штакетников, убогих домишек, соседствующих с более солидными собратьями. Улочки переплетаясь змейками, продвигаясь ближе к горе. Фонари тускло горели, хоровой собачий лай глушил даже рокот мотора УАЗа. Мы подъехали к убогому домишке, из окошек которого шёл тусклый свет. Я, как заправский десантник, выскочил из машины, рисуясь перед Линдой, подал ей руку, и мы вошли в хатку.

Резкий запах ударил в нос, в углу комнаты стояла дровяная печь, в открытую топку женщина в непонятной одежде закидывала мокрые ветки. Кучка грязных детишек разного возраста уставились на нас, волосы у детей были немытые и слипшиеся, одежда была летняя, грязная и явно импортная, дранные куртки и пальто были уже явно с нашего плеча, видно, кто-то поделился из соотечественников. В центре стоял мужчина лет тридцати с рыжей бородой, длинные волосы были перехвачены резинкой, на нем была надета солдатская шинель с красными погонами, на которых жёлтыми буквами СА. Глаза у него были прозрачные. Мужик стоял и улыбался Линде. С другого угла выскочила вторая женщина схватила меня за руку и начала трясти. «And Justice for all! And Justice for all» — повторила она раз десять. Я посмотрел на Линду в надежде, что хоть она меня спасет. Она начала долгие переговоры с хиппи. Я тем временем вышел во двор и закурил, прокручивая в голове название гостиниц. Алатау, тут недалеко; Казахстан, Алма-Ата, Достык, Отрар — куда на хрен примут таких гостей?!

Мысленно убедившись, что дело бесполезное, я зашел в хатку, коммуна хиппи уже собирала пожитки. Я отозвал Линду в сторонку.

— Послушай, это не Америка, ни в одной гостинице города, даже самой дешёвой, такую завшивленную компанию на порог не пустят, не смотря на то, что они граждане Канады. Куда мы их денем?

— Ты понимаешь, что мы их оставить тут тоже не можем, у них нет дров, в доме нет мебели, дети.

Черт возьми, а она права наплыло мне в голову.

— Выход?

— Может, к тебе домой? — опустив глаза, спросила американская гражданка.

— Да ты с ума сошла, куда?! Меня Ма выселит вместе с ними!

Тут у меня возникла идея. Я вспомнил, что у нас по улице Шаляпина есть маленькая спортивная гостиница, которая относится к бассейну Динамо, находящемуся на одной линии с этим, с позволения сказать, «отелем».

— Так, грузи их, поехали! Есть мысль!

— Куда? — спросила Линда.

— Поехали обратно, я знаю место.

В углу я увидел здоровенные военные деревянные ящики цвета хаки, на одном из них стоял штамп «US army».

— Стоп, а что за ящики у них, что в них?

— Это семена, которые они хотят раздавать людям.

— Они же, вроде как канадские граждане, откуда у них американский военный ящик?

— Ты из КГБ? — спросила американка.

— Нет, блин, я просто бдительный гражданин.

Линда перевела мой вопрос бородатому, который явно косил под одного из святых. Хипарь разулыбался и в переводе объяснил, что в Канаде много американских военных и эти ящики они подобрали на какой-то военной помойке. Линда заметила мой, явно не облагороженный доверием, взгляд.

— Успокойся, через границу же они как-то с этими ящиками прошли? Если бы там была бомба без тебя бы уже нашли.

— Логично, давай грузи.

Загрузив ящики с гуманитарными семенами, и какие-то тюки с пожитками, коммуна уселась в УАЗ. Я посадил Линду в салон, а сам сел на переднее сиденье, якобы показывать дорогу Алма-Атинскому водителю. Подъехав к гостинице, я обернулся назад и посмотрел на бородатого гражданина в солдатской шинели, а потом приказном тоном, не глядя на Линду объявил:

— Сидеть всем на местах! Без приказа транспорт не покидать! Паспорта и деньги сдали мне!

Переводчица забрала паспорта и, вытащив из кармана сотню долларов, вложила в один из аусвайсов.

— Доллары? Да ты с ума сошла, у нас еще статью по валютным операциям никто не отменял, сомневаюсь, что администратор спортивной общаги в Алма-Атинских микрах примет баксы!

Линда вжала плечи и виновато произнесла.

— Других нет…

Я уже хотел спать, на дворе глубокая ночь. Пойду, рискну, другого выхода пока в голову не приходит.

Я выскочил из «буханки» и танцующей походкой вошёл в «отель». Стойку регистрации я там не обнаружил, в середине холла стоял замызганный стол, а за ним сидела бабуля в меховой жилетке и дремала. Я включил все свое обаяние, оперся на стол и с широченной улыбкой вкрадчивым голосом начал:

— Доброго вечера вам! Хорошего дежурства! Гостей принимаете в столь поздний час, о богиня тепла и уюта?

— Принимаем, — улыбаясь на мою шутку, сказала богиня.

— Тут такое дело, гости иностранные, 8 человек из них пять детей, приехали к нам семена раздавать.

— Бесплатно? — встрепенулась женщина.

— Естественно, вам достанется первой.

Гостиничная нимфа вытащила из стола пачку бланков.

— Заполняйте.

