Г. Н. Сатиров

Рейх. Воспоминания о немецком плене

1942–1945

© М. Г. Николаев, вступ. статья и комментарии, 2023,

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2023,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

ТЕМА ПЛЕНА В НЕПОДЦЕНЗУРНОМ ИЗЛОЖЕНИИ ПОСЛЕВОЕННЫХ ВРЕМЕН

Плен — неизбежная составляющая любой войны. Отношение государства к своим плененным воинам, которые оказались (иногда только временно) в положении не способных помочь Родине на поле боя, достаточно определенно характеризует любой общественно-политический строй.

Известно, что накануне гитлеровской агрессии против СССР советская пропаганда, опираясь на директивные документы и речи руководителей государства, настойчиво и громогласно убеждала население страны в том, что «броня крепка и танки наши быстры», а коль придется воевать, то будем бить врага на его территории и обойдемся при этом «малой кровью». Однако после 22 июня 1941 г., в условиях быстро развивавшегося наступления гитлеровской Германии и ее союзников, в пропагандистских материалах появились ранее не звучащие темы. Одной из них стала тема плена, которая была порождена суровой и непредвиденной реальностью[1]. Реакцией на поражения в приграничных сражениях и угрозу военной катастрофы стал известный приказ Ставки Верховного главного командования Красной армии № 270 от 16 августа 1941 г., фактически приравнивавший сам факт попадания в плен к измене Родине[2].

Напомним, что в УК РСФСР, положения которого действовали в годы войны, текст статьи 193‐22 гласил: «Самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, или отказ во время боя действовать оружием, а равно переход на сторону неприятеля влекут за собою — высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества»[3]. Употребление термина «сдача», а не «попадание» предполагало некое сознательное, активное действие и свидетельствовало об обвинительном уклоне[4]. Выяснение вопроса о том, позволяла ли боевая обстановка продолжать сопротивление, предоставляло следствию широкие возможности для обвинительных интерпретаций.

Неудивительно, что в условиях развивающегося немецкого наступления центральная пресса уже с августа 1941 г. начала регулярно помещать публикации с характерными заголовками: «Фашистские звери живыми закапывают раненых красноармейцев» (Красная звезда. 1941. № 189. 13 авг.); «Ужасы фашистского плена» (Там же. 1941. № 244. 16 окт.); «Документы о расстреле немцами пленных красноармейцев в Волоколамске» (Там же. 1941. № 300. 21 дек.); «Фашистский плен хуже смерти» (Там же. 1942. № 163. 14 июля); «Что я пережил в плену у немцев» (Там же. 1942. № 197. 22 авг.); «Немцы заковывают пленных в цепи» (Правда. № 86. 1943. 1 апр.) и др.[5] Газеты устами очевидцев (настоящих или вымышленных) подводили читателя (в первую очередь из числа военнослужащих) к выводу: «В тысячу раз лучше смерть в бою, чем фашистский плен!»[6]

Вот один из ранних и весьма красноречивых примеров — опубликованная в сентябре 1941 г. заметка фронтового корреспондента «Известий» литератора Виссариона Саянова с названием, отражающим официальную установку: «Советский воин в плен не сдается». «В какую бы обстановку ни попал советский боец, — говорится в первых же строках, — в каких бы трудных условиях ни находился, всегда он помнит о том, что большевики в плен не сдаются, и старается найти такой выход, который дает ему возможность вырваться из рук врага. А если уж положение безвыходное, он умеет принять решение, избавляющее от унизительного и позорного для воина плена». Какое это решение — прямо не сказано, однако намек высказан вполне очевидный (о расхожей рекомендации политагитаторов бойцам беречь последний патрон для себя хорошо известно). Впрочем, заключительная из трех рассказанных В. Саяновым историй не дает повода для каких-либо сомнений, подводя читателя к правильному выводу. В ней экипаж подбитого советского танка, израсходовав боеприпасы, взорвал вместе с собой машину. Как при отсутствии боекомплекта, способного сдетонировать, могли погибнуть «многие из окружавших машину белофиннов», было известно только автору[7]. Остается лишь догадываться, как относились к подобным пропагандистским сочинениям фронтовики. В дневниковой записи лейтенанта В. Стеженского от 28 июня 1942 г., к примеру, встречаем такие строки: «Прочитал новую повесть Панферова. Бездарная вещь. Хоть и называется „Своими глазами“. Вряд ли он все это видел в действительности. <…> Попадание комиссара Левченко в плен и вся его дальнейшая история до такой степени неправдоподобны и надуманы, что не выдерживают никакой критики»[8]. Действительно, панферовский персонаж, случайно захваченный противником, стойко переносит все страшные пытки, а вскоре его освобождают боевые товарищи, которые, попав в немецкую засаду, успевают передать ослабевшего комиссара партизанам. А через несколько месяцев военнопленный-краткосрочник, потерявший, как выяснилось, после пыток зрение, вновь оказывается в своей части[9].

Итак, что же рекомендовали устав, приказы и основанные на них пропагандистские материалы? Сражаться до последнего патрона, а затем известным способом избавиться «от унизительного и позорного» попадания в плен. К тем же, кто не сумел его избежать, не предъявляются претензии только в случае пребывания в расположении противника самое непродолжительное время. Освобожденные через несколько суток или совершившие быстрый побег — вот те, кто наряду со «зверски замученными» не попадают в категорию подозрительных и не покрывают себя позором.

Любопытное свидетельство о том, как глубоко вышеописанные установки, растиражированные армейской пропагандой, проникали в сознание бойца Красной армии, содержится в обнаруженном в одной из братских могил дневнике рядового А. Галибина, попавшего в финский плен 5 сентября 1941 г. После изложения обстоятельств пленения, которого он не мог избежать, оставшись без оружия и патронов, автор заключает: «Вот и поворот в жизни. Сделал преступление перед Родиной. Сдался в плен»[10].

Это убеждение многие военнослужащие не только пронесли через все годы войны, но и сохранили в последующий период до хрущевских времен. Так, в своем письме от 15 января 1952 г., адресованном И. В. Сталину и его сыну Василию, штурман ИЛ-2 А. А. Егорова-Тимофеева, попавшая в плен после того, как ее самолет был сбит залпом немецких зениток летом 1944 г., писала, пытаясь добиться восстановления в партии: «…меня выбросило из кабины летчика. Горящий самолет <…> упал на землю возле немецких танков и там догорел, а я на раскрывшемся парашюте приземлилась неподалеку от него. Руки мои обгорели настолько, что я не могла ими вынуть свой пистолет, чтобы покончить с собой, обгорелые ноги заставили меня лежать в невменяемом состоянии. Меня без труда могли взять в плен не только вооруженные немцы-фашисты, но и безоружные дети»[11].

Случалось, что бывшим военнопленным об их «вине» напоминали и в соответствующих инстанциях. В протоколе допроса бывшего военнопленного рядового Л. Антракова в Пермско-Сергинском районном отделе МГБ Молотовской области от 24 марта 1947 г. читаем: «…27/I-45 г. я попал в 2 часа дня в плен немцев в районе г. Краков, километров 50 пройдя [от] г. Краков (Польша). <…>

Вопрос: Вы принимали присягу?

Ответ: Да, я принимал присягу 18 августа 1944 г.

Вопрос: Вы признаете, что нарушили присягу, тем самым изменили Родине?

Ответ: Да, если я оказался живым в плену у немцев, этим самым я нарушил присягу и изменил Родине»[12]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что речь идет о ситуации конца января 1945 г., когда для подозрений в добровольной сдаче противнику, поражение которого уже не вызывало никаких сомнений, весьма трудно найти разумные основания.

Понятно, что чувство вины, которое испытывали многие из тех, кто принял эти обвинительные установки, не способствовало их желанию делиться воспоминаниями о годах, проведенных в плену. А вот попытки оправдать себя и других, восстановить справедливость — были.

Любопытна судьба опубликованного М. Ф. Шумейко документа о плене, датированного 1943 г. и отложившегося в фонде Комиссии по истории Отечественной войны при ЦК КП(б) БССР[13]. Это 73-страничная рукопись военврача, кандидата медицинских наук Л. А. Атанасяна «Правда о немцах (20 месяцев в плену у немцев. Х.41–V.43)». Текст написан в расчете на публикацию в виде брошюры. В его основе авторские наблюдения и размышления, сделанные в плену. После освобождения из лагеря для военнопленных, работы в одной из больниц в Бобруйске и трехмесячного пребывания в партизанском отряде, где и была написана рукопись, Атанасяна вывезли на Большую землю, после чего 17 сентября 1943 г. он был арестован «по подозрению в пособничестве немецким оккупационным властям», а позже осужден на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Воспоминания его были пересланы 23 сентября 1943 г. в Москву секретарю ЦК КП(б) БССР П. К. Пономаренко. Отправитель — секретарь Полесского обкома КП(б) БССР И. Д. Ветров — усматривал их ценность исключительно в том, что приведенные факты «частью могут быть использованы как показывающие зверства немцев с русскими военнопленными», то есть отнесся к тексту как к пропагандистскому материалу. Но, очевидно, не только осуждение автора стало препятствием для использования написанного, а и «неудобное» содержание, не ограничивающееся расхожими газетными штампами.

В связи с вышесказанным следует напомнить и об известной ноте В. М. Молотова «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных», опубликованной в «Известиях» от 26 ноября 1941 г. Эта нота явно преследовала цель дискредитировать противника перед лицом «международной общественности», но она не стала тем инструментом, который помог бы по-настоящему облегчить положение военнопленных. Тяготы плена и преступления нацистов дали лишь очередной повод для международной и внутренней пропаганды.

Помимо рукописи Атанасяна во время войны появляются и первые попытки художественного осмысления темы плена. В 1943 г. по свежим следам писатель Константин Воробьев создал автобиографическую повесть «Это мы, господи!..», которая в 1947 г. поступила в редакцию журнала «Новый мир». Однако не только сама тема плена, но и уровень правды в передаче событий войны надолго исключили возможность ее публикации[14]. Повесть «Пропавшие без вести» Степана Злобина, другого писателя из категории бывших военнопленных, была изъята у автора в 1947 г., и только в 1962 г. двухтомный роман «Пропавшие без вести», написанный на ее основе, увидел свет. Показательно и то, что некоторые свидетельства 1945–1947 гг., отложившиеся в фонде Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам и общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК), стали публиковаться только в последние десятилетия[15].

В своих записях, относящихся к 1988 г., Ф. И. Чумаков пишет о начале своей работы над мемуарами: «Я давно собирался, но все откладывал. Лучшее время было уже упущено. Следовало начинать писать в 1946–1947 гг., когда я имел инвалидность и не работал. Именно тогда можно было восстановить в памяти гораздо более детально самые интересные события 1941–1945 гг. Я же приступил к мемуарам, когда близилось 70-летие <…>. Я понимал, что самая важная часть мемуаров, которая к тому же может иметь значение и для исторической науки, это рассказ о войне и плене»[16].

Так или иначе, но воспоминания и автобиографические повествования, написанные в первые послевоенные годы, единичны.

Хрущевская оттепель внесла значительные перемены в судьбы многих бывших военнопленных. 17 сентября 1955 г. вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Однако только через год — 20 сентября 1956 г. — появилось постановление, разъясняющее, что текст указа распространяется и на бывших военнослужащих Советской Армии и Флота, осужденных за сдачу в плен врагу[17]. Еще раньше — 19 апреля 1956 г. — по постановлению Президиума ЦК КПСС была создана Комиссия ЦК по изучению положения бывших военнопленных[18], а 29 июня 1956 г. было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 898‐490 «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей», в котором осуждались практика «огульного политического недоверия к бывшим советским военнослужащим, находившимся в плену или окружении противника», широкое применение необоснованных репрессий и незаконное ограничение их прав.

Постановление, в частности, предписывало Министерству культуры СССР по согласованию с Министерством обороны СССР «включить в тематические планы издательств, киностудий, театров и культурно-просветительных учреждений подготовку художественных произведений, посвященных героическому поведению советских воинов в фашистском плену, их смелым побегам из плена и борьбе с врагом в партизанских отрядах».

Обращает на себя внимание рекомендуемая тематика, предопределившая основные линии будущих повествований: героизм, побеги, участие в партизанском движении. К самым известным произведениям, порожденным новыми веяниями, относится рассказ М. А. Шолохова «Судьба человека» (1956), опубликованный в двух номерах «Правды» (!) и экранизированный в 1959 г. На новом витке разоблачений сталинизма вышел на экраны кинофильм Г. Чухрая «Чистое небо» (1961). Появилась литература, рассказывающая об антифашистском сопротивлении в немецком тылу, в том числе посвященная М. Джалилю, Ф. Полетаеву, В. Порику и др. Однако несмотря на то, что тема судьбы советских военнопленных перестала быть для общества закрытой, подходы к ней продолжали сохранять следы односторонности и содержали стереотипы сталинских времен: получалось, что советскому военнопленному нельзя было предъявить претензий только при условии, если он помышлял о побеге или занимался подпольной работой. Так, герой шолоховского рассказа Соколов не просто совершает побег, а, усиливая с помощью писательского воображения реабилитирующие его аргументы, захватывает вместе с собой ценного «языка» и важную документацию[19].

Наступившие перемены привели к тому, что со второй половины 1950‐х гг. началась публикация мемуаров, дневников, автобиографической прозы, авторами которых выступали бывшие военнопленные[20]. Эта категория свидетельств и стала надолго той основной источниковой базой, которая формировала представления общества о судьбах военнопленных.

Авторы изданий конца 1950–1960‐х гг. прежде всего пытались снять с военнопленных клеймо предателей, убедить читателя, что попадание в плен не содержит состава преступления. Так, побывавший в плену один из персонажей повести, изданной в 1962 г., в диалоге с приютившей его хозяйкой патетически восклицает: «Клеймо на мне, понимаешь, клеймо! <…> У меня душа горит, я сейчас фрицев зубами грыз бы. Ты знаешь, что такое честь солдатская! Кровью с нее позор смывается, кровью <…>». — «Да не убивайся так, Сеня! — утешает его собеседница, чьими устами разбиваются старые стереотипы. — Не один ты в плену был, не по своей воле <…>»[21].

Вторая отличительная черта — развенчание мнения, что самоубийство лучше сдачи в плен. В автобиографическом романе С. Злобина один из героев страстно убеждает собеседника: «Я понимаю, что плен — позор для меня, командира. А принял я этот позор. Ты думаешь, что я должен был застрелиться? А что же, это ведет к нашей победе над Гитлером? Нет! Так зачем же? Что ты за самурай японский?! <…> Банкроты кончают с собою, а мы не банкроты! На земле еще с нас многое спросится <…>. Нам еще надо из плена выбраться и до Берлина дойти с победой!»[22] Реабилитируя тех, кто не оставил для себя последнюю пулю, автор находит оправдание в том, что и в плену можно бороться, а при случае бежать к своим, чтобы продолжить сражаться.