Я взял бланки отошёл, в сторону достал паспорта с вензелями и заметил, что один паспорт Американский, я открыл и увидел, что он принадлежит одной из женщин. Я первый раз увидел паспорт страны, которая была такой враждебной, далекой и манящей. Я даже поднес его к носу и понюхал. Америкой не пахло. Я потер герб на фиолетовой корочке и чувство свободы меня не посетило. Что-то тут не то.

Заполнять бланки надо было на русском языке, а переводить с паспорта заняло бы много времени тем более имена были заковыристые. Я вышел на улицу отдал бланки и паспорта Линде

— Заполняй.

Я отошёл и закурил, спать охота, пора закругляться. Линда в открытое окно машины вернула мне паспорта уже с заполненными бланками. Я вернулся к бабуле, она даже, не посмотрев в паспорта вынула бланки и объявила сумму, я в голове от конвертировал стольник, и мне хватило даже с лихвой, я выудил зелененькую и протянул женщине. Та удивлённо посмотрела на меня.

— А нашими?

— Нет наших, потому что гости не наши, а им простительно, тут больше, утром разменяете на базаре у менял, остаток вам.

Профессиональным движением гостиничная «богиня» засунула купюру в стол.

Фух!

— Пойдемте молодой человек, я покажу вам апартаменты.

Мы поднялись на второй этаж и бабуля завела меня в больничную палату на двенадцать человек. Но там было чистенько, койки аккуратно заправлены.

— Пойдет!

Я забрал ключ и спустился к машине

— Линда, второй этаж, номер семь. Вот ключ, грузитесь!

Коммунары неорганизованной толпой вырвались из машины и понеслись в гостиницу.

Я спрятался за машину с мыслью о том, что администратор, увидев своих новых постояльцев, встанет горой на входе в свою ночлежку и начнет орать: «Не пущу! Забирайте свои доллары и убирайтесь! Когда помоетесь и прилично оденетесь, вот тогда, милости просим!» Но, на удивление, бабуля стояла на крыльце и мило приветствовала гостей, держа открытую дверь, как заправский швейцар.

— Линда, все хорошо, можно я пойду? Водитель отвезёт тебя в твой отель.

Линда смилостивлюсь и отпустила. Я приковылял домой, так гостиница от меня была в пешей доступности, открыл дверь и улёгся спать.

Зимнее утро в Алма-Ате короткое, так как светлеет поздно, утро было солнечным я проснулся, когда яркий свет пробивался сквозь штору. Ма уже не было, так как в предновогодний период она убегала на работу рано. Я до нового года был в отпуске и мог себе позволить понежиться в тёплой постели, потому провалялся до двенадцати часов. Звонок! Потянувшись в кровати, поплелся брать трубку.

О нет, опять она!

— Кто на этот раз? Угнетенные индейцы северной Дакоты, которые приехали раздавать добычу, добытую на охоте в горах Монтаны? — стебанулся я над Линдой.

— Мне нужна твоя помощь! — не слушая мои подколы орала в трубку брюнетка. — Мне нужны фермеры, они должны кому-то отдать семена!

— Красавица моя, это тебе Совьет Юнион, у нас нет фермеров, у нас колхозники. А им канадские семена не упёрлись. Если бы они стадо баранов или коров из Канады пешком пригнали, или, на худой конец, гусей — вот, то бы были настоящие ковбои! И сейчас под их балконом с утра стояла бы толпа страждущих, и ты могла бы их назвать хоть фермерами хоть мормонами. Им бы было по фиг. Они любят мясо. А так есть только один вариант, пусть встанут на дорогу и раздают прохожим.

— Это нечестно! — орала в трубку американка, — Ты обещал мне помочь!

— Мой дорогой американский друг, я обещал тебе помочь, чем могу. А найти фермеров практически посреди столицы, пусть и слаборазвитого, на ваш взгляд, государства, я не могу. Хотя, стоп! Будут тебе фермеры через час, жди в гостинице!

Я положил трубку и взял в руки телефонный аппарат, который служил нам верой и правдой лет пятнадцать. Он был с диском, отверстия на диске в процессе моего взросления все уменьшались в диаметре, и пальцы залезали в них все труднее. У это чуда связи даже была семейная кличка «Семеныч», потому что у моей бабушки был друг-сантехник, которого она периодически вызывала починить трубу, а после наливала ему тарелку супа. При вызове сантехника она говорила в трубку,

— Девушка, пришлите Семеныча!

Так и прозвали мы своего бутылочного цвета аппарат «Семенычем», еще, наверное, потому что аппарат был такого же цвета как рабочий халат сантехника.

На длинном шнуре я притащил «Семеныча» к себе в кровать и залег под одеяло, как связист в окопе. Сперва набрал соседа Алика, в номере которого было аж три ноля, и это, мягко говоря, раздражало, так как приходилось долго ждать, когда ноль на диске вернется в исходное положение на постаревшем «Семеныче». Алик жил на этаж ниже и был фанатичным дачником. он все лето и осень таскал в сумках с дачи урожай, а на дачу ехал с завернутыми в тряпку тяпками и лопатами. Всю зиму он приглашал меня в гости отведать консервацию из плодов его трудов и очень этим гордился

— Алик, привет, как дела? Все нормально? Тут такое дело, приехала к нам в гости группа канадских фермеров обмениваться опытом, кроме того, раздают всем желающим семена огромных овощей. Бесплатно.