Л. Волынский также вынужден специально останавливаться на такой детали, как отсутствие у него — младшего лейтенанта — на вооружении пистолета, который заменяла выданная винтовка. «При желании, — поясняет автор, — можно застрелиться и из винтовки: надо разуться и нажать большим пальцем ноги, как это делали и делают самоубийцы и самострелы. Почему я не сделал так — то ли времени недостало, то ли решимости или силы совершить в такую минуту столько физических действий, то ли попросту сработал инстинкт, — сказать со всей определенностью не могу»[23].

Говоря о других сюжетах, следует обратить внимание на следующее обстоятельство. Одна из самых важных задач в работе с мемуарными текстами — оценка их достоверности. Вплоть до 1995 г., а тем более в хрущевско-брежневскую эпоху в наибольшей степени это касалось ряда «опасных» сюжетов, связанных с нормами закона, положениями уставов и анкетными вопросами, на которые вынуждены были отвечать освобожденные советские военнопленные на сборных пунктах и в проверочно-фильтрационных лагерях, а также в процессе повторных следственных действий по возвращении на родину. Понятно, что эти сюжеты в мемуарных повествованиях являются самыми сложными для верификации.

Первый среди них — описание обстоятельств попадания в плен, которое должно было убедить читателя в отсутствии вины. Симптоматично, что в воспоминаниях В. И. Бондарца, упомянувшего о своем ранении (причем весьма неконкретно), вслед за изложением процедуры сжигания документов следует не рассказ о непосредственном пленении (который опущен), а сцена нахождения под охраной на сборном пункте[24]. Преувеличение тяжести ранений и контузий, очевидно, также стало у некоторых авторов одним из способов самозащиты.

Уничтожение партийных и комсомольских документов, сокрытие принадлежности к полит- и начальствующему составу также заставляли объясняться с читателем и находить оправдания (документы уничтожали якобы из‐за опасения их использования врагом)[25]. Сохранение в плену комсомольского билета некоторые из бывших военнопленных рассматривали как реабилитирующее обстоятельство. Так, В. Т. Варягин, уличенный следователем проверочно-фильтрационного лагеря в обмане, показал: «Я думал, что если скажу, что я хранил комсомольский билет, то меня скорей отсюда отпустят домой»[26]. Поэтому характерно, что в романе С. Злобина партийные и комсомольские билеты преподносятся читателю в качестве якобы особо оберегаемой в плену ценности[27].

В литературе периода хрущевской оттепели советских военнопленных представляли людьми несломленными, сохранившими чувство собственного достоинства и презрения к поработителям и их прислужникам. «Фашистов бесит непокорность нашего человека, — писал о своем пребывании в немецком пересыльном лагере Е. С. Кобытев. — Она видна во взглядах, в репликах из толпы, в поведении узников. Палачей выводит из себя чувство собственного достоинства у советских людей, отсутствие у них раболепия»[28]. С. П. Сабуров рисует сцену, в которой он отказался взять буханку хлеба у знакомого лагерного полицейского, раздавив ее ногой и пристыдив незнакомых солагерников за попытку эту буханку подобрать[29].

Сложной для мемуариста задачей было описание трудовой деятельности, которая могла быть истолкована как работа на противника.

Авторы предисловия к документальному сборнику материалов «Война глазами военнопленных…» (2008) совершенно справедливо обращают внимание на то, что в протоколах допросов бывшие военнопленные в целях самозащиты «очень скупо рассказывали о работе на военном производстве, охотно вспоминали о голоде, холоде и унижениях, которым подвергались в лагере», хорошо зная следовательскую «логику»: «Если был занят на военном заводе, значит, помогал врагу делом. Если трудился подмастерьем у ремесленника, значит, имел какие-то заслуги перед немецким командованием и т. д. и т. п.»[30]

В воспоминаниях М. В. Яковенко — врача из числа бывших военнопленных — упоминается о судьбе коллеги, с которым автор совершил побег и находился в партизанском отряде. После переправки на Большую землю этот коллега был отправлен врачом в штрафбат. В пересказе Яковенко беседа со следователем протекала следующим образом: «„Кого вы лечили?“ — „Пленных“. — „Вылечили для кого? Куда они пошли потом?“ — „На работу“. — „На кого?“ — „На немцев“. — „Вот видите, значит, пособничали врагу!“»[31] Подобные обвинения часто падали на подготовленную почву. Сознание собственной вины встречается, например, в воспоминаниях И. К. Яковлева при описании одного из этапов пребывания в плену: «Так началась моя работа в шахте Рура по добыче угля для великой Германии, помогая фашистам разорять мою Родину, убивать соотечественников. <…> Шли дни, успешно продвигались на запад наши войска, освобождая от врага города и села, а я, пленный, помогаю врагу, ежедневно добываю для него вагон угля. Это же явное предательство своему народу»[32]. У Д. А. Небольсина, поработавшего в Германии в различных рабочих командах, читаем: «Острой болью пронизывало от сознания того, что мы в какой-то мере стали невольными пособниками врага…»[33]. Не стоит искать других объяснений, почему в воспоминаниях бывших военнопленных нередок явный акцент на рассказах о саботаже и вредительстве. Нехватка фактов у некоторых авторов легко заменяется высокопарной патетикой: «Мы должны вредить. <…> Мы дали себе клятву. Наше счастье, что враг не мог читать в душах, иначе нас всех тут же отправили бы на виселицу»[34]. В желании изобразить себя в выгодном свете некоторые авторы не замечают некой двусмысленности написанного. Так, в воспоминаниях С. А. Голубкова рассказывается о том, как их патриотическая группа выпускала в Рославльском лагере листовки с призывом к солагерникам не ходить на работу, а если соглашаться, то заниматься вредительством[35]. Однако авторы призывов не могли не понимать: работа за пределами лагеря давала возможность страдающему от жесточайшего голода военнопленному выжить, получая дополнительное питание.

К этой же категории рассказов о трудовой деятельности можно отнести сокрытие своей квалификации и предпочтение «грязной работы» (вплоть до ассенизаторской), которые также встречаются у мемуаристов:

«— Привезут на завод, поставят к станку. Что тогда? Откажешься?

— Откажусь.

— И подхватишь пулю в лоб. <…> Лучше уж г… возить. Руки грязные, зато совесть чистая»[36].

Тот же автор описывает, как отобранные для квалифицированной работы военнопленные отказались работать в чертежной мастерской, после чего их заставили заниматься тяжелой работой по перетаскиванию бревен в лесу, грозящей быстрым истощением со всеми вытекающими последствиями. И только уверения солагерников в том, что в «чертежке» за некоторым малым исключением все отлынивают от работы и откровенно саботируют, убедило отказников переменить решение. Вот как в книге выглядит монолог одного из лагерных старожилов: «Я такой же русский и, смею говорить, такой же честный человек, как и вы. В свое время тоже таскал проклятые бревна. А потом оказалось, что это вовсе не нужно. Чертежка — ширма. Она создает лишь видимость нашей деятельности. На ее фоне стушевывается работа нескольких продавшихся сволочей <…>»[37]. Естественное желание идти на уловки, чтобы избежать жесточайшей эксплуатации в рабочих командах при скудном питании, не компенсирующем расход физических сил, могло также преподноситься как идеологически мотивированный саботаж.

Многие советские военнопленные жили в тяжелых условиях. При этом упоминания о любых послаблениях и доброжелательном отношении со стороны отдельных представителей лагерной администрации и охраны могли быть расценены как аргумент в пользу обвинения в предпочтении этих условий угрозе жизни и здоровью в боевой обстановке на фронте. Отсюда часто встречающиеся преувеличения «зверств» и замалчивания случаев «либерализма», стремление разубедить тех, кто считал плен легко переносимым. Не случайно своеобразным рефреном воспоминаний Л. А. Атанасяна является фраза, с которой автор и начинает свое повествование: «Только тот, кто побывал в плену у немцев, может с полным правом сказать, что он действительно познал предел человеческого страдания, предел тех физических, моральных и душевных мук, которые в силах вынести человек»[38].

Минули десятилетия, прежде чем со второй половины 1980‐х гг., когда ослабла необходимость «солидарной» защиты от упреков в предпочтении «легкой жизни» в плену фронтовым опасностям, мемуаристы заговорили о дифференцированных условиях пребывания в неволе. «Не следует всех бывших военнопленных причесывать под одну гребенку, — писал Ю. Апель. — Плен, как и сама жизнь, очень многообразен. Лагеря военнопленных сильно разнятся по своему назначению, режиму, обращению, кормежке и возможностям в них выжить. Эта сторона или особенность плена как массового явления в нашей литературе практически не нашла отражения даже в тех произведениях, которые целиком посвящены проблеме советских военнопленных»[39]. Д. Чиров, попавший на работу в крестьянское хозяйство в Австрии, уже не боится признаться, что «лучших условий <…> для военнопленных не было и быть не могло»[40]. Иным образом обстояло дело с воспоминаниями, не рассчитанными на публикацию. Н. П. Ундольский, писавший в начале 1980‐х гг. для семейного круга, мог позволить себе упомянуть о лагере в Демблине (1942): «Охрана в этом лагере состояла только из немцев, а комендант его строго запретил рукоприкладство, и не было случаев, чтобы кого из нас ударили». И далее: «К моему счастью, в Германии мне не пришлось побывать в тех лагерях, в которых издевались над пленными. Большинство немецких солдат, унтер-офицеров, вахт-майстеров и младших офицеров, которых я знал, относились так же, как и немецкие крестьяне, к нам по-человечески»[41].

Главными факторами, способствующими реабилитации, долгое время считались побеги и подпольная внутрилагерная работа.

Установка на обязанность совершения побега при малейшем ослаблении контроля со стороны охраны (без учета реальных возможностей: физического состояния, удаленности от фронта, запаса продовольствия, отношения населения, знания языка и проч.) долго порождала явно надуманные, самооправдательные пассажи. Например, А. С. Васильев описывает, как он в период пребывания в немецком плену на территории Германии был направлен из «рабочей команды» в городской госпиталь под конвоем. Затем конвойный удалился навести справки, и он остался один. «Несколько минут я стоял никем не охраняемый, — повествует А. С. Васильев, — и мог бы спокойно уйти, убежать, скрыться <…> „Свобода!“ Может быть, еще минута-другая, и я решился бы <…>. Но вышел из домика пост, поманил меня пальцем»[42]. Похожий фрагмент встречаем в других воспоминаниях: «Я уже мог подниматься с постели, делать несколько шагов без посторонней помощи. И снова мысли о побеге овладели мной. Может быть, именно здесь я смогу их осуществить? Ведь я не в лагере, городская больница, наверное, не охраняется. Когда в палате, кроме больных, никого не было, я решил добраться до окна. Хватаясь руками за спинки коек, с трудом передвигая ноги, подошел к окну, заглянул во двор. За оградой из темного штакетника чернели мундиры полицаев: больница усиленно охранялась. Я вернулся и лег. Товарищ по койке посмотрел на меня понимающим взглядом, отвернулся к стене. Оказывается, не один я мечтал о свободе»[43].

Отметим, что побеги преподносились, как правило, в качестве идеологически мотивированных действий, хотя часто они были продиктованы осознанием гибельности условий содержания, угрозой голодной смерти. Например, Анатолий Деревенец вспоминал: «Я с каждым днем слабел, но чувство голода было как-то притуплено <…>. Ведь ясно, что ни селедка, ни горсть овса не спасут от медленного, но верного умирания. Было только одно спасение — бежать!»[44] О моральной стороне побега, то есть о том, что опасные последствия могут грозить проявляющим сочувствие конвоирам, начальникам работ, другим солагерникам и т. п., вопрос долгое время даже не ставился[45]. Проявления обычной человеческой порядочности: сокрытие евреев, комиссаров, высших офицеров, выдававших себя за рядовых, — квалифицируются как опять-таки акт идеологического противостояния, что верно только отчасти. Преувеличение массовости сопротивления создавало искаженное представление об идейно-политической ориентации военнопленных, верности их советским идеалам; описания проявлений товарищеской взаимопомощи преобладали над картинами розни, конфликтов (в том числе и на национальной почве), воровства, доносительства, предательства, порожденных жесточайшей борьбой за выживание[46]. Внутрилагерная меновая торговля, покупка тех или иных услуг явно не вписывались в привычно изображаемую картину, где царили сплоченность, солидарность, дружеская поддержка и взаимопомощь[47]. «На эти сцены торговли нельзя было смотреть без жалости, отвращения и гнева», — читаем в изданных в 1963 г. воспоминаниях С. П. Сабурова, говорившего солагернику, что нужно «прекратить эту позорную торговлю, повлиять на людей, разбудить в них чувство собственного достоинства»[48].

Освещение темы внутрилагерного сопротивления является весьма непростой проблемой. Участие в подпольной работе, как уже говорилось, представляло собой один из важнейших факторов, позволяющих добиться ослабления подозрительности и негативного отношения к оказавшимся в плену. Немецкие исследователи Р. Отто и Р. Келлер справедливо замечают, что, подчеркивая свое участие в Сопротивлении, бывшие военнопленные в ходе фильтрационной проверки органами НКВД стремились несколько улучшить отношение к себе. Характеризуя советскую мемуаристику, авторы пишут: «Сохранились многочисленные воспоминания военнослужащих Красной армии, особенно офицеров, которые сообщали, что пытались организовать Сопротивление в лагерях военнопленных и концлагерях. Однако во многих случаях эти свидетельства оказываются сильно преувеличенными»[49]. Помимо намеренного преувеличения существовали и случаи самообмана. Логика проста: если провинившемуся перед лагерными властями пленному помогали, значит, была организация. Вот один из примеров. Ю. Д. Кузнецов вспоминает, как ему с товарищем, прибывшим в штрафной лагерь и не поставленным на довольствие, заключенные, пройдясь по баракам, собрали кусочки хлеба. И вслед за изложением этого эпизода автор делает обобщение: «Начиная с этого лагеря и до окончания своего пребывания в плену, в любых лагерях я чувствовал себя на каком-то особом положении. Дело в том, что окружающие очень заботились о беглецах и вообще о всех тех, кто открыто выступал против нацистского режима. Они помогали не только едой, но и старались скрыть беглеца от разъяренных немцев. Причем эта помощь была организованной. Значит, в каждом лагере, как и в этом, была своя подпольная организация. С руководителями ее мне познакомиться не пришлось, да в принципе и не пытался»[50]. Для целей реабилитации использовался и прием демонстрации отказа от возможностей облегчить свою лагерную и послелагерную судьбу: встать на путь предательства или сотрудничества с лагерной администрацией, выполнять обязанности полицейского, переводчика, канцеляриста, работника пищеблока и проч.

Эпоха горбачевской гласности открыла новый этап в историографии военного плена, а 1995 г. значительно расширил возможности для издания целого ряда мемуарных повествований. Усилиями исследователей и публикаторов, по инициативе самих мемуаристов или их родственников многое из того, что лежало на архивных полках, хранилось в музейных собраниях и домашних архивах, пришло, наконец, к читателю (см. Приложение на с. 373–374). Правда, как правило, без подробных вводных статей, источниковедческих и археографических комментариев. С уходом из жизни многих лиц, побывавших в плену, поток мемуаров на эту тему постепенно ослабевал и почти иссяк. Рассчитывать можно только на счастливые случайные находки и издание в полном объеме текстов, ранее опубликованных лишь во фрагментах или сильно искаженных правкой, купюрами и проч. в процессе редакторской работы.