— Где? — заволновался Алик.

— В гостинице на бассейне Динамо.

— Можно к ним пойти?

— Не можно, нужно! Ждут люди! И это… ты собери своих дачников побольше, возьмите свои закатки, нельзя перед капиталистом мордой в грязь ударить, угостите их, расскажите, как вы добиваетесь такого успеха, а то как-то неудобно с голыми руками и на халяву семена получить.

— Адрес? — дрожащим голосом затребовал Алик.

Я назвал адрес, и из трубки раздался прерывистый гудок. Потом еще немного повалялся, встал, и меня вынесло на балкон — чисто посмотреть, что вокруг творится. Я опустил глаза на козырёк подъезда и увидел картину маслом. Стоял Алик, в одной руке, которого торчал пучок жёлтого укропа, в другой трехлитровая банка с помидорами, а на шее связка чего-то сушёного. Перед ним стояли четыре женщины в возрасте, примерно с такой же поклажей, но у некоторых в руках еще были сумки, набитые явно банками с закрутками. Алик дал команду и отделение выдвинулось в пешем порядке в сторону гостиницы бассейна Динамо.

Я окликнул Алика, он повернулся и посмотрел вверх.

— Хлеба возьми по дороге, боюсь, они это не проглотят без него!

Алик заулыбался и кивнул головой. «Ну, слава Богу, сложилось!» — подумал я и пошел дальше валяться.

Пролежал я недолго, очередной звонок окончательно меня раззадорил:

— Линда ты меня преследуешь, у нас так не принято!

— Я хотела сказать спасибо!

— Пожалуйста, обращайтесь, но уже лучше с деньгами.

Американскому мозгу не свойственно воспринимать юмор с деньгами, потому в трубке образовалось зависание.

— Линда, я пошутил, не зависай!

— Приходи в гостиницу, тут приехал председатель зелёных, устроили конференцию, пришли фермеры очень интересно.

Тут уже я завис, Алик и компания с закрутками, канадские хиппи, и председатель — компания мама не горюй! Не могу такое пропустить, да и делать нечего. Пошел. Я открыл дверь в номер.

Во главе длинного стола сидел человек в костюме и галстуке. Группа канадских фермеров за тем же столом уплетала соленья-варенья, из банок, которые в ряд стояли по середине стола. Команда дачниц во главе с Аликом подкладывали на единственную тарелку плоды трудов своих, канадские дети возились на полу. Линда с другой стороны стола выступала синхронным переводчиком. Над всем этим действом зависал оператор с большой камерой.

Человек в галстуке громогласно вещал о трудной судьбе Аральского моря, и как наши корабли бороздят сушу, которая осталась на месте моря. Также с поднятым вверх кулаком он сетовал на плохую атмосферу города Алма-Ата и уверял Канадских хиппи, что мы обязательно все эти вопросы решим, когда придет наше время. Хиппи без интереса жевали баклажаны и изредка смотрели на Линду, которая с серьёзным лицом синхронно им переводила. Оператор бегал вокруг стола. Я не выдержал комизма действа и, извинившис, ь вышел в коридор. За мной выпорхнула Линда.

— Привет! Он закончил, сейчас семена раздадут, и председатель повезёт их на экскурсию. Зайди, я тебя познакомлю с председателем.

— Иду.

Линда представила меня председателю, который, впрочем, оставил у меня приятные впечатления, мы с ним потом пару раз встречались, но это уже другая история. Пока фермеры из военных ящиков вручали семена в маленьких пакетиках нашим фермерам, и на фото показывали, что из этих семян может вырасти, под бурные восторги двух сторон, мы с председателем вышли на улицу.

— Спасибо Вам, что помогаете этим бесхитростным людям, протянул я руку председателю, если не вы я не знаю, что бы с ними произошло.

Председатель, пожав мне руку ответил:

— Эти люди от сохи, скоро их не останется совсем, те акулята, которые сейчас превращаются в матерых акул еще устроят нам сладкую жизнь. А что у тебя на куртке написано?

— Справедливость для всех

— Лет через десять мы будем только об этом вспоминать.

Пророчества председателя сбылись с точностью до миллиметра.

— Я пойду, удачи вам! — сказал я и побрел в сторону дома.

Через два дня я опять услышал в трубке женский голос с английским акцентом.

— Я улетаю в Америку, сейчас в аэропорту, до регистрации еще три часа, спасибо тебе за все. Не хочешь посидеть в кафе? Я угощу тебя кофе, и ты меня проводишь.

— Хочу.

Я прыгнул в такси и через сорок минут я стоял в международной секции Алма-Атинского аэропорта. Линда с благодарной улыбкой пригласила меня отведать кофе из настоящей кофе-машины. Мы просидели, болтая, пару часов. Линда оставила мне свой американский номер телефона и адре:

— Будешь в Америке, звони!

Я проводил ее до регистрационной стойки, и американка повернулась ко мне выкинула кулак вверх и громогласно объявила на весь аэропорт: «And Justice for all!»

Я в ответ так же выкинул кулак и произнёс на русском языке.

Затем вышел их аэропорта, прыгнул в свой уже родной 92 и поплыл в сторону дома. Автобус был пустой, кроме меня сидел парнишка лет восемнадцати, парень был белокожим, азиатской внешности улыбался во весь рот.

— И чему мы так рады? — спросил я парня.

— Металлику любишь?

Твою мать!

— Люблю.

— Я тоже! Приезжай ко мне на район, зависнем под металл!

— Приеду, как будет время!

— Приедешь на Театралку, любого спросишь, как найти Сашку-корейца, любой тебе подскажет.

«Самоуверенный какой Сашка, — подумал я, — у всех корейцев в Алма-Ате кличка Кореец. А Сашек через одного. В предоставлении своего телефона я отказал металлисту, сославшись на то, что у меня его нет.»

Мы проболтали полдороги пока Сашка не выскочил где-то в центре со словами:

— Давай, пока! Жду!

Я пригрелся в автобусе и заснул. И, конечно, проспал свою остановку, проехал по проспекту «Правда» аж до кинотеатра Сары-Арка, который был раньше самым популярным у жителей микров. Выскочив, я перешел дорогу и уставился на кинотеатр. Он переживал не лучшие времена. Под небольшим ветром раскачивалась чудом сохранившиеся афиша, нарисованная вручную. Размер ее был примерно четыре на три метра. Афиша анонсировала советский фильм «Транссибирский экспресс». На ней был изображён статный актер Асанали Ашимов с наганом в руке. Главный казах советского кино был настолько похож что, если бы сейчас ту афишу обрамить соответствующей рамой, она бы вызвала нешуточный интерес у коллекционеров артефактов советского кино. Ашимов был еще из той плеяды советских мастеров кино, которых, к сожалению, становится все меньше и меньше.

Я стоял и смотрел на афишу вспоминая все свое детство и раннюю юность, а потом отправился домой пешком. Придя во двор, сразу направился в подъезд Егора-портного. Взбежав на его этаж, я нажал кнопку звонка. Егор возник в открытой двери с ножницами и куском тряпки. Я снял куртку и протянул портному.

— Привет, Егорыч! Хочу отдать свою куртку тебе, возьми, дарю!

— Ты с ума сошёл! Классная куртка, ты с какого дуба упал?

— Возьми, она действительно классная, но только очень странная.

— Как это странная, что в куртке может быть странного?!

— А ты поноси, узнаешь.

Я попрыгал вниз по лестнице и на пролёте я выкинул кулак и проорал «And Justice for all!» В одном свитере я выбежал на улицу благо что я жил в соседнем подъезде, зашёл в дом, встал у окна и шёпотом в небо сказал:

— Справедливость для всех!

Шансон

Стоял жаркий июнь 84 года. Мне 16, я «готовился» к сдаче экзамена по педиатрии после первого курса медучилища, которое стоит в нашем городе на улице, название которой радовало слух всех женщин, а именно, 8 марта.

Я приехал часиков в двенадцать домой, с предварительной консультации, а назавтра предстоял экзамен. Я очень хотел есть, но ничего дельного, кроме размораживающегося в мойке мяса, не нашел. Раздался телефонный звонок, и я, еще не успев поднести трубку к уху, услышал сплошную речь Ба.

— Пришел? Где твоя мать, шлендра?! Вот я ей устрою, там на столике она должна тебе была оставить 80 копеек, сходи в «кулинарку» съешь дунганскую лапшу, возьми двойную, там хватит! Все!

Из трубки раздались короткие гудки.

Вот, как она так умеет?

Я сгреб мелочь «на карман» и вышел на улицу.

Напротив соседского подъезда, на бордюре, орлом сидел Баха.

— Салам, братан.

— Салам.

— Че, есть че? — прогундосил Баха, опустив веки наполовину, выделывая из себя Алма-Атинского блатного.

— Не употребляю, и тебе не советую.

— Хе! Не советует он! — гундел в нос растягивая слава соседский «крутой». — А че, куда двигаешься?

— В кулинарию, за дунганской.

— А давай, ты потом пахаваешь? Возьмем по бутылке пива, у меня, вот, синтик есть! — гундел Баха дальше. Но я его уже не слушал, так как из кустов за спиной Бахи, на полусогнутых вышла его апашка (бабушка).

Это та была то апашка, которая любила помолчать с моей Ба на скамейке, возле подъезда.

Апашка была в широк белом платье, на ногах национальные мягкие сапоги с орнаментом, поверх которых были надеты калоши, на голове туго замотанный платок. Иногда она ходила с палкой наподобие посоха. Апа держала свой посох над головой, как самурай держит меч. Мелкими шажками, стараясь не издавать шума, она подкрадывалась к Бахе.

Я расширенными глазами лупил на апашку.

«Самурай» в калошах поднес указательный палец к губам, и следующим движением ладони вниз, показала мне чтобы я молчал, и смотрел на ее внука. Я послушно опустил глаза на «блатного».

Апа ускорилась — и хрясь! — Баху по спине со всего маху.

Я успел сделать шаг в сторону, чтобы освободить Бахе пространство для инерционного маневра.