Одна из «привилегий» профессии историка заключается в том, что она порой дает возможность ее обладателю испытать чувство удовлетворения от возвращения к жизни того, что, казалось бы, навсегда выброшено на помойку Истории. И это относится отнюдь не только к археологам, для которых мусорная яма древнего поселения — желанная находка, но и к историкам Новейшего времени, способным обнаружить любопытные письменные свидетельства, судьба которых, казалось бы, обрекала их на полное забвение. Историк-исследователь зачастую отнюдь не пассивно пользуется предоставленными в его распоряжение историческими источниками, формируя источниковую базу, но иногда самостоятельно, нередко неожиданно открывает их для себя, делая доступными как для специалистов, так и для широкой публики.

Характеризуя богатство фондов Государственного исторического музея (ГИМ), его руководители в свое время не случайно придумали для издаваемых сборников «Забелинских научных чтений» подзаголовок: «Исторический музей — энциклопедия (!) отечественной истории и культуры» (курсив и восклицательный знак мои). В разговорах же между собой музейные сотрудники иногда выражают ту же мысль, но не столь академично. Работая над новой выставкой в отделах хранения и неожиданно в своих поисках обнаруживая ранее не известный никому из коллег экспонат, они с удивлением, смешанным с гордостью, восклицают: «В ГИМе есть всё!» Так случилось и с темой, связанной с судьбами советских военнопленных, которая до середины 1990‐х гг. не являлась предметом специального изучения и не включалась в планы комплектования музейных коллекций. Но сегодня в собраниях Отдела письменных источников ГИМ (ОПИ ГИМ) хранятся два обширных, информативно ценных мемуарных повествования, написанных бывшими советскими военнопленными. Воспоминания одного из них — Ф. И. Чумакова, военврача, путь которого в немецкую неволю начался в августе 1942 г., готовятся к изданию. Здесь же мы дадим слово второму свидетелю печальных событий минувшей войны…

Мемуары Георгия Николаевича Сатирова (1904–1981) были переданы на хранение в ГИМ его племянницей Элеонорой Сергеевной Никольской в декабре 1994 г. при посредничестве ведущего сотрудника отдела картографии кандидата исторических наук А. К. Зайцева. К тексту приложена составленная ею биографическая справка об авторе на трех машинописных листах, датированная 6 апреля 1993 г.[51] В музейные фонды поступили и некоторые личные документы Г. Н. Сатирова (военный билет офицера запаса и др.). Позднее, в 2005 г. этот небольшой архивный комплекс был дополнен еще 40 предметами (часть которых была принята в научно-вспомогательный фонд). Все материалы сегодня находятся в необработанной части фонда 459 ОПИ ГИМ.

Согласно имеющимся документальным сведениям (включая автобиографические детали, которые содержатся в воспоминаниях) можно восстановить основные вехи биографии мемуариста.

Георгий Николаевич Сатиров родился 2 мая 1904 г. в семье священника в г. Геокчае (Азербайджан)[52]. По национальности он грек-цалкинец. Его предки были когда-то вывезены из завоеванной Греции в Турцию, где стали заниматься медеплавильным ремеслом. Со временем они забыли родной язык, но сохранили православную веру. Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. потомки греков помогали русским войскам, за что впоследствии Николай I предоставил им для жительства земли в высокогорной части Грузии. Так образовалось греческое поселение Цалка. Любопытно, что фамилия, доставшаяся мемуаристу от отца, писалась через о — Сотиров (от Сотириди — Спаситель). Но при выписке каких-то документов была допущена ошибка. Так вместо о в фамилии появилась буква а. Молодому человеку эта забавная ошибка понравилась, и он не стал настаивать на ее исправлении.

Отец мемуариста окончил Тифлисскую семинарию и получил приход в г. Геокчае. Во время Первой мировой войны его направили на фронт. Опасаясь межэтнических конфликтов, жена и шестеро детей переехали на Северный Кавказ, в г. Георгиевск. В 14-летнем возрасте Георгий остался без матери, которая во время Гражданской войны умерла от холеры.

Окончив реальное училище, он мечтал о профессии горного инженера, однако социальное происхождение помешало этому. «С ранних лет, — утверждает Э. С. Никольская, — самым дорогим для Г. Н. была книга»[53]. Он занимался самообразованием, много читал, изучал древние и новые языки, штудировал книги древнегреческих и немецких философов. В одном из писем отцу 12 декабря 1938 г. Георгий Николаевич писал: «Я не нахожу никакого удовлетворения в сытой, обеспеченной, но безынтеллектуальной, растительной жизни. Поэтому меня нисколько не страшит смерть под забором, только бы с книгой в руках»[54].

Вместе с тем он совершенствовал себя и физически: закалял тело, вырабатывал выносливость. В тексте воспоминаний есть такой пассаж: «Помню, во дни юности мне приходилось часто голодать. Моя студенческая жизнь была перенасыщена голодовками. В те годы я ел три, а иногда два раза в неделю. Голодал я и позже, но уже, правда, с целью закаливания. Однажды, это было в Свердловске в 1932 году, я в течение 10 суток ничего не ел и не пил. Перенес голодовку легко, на ногах, не бросая работы на Верх-Исетском заводе, куда каждый день ходил пешком из центра города» (с. 74)[55].

В 1922 г. Сатиров переехал в Москву и поступил в Институт физической культуры, который и окончил в 1926 г. Но постоянно пополняемые знания в области литературы, истории, философии позволили ему одновременно экстерном сдать госэкзамены на педфаке 2‐го МГУ (очевидно, по программе литературно-лингвистического отделения). В конце 1926 г. он был призван на военную службу, проходил курсы одногодичников при 82‐м стрелковом полку 28‐й Горской дивизии, с 1927 по 1929 г. преподавал литературу в школах Москвы и подмосковного Воскресенска, с 1929 по 1931 г. — на рабфаке Дальневосточного университета. До 1934 г. он успел поработать методистом культотдела, инструктором физкультуры и проч. В 1934 г. Сатиров переехал в Крым. До 1938 г. он занимался экскурсионно-туристической работой в Гурзуфском санатории РККА[56], много путешествовал, исследуя природу и памятники истории полуострова, затем увлекся пушкинской темой. Ему представлялось интересным все, что было связано с пребыванием поэта на Крымской земле. По его инициативе в Гурзуфе был открыт дом-музей А. С. Пушкина, в котором мемуарист с 8 апреля 1939 г. работал научным руководителем. В № 7 журнала «Крокодил» за 1938 г. (с. 14) опубликовано письмо Сатирова по поводу происходившей ведомственной борьбы, связанной с открытием музея. В альбоме «Артек» (М.: Медгиз, 1940), вышедшем к 15-летию детского лагеря, можно увидеть фотографию «Экскурсанты в Пушкинском музее», на которой Георгий Николаевич запечатлен со школьной группой.

В нескольких сохранившихся письмах Сатирова предвоенной поры содержатся интересные биографические детали, описание продовольственных трудностей и иные подробности быта[57]. В одном из них, отправленном родственникам в Москву 12 ноября 1938 г., Георгий Николаевич рассказал о намерении поступить на исторический факультет МГУ или ЛГУ, куда направил запросы, но получил ответ лишь из Ленинграда. «Видно, в Ленинграде более любезная и приветливая публика», — выносит он свое заключение[58].

Война застает его в Гурзуфе. 3 сентября 1941 г. он пишет сестре в Пятигорск: «Через несколько дней обещают взять в армию <…>. Неудобно как-то сидеть в тылу в такой момент»[59]. Будучи младшим лейтенантом запаса, он еще в июле 1941 г. записался в Ялтинскую бригаду народного ополчения и получил назначение на должность адъютанта старшего (начальника штаба) батальона. «Я руковожу Всевобучем[60] и командую батальоном народного ополчения», — сообщает он в почтовой открытке племяннице Элеоноре в Пятигорск 23 октября 1941 г.[61] При прорыве в Крым наступающих немецких войск в конце октября 1941 г. ополченцы в районе Ялты попали в окружение, и 9 ноября 1941 г. Сатиров раненым был захвачен в плен[62]. До 26 марта 1945 г. он находился в лагерях для советских военнопленных в Германии, несколько раз пытался бежать. После освобождения войсками союзников и перемещения в советскую зону оккупации, пройдя спецпроверку при 1‐й запасной стрелковой дивизии, приказом по Смоленскому военному округу № 0331 от 15 декабря 1945 г. Сатиров был восстановлен в воинском звании младший лейтенант, а на основании следующего приказа № 0332 в тот же день уволен в запас.

Учитывая, что близких в Крыму не осталось, Георгий Николаевич решил поселиться у родственников в Москве. Состояние его здоровья, очевидно, не оставляло иного выбора. В последний период пребывания в одном из германских лагерей Сатиров был сброшен охранником в шахту и только чудом остался жив. К счастью, искусство пленного хирурга-чеха, сумевшего справиться с серьезнейшей черепно-мозговой травмой, возвратило его к жизни. Для этого врачам потребовалось восстановить утраченную костную ткань черепа площадью 10–15 кв. см[63].

15 июля 1945 г. из Германии пришла в Москву открытка Сатирова — первая за четыре года войны. В ней он, обращаясь к родным, писал: «Четыре долгих и страшных года прошло с тех пор, как мы расстались. Едва ли Вы считали меня в числе живых, да и сам я не верил в свою звезду. Вижу, что ошибся: я в рядах баловней судьбы. Итак, спешу сообщить. Я жив и почти невредим. Надеюсь скоро свидеться и рассказать обо всем, что пережил…»[64].

Первый год после возвращения из Германии он не мог работать и жил на пенсию по инвалидности, раз в три месяца подтверждая ее во ВТЭК. Клеймо бывшего военнопленного препятствовало трудоустройству на работу в области литературоведения. Только в 1958 г. ему удалось устроиться на должность заместителя главного редактора журнала «Физическая культура в школе». Сатиров публиковал статьи, участвовал в составе коллектива авторов в написании учебника для факультетов физического воспитания педагогических вузов «Теория и методика гимнастики» (М., 1971) и проч. Выйдя в 1970 г. на пенсию и оставив работу, он продолжал свои литературные занятия дома. Тяжелая болезнь, с которой он мужественно боролся, не прекращая трудиться почти до самых последних дней, привела к уходу из жизни 20 ноября 1981 г.

Близким и окружающим Сатиров запомнился как очень добрый, очень нежный и ласковый человек, одновременно сильный и мужественный. Он был эрудированным, умным и интересным собеседником, общение с которым доставляло неподдельное удовольствие. Георгий Николаевич «многое мог рассказать о событиях, в гуще которых всегда старался быть, начиная с первых дней революции и кончая последними годами его жизни, — вспоминает Э. С. Никольская. — Он слышал всех поэтов 20‐х годов, ценил Мейерхольда, очень любил Блока, лично видел и слышал всех наших государственных и общественных деятелей <…>. Обо всем у него было собственное суждение, всегда не лишенное логики и объективности»[65]. Не случайно в плену некоторые немцы принимали его за профессора.

Г. Н. Сатиров оставил после себя датированный 1947 г. труд «Систематика физического воспитания и педагогическая классификация физических упражнений», а также книгу для учителей и родителей о физической культуре, физическом воспитании и образовании, которые не были изданы. Автор был человеком совершенно «непробивным» и беспомощным по части устройства своих личных дел.

Мемуары о годах, проведенных в Германии, Сатиров, по утверждению его племянницы, начал писать вскоре после возвращения из плена. Не рассчитывая на то, что они могут быть в ближайшем будущем опубликованы, он не стремился в своем изложении увиденного и пережитого держаться в рамках цензурных требований. Работая над текстом много лет, Сатиров добивался литературного совершенства мемуаров. Будучи человеком исключительной требовательности к себе, он в конце концов счел, что все написанное им слишком далеко от идеала, и уничтожил рукопись. Но первоначальный вариант текста по счастливой случайности все же сохранился.

Вся эта история, по устным воспоминаниям Э. С. Никольской (13 мая 2001 г.), выглядит следующим образом. Сатиров проживал в одной квартире с племянницей до тех пор, пока не возникла необходимость ухаживать за пожилым близким родственником. Решено было отселить Георгия Николаевича в отдельную квартиру. Подготовка к переезду и связанные с этим сборы, как водится, сопровождались суетой. В один из моментов Э. С. Никольская увидела, что на полу валяется рассыпанная рукопись воспоминаний о плене. Опасаясь, что Сатиров может ее уничтожить, она подобрала ее и припрятала. Это был, по ее утверждению, первый вариант воспоминаний, подвергшийся позднейшим переработкам (в тексте появились отсутствовавшие ранее чертежи и проч.). С новыми редакциями мемуаров Г. Н. Сатиров знакомил Э. С. Никольскую у себя на квартире. Текст хранился в отдельной папке. Когда же после смерти автора она нашла и открыла эту папку, в ней лежали другие материалы, искомой же рукописи она так и не обнаружила.

Сохранившийся экземпляр Элеонора Сергеевна в декабре 1994 г. передала на хранение в ГИМ (вариант № 1), предварительно сделав с него машинописные копии. В архиве публикатора имеется сканированный текст перепечатки (вариант № 2), полученной от Э. С. Никольской. Очевидно, один из экземпляров, как упоминалось выше, и был передан в Гурзуф[66]. Фрагмент воспоминаний был в 2004 г. опубликован[67].

Воспоминания охватывают события с лета 1942 г. до момента отъезда в СССР из Франкфурта-на-Одере в конце августа 1945 г. В тексте варианта № 1 имеются погодовые хронологические разграничения: 1943, 1944, 1945, более подробные хронологические ориентиры отсутствуют, но частично восстанавливаются по упоминаемым событиям. Более подробная датировка появляется только в конце повествования, рассказывающего о последних днях пребывания в плену и репатриации. Не исключено, что автор мог вести в последние месяцы плена и после освобождения дневниковые записи (в тексте при изложении событий иногда встречаются слова «сегодня», «вчера», «третьего дня»).

На первом листе, который отличается от остальных сортом бумаги, имеется надпись: «Сатиров Г. Н. Райш. 1946–1950 г.». Автор использовал в названии транскрипцию гессенского диалекта, характерного для произношения тех немцев, с которыми он продолжительное время общался, находясь в рабочей команде в г. Дармштадте. Объяснения особенностей этого диалекта автор подробно дает в тексте рукописи. Публикатор посчитал допустимым, оставляя авторскую транскрипцию в тексте произведения, в названии все же дать привычное «Рейх» с тем, чтобы потенциальные читатели не затрудняли себя решением загадки при взгляде на обложку книги на магазинной полке. С этой же целью название дополнено подзаголовком.