Баха выпрыгнул вперед.

— Сен ақымақ, бос жүрсің, бар үйге, сволуш! — закричала апа.

Я согнулся от смеха напополам.

Апа, перехватив «катану», и превратив ее в копье, била Баху в спину уже, как кием об шар. Баха растворился в темноте подъезда, как ниндзя. Я уже ничего не слышал, так как смех меня душил, из глаз лились слезы, к животу подходил спазм.

Придя в себя после показательной «казни» Бахи, я почувствовал усилившийся голод. Поднявшись по каменистому пригорку, я оказался в кулинарии.

В зале у самого входа стояла полу «коробка» с кассой, в которой сидела полная кассирша, напротив была открытая кухня, и процесс был весь навиду.

Очередь была человек из пяти. Голодные строители в робах составляли основной ее костяк Кассирша давила на кнопки и крутила ручку сбоку аппарата выкрикивая в зал.

— Аида, дунганской два, хлеб четыре, компот три!

Строители хватали чек и выстраивались в следующую очередь на раздачу. Я положил сорок копеек на тарелочку с надписью «Алма-Ата-Трест-Ресторан».

— Аида, — закричала кассир, — дунганская один, хлеб два!

Я перешёл в очередь, напротив. И тут как всегда меня заворожил процесс.

На полу стоял огромный чан, в котором варилась лапша, к потолку над чаном была прикручена огромная промышленная мясорубка, сеткой вниз и с загрузочным горлом сбоку. Повар вкладывал удлинённый кусок теста в загрузочное горло, и уже готовая лапша выползала прямо в чан.

— Вам чего, молодой человек? — с тарелкой в руках спросила Аида.

Тот лагман был простой, но очень вкусный, в нем почти не было овощей, и было мало мяса, на мой взгляд, но вкус его я помню уже лет так тридцать пять.

Отобедав, я стоял и ковырялся травинкой в зубах, наблюдая, как овощной вилами, разгружает картошку из грузовика. Я пытался найти причину не учить детские болезни, по которым предстоял экзамен. И я ее нашел, вернее она сама меня нашла, в виде Киры, дворовой подружки. Мокрые ладони закрыли мне глаза, а голова хихикала у щеки.

— Мотыга, ты?

— Я не мотыга, — обиженно сказала голова.

— Ну, тогда Кирка.

Кирка убрала руки.

— Вот я все время размышляю какая разница между этими двумя инструментами, мотыгой и киркой?

Кирка была моего возраста, еще не сформировавшаяся девчонка с угловатой фигурой и вечно смеющемуся глазами. Кирка не вызывала у меня ни каких романтическо-мужских ощущений. Она просто умела слушать и задавать вопросы, ее интересовало все на свете.

— Чем занят?

— Иду домой готовитсья к экзамену

— А поехали на старую площадь погуляем?

Так, так, завтра ехать на 78 до Ленина, примерно час, там на 11 троллейбусе минимум двадцать минут.

Таблицу контроля прибавки веса новорождённых выучу вечером, а за то время, которое еду, стану не последним педиатром.

— А поехали!

Мы сели в 91 автобус и поехали в сторону Детского мира, ловя в отодвинутую форточку старинного ЛИАЗа моменты прохлады.

Выскочив на Комсомольской, я предложил Кире:

— Пошли в сквер за домом правительства, там есть фонтан и немного прохладней.

Два прямоугольных длинных бассейна со струйками воды, которые били дугой по направлению друг к другу, создавали над асфальтом цветные водяные облачка. Кирка бегала и весело смеялась, забегая и выбегая из поля радужных капелек воды.

Я сидел на скамейке и мурлыкал песенку из вновь переписанной кассеты.

— Что нового в музыке? — спросила Кира

— Пикник

— Что?

— Пикник, группа такая, ленинградская, там парень каким-то странным, классным голосом поет про вампиров.

— Ого, дашь перекатать?

— Не дам, принесешь пустую кассету, на «Шарпе» перекатаю. И уже как-то охота попить.

— Попей из фонтана.

Я наклонился над струйкой, вода была вкусной с привкусом железа. Но как-то не удовлетворила.

— Пошли на Мира, там напротив школы есть кафетерий, лимонада попьём.

Мы поднялись по Коммунистической, повернули на Комсомольскую.

— Бутылку «Буратино» и два коржика! — кинув на прилавок сорок копеек, которые остались от обеда, объявил я продавцу.

Мы наслаждались этим простым вкусом и хихикали. Вечерело.

— Кир, поехали домой, я еще хочу успеть таблицу одну выучить.

Наш автобус сломался на Абая-Мате Залки, это была какая-то заколдованная остановка, там транспорт ломался регулярно.

Вдоль алеи на Абая цвели огромные чайные розы, они наполняли своим ароматом воздух настолько густо, что лично у меня начинал чесаться нос.

— Хочу розу, хочу розу, сорви мне розу! — сузила хулиганские глазки Кирка.

— Ты с ума сошла, нас оштрафуют!

— А давай пешком дальше пройдём, там перебежим дорогу и на бегу сорвем, там людей мало, не увидят!

— Фиг с тобой, пошли.