Воспоминания беллетризированы, в них встречаются отдельные лирические отступления, эссе, иногда прямая речь передает диалоги, которые автор явно не мог слышать[68]. Это дает основание рассматривать текст и как мемуарное повествование, и как произведение документальной прозы, написанное хорошим литературным слогом, порой весьма образным и метафоричным.

Одна из особенностей изложения Сатирова — передача речи персонажей на языке оригинала (латиницей или в транскрипции кириллицей (с последующим переводом[69])). При этом автор весьма искусно передает языковое своеобразие лагерной среды. Историк А. В. Конопатченков применительно к другому типу лагерей — концентрационных — справедливо отмечает появление таких лингвистических конструкций, в которых для общения между узниками различных национальностей используются слова и выражения из разных языков — немецкого, испанского, русского, итальянского, польского[70].

Мемуарист — музейный работник, преподаватель и лектор (о чем лишний раз свидетельствуют многочисленные цитаты, ссылки, сравнения, употребления сложных понятий, оставленных без комментариев в расчете на эрудицию читателя), владел немецким, французским, некоторыми восточными языками. Отсюда больший круг общения в многонациональной лагерной среде, более обширная и разносторонняя информация. Он пересказывает содержание статей из немецких газет, агитматериалов, американских листовок на немецком языке, публикаций из французского журнала для военнопленных и проч. Очень любопытны описания немецких рабочих, мастеров, инженеров, охранников, медсестер, с которыми он имел возможность достаточно откровенно беседовать, а также солагерников, включая иностранцев (французов, голландцев, поляков и др.).

Название, выбранное автором, свидетельствует о том, что главный акцент его повествования смещен в сторону раскрытия и показа сущности нацистского режима. На примере судеб военнопленных, остарбайтеров, немецкого окружения он разъясняет предполагаемому читателю, «каков этот расчудесный Райш». Можно только предполагать, что, весьма вероятно, за этим стоит желание облегчить возможность публикации своего труда, затрагивающего запретную тему плена. Написанное Сатировым относится к той группе мемуаров доперестроечного времени, которые не прошли через сито советской цензуры. И если они и обнаруживают в себе самоцензурные ограничения, то в гораздо большей мере содержат информацию, не вписывающуюся в нормы политиздатовской и воениздатовской литературы.

По степени достоверности они близки мемуарам, авторы которых хорошо понимали, что их тексты не отвечают привычным канонам. Так, Ф. И. Чумаков в предисловии к своим воспоминаниям (1989), фрагмент которых был опубликован на страницах «Отечественных архивов»[71], писал: «В моих мемуарах нет „лакировки действительности“, как нет и „социалистического реализма“, что приводит к диссонансу по отношению ко многим произведениям о войне и плене, особенно плене»[72]. Другой мемуарист — Б. Н. Соколов — также считал нужным предупредить читателя: «В этой повести для себя я старался держаться истины. Поэтому как о народе, так и о себе я говорю не только хорошее. Это не так просто. Насколько мне известно, так обычно не пишут»[73].

Одно из самых ценных качеств Сатирова как мемуариста — способность в условиях жесткого военного противостояния не руководствоваться в оценке людей и явлений категориями «свой» — «чужой», умение критически относиться ко всему, что попадает в поле внимания, вне зависимости от общепринятых установок, честность и мужество в описании некоторых случаев поведения соотечественников, неприглядных черт национального характера (с. 198, 281–282).

К немцам и их порядкам он способен относиться непредвзято. Так, рисуя обстановку на фабрике «Дунлоп», ранее принадлежавшей английской фирме, но позже национализированной, он описывает идеальную чистоту производственных помещений, механизацию, электрификацию и автоматизацию производственных процессов, наличие для рабочих раздевалок, шкафчиков, душа и заканчивает признанием: «Да, ничего не скажешь: в этом отношении есть чему поучиться у немцев» (с. 223). Перемещаясь пешим порядком по дорогам Германии в советской оккупационной зоне, он не может скрыть своего восхищения: «Что за диво эта немецкая автострада! Ей-богу, трудно даже представить что-нибудь более совершенное» (с. 303).

Еще ранее, попав в госпиталь, где медсестры-немки ухаживали как за военнопленными, так и за немецкими солдатами, автор делится в отношении них следующим наблюдением: «Я не могу сказать дурного слова о наших медсестрах. Особенно нравится мне одна хорошая черта, присущая всем им: у них нет любимчиков. Одинаково добросовестно и пунктуально обслуживают они всех и каждого из раненых пленяг, независимо от цвета их глаз. Как это ни странно, нам они уделяет не меньше внимания, чем немцам» (с. 262).

Э. С. Никольская характеризует мировоззрение Сатирова следующим образом: «Г. Н. был настоящим патриотом своей Родины. Родиной он считал Россию — Россию в дореволюционных границах, которая стала Советским Союзом. Он не принимал сталинский режим, объективно оценивал все хорошее и плохое, происходящее в стране»[74]. Заметим, что в составе небольшого комплекса документов из его архива, поступившего в ГИМ, содержатся такие материалы, распространяемые в самиздате, как текст песни «Товарищ Сталин, Вы большой ученый…», статья Аугусто Панкальди, опубликованная в итальянской газете «Унита» 19 января 1963 г. и посвященная обзору положения советского изобразительного искусства после посещения Н. С. Хрущевым выставки «XXX лет МОСХа» в Манеже 1 декабря 1962 г., письмо Л. И. Брежневу, подписанное группой деятелей науки и искусства, встревоженных слухами о готовящейся реабилитации Сталина на XXIII съезде КПСС (14 февраля 1966 г.), «Открытое письмо» Ф. Ф. Раскольникова И. В. Сталину от 17 августа 1939 г. и др. Вместе с ними — малодоступная литература: сброшюрованная кустарным способом подборка журнальных вырезок и отдельные газетные страницы со стихотворениями Н. Гумилева, А. Ахматовой, М. Зенкевича, М. Кузмина, О. Мандельштама, В. Брюсова, И. Бунина, А. Крученых, В. Хлебникова, В. Каменского, И. Северянина, Т. Готье, Ш. Бодлера, П. Верлена, А. Рембо и т. п.

Г. Н. Сатиров, конечно же, не предстает в воспоминаниях критиком сложившегося к началу войны общественно-политического строя (в тексте мемуаров, повторюсь, легко можно обнаружить, наряду с возможно искренней симпатией идеалам Октября 1917 г., проявления самоцензуры), и тем не менее тот уровень правды, который содержится в его изложении, фактически ставит его в оппозицию к сталинской системе. Ну вот хотя бы такая картинка периода, предшествующего плену, которую рисует автор: «Нет, не забыть мне трагической маски солдата, отступавшего с нами на Севастополь. Помню, как подрался он с двумя матросами и как помирился с ними, как обнимались они втроем и плакали навзрыд, без конца повторяя все одну и ту же фразу:

— Продали нас, братки, продали. Продал нас Сталин, продали генералы и комиссары. Никому-то мы не нужны: все отступились от нас, все покинули нас. И остались мы одни: без генералов и комиссаров, без командиров и политруков, без танков и самолетов, без пушек и патронов. Продали нас, братки, продали.

Этот плач разносился над берегом, сливаясь с элегическим рокотом волн. Это горе не залить вином, шумными потоками низвергавшимся в те дни в черное-черное море.

Потом кончился драп и началась фаза окружения. И снова тот же лейтмотив прозвучал над морем: „Продали нас, братки, продали“. Но он звучит глуше, потому что боль сильнее.

И вот, наконец, третья фаза: пленение и рабство. И опять этот плач, перешедший потом в тихий стон бессловесных животных (ибо плен лишил нас почти всего человеческого).

Нет, не забыть тех трагических дней. Воистину, это была трагедия, то есть песнь о козлах, влекомых в Райш на заклание» (с. 132)[75]. Не поостерегся автор привести в тексте мемуаров и один из типичных образчиков скудоумия, свойственного иным политработникам, выставив обладателей этой военной профессии в довольно непривлекательном виде (с. 315). Явную оппозицию он составляет подозрительности и жестокосердию в отношении репатриантов, когда вспоминает: «В пути потеряли шестерых. Нет, они не убежали, не дезертировали. Они ушли из жизни навсегда: двое утопилось, двое повесилось, один отравился, один перерезал себе горло бритвой. Когда старшему лейтенанту, командовавшему нашим батальоном, сообщили о шести самоубийцах, он сказал, не задумываясь: „Собакам — собачья смерть. Раз покончил с собой, значит, виноват перед Родиной. Туда им дорога!“ Но старший лейтенант — невежда: он не знает психологии, не понимает и не хочет понять, что творится в душе бывшего пленяги, пережившего ужасы Райша и бредущего сейчас к пенатам своим. Нет, закоренелый негодяй, подлый изменник и предатель, всякого рода продажная тварь цепко держится за жизнь. Человек, лишенный моральных устоев, никогда не решится учинить над собой насильственную смерть. Легко расстаются с жизнью только невинные души, чувствительные натуры, идейные люди. Именно такими и были эти шестеро, покинувшие нас в пути» (с. 305). Не умалчивает Сатиров и о таком характерном феномене, как нежелание большинства репатриантов после освобождения спешить сообщать о себе родным, что вызывалось боязнью их расстроить, если вдруг волею судьбы они последуют в направлении Колымы (с. 318).

Не скрывает он и случаев проявления отнюдь не патриотичного отношения к пленным со стороны местного населения в первые месяцы войны: «Нахватавшие всякого советского добра колхозники издевательски кричали вслед нам: „Что, навоевались, сталинские иксососы? С голоду теперь подыхаете? Так пусть вас Сталин кормит!“» (с. 188). Наряду с комплиментами национальному характеру Сатиров имеет мужество высказать и горькие критические суждения в отношении соотечественников (с. 198), упоминает о случаях национальной вражды в среде военнопленных, оскорбительного отношения русских к представителям нацменьшинств. В тексте встречаются факты, не только иллюстрирующие взаимопомощь лагерников, но и свидетельствующие об острых конфликтах на бытовой почве. Все это также не соответствовало общепринятым канонам.

В период послевоенной кампании борьбы с «космополитизмом» автор безбоязненно пишет о сердечности швейцарских пограничников, пытавшихся препятствовать выдаче беглецов-военнопленных немецким властям, с симпатией отзывается об американских солдатах, с которыми сталкивался в зоне оккупации Германии. Упоминает о возникших на исходе войны сильных проамериканских и антиколхозных настроениях главным образом у пленных украинцев из села, осуждает так называемый «квасной патриотизм» (с. 175, 292, 237, 317).

К фрагментам, к которым могли быть предъявлены самые жесткие цензурные требования, относится и описание «свободной, легкой, веселой, гульливой» жизни советских военнопленных в период после освобождения и до репатриации. В этой связи абсолютно цензурно непроходимыми представляются рассказы о случаях уступки и даже продажи репатриантами сожительствующих с ними русских девушек американским солдатам и о сочувственном отношении слушателей этих рассказов к персонажам, совершившим эти «торговые сделки» (с. 320). Не менее «колоритны» и другие непубликабельные эпизоды. Данная часть воспоминаний заслуживает особого внимания. Весьма симптоматично, что самый большой фрагмент — 23 страницы отсутствующего (утраченного) текста — относится к изложению событий данного периода. Без всякого сомнения, это досадная и невосполнимая, увы, потеря. Но даже то, что уцелело, в известной мере заполняет лакуны, оставленные многими мемуаристами, предпочитавшими не слишком откровенничать и обходить стороной щекотливые темы.

Вместе с тем у автора встречаются и такие пассажи: «В нашем русском бараке настроение в общем хорошее. Ребята мигом раздолбают всякого пленягу, в словах которого почуют хоть легкий привкус антисоветчины» (с. 105). Однако, сообщая о случае согласия одного из военнопленных, вошедшего в доверие к гестаповскому начальству, получить статус фольксдойча, Сатиров не изображает отношение к такому поступку как всеобщее безоговорочное осуждение. Авторская фразеологическая конструкция предполагает, что мнения разделились приблизительно поровну (с. 198).

Мемуары содержат характерные для времени написания «оправдательные пассажи», связанные с вынужденной работой советских военнопленных в германской промышленности. Мотив «жизнь в плену хуже смерти» — также характерное проявление защитной реакции от государственного и общественного осуждения. Этот мотив, возможно, сказался и в передаваемом отношении к условиям лагерного содержания французских военнопленных, где сквозит некоторая доля пренебрежения, чуть ли не упрека, притом что они, безусловно занимая более высокую строчку в немецкой расовой «табели о рангах» и получая поддержку из дома и от Красного Креста, находились в привилегированном положении по сравнению с русскими пленными[76].

Саботаж и уклонения от работы на производстве описаны в таких сценах, которые заставляют усомниться в полной неспособности администрации наладить учет и контроль за трудовыми процессами. Иногда проявления либерализма со стороны лагерного начальства автор объясняет идеологической мотивацией (с. 93) и т. п. С другой стороны, мемуарист не обходит стороной тот факт, что после бомбежек и разрушений начальство госпиталя, где он находился на излечении, приняло решение разместить в одном помещении вместе с ранеными немецкими военнослужащими и их союзниками русских «пленяг» (с. 253). Отношение военнопленных к агитаторам РОА[77] также, очевидно, показано с несколько преувеличенной долей неприятия со стороны подавляющего большинства пленных. И это несмотря на то, что, действительно, процент тех, кто согласился вступить во «власовскую армию», был очень небольшим. Среди аргументов агитаторов отсутствуют действительные преступления сталинского режима, активно ими используемые, зато присутствуют легко разоблачаемые ложь и обман.

Автор иногда чуть-чуть «пересаливает» в демонстрации своей «советскости» (вне всякого сомнения искренней). Так, об открытии второго фронта он пишет: «У меня он вызывает двойственное чувство. С одной стороны, приятно и радостно: второй фронт приближает победу, уменьшает число жертв. С другой стороны, досадно, что не Советская армия перешагнет Рейн» (с. 223).

Текст не содержит того набора критических сентенций, который стал допустим в годы борьбы с культом личности, что свидетельствует в пользу того, что он писался до разоблачений преступлений сталинского режима на ХХ съезде КПСС (1956). Еще одно наблюдение. Вот как описывает автор гитлеровский режим: «Весь Райш усеян тюрьмами и каторжными концлагерями. В Немечине каждый шаг, любая мысль поставлены под контроль гештапо. Немец не может ни охнуть, ни вздохнуть без соизволения начальства. Слежка идет непрерывная: на заводе, на улице, в театре, в кино, в квартире, в поезде <…>. Явных и тайных полицаев „тьма-тьмущая“ <…> не говоря уже об огромном штате секретных агентов. Немец по улице-то идет содрогаясь и озираясь» (с. 195). Если бы автор писал эти строки после хрущевских разоблачений, он, очевидно, не мог не задуматься о том, что этот фрагмент будет воспринят как аллюзия.

Другой характерный эпизод. Мемуарист передает слова одного из своих солагерников по штрафному лагерю в Ганау: «Лучше 10 лет в советском концлагере, чем полгода в Ганау». После этого сообщает, что вынесший такое заключение собеседник имел опыт пребывания в советском исправительно-трудовом лагере. Однако далее выясняется, что он получил свой десятилетний срок за убийство родственника, а за ударную работу освободился лет через пять (с. 206). Оставляя открытым вопрос об обоснованности такого предпочтения при сравнении двух режимов, отметим то обстоятельство, что автор не находит возможным вспомнить о политических, а не уголовных сидельцах.

Встречаются строчки, в которых Сатиров с искренней симпатией вспоминает о Ленине, в то время как для «руководителя победоносной Красной армии» Сталина повода высказать аналогичные чувства не находится[78]. В тех случаях, когда его имя все же упоминается, оно не сопровождается восторгами и славословиями. В одном из них автор употребляет по отношению к вождю ироническую «титулатуру» «наш родной отец» (с. 315), однако предметом этой иронии служит незадачливый политработник с его убогим лексиконом.

Если придерживаться версии о создании рукописи в 1946–1950 гг. (следы более поздних редакций не обнаруживаются)[79], то следует признать, что автор очень сильно удалился от тех канонов изображения минувших трагических событий, которые установились в официальной советской литературе в послевоенный период. Можно предположить, что процессы переосмысления недавнего исторического прошлого, начавшиеся после ХХ съезда КПСС, заставляли его испытывать неудовлетворение написанным. Отсюда, возможно, и постоянные переделки, о чем посчитала нужным упомянуть племянница.

Г. Н. Сатиров, убежденный гуманист и интернационалист, очевидно, в период плена симпатизировал и панславистской идее, которую он и его единомышленники обсуждали в своем кругу. Но более значимыми для понимания личности мемуариста являются не его идеологические и мировоззренческие установки, а избранная им моральная линия лагерного поведения, обнаруживаемая в конкретных делах и поступках.

В плену автор не по обязанности и не из расчета на весьма призрачное поощрение в трудно прогнозируемом будущем, а исключительно в силу искренних антифашистских убеждений воздействовал на умы и души соотечественников, поддерживал в слабых и колеблющихся веру в торжество дела борьбы с нацизмом. Не призывами и увещеваниями, а собственным примером утверждал он идеалы справедливости и товарищеской солидарности против «волчьей морали», культ которой торжествовал в лагерной обстановке. Наблюдая жизнь в немецкой неволе, автор не скрывает неутешительных выводов (опять-таки не соответствующих пропагандистским установкам, проводником которых служила и советская проза). Г. Н. Сатиров при всей верности долгу, предпринимаемых побегах, уклонении от работы, а при случае и саботаже не пытается представить себя участником организованного Сопротивления, как это делали некоторые авторы, имея целью усилить реабилитирующие доводы для оправдания своего пребывания в плену. В его изложении кружок единомышленников хоть и ведет исподволь обработку пленных в патриотическом духе, но не изображается как какая-то организационная структура чуть ли не с уставом и правилами.

Весьма показательна для Сатирова реакция на увиденную в пути в период возвращения на родину толпу немцев, изгнанных поляками из Силезии. Вспоминая слова оскорбленной осенью 1941 г. насмешками двух молодых немецких солдат русской женщины, которая предсказала, что ее судьбу — голодной и скитающейся с малыми детьми — скоро разделят и немецкие женщины, мемуарист замечает: «И все-таки мне почему-то невесело от того, что исполнилось пророчество женщины из Ангары» (с. 323).

Подобная позиция позволяет нам гордиться подлинным величием духа, которое проявилось в мыслях и поступках таких наших соотечественников, как Г. Н. Сатиров, в обстановке, когда многие в своих действиях руководствовались своеобразно понятым «правом войны».

Мемуары Г. Н. Сатирова дают весьма богатый материал для тех, кто изучает проблемы, связанные с жизнью и бытом советских военнопленных в Германии. Особенно ценны зарисовки, характеризующие духовные помыслы, идеологические и нравственные ориентиры, определявшие их лагерное поведение. Представляет интерес и послевоенное осмысление феномена режима нацистской Германии, предпринятое русским интеллигентом не по заказу, а самостоятельно, по внутреннему побуждению, без использования идеологических штампов, на основании своего личного опыта.

М. Г. Николаев

РЕЙХ

ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМЕЦКОМ ПЛЕНЕ (1942–1945)

ГОД 1942

[Первые семь страниц текста отсутствуют, восьмая, очевидно, продолжает описание пребывания автора в рабочей команде на фабрике МАД (г. Дармштадт), выпускавшей оборудование для пивоваренной промышленности.]

…жженым желудем). С 12‐00 до 12‐30‐миттаг[80] (0,75 литра баланды, состоящей из воды, соли и прогнившей сушеной капусты). После 18‐00 ужин (та же баланда). В 20‐00 тагшишт[81] загоняется в сарай-барак и запирается на замок до утра.

Крадучись и озираясь, подходит ко мне немец-токарь.

— Во зинд зи хер?[82]

— Фон Кавказус[83].

— Зо? Сталин аух фон Кауказус, гельт?[84]

— Я, я[85].

— Сталин гут, нет вар? Роте арме аух гут. Кайн агент, Фриц Штайнбрешер ист кайн ферретер[86][87].

— А кто вас знает!

Весь цех заставлен станками и верстаками, монтирующейся и готовой продукцией. Всюду шнеки, триеры[88], подъемники, конвейеры, котлы, какие-то трубо- и воронкообразные аппараты. Все это скоро отправят на Brauerei und Malzfabriken[89], а пока используется нами для маскировки: сидишь в котле, пока мастер пинком не выгонит тебя из ферштека[90]. Моя работа называется Transport: погрузка и выгрузка, переноска и перевозка. Все прочие мои товарищи работают у токарных станков и верстаков.

Работа каторжная, а паек голодный. Все пленяги потеряли человеческий облик, выглядят призраками. Не слышно смеха, оживленной речи, шуток. Даже брани никогда не услышишь. Лишь одна мысль непрестанно сверлит мозг, лишь одно чувство гложет сердце: жрать, жрать!

Не умывшись, хлебаем вечернюю баланду. Потом, не раздеваясь, влезаем на койки. В 20‐00 нас запирают.

Спим ли? Нет, светлых, обновляющих снов не ведаем. Скорее это забытье, полубредовое состояние, а не сон.

Разговоров мало, да и те лишь о еде. «Ридна маты»[91] часто на устах. Но образ матери всегда ассоциируется с чем-нибудь вкусным, аппетитным, съедобным, что изготовлено ее руками. Например: «Ах, какие вареники варила моя мамочка!» Скажет и загрустит сердешный.

Да, гастро-элегические настроения — характерная черта нашего душевного состояния.

Слесарь Адам вертится около меня.

— Ну ви, гут?.. Я, я шлимм. Шлеште цайт. Аллес гет капут… Ну ви ин Русслянд?![92]

— Прима[93].

— Зо-о? Вифиль гельд руссише арбайта фердинт?[94]

— Генуг. Бис цвайтаузенд рубель[95][96].

— Цвайттаузенд! Ист маглишь?[97]

— Яволь!.. Унд дойче арбайтер?[98]

— Гелернта арбайта фуфцишь марке про вохе…Унд вас кёнен зи дафир кауфен?[99]

— О, айне менге шене динген[100].

— Вифиль костет гуте зонтаганцуг?[101]

— Бис хундерт рубель[102][103].

— Нет тойер. Бай унс аух бис хундерт марке[104].

— Я, абер русише арбайтер мер фердинт[105].

— Фрайлишь. Альзо зи майнен, дас руссише арбайта бесса лебт альс дойче?[106]

— Бин иберцойгт[107].

Из бюро вышел обермайстер. Адам поспешно отошел от меня.

Длинный высокий корпус глаголем. С другой стороны трехметровый каменный забор. Штахельдрат[108] по верхушке забора и по кровле корпуса. Узенькая дорожка, окаймленная с обеих сторон колючей проволокой. Она ведет из барака-сарая в кухню-столовую. Асфальтированный двор со штабелями железа, с газкоксом и брикетом. И нигде ни кустика, ни травинки. Так выглядит наш двор — wahrhaftige Gefängnis[109].

Вот схематический план[110]:

А — цех

Б — шмиде[111]

В — вахштубе[112]

Г — кладовая

Е — эссштубе[113]

Ж — кантине[114].

З — аборт[115].

И — целле[116].

К — наша камера.

Л — склады.

М — каменная стена (высота 3 м, по верху колючая проволока с козырьком).

За забором неведомая, невидимая жизнь. Слух улавливает гудки, топот, шелест, лепет. От взора скрыты даже печные трубы.

В углу — чудным видением — березка. И как затерявшегося в песках бедуина влечет к далекой пальме, так и мы тянемся к чахлой березке. Но, увы, перед нами преграда: кудрявая окружена штахельдратом.

Не потому ли, что русская?

Выталкивали из цеха вагон с готовой продукцией. Распахнулись ворота Кристалине-верке[117], будто открылся сезам в сказочный мир.

У нас во дворе МАД[118] — ни былинки, ни крапивы. Здесь — деревья в цвету, сочный газон, пышные розы и пионы. Зачарованный глаз «мысью»[119] перескакивает с ветки на ветку. Но немцы мигом пресекают наши попытки сорвать хоть один листочек.

— Лё-о-ос, сакраменто нох эмоль! Ауф! Феста![120]

Возвращаясь обратно, тайком собирали цветы и травы. Конечно, не из любви к чистому искусству, а… на потребу чреву. Вечером из собранных листиков и цветиков варили баланду. Многие страдали животами. Одному Варенику всё нипочем. Он ест да похваливает:

— Добрая баланда!

Вечером к бараку подошел бетрибсобманн[121][122] Монн.

— Ну ви, камараден?[123]

— Никс гут[124].

— Варум денн?[125]

— Никс эссен, иммер клёпфен[126].

— Я, я. Гляубишь. Аба канн никс махен. Кришь ист никс гут. Нет вар, камераден… Аба варум кришь, варум кришь? Руссише арбайта унд дойче арбайта — вир мюссен зо. Гельт[127].

Правой рукой он сжимает левую — символ дружбы и единства.

— Ну ви, Дармштадт гефельт инен?[128]

— Никс гут, — наш вечный рефрен.

— О-o, зи хабен кайн решт! Фрюер вар шёне штадт[129].

— Шен-шен, гут-гут! Лопоче, як той попка. Мини нема чого исты, а вин каже шен. Тоды шен, коды вин капут!

Тихий звездный вечер. Откуда-то издалека долетают до меня мягкие, робкие звуки. Прислушиваюсь… Ах, да это ветер доносит шепот напаши Рейна, дыхание спящей Лорелеи[130].

И вспомнился другой вечер. Здесь же, в этих местах. Вот так же сияли звезды, когда певец великой женственности бродил на берегах Рейна. Он тоже был скован, но скован лишь чувствами. Здесь он встретил чудесную русскую девушку, но не узнал в ней свою единственную любовь. Она ушла навсегда, а он, стеная и грустя, бросал в ночь тревожные призывы:

— Ася! Ася!

Никто не отозвался[131].

И мне в порыве чувств хочется крикнуть:

— Ася! Ася!

Но вместо отзыва:

— Аб! Лёс! Алле райн ине бараке. Шнелль, ду дрекише сау![132]

Во время миттага в дверях эссраума[133] появились две молоденькие немки. Их привел сам вахман[134]. Видимо, для того, чтобы показать унтерменшей[135] — русских.

Стоя или сидя на полу и, реже, на скамейке (их 2, а нас 50), мы вылизывали свою баланду, пользуясь иногда ложкой, а чаще языком, губами и пальцами.

Мы неприязненно смотрели на немок, они на нас с некоторой долей сентиментальности.

Потом немки переглянулись, и одна сказала другой:

— Аух ди меншен. Ганц нетте гезихьте[136].

Другая:

— Генау зо ви бай унс[137].

Рано утром загремел засов, распахнулись железные врата и раздался крик:

— Тавай!

Это наш коммандофюрер[138], прозванный Самураем. Он три года жил в России (конечно, шпионил) и знает несколько русских слов: тавай (т. е. «давай», иногда «вставай»), тикай, клеб, руки верш, бистро, малё ропота, кушать нет (сие последнее обрекает на голод).

Вахманы построили нас «драй-унд-драй» (ум драй, по три) и повели. Стук кандалов, истощенные и бледные лица, взгляд голодных, загнанных зверей — все это привлекло внимание прохожих. Немецкие чистоплюи презрительно смотрят на дрекише руссен[139]. Едва заскрипели ворота энтляузунганштальта[140], как вся наша орда ринулась во двор. В углу гора лушпаек и прочего мусора. Откуда только взялись силы — все наперегонки бросились к ней. Первым добежал самый старый — 50-летний Вареник. Он с размаху плюхнулся на кучу очисток и распростер свои руки-крылья.

— Мое, усе мое!

Его тянут за ноги, за руки, мнут его бока, а он свое:

— Нэ дам никому ни трохи. Усе мое!

Едва его оттащили в сторону.

Крик, шум, брань сменяются хрустом, чавканьем и прочими губно-язычными звуками. Карманы наполняются картофельными лушпайками, гнилыми капустными листиками.

Стою в сторонке. Из кочегарки выходит немец в бляуанцуге (спецовке).

— Вер зинд зи фон беруф?[141]

— Арбайтер[142].

— Гляубе нет. Зи зинд интеллигенте менш. Заген зи маль: зинд зи коммунист?[143]

— Найн[144].

Он не верит. Спрашиваю: почему?

Он:

— Разве беспартийный интеллигент может получить работу в России?

— Конечно, может. Большинство русских учителей, врачей, инженеров не состоит в партии.

— У нас не так. Если учитель, инженер или даже машинист паровоза не состоит в NSDAP[145]— его увольняют.

Продолжает расспрашивать. Я отмалчиваюсь.

— Зайен зи унбезоргт. Ишь бин кайн ферретер. Ишь бин коммунист[146].

Рассказывает о себе: звать — Макс, 35 лет, состоял в KPD[147] и был партработником. Четыре года сидел в кацете[148], а сейчас под гласным надзором гештапо[149]. Из разговора с Максом я убедился, что он хорошо знает классиков марксизма-ленинизма.

Скрывшись на минуту в кочегарке, он вынес бутерброд.

— Кушайте скорей, чтоб не заметили вахманы или банщик Ганс. (За передачу русскому пленяге кусочка хлеба немца сажают в тюрьму.)

— Знаете ли вы что-нибудь, — спросил Макс, — о битве под Харьковом? (немцы говорят: «Шарков»).

— Ровным счетом ничего. Газет нам не дают, найдут у кого-либо из нас немецкую газету — бьют.

Передает новости. Хвалит Тимошенко, считая его великим полководцем. Спрашивает:

— Нишьт вар?[150]

— Филляйхт, абер[151]… в Красной армии есть и более талантливые полководцы, а в ходе войны развернутся новые дарования.

— Я, я. Одно ясно, Германия потерпит поражение. Дойчлянд гет капут[152].

Подходит Ганс. Макс шепчет:

— Зайен зи форзиштишь. Эр ист фашист[153].