Мы прошли на квартал ближе к проспекту Правды и перебежали дорогу. Перепрыгнув между клубами через железно-трубчатое ограждение, присели. Я сломал цветок, шипы розовых кустов разодрали мне руки, запах стоял сногсшибательный. Внезапно всплыл неучтенный момент — как мы ее донесем? Такие велюровые бордовые розы росли только на Абая, огребем от любого встречного.

— Кира, я бросаю цветок, не донесем, нас поймают.

— Нееееееет, ты засунь под рубашку, как-нибудь дойдём.

Я засунул цветок за пазуху, и мы пошли домой пешком. Безжалостные шипы впивались мне в тело, на ходу я пытался перекручивать розу.

У подъезда Киры я вытащил розу, она поцеловала меня в щеку, «спасибо!»

А вот к вечеру меня раздуло, я начал чесаться везде, особенно чесались те места, где спина заканчивает свое благородное название.

Еще через час кожа на лице покраснела, глаза ушли в глазницы, и я стал похож на мяч.

Мама вызвала скорую. Скорая залила в меня кучу уколов, что явно облегчило мою участь, и я уснул.

Наутро я уже сидел перед дверями аудитории детских болезней и чесался. Отек спал, но не намного. Экзаменатор возилась с дверным замком.

— Так, девочки пропускаем вперёд мальчиков! У нас их мало, потому везде у них дорога.

Я вошел вслед за преподавателем. Она, раскладывая билеты на столе, не глядя на меня спросила:

— Ну что, учил?

Тут в меня по очереди через расчесанную кожу начали вселятся духи Ба.

— Нет, блин, на Абая розы тырил! Конечно, учил.

Педиатр подняла на меня глаза.

— Что с тобой?

Второй, уже крупнее дух, залетел, видно, через попу потому как там очень сильно зачесалось.

— Не, мне нравится ваше «что с тобой»! Это я вас должен спросить, что со мной, а вы в подробностях должны мне рассказать!

Профессионал видно поняла мое психосоматическое состояние.

— Давай так, билет тянуть не надо, быстрый вопрос, быстрый ответ. Три вопроса отвечаешь ставлю пять.

— Давайте.

— Время зарастания родничков?

— От 3 до 24 месяцев

— Хорошо, изменения веса новорождённых в первую неделю жизни?

— Донос, минус 200, недонос, плюс 300.

— Ты где такой терминологии набрался?

Вот зря она это спросила, самый огромный и злой дух Ба проник в меня, производя контрольный в голову.

— Где? В пять лет мой детский сад закрыли на карантин, целый год я прослонялся по роддому № 1 на Кирова, где мой папс «исполнял свой интернациональный долг». Сама профессор Утегенова, читая лекции своим аспирантам запихивала, в меня холодные манты, я ей казался худым, хотя мой организм ощущал двойную нагрузку жира. Половина недоношенных детей этого города доносились под моим чутким наблюдением. Так как медсестра неонатальной палаты брала меня за руку и говорила: «А пойдем посмотрим на живых куколок!» Так вот я был толстый, а знаете почему? Потому что у моего арабского папы, акушера-гинеколога, была еврейская тёщаааааа, — чесался я, — и за свое детство, душевно изгаженное меконием, я должен получить пять!

Я лежал в прохладной ванне с крахмалом, зуд отпускал.

— Тут к тебе Кира пришла, — раздался голос Ба, за дверью.

— Подождет.

Убить, или спасибо сказать за пятёрку?

Я завернулся в полотенце и вышел из ванны.

Кира молча протянула мне пустую кассету, я вставил ее в «Шарп» и включил запись. Динамики запели:

Ночь шуршит над головой,

Как вампира чёрный плащ…

Шашлык

— Пап, давай шашлык купим! — сказала дочь, когда мы прогуливались по подмосковному базарчику осенью 2020года после карантина.

— Давай!

Мы подошли к павильону, на котором было написано «Кавказкий шашлык». Улыбчивый кавказец в «модном» костюме повара порекомендовал каре ягнёнка.

Сняв шашлык с палочек в одноразовую тарелку, пожелал нам приятного аппетита.

Дочь откусила от куска и положив остаток замотала головой.

— Не понял, ты почему не ешь?

— Не хочу пап.

Я закинул кусок в рот и ощутил вкус травы.

— Я не хочу тебя обидеть, но из чего и как ты делаешь этот шашлык? — просил я кавказского повара. — Ребенок есть отказался.

— Дорогой, мой дед так готовил, отец так готовил, я так готовлю, всем нравится — тебе нет! Ты умеешь шашлык готовить?

— Я не умею, я кушать умею, и какой должен быть шашлык, я знаю.

— Скажи какой, я тебе приготовлю!

Действительно, какой?

* * *

— Пап, давай шашлык купим! — попросил я отца, когда мы вышли из павильона игровых автоматов в парке Горького, летом года так 1979. В игровых я честно отстрелял торпедами в игре «Морской бой» рубля полтора. Мне нравилась эта игра, особенно имитация звука торпедного боя. Впереди за клумбой у памятника Горькому стоял и дымил горящим саксаулом огромный мангал, человек десять стояли в очереди.

— Сколько возьмем? — спросил отец

— Давай десять палочек!

— Не лопнешь?

— Нет, па, с тобой поделюсь!

— Тогда вставай в очередь!

Жара стояла густая, дым саксаула смешивался с ней, создавая какой-то фантастический запах. Шашлычник с ловкостью игрока в настольный хоккей переворачивал алюминиевые палочки с загнутыми в колечко концами. Маленькие кусочки мяса шипели и щелкали на раскалённых углях. Шашлычник периодически вытирал лицо грязным вафельным полотенцем которое висело у него на шее. Он не улыбался и не разговаривал, знал, наверное, что его шашлык лучший и говорить об этом нет смысла, съешь — поймешь. Народ в очереди стоял и смотрел, не отрывая глаз от магии шашлыка. Счастливчик, который забирал свой заказ, подбегал к рядом стоящему столу, накрытому старой потертой клеенкой, хватал бутылку из-под шампанского с белой пробкой, в которой были прожены дырочки, и поливал свой букет из палочек шашлыка уксусом с красным перцем. Тут же на столе стояла эмалированная чашка с маринованным луком и картонная коробка с хлебом, это все бесплатно. Счастливчик брал из коробки слегка засохший кусок хлеба, руками наклыдвал на него лук, закрывал вторым куском и отбегал к ближайшей скамейке, чтобы со своей семьёй впасть в шашлычную нирвану.

Очередь дошла до меня, я двумя руками схватил букет мяса и выставил руки вперед, отец щедро облил шашлык ароматной жидкостью. Я тянул от второго куска, чтобы сразу два попадали в рот. Куски были небольшие, и незаметно таяли во рту. Все органы чувств, кроме вкуса, были отключены полностью, я ничего не видел, и ничего не слышал. Меня волновало только одно, чтобы шашлык не кончился.

После того, как с мясом было покончено, я отнес палочки шашлычнику и бросил в алюминиевую коробку.

— Па, теперь бы попить.

— Дойдём до лунапарка, там лимонада попьём.

* * *

— Пап, пошли домой, — заныла дочь.

Я стоял и смотрел на шашлычника.

— Ты спросил, как? А я не знаю, как. Просто вкусно.

ВЧЕРА

Существует байка, а может и не байка, что «Битлы» приезжали в Москву и на их концерте присутствовал Брежнев Л. И.

Когда его спросили:

— Ну, как вам концерт, Леонид Ильич?

— Хороший концерт, но почему-то не было Магомаева.

Навигатор показал пробку на час. МКАД стоял плотно. Я откинлуся на сиденье и щелкал на руле переключением радиоканалов.

Yesterday, all my troubles seemed so far away…

Как-то не в тему песня. Вечер, МКАД, пробка. Небо не такое высокое. Серо.

У некоторых песен есть запах прошлого. У этой тоже есть. Но какой? Надо бы вспомнить, пока стою. Глаза закрыть нельзя, так как надо видеть впереди идущую машину. Хм, хм.

Now it looks as though they're here to stay

Oh, I believe in yesterday

Продолжал петь Маккартни.

Ба мыла посуду и причитала.

— Вот, что она к тебе прилипла?!

— Кто, Ба?

— Кирка твоя!

— Ба никто ни к кому не прилипал. Просто дружим.

— А то я не вижу, как она на тебя смотрит!

— Ба, ревность плохой спутник! Никто кто мне еще нужен кроме тебя.

Ба раслабила плечи. И сделала тише воду в мойке.

Телефонный звонок.

— Добрый день, я мама Киры.

— Здраствуйте!

— Я достала два билета во дворец Ленина на Муслима Магомаева, не хочешь сходить с Кирой?

Вот почему в меня влетают духи Ба в не самый подходящий момент, притом с людьми, которые хотят сделать мне что-то хорошее. Наверное, за хорошим чувствуется конкретная цель, во всяком случае я это чувствовал всегда, и я вам скажу часто ошибался. Но это был как раз тот случай.

— Я, конечно, прошу пардона, может, вы еще сделаете, чтобы извозчик был с фасоном? Наверное, у вашей девочки панариций на пальце, шо она не могла сама позвонить. Очень сочувствую! Выздоравливайте! Кстати, Магомаева я не слушаю, а были бы «Битлз», я бы вашу Киру на руках туда донёс! — и уже хотел было положить трубку.

— Кира предупреждала меня, о твоём языке. Но она действительно больна, ее сегодня выписывают из больницы. У нее там нет телефона. Я хотела с ней пойти, а меня на работу вызвали. Решила тебя набрать. И, кстати, Магомаев поет песню «Битлз».

— Экхм…. Извините, я не знал. Конечно, сходим. Когда?

— Сегодня, она будет ждать тебя на остановке в шесть, начало в семь.

— Буду.

Ба стояла с мокрыми руками, вопрос читался в глазах.

— Ба, твоя школа. Неудобно, блин!

— А чем плоха моя школа?! Ну, не растраивайся, все с опытом.

Suddenly, I'm not half the man I used to be

There's a shadow hanging over me.

Oh, I yesterday came suddenly

Пробка сдвинулась на пол машины.

Я погладил рубашку, долго зачесывался у зеркала, натянул джинсы. Потряс копилку.