Ганс возмущен:

— Саурай[154]. Эти русские свиньи едят всякую пакость.

— Зи хабен хунгер, — отвечает Макс, — Унзере дойче камераден ин руссише гефангеншафт филляйшт махен дасзельбе[155].

Ганс подозрительно взглянул на Макса, потом на меня и, видно, что-то намотал себе на ус.

Адам многозначительно подмаргивает, хитровато улыбается. Иногда, проходя мимо, шепчет как бы невзначай:

— Эс лебе коммунизмус![156]

Своими намеками и экивоками он хочет, видимо, показать:

«Я, я, ишь вайс бешайд. Ду бист агент фон Сталин»[157].

Сегодня мимоходом он шепнул:

— Ишь аух коммунист[158].

— Я, я, ганц гевис, зи зинд нацист[159].

— Цум тойфель ден нацизмус, фардамте цойш. Ман мус Хитлер ауфхенген, ден феррюкте керль![160]

— Ви дюрфен зи ире фюрер бешимпфен![161]

— Ист нет майн фюрер. Ишь бекенне мишь ден коммунизмус[162].

За стеной, в немецкой кантине[163] бравурная радиомузыка.

— Вас ист нойес, Фалдин?[164]

— Вайс нет. Ум цвёльф зондерберихьт ОКВ. Филляйшьт Москау геноммен[165][166].

Сергей показывает ему кукиш.

— На, выкуси, альта гауна[167].

Гудок на обед. В кантине фанфарный марш, потом напыщенный голос диктора;

— Ахтунг, ахтунг. Хир ист Франкфурт-ам-Майн. Севастополь ист гефаллен![168]

Трагический финал второй Севастопольской эпопеи.

Но… как говаривал Н. Г. Чернышевский:

«Пусть будет, что будет, а будет и на нашей улице праздник!»

Под окном нашел смятый обрывок «Hessische Landeszeitung»[169][170].

Читаю: «Sewastopol — ist gefallen[171]. Deutsche Fahre weht über Stadt und Haven».

И дальше:

«Крупнейшая и неприступнейшая в мире морская крепость взята нашими солдатами. Остатки большевиков загнаны на Херсонский мыс[172] и уничтожены».

Мне как-то особенно горько слышать весть о падении Севастополя. Ведь я под его стенами был ранен и попал в плен.

Ничить трава жалощами,

А древо с тугою к земли преклонилось[173].

— Махт никс[174], — говорит токарь Фриц Штайнбрешер, — русские все равно будут здесь.

Нисколько не сомневаюсь. А он? Не кривит ли душою? Через полчаса Фриц подходит снова.

— Вы знакомы, камрад Шош[175], с советской сельскохозяйственной политикой?

— Знаком в главных чертах. А что?

— Вот какой вопрос. Я живу в Нидер-Рамштадте[176]. У меня там домик с садиком и маленьким огородом. Есть корова, свинья, кролики, куры. Как вы думаете, отберут у меня русские всё это, когда они придут сюда?

— Но почему? Разве вы юнкер, капиталист, кулак?[177]

— Нет, я потомственный пролетарий.

— Может быть, вы — нацист?

— Избави боже!

— Вы пользуетесь, вероятно, наемным трудом. Есть у вас батраки?

— Что вы, я обрабатываю землю своими руками и ничего не продаю.

— Тогда чего же вам бояться. Спите спокойно, русские вас не обидят. А может статься, выйдете в большие люди при русских.

Фалдин с комическим ужасом говорит:

— Ин Сибириен филь кальт, гельт? Ви канст ду, Сергей, ин Сибириен вонен? О, Сибириен ист шрекенслянд, нет вар, камраден[178].

— Вот бы тебя туда, слона толстозадого.

— Авось будет там. Заставят строить дорогу где-нибудь около Верхоянска.

— Вас, вас[179].

— Хрен тебе в глаз. Говорю: геен в Сибирь, в Верхоянск, понимаешь? Верхоянск шен штадт зибцишь град кальт, ферштанд?[180]

— О гот, гот! Ви шреклишь![181]

— Врешь, Сибирь шен. Ду фарен нах Сибирь, Фалдин?[182]

— Эррете мишь гот! Сибириен никс гут[183].

— Дох, чтоб ты сдох. В Сибири филь шпек унд гольд[184].

— О я ин Сибириен филь гольд. Дас вайс ишь ганц генау[185].

— Ду либен, Фалдин, шпек и гольд?

— Натирлишь, еда либт ден шпек унд гольд, ишь вайс бешайд. Сибириен ист Эльдорадо, нет? Аба ишь кан нишьт ди кельте фертраген унд майне фрау аух нет[186].

— Ишь иксосос[187], золото любит, а холода боится. Мечтает: всех русских на копи сошлю, а сам Европой буду править. Только врешь, поедешь в Сибирь со своей либе фрауей.

— Зо, камраден, Сибириен ист шрекенслянд, гельт. Аба бай унс, ин унзере дойче хаймат ист шен, вундербар, нет[188].

— О нет! Дойчлянд никс гут. Никс эссен, иммер клёпфен, унд иммер кальт[189].

Да, действительно кальт, как нигде в Сибири. Зябнем днем и ночью, зябнем в цеху, зябнем на койках. На дворе июль, в бараке, что сельдей в бочке, спим, не раздеваясь — а все-таки зябнем.

Или это от голода, от истощения, от тяжелого морального состояния?

Всё здесь никс гут: земля, дома, климат, люди. Всё здесь кальт! Солнце, луна, звезды, небо, воздух, стены и люди. Даже пташки не хотят жить в этой стране: не слышно их веселого щебетанья.

И оттого душа еще больше тоскует по воле и по родной небесной сини. «Как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ!»[190]

А если суждено увидеть не горы Кавказа, а снежные просторы Верхоянска?

Что ж, пусть Верхоянск, лишь бы не чужбина.

Мы всегда говорим в таких случаях: «Я Сибири не боюсь. Сибирь ведь тоже русская земля!»[191]

Бывают минуты, когда наши отупевшие головы и окаменевшие сердца восприимчивы не только к пищевым раздражителям. Иногда душа просит песен. И вот затянут пленяги какую-либо каторжную:

Не для меня придет весна.

Не для меня Дон разольется,

А сердце радостно забьется

Восторгом чувств не для меня[192].

Звуки песни вызывают слезы, рой воспоминаний о далекой отчизне. В такие минуты даже Камчатский острог кажется чем-то родным, желанным.

Вареник ругмя ругает колхозы.

— Разорили крестьянина, житья ему не стало в деревне.

— Что ж, тебе под немцами лучше?

— Не лучше. Но ведь сейчас война. Вот кончится война — тогда заживу. Выйду на волю, куплю себе землю, хату, коня, корову.

— Где ж ты купишь?

— Да тут, в Немечине.

Ишь размечтался, чертов куркуль. А на какие финики[193] купишь?

— Зароблю, я ведь сапожник.

— А вы, Вареник, программу NSDAP читали?

— Где ж мне ее прочитать?

— В цеху, на доске.

— Не разумею по-немецки.

— Жаль. Почитали бы — многое уразумели бы.

— А что там пишут?

— А вот что. Ни один недойч (Nichtdeutsche) не может быть гражданином Райха. Недойч не пользуется никакими правами и не может владеть собственностью. Так что оставьте ваши мечты о хате в Немечине. Вечными рабами будем, если только победят немцы.

Голодному, истерзанному, физически и морально истощенному пленяге особенно тяжелы ночные смены.

Похлебав в 17 час. 30 мин. баланду, сидишь, повесив голову, и ждешь с тревогой, когда вахман заорет ненавистное «арбайтен!»[194] Но ни пронзительный гудок, ни повторные крики вахмана не могут стронуть нас с места. И только удары и пинки заставляют подняться и понуро плестись в цех.

Медленно тянется ночь. Медленно еще и потому, что все свои слабые силы прилагаешь к тому, чтобы не работать, замаскироваться, скрыться в ферштеке[195]. Один глаз направлен на мастера, так и рыскающего по цеху в поисках укрывшихся от работы, а другой на стрелку стенных часов. Стоишь и напряженно смотришь до тех пор, пока все окружающие предметы не замелькают перед тобой в образе желанной пайки. Но, увы, встреча с нею произойдет не ранее 9 часов утра.

Хорошо еще, если сменный ночной мастер Педа Либишь. Этот спокойный, молчаливый немец со скорбными глазами не дерется, не кричит, не понукает. Он подойдет, блеснет очками, вздохнет и скажет:

— Я, я. Гут, гут. Иммер лянгзам, нет[196].

Ho иная интонация у Педы для беверте[197], то есть для тех, кто старательно работает ради экстрапайки[198]. Он остановится перед таким беверте, покачает головой и процедит сквозь зубы:

— Я, я. Гут, гут!

В этом «гут» есть что-то негативное, осуждающее. Оглянется беверте и как-то невольно замедлит свои действия, а то и вовсе бросит работу.

Фриц и Адам говорят, что Педа — старый член КПД[199]. В 1933 году он участвовал в антинацистском восстании в Пфунгштадте[200]. Сидел за это в тюрьме и в кацете, а сейчас под гласным надзором гештапо. Его родной брат — коммунист до сих пор в концлагере. Единственный сын Либиша убит на фронте. Виновником смерти сына Педа считает не русских, а Гитлера.

Ночью вышел я во двор. Взглянул на мерцающие звезды и почему-то вспомнил Огюста Бланки[201]. Увидев как-то звездочку из окна своей одиночки, французский революционер подумал: «На каждой звездочке есть город Париж, а в нем тюрьма, в которой томится Огюст Бланки».

Мои грустные размышления прервал Педа.

— Я, я, гут гут.

— Вас ист нойёс, камрад Либишь?[202]

— Вайс нет. Ишь лезе кайне цайтунген[203].

— Варум ден?[204]

— Аллес люге, аллес бетруг[205].

— Скажите, вы не родственник Юстуса Либиха?[206]

— Нет, только земляк. Недалеко отсюда, на Таунусринг, Либишь-гимназиум, в которой учился великий химик[207]. Перед гимназией памятник ему. Когда-то на весь мир славился химический факультет основанной Либихом в Дармштадте Politechnische Hochschule[208][209]. Раньше здесь учились сотни русских. Я был знаком со многими. Хорошие люди. Да, славное прошлое было у Дармштадта, у немецкого народа. Аба ешт аллес гет капут![210] Гибнет страна философов и поэтов, гибнет великий народ, гибнет его вековая культура. Я, я. Дойчлянд гет капут![211]

И вдруг, словно реквием отходящему миру, откуда-то из глубины ночи раздался минорный перезвон колоколов.

— Где это, камрад Либишь?

— Турмурглёкеншпиль. Старинные куранты на башне в замке великого герцога Hessen und bei Rhein[212]. Они играют через каждые 15 минут полный час — гимн, полчаса — отрывок из него, четверть часа — музыкальная фраза. Репертуар у них богатый: 24 различных мелодии, то есть каждый час — новая. Раньше на Рождество, Пасху, Троицу, тезоименитство великого герцога куранты играли особую, соответствующую торжественному случаю музыку. Ецт никс мер до. Дойчлянд гет капут![213]

6 часов утра. Смена. Выходя из цеха во двор, поворачиваем голову вправо. Там у забора — наша кудрявая. Там за забором — кок на церковном шпиле[214].

— Кок смотрит на нас, — говорит Беломар, — ветер с востока.

Жадно ловим его ласковое дыхание. Ищем в шелесте родные звуки.

Ожила и опутанная штахельдратом березка; затрепетали, залепетали ее серебристые листочки.

Мацукин — голубоглазый блондин. Ему лет тридцать. До войны — маляр, гуляка, игрок. Он красив, очень неглуп, но хитер и беспринципен свыше меры[215].

Стали мы примечать, что за последнее время он поздоровел, поправился, округлился. Все пленяги точно скелеты, а он словно огурчик.

В чем дело? На каких таких хлебах жиреет Мацукин?

Оказывается, на чужих.

Завел у нас очко, играет только на пайки. Ставят по 1/4 пайки и проигрывают ему всю. Отыгрываясь, спускают пайки за несколько дней вперед. На следующий день Мацукин собирает дань с неудачников. Никакие мольбы и просьбы тут не помогут. С бессердечием паука он вырывает пайку из рук голодного пленяги.

— Зачем, ребята, играете? Ведь он на руку нечист.

— Знаем сами, да больно хитер, не попадается. А попадется — дадим бубны.

Пустая похвальба. Мацукин щелчком убьет каждого, кто на него полезет.

— Как не стыдно, Мацукин, лишать голодного товарища пайки. Надо же совесть иметь!

— Вот еще проповедник сыскался. Какую-то совесть выдумал. На кой ляд мне твоя совесть? За нее, браток, и финика не дадут.

— Кабы были с совестью, — вторит ему Халим, — давно подохли бы. А по-моему, пусть каждый живет, как может.

Словом, homo homini lupus est[216]. Вот она, максима мацукиных и халимов.

Досаднее всего, что проделки Мацукина вызывают не гнев, а некоторое восхищение у молодых пленяг. «Вот, дескать, какой удивительный человек: обманщик, шулер, вор, но все это так ловко обделает, что не поймаешь, не придерешься. Артист, как есть артист!» Нашлись даже подражатели.

Страшно подумать, как рабские привычки начинают исподволь овладевать нами.

Александр Владимирович изливает свою обиду:

— Сергей думает, что я всегда сыт, потому что кох[217]. А разве я похож на сытого? Что с того, что я кох: я так же голоден, как все.

И вовсе не потому, что честен, потому что пикирнуть[218][219] нечего. Посудите сами, что я могу скамсить[220], кроме воды, соли, сушеной капусты, сушеного кольраби и молотого конского каштана. Других продуктов ведь нет. Да и эти Кайдль отпускает строго по норме и притом смотрит, чтобы не дай боже я не утащил щепотку соли. Ведь буквально так обстоит дело, вы сами знаете, Георгий. С сушеной капусты сыт не будешь, если даже украдешь ее котелок.

Шеф и Самурай всегда твердят нам: «Эссен гут, эссен прима!»[221]

Нечего сказать — прима, когда коху абсолютно нечего украсть.

Вернувшись с ночной, улегся на койку. Моя — на третьем ярусе.

Не спится. Думы о том, о сем, а больше о пайке. Томительные три часа до встречи с нею. «Так ждет любовник молодой минуты сладкого свиданья»[222].

Вздрогнул от лязга замка и от крика:

— Тавай!

Самурай лупит Петра Кривого и тащит его с койки.

— Пан, я болен. Пан, форштейн я кранк![223]

— Та, та, та! Яйца тольсти к… большой. Никс больной. Фауленца[224]. Саботаже.

— Пан, ей-богу, кранк!

— Никс кранк. Русски иммер эссен, иммер шпать унд никс ропота. Тикай![225]

Самурай толкает Петра в спину и ведет из барака.

Через час Петро возвращается.

— Ну что, отпустили?

— Отпустили, хотя и отлупили. Упал я в обморок. Вышел шеф, поглядел и крикнул: «Раус! Кушат нет. Кайн брот унд никс суп!»[226]

Каримов — баракенэльте[227], а по-нашему — полицай.

Нередко он орет на товарищей, угрожает, даже пытается ударить. Словом, лезет из кожи, чтобы доказать шефу и командофюреру свою преданность.

Работает он так, что немцы с тревогой поглядывают на него.

Ведь Геббельс и Лай[228] внушают своим землякам, будто они самые что ни на есть «арбайтслюстигсте унд арбайтефеигсте меншен ин дер вельт»[229]. Когда пленяга работает наравне с немцем, то шеф рычит на своих «фольксгеноссов»[230]: «Какие вы немцы, раз русские вас обгоняют. Вы хальбруссе или хальбполе!»[231] Чтобы не подвергнуться проверке расовой чистоты, немец вынужден или значительно повысить производительность труда, или сдерживать ретивых русаков.

Вот почему немцы часто говорят Каримову:

— Лянгзам, иммер лянгзам![232]

Куды там, Каримов не слушает их, он готов наизнанку вывернуться, в аборт[233] и обратно бегает рысью.

Славы ищет? Нет, экстрапайки.

Петра Кривого водили к врачу.

— Ну как, Петро, освободил доктор?

— Хиба ж это доктор, это полицай. Орет, толкает, бранится, дерется. Я и мундёра свово не скидал. Этот арц-полицай[234] посмотрел на меня сквозь окуляры да как крикнет: «Никс, шлим, арбай!»[235] Стукнул меня с размаха ногой по дупе[236] и выпихнул из кабинета.

20 часов. Дверь на запоре. Перед дверью символ нашего общественного положения — большая параша-кибель[237] без крышки.

Лежу на верхотуре, почти упираясь головой в железобетонную балку. Подо мной наш кох Александр Владимирович. Слышу его плавную речь.

— …и вот я лежу, голодный как цуцик. Ну разве не смешно, ребята!

— Пошел ты, кох, к своей одесской маме. Ха, ему смешно. Тут плакать хочется, да сил нет.

— Это ты верно говоришь, Сергей, что сил нет ни плакать, ни смеяться. А все ж таки смешно, как подумаешь. Ну посуди сам: вот перед тобой расквалифицированнейший повар и кондитер. Всю жизнь провел среди утонченнейших блюд и деликатесов. И вот теперь голоден, как та татарская собака. А я ведь потомственный кондитер. Мой отец был главным мастером в лучшей одесской конфизери[238]. Я сам вот с таких лет начал учиться кондитерскому делу и отлично знаю всю французскую рецептуру.

— Ну и жри ее. Авось сыт будешь.

— Кок, а кок! Ты торт испекти можешь?

— Хоть сейчас.

— Ну, ну!

— Что ну! Подай сюда муки, масла, сахару, яиц, ванили, шоколаду — через два часа получишь торт.

— Эх ма! Кабы дали мне муки да масла, я бы их так слопал. Ей-бо, без печева сглотнул бы.

— Что торт — баловство одно. А я, знаете, больше люблю подсолнечную халву. Вот немцы о ней понятия не имеют, а ведь вкусно.

— Нимцы люди тэмны. Ничого воны нэ бачилы. Тики и е в цей Нимечине, шо кольраби, та буряковый мармалат. А бачилы вы, хлопцы, яки у их бутерброты? Тонюсеньки, аж свитятся. А щоб галушкы, або, наприклад, халва, цэ воны нэ розумиють. Нэма людынской ижи[239] у цих нимцев. Що нэ кажы, а люды темны.

— Да, халва вещь хорошая. Но знаете ли, подсолнечная халва — эрзац. А настоящую халву мы готовили из аравийского семени, название которого сейчас не припомню. Вот та халва — цимес, как говорят у нас в Одессе, а подсолнечная — эрзац.

— Это подсолнух-то эрзац? Что ж, по-твоему, немецкий маргарин из угля лучше? Ты еще скажешь, кох, что русский ржаной хлеб — эрзац, а немецкий гольцброт[240] — натуральный продукт. Эх, кох, видно, сам ты эрзац.

— А вот еще хороши у нас в России пирожные. Помню, мама мне покупала «наполеон» и «микадо»[241]. Я очень любил их.

— Ишь чего захотел. А если [бы] маменька чудом каким доставила сюда торбу лушпаек — не стал бы кусать?

— Спрашиваешь. Ох, как рад бы был. Ах, мама, мам! Знаешь ли ты, о чем мечтает твой сын?

— А ты поплачь, может, мама и прилетит на крыльях утешить сынка. Эх, покусать бы чего. Комиссионка, дайте трохи лушпаек!

— Где мы их тебе возьмем?

— Вот видишь, лушпаек поганых нет. А ты говоришь: «микадо», «наполеон»!

— Эх, ребята, пропадем мы в Немечине!

— Подохнем, все здесь подохнем!

— Как есть все околеем. До нового года не доживем!

— Нэ бачиить нам ридной Украины!

— Сгинем, все сгинем тут!

— Бросьте, хлопцы, скулить. Не легче ведь от этого. Лучше расскажите, кто что знает. Все скорее забудешь муку.

— Забудешь ее, когда в нутре гложет.

— Братцы, кто читал «Как закалялась сталь»[242]?

— Ну, я.

— Расскажи.

— Не умею. Да и не помню.

— Эх вы, молодежь! Семилетки-десятилетки кончили, а рассказать толком не умеете. Вот гляди — я неграмотный, а от начала до конца расскажу «Как гартувалась сталь».

— Ты, Петро, лучше расскажи, как тебе глаз выбили.

— Ну, фрицы выбили.

— А може, за баланду с кем подрался?

— Пущай за баланду. Выбили, да и только. Словно бы как Соловью-разбойнику. Слыхали про Соловья-разбойника?

— Слыхали. А ты все равно расскажи.

— Да оно словно бы и не совсем как Соловью-разбойнику. Ведь Илья Муромец — наш русак, а Соловей-разбойник вроде поганого фрица. Ему бы, фрицу, надо было глаз выбить, а вышло так, что мне пришлось свой потерять!

— Да ты не тяни, рассказывай.

— Ну, ладно, слухайте. Едет полем Илья, а встреч ему мужики. «Куда едешь, браток?» — «Еду в Киев на весилля к князю Владимиру». — «Слышь, не езди Брянским лесом, там засел Соловей-разбойник. Свистит Соловей по-соловьиному, ажно деревья валятся». Не послушался Илья. Вот въезжает он в Брянский лес. А лес-то темный, дремучий. Кто был, хлопцы, в Брянском лесу?

— Я был. Сам оттуда.

— Лес-то, что твоя тайга! Верно говорю?.. Вот едет, значит, Илья. Вдруг как засвищет Соловей по-соловьиному. Испугался конь да как — шарах. Мало не свалился Илья. Обозлился тут он, скидывает свой ППШ[243] да как пальнет! Вышиб правый глаз Соловью, вот как мне фрицы. Привязал Соловья к седлу да поехал дальше. Вот въезжает он в стольный Киев, к самому дворцу князя Владимира направляет свово коня. У паратного встречают его лакеи и ведут в зало. А там столы уже накрыты для гулянки. И какой только ижи там нет! И борщ, и сало, и галушки, и котлеты, и халва, и «микадо», и «наполеон». Ну, словом, вся французская рецептура, — вот про которую сейчас кох говорил…

— Стало быть, и лягушки?

— Какие лягушки!.. Опомнись, князь-то Владимир, чать, православный, а не какой-нибудь мусью-жабоед.

— А вареники с сыром были?

— Были, были. И вареники были, и галушки, и пельмени. Одним словом, все было, окромя жаб, кольраби, сушеной капусты да как его…

— Скаркон, что-ли?

— Эскарго[244].

— Вот-вот. Оно самое.

— А про щи не сказал. Иль, по-твоему, князь Владимир брезговал русской пищей?

— Бач, бач, шо вин каже! Хиба шти ижа? Це все одно шо кольраби. Эгаль[245]. Володимир наш, кыивський князь, а в нас на Кыивщини шти нэ розумиють. Борщ — ось це смачна ижа.

— Да ладно тебе там, хитрожопый борщовник. А показали бы постные щи — небось облизывался бы… Откуда у нас, братцы, гетьвидмосковит[246] сыскался?.. Продолжай, Соловей-разбойник.

— И впрямь Соловей-разбойник. Ну, рассказывай.

— Нет мочи, хлопцы. Дали бы пожевать чего, до утра рассказывал бы.

— Ух, как хочется кусать. Ну хоть бы лушпаек.

— Держи карман шире. Тут и траве бы рад, да всю уже выщипали.

— Да, братки, скоро подохнем мы в этой распроклятой Дойчлянд.

— Видно, и вправду сыграем в ящик.

— Здесь нам будет и конец.

— Как есть все подохнем тут.

— Ой, лыхо нам, хлопци! Уси загинем у цей нимецькой неволи!

Неожиданно объявили о поголовном медицинском осмотре. Загнали нас в эсраум[247], заставили раздеться догола и построили в затылок. Врач стал на дистанцию вытянутой ноги от правофлангового. Спрятав руки за спину, он брезгливо разглядывал наши тощие телеса.

— Хенде хох![248]

Слова команды он дополнял пинками и бранью. Так, чтобы повернуть пленягу кругом, сей эскулап бил его ногой в живот или в бок и при этом рычал:

— Рум![249]

Потом отпихивал обследованного, толкая всей ступней в ягодицы.

— Вег! Нексте![250]

Медицинское обследование, скорее напоминавшее сеанс французского бокса[251], продолжалось не более 10 минут.

— Москау бальд капут. Нох айне, хёхстенс цво вохе унд данн кришь аус[252].

Так, брызжа слюной, Фалдин извергает свои сокровенные мечты.

Врешь, майне фрау. Позором для вас кончится Drang nach Osten[253], как кончился когда-то.

Четвертому Риму не быть![254]

Настанет день, не будет и следа

от ваших Постумов, быть может![255]

Так и кажется, что это написано сегодня.

Изо рта Фалдина летят брызги.

— Никс гуте камраден руссен. Кайне эрлишкайт. Иммер клауен, иммер штелен. Мусс аллес ферштекен. Хойте еманд фон майнем таше брот гекляут[256].

— Молодец, так вам и надо.

— Погоди, еще не так разбомбим: без штанов домой пойдете.

— Правильно, ребята. У русского не тронь, а у немца сам бог велел пикировать.

— Вас, вас?[257]

— Хрен тебе в глаз.

— Я-а-а. Хаб аух венишь брот[258].

— Хрен тебе в рот.

— Нед ферштее[259].

— Хреном по шее. Вот тогда, может быть, поймешь.

— Я-а. Ишь бин аух арме тойфель[260].

Подходит Педа Либишь.

— Вас ист денн лёс, Фалдин?[261].

— Руссен брот гекляут[262].

— Я, я. Гут, гут… Аба золль никс дем шеф заген. Ди арме лёйте иммер хабен хунгер[263].

Фалдин никому не сказал.

Cogito — ergo sum[264].

Sum ergo cogito[265].

Какая жизнь без мысли, без думы!

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать[266] (то есть чувствовать, любить).

Мыслить и любить — вот содержание полноценной жизни.

А мысль пленяги взлететь не может: она скована, как сковано тело.

Запереть мыслящего человека, истязать его физически и морально и вдобавок ко всему этому лишить духовной пищи — вот безмерная жестокость. Как тут не вспомнить свирепость мучителей Уголино[267].

Настанет день, и рухнет башня глада.

Тогда берегись, Tedesco Rugieri[268].

Непереносимы муки физического голода. Они превращают человека в бессловесное четвероногое. Шаришь воспаленными глазами, роешься в мусорке, тащишь всякое дерьмо в рот.

А разве духовный голод лучше? Нередко и он клонит долу очи пленяги, жаждущего пищи для ума. Найдешь в альтпапиркорбе[269] обрывок газеты или страничку журнала — и рад им, словно пайкам и лушпайкам. Заберешься куда-нибудь подальше от вахманских глаз и читаешь, пока вокруг не лягут сумеречные тени.

— Литератор!! — злобно говорит Мацукин. — Книгами да совестью питаешься.

— Видать, не все сало вытопили фрицы, в кишках еще осталось. Погоди, скоро выбросишь свои листочки в аборт.

— Без книги подохнешь и с книгой подохнешь. Как ни крутись, браток, а все равно сыграешь в ящик.

— Бог не выдаст, свинья не съест. Авось не подохну.

— Что же, ты средство какое знаешь? Говори, может, и нам поможет.

— Средства не знаю, а поддаваться психозу голода не стану. Печатное слово как раз и помогает мне бороться с ним.

— Вот антимонию развел. Сплошная черная магия.

— Не спасут, браток, и черные книги[270]. Все равно подохнешь с нами.

А я продолжал собирать клочки газет и журналов. Правда, это была геббельсовская печатная брехня, но я научился анатомировать ее и читать между строк. Кроме того, кое-что узнавал от Фрица и Адама, слушавших тайком советское и английское радио. Так постепенно, по кусочкам воссоздавалась правда о положении на фронтах, о внутренней политике фашистской Германии, о фактическом бесправии немцев-рабочих, об изуверском плане Гитлера уничтожить русский народ, о стремлении нацистов построить Neue Europa (Neue Ordnung in Europa)[271] по спартанскому образцу, то есть превратить всех ненемцев в илотов, добывающих материальные блага для нордических спартиатов.

Товарищи стали иногда обращаться с вопросами:

— А что наши, всё отступают или уже остановились?

— А как англичане?

— А где Сталин?

Число вопросов с каждым днем возрастало, беседы делались более частыми и продолжительными. В истерзанных пленяжьих душах, где почти вся интеллектуально-эмоциональная сфера подавлена пищевой доминантой, постепенно пробуждались проблески мысли. Правда, некоторые еще говорили:

— Нет, силен распроклятый немец. Не выдюжить нашим.

Но уже звучали и другие голоса:

— А может, и прав Сталин: победа будет за нами[272].

Многие не удовлетворялись и этой робко высказанной надеждой.

— Врешь, Петро, совсем не то говоришь. Скажи — Сталин прав: победа будет за нами!

Саша Сщенцов[273] возмущен своим напарником по станку Харисом Каримовым.

— Сволочь черножопая. Мало того, что он добровольно чистит немецкий аборт, чуть ли не языком вылизывает стульчаки. Теперь он вкалывает на станке так, что немцев оторопь берет.

— Это верно. Позавчера подошел ко мне Фриц Штайнбрешер: «Чего хочет добиться Каримов своей сверхскорой работой? Скажите ему, чтоб он замедлил темпы». Говорил Каримову. А что толку: он все равно свою линию тянет.

— Ну а что делать мне — напарнику Каримова?

— Как что? Уж не думаешь ли ты равняться на него? Или и тебе мерещится экстрапайка?

— Плевать я хотел на экстрапайку. Но ведь шеф скажет: «Варум-почему? Каримов гут арбай, и ты, дескать, мус гут арбай»[274].