— Это куда же мы такие расфуфыренные собрались? — поинтересовалась Ба.

— Друзья на концерт во дворец Ленина пригласили.

— А ты друзей теперь на вы называешь?

— Блин, Ба, отстань!

Магомаев у Ба был одним из идолов, она его назывла Муся. И если Муси нет в концерте, значит, плохой концерт. Стандарты как у Брежнева. У меня возникла мысль отправить Ба с Киркой, но что-то стало за себя не удобно. Потому я умолчал на чей концерт иду.

Ба дастала из передника трёшку и протянула мне.

— Ты бы хоть костюм надел, на концерт идёшь.

— Ба, сказали группа, если бы сказали, что оркестр, надел бы костюм.

Стояло Алма-Атинское лето. Арыки были полны журчащей прохлады. К шести часам жара начинала спадать, дорогу до остановки сопровождал фон из птичьих трелей. Земля в палисадниках была пересохшая, и через подошву кроссовок я чувствовал каждый камешек асфальта.

Кирка уже стояла на остановке в ярко красной юбке и в какой-то, уже не помню, блузке. А точно в блузке? Или в куртке? Так лето же, какая куртка?

— Привет!

— Привет, — голосом, как из преисподней, поздоровалась подружка.

— Что с голосом?

— Горло, — показала Кира пальцем под челюсть.

— Ты как это, подруга, умудрилась посреди лета горлом заболеть?

Кира пожала плечами и развела руками.

— Сколько с меня за билеты?

Кира закрутила головой в стороны, расширяя глаза.

Из сумочки достала блокнотик и ручку, на котором написала «Нисколько! А говорить мне нельзя.»

Вечерок с немой пообещал быть томным.

— Ну ладно, у меня тогда остаётся трёшка, хватит на такси и на погулять.

Кирка счастливо заулыбалась.

Алма-Атинский таксист, в те годы, была отдельная национальность. Первое, он мог разговаривать как минимум на трех языках. Русский, казахский, и еще на татарском или турецком. Притом ни в одном не прослеживался акцент другого.

Второе, он мог поговорить с тобой на любую тему от произведений Моцарта, до «как правильно разделать барана». Ну, а если уж о родственниках, то за тридцать минут езды ты мог получить полную консультацию, как с кем разговаривать, и как к кому обращаться в соответствии с традициями того или иного народа населяющего наш город.

Но в этот раз нам попался молчун, он прокрутил счётчик и все. «Неместный», — думал я, когда машина повернула на Абая.

Кирка смотрела в окно и что-то там себе думала, в глазах читалось предвкушение концерта. Мне было скучно, два молчуна в одной машине, ну, не для меня. И на чей концерт я еду, тоже не внушало интузиазма.

— Тебе нравится Магомаев?

Кира утвердительно кивнула головой.

— Ну, ладно. Вот, блин, попал.

Вокруг памятника Абая, как мне показалось, собралось все женское население города.

— У тебя есть календарик? — спросил я у Киры.

Последовал вопросительный взгляд.

— Хочу посмотреть, может, сегодня 8 марта? С какого их так много?

На вопрос, про лишний билетик я ответил, наверное, раз сто, пока мы не дошли до дворца Ленина.

Муся в тот вечер победил меня раз и навсегда.

Он вышел в непременном элегантном костюме и бабочке. Без разогрева, без комментариев, с ходу затянул.

Море вернулось говором чаек

Песней прибоя рассвет пробудив

Сердце, как друга море встречает

Сердце, как песня летит из груди…

Зал просто взорвался. Я замер.

И когда он начал:

О, море, морееееее, преданным скалам…

Челюсть моя уже висела ниже колен. Был бы это Гилмор, я бы себе не удивился.

Но это был Магомаев.

Я не слушал, я впитывал в себя все, что он пел. Я был потрясен.

А в заключение полилось: Yesterday, all my troubles seemed so far away

Муся пел в своём оригинальном стиле, под оркестр со скрипками и духовыми.

На припеве он разгонялся своим классическим голосом так, что песня «Битлз» моментами мне казалась оперной арией. Это была фантастика!!!

Концерт закончился, мы вышли на улицу. Смеркалось.

— Ну, как тебе? — прохрипела Кира.

Я был под впечатлением и смог только поднять большой палец вверх.

— Пойдем до Комунны пешком, пройдёмся?

Мы шли вдоль большого арыка. Кирка пыталась мычать «Yesterday».

— Когда в больнице лежала, попросила бы докторов тебе дополнительную связку вставить, чтобы ты петь могла.

Кирка покрутила пальцем у виска.

Раздался сигнал сзадистоящей машины. Я открыл глаза, передняя машина уже была метров за 50 от меня. Я нажал на газ.

Это было так давно, а кажется, что только yesterday…

Примечания

1

Купите, купите папиросы.

Курят их солдаты и матросы.

Покупайте, пожалейте сироту меня согрейте

Видите, ноги мои босы.

2

Талас — портвейн из пережженнных яблок, продавался в Алма-Ате в бутылках из-под шампанского, и в народе назывался «огнетушитель».

Content

Халид Амин
Из майсов моей Бабушки

Примечания