— А ты плюнь и на дике швайн[275], и на черножопого гада.

— Да, тебе хорошо говорить. А как набьют морду да посадят в карцер без баланды и пайки!

— Ну и что ж такого? Не ты первый, не ты последний.

— Хорошо еще, если в карцер, а то, пожалуй, в гештапо за саботаж.

— Погоди, оторву Каримову голову да в немецкий аборт брошу.

— Гляди, какой герой сыскался. Небось скоро сам начнешь втыкать.

— Шалишь, брат. От моей работы немцам накладно будет. Знаешь, где мое рабочее место? Вон, по ту сторону карцера.

Саша Романов показал в сторону пленяжьей уборной. Там наше основное убежище, ферштек, рефушум[276], место для маскировки.

Яркое, но почему-то холодное солнце. После митагсбаланды[277] греемся во дворе. Петро Ткаченко и вся его «комиссионка» заняты поисками пищи.

— Брось, Петро, — говорит Беломар, — двор чисто выметен, ничего не найдешь.

Петро не отвечает. Вдруг из кучи металлических стружек он извлекает нечто. К нему спешит бывший конник по прозвищу Кронштадт.

— Ну что там, Кронштадт?

— Капуста.

— Много ли?

— Эскадрон.

— Хорошая?

— Комсоставская.

Адам смял газету и, мигнув мне, бросил под верстак. Улучив момент, я поднял ее. «Deutsche Allgemeine Zeitung»[278]. После ужина переводил ее ребятам и по-своему комментировал. Неожиданно вошел Самурай. Я не успел спрятать.

— Газета. Кто тавай?

— Нашел в альтпапиркорбе.

— Пошему?

— Курить, раухен.

Оторвал клочок, вытряс пыль из кармана и стал скручивать цигарку.

Водили в энтляузунганштальт. На сей раз почти каждый взял с собой торбочку. Куча мусора оказалась на том же месте. Как обычно, набросились на нее. Осторотенко посчастливилось выудить кость. Другой бы утаил от товарищей, а этот просиял и стал размахивать ею над головой.

— Ребята, гляди: мясо нашел!

Кинулись к Остротенко[279], чтобы вырвать из рук лакомый кусок, но счастливчик вовремя отбежал в сторону. Обласкав добычу нежным взглядом, он начал глодать ее на зависть всем.

— Как вкусно, хлопцы! Эх, давно я мясного духа не чуял.

Удачливее всех Вареник: он нашел большую банку, набитую каким-то густым жиром.

— Добрый жир, хлопчики. Теперь заживу.

И я запустил руку в кучу и вытащил толстенную книгу большого формата. Это комплект журнала «Die Woche»[280] за 1885 год. Теперь надолго хватит чтива.

Сунул книгу в Плаксунову торбу. Там килограмма 4 лушпаек. Плаксун рад, как ребенок конфетке.

— Вместе будем варить, Георгий.

Несли торбу по очереди.

Вареник продал и обменял часть жира. Взял у него и Беломар. Поев этого жира вместе с вареными лушпайками, он чуть не кончился.

— Ей-богу, Георгий, это какая-то отрута[281]. Ведь так недолго отдать концы.

А Вареник ест да похваливает:

— Ешь, Беломар, поправляйся. Добрый жир. Такого бы нам побольше.

— Дайте-ка посмотреть, что за жир.

Вареник протягивает банку из белой глины. Внутри — светло-коричневая жирная масса. На этикетке: «Salbe, für äusseren Gebrauch»[282].

— Ну что, Георгий?

— Ничего…

— Значит, добрый жир — можно пользоваться?

— Вполне. Это лучшее средство от чесотки[283].

— Ну ви гут?[284]

— Прима, Фриц, вундершен[285].

— Зо?[286]

— Яволь[287].Так нам хорошо, так расчудесно, что до Нового года все подохнем здесь.

Фриц смотрит mitleidig[288] и качает головой.

— Знаете, Шош, если победит Россия, вы вернетесь домой. Но если верх возьмет Германия, родины вам не видать.

Конечно, это истина. Кто же станет ее оспаривать? Однако слова Фрица чуточку меня покоробили. Собственно, не сами слова, а тон откровения, прозвучавший в них. Дескать, ты не совсем отчетливо представляешь это, потому что русский! Вот Фриц Штайнбрешер хорошо понимает обстановку, ибо он немец.

Многие немцы заражены идеей превосходства германской нации над другими народами Земли. Зараза проникла даже в умы антифашистски настроенных рабочих. Нет-нет да и сорвется у них с языка:

— Чистоплотнее немца нет никого на свете, умнее тоже. Немецкий рабочий — самый трудолюбивый и высокопроизводительный рабочий в мире.

Геббельс и Лай[289] играют на этой струнке.

Скрипнула дверь, ведущая из конторы в цех.

— Руе, шеф киммт[290], — шепчет встревоженный Педа по прозвищу Сакрамент (у него с языка не сходит «Sakramento noch emol»[291], поэтому мы дали ему эту кличку).

Немцы истово застучали молотками, засуетились около своих рабочих мест.

В цех вваливается туша, именуемая «Хер шеф Кишлер»[292]. Это высокий старик с оплывшей мордой, толстыми ляжками и гомерическим брюхом. Он едва влачит свои телеса, опираясь на суковатую палку.

Немцы подобострастно склоняют выи. Кишлер лает, подняв руку:

— Хайля!

— Хай Гитлер сдохнет! — громко произносит Саша Романов.

Шеф услышал. Кося глазом на Сашу, он что-то говорит обер-мастеру. Тот подлетает к Романову и, тыча в грудь ему кулаком, орет:

— Золль никс унзере дойче хитлербекенунгсгрусс анвенден. Мусс иммер заген: «Гутен морген одер гутен таг, майн либер херр шеф». Ферштанден?[293]

— Ист аух фауленца, — кричит шеф, — нексте цво вохе хальбрацион унд кайн табак![294]

Продолжая «физит», как говорят немцы, шеф остановился перед станком, на котором работает 15-летний лерлинг[295] Хайне. Вдруг Кишлер взмахнул палкой и, громко бранясь, ударил Хайне по правой руке, потом по левой и, наконец, по спине.

Оробевший малец понурил голову и опустил руки.

Окончив «физит», шеф удалился в бюро. Боязливо-льстивая маска мгновенно слетела с немецких лиц. Ленивее застучали молотки. К наказанному лерлингу крадется Халим.

— Ну ви, Хайне, шмект эс гут?[296]

— Ге форт, ляусбуб![297]

— А ду пригельбуб[298].

— Варум ляхст ду? Ибералль унд ибераус ист зо. Ин Русслянд аух зо[299].

— Никс зо. Ин Руслянд мастер клёпфт айнмаль — гляйш ин гефенгнис[300].

— Гляубе нет[301].

— Дох, чтоб ты сдох.

Инженер подобострастно склоняет голову перед шефом, мастер в три погибели гнется перед инженером, рабочий раболепствует перед мастером.

Но стоит сильным мира сего уйти за дверь — рептилия распрямляет свои позвонки. Последний по своему общественному положению немец, какой-нибудь золотарь, пресмыкающийся перед рогатым шупо[302], вдруг осознает в себе иберменша[303]. Он свысока смотрит на русского и требует, чтобы тот называл его не иначе как «херр Вальтер» или «херр Кайдль». А у этого херра ровно ничего нет за душой кроме хера.

Вот она, «лествица» классово-расовых отношений в ариизированной Германии.

— Вы неохотно и однословно отвечали на мои вопросы, — говорит Фриц Штайнбрешер, — но я сразу понял, кто вы.

Ему вторит Адам:

— Ваша сдержанность только подтвердила мои первые впечатления и предположения. Не пытайтесь возражать. Я замечаю, что вы имеете влияние на своих товарищей. А меня не бойтесь: я тоже коммунист.

Они думают, что я Agent von Stalin[304], имеющий секретное поручение вести пропаганду и завязать связи с подпольем.

Ах, если бы только существовало подполье! Но мне думается, что КПГ, как организованной политической силы, в Германии нет. Часть ее членов физически уничтожена, часть эмигрировала, часть в кацетах, часть покоричневела, а немалая часть уподобилась премудрому пескарю[305]. Что же касается таких людей, как Фриц и Адам, то у них ничего нет, кроме антифашистских взглядов и настроений. Во всяком случае, они не отваживаются на смелые поступки и серьезные действия.

Вспомнилась беседа с A. B. Поздняковым в 1940 г.

— Я, Георгий Николаевич, только что с пленума райкома партии. Слушали доклад члена ИККИ[306].

— Интересно?

— Очень. Оказывается, наша братская КПГ замечательно работает в подполье: печатаются газеты, разбрасываются листовки, действуют тайные радиопередатчики. Солдаты ненавидят фашистов. Если Гитлер нападет на нас, то немецкие солдаты повернут свое оружие против него.

— Болтовня.

— То есть как болтовня? Ведь это слова ответственного товарища, члена ИККИ.

— А болтает он безответственные благоглупости. Нам нужно рассчитывать только на свои силы, а не на помощь КПГ. Имейте в виду, что солдаты гитлеровской армии будут упорно драться с нами.

Вот где подлинная правда. С иллюзиями же и с шапкозакидательством надо жестоко бороться, ибо они могут дорого нам обойтись.

Эта беседа была перед войной. Сейчас вижу, что иллюзии тех лет нанесли нам огромный ущерб.

Фриц Штайнбрешер хочет выведать мое отношение к Германии, мои чувства к ней. Он начинает исподволь.

— Дойчлянд ист шене лянд, ништ вар?[307]

— Вас майнен зи: дойче натур?[308]

— Я, натур аух[309].

— Вайс нихт бешайд. Ихь кенне нур унзере галера унд зонст гар нихт[310].

— Унд дойче культур?[311]

— Фюр михь унд майне камраден дойче культур ист: хунгер, цвангзарбайт, целле, кацет, бешимфен унд книпель[312].

— Филляйшт, зи хассен Дойчлянд?[313]

— Об хас ихь?… Маг зайн. Я, ихь хасе… унд либе[314].

Россия — сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!..[315]

Кажется, Тибулл сказал: Amo et odo[316]. Вот слова, которыми можно выразить мое отношение к Германии. Люблю Германию, давшую человечеству сокровища гуманистической культуры. Ненавижу Германию, зачумленную человеконенавистничеством.

Бьет девять. Вожделенный час фриштыка[317].

С душевным трепетом приступаем к дележке паек. Плаксун перерезает килограммовую буханку вдоль, потом каждую половинку на три части. Пять частей он выкладывает в ряд, а от шестой отрезает добавки для уравновешивания паек.

— Ну как, добре?

Все горят нетерпением, но каждый боится промахнуться.

— Отбавь отсюда, добавь сюда.

— Ну теперь?

— Ця малэнька.

— Куда еще добавить?

— Кажись, равные. Ну давай, Беломар, отворачивайся.

— Кому?

— Мне.

— Кому?

— Тебе.

— Кому?

— Георгию.

— Кому?

— Гарасиму.

— Кому?

— Халиму.

— Всё, фетишь[318].

Начинается второй акт священнодействия. У каждого выработался свой ритуал, свои приемы обращения с пайкой. Удмурт (прозвище Вершинина) делит ее на 8 частей. Семь долек он рассовывает по карманам (через час по чайной ложке), а восьмую съедает тут же на месте. Проглотив кусочек, хлопнет себя по впадине, где полагается быть пузу, и скажет пресерьезно:

— Уф, наивься!

Быстро расправляется с пайкой Беломар. Слизнув последнюю крошку с ладони, он грустно скажет:

— Считай, день прошел, пайка съедена. Ждешь, ждешь этого мгновения, как светлого праздника, а счастье пролетит, как сон.

Машкин срезает ажурные листики. Они не толще ватмана. Обильно умастив их солью, ворованной у Кайдля, он старательно растирает ее черным пальцем. Потом сосредоточенно откусывает микрокусочки и долго со смаком жует.

— Мишка, — раздраженно говорит Саша Романов, — перестань! Прекрати свои фрицевские штучки. Кушай по-русски, а то сброшу с лавки.

— А тебе какое дело? Моя пайка, ем как хочу.

— Противно смотреть на твои немецкие манеры, точно фрауя[319] какая. Ты, наверно, не русский, а фольксдойч.

— Сам ты фольксдойч. А вот назло тебе буду есть как фройляйн.

— Ну и упрямый же ты осел. А ну, слазь с лавки!

Машкина спихивают на пол. Однако эта мера не помогает: он упорно продолжает свое колдовство с пайкой.

Садо (Васько), получив пайку, тут же прячет ее за пазуху, садится на корточки и сосет пустую трубку. С двумя вещами Садо не расстается: с котелком и с трубкой. В котелок он получит митагсбаланду и понесет ее в цех, маскируя себя и свое богатство. Потом сюда же вольют его вечернюю порцию. Садо поставит котелок на печку, всыпет сюда же искрошенную пайку и долго-долго мешает варево, подливая все время воду. Когда в 20‐00 прогонят в барак и запрут, кончится сейрам и начнется байрам[320] Садо.

Прячет пайку и Верченко. В будни он совсем не ест хлеба. Зато к воскресенью у него накапливается семь паек. Вот тут-то и наступает для Верченко великдень[321].

Но всех превзошел Гарасим Самборский. Сей охохлаченный поляк совсем не ест хлеба.

Чому?

Тому, шо вин дуже «мондрый»[322]. Вин бажае усих перемондрить: и нимцив, и русских, и навить смерть. Думка у його така: як переможе Гитлер — купляю соби хату на Украини; як переможе Сталин — купляю хаус у Нимечини та заживу бауэром. Так чи нэ так, а усё гарно[323].

Вот он и продает пайки, получает финики. Копит гроши для покупки хаты чи хауса. Скоро месяц, как Гарасим не прикладывался к пайке, питаясь одной баландой. Оголодал, отощал, а не сдается. Видно, вправду говорится, что мечта сильнее смерти.

А хлопцы издеваются над ним:

— Слышь, Гарасим! Говорят, что все хохлы больно хитрожопы. А уж хитрожопее тебя, почитай, нигде на свете нет.

Не так давно мы ругмя ругали Немечину еще и за то, что зябли днем, дрожали от холода ночью. Браним ее и теперь, но уже за удушливые ночи. Мы изнываем, гибнем, сходим с ума. Нет предела нашим мукам.

Яркое солнце накаляет за день крышу и стены. В запертый барак свежий воздух не поступает, ибо единственное окошечко с железной решеткой закупорено. Так как кубатура барака 60 м^3, а напихано в него 50 пленяг, то на каждого приходится 1,2 м^3. Открытая параша-кибель слишком мала для 50 человек. К середине ночи она наполняется до краев. Вонючая жидкость разливается по выщербленному цементному полу, подтекает под койки, забирается во все щели. Напоенный ее парами горячий воздух душит нас всю ночь напролет. Нечем дышать, некуда скрыться, негде преклонить голову свою.

О, если бы покой был на земле,

О, если бы покой найти в земле!

О. Хайям[324]

В журнале «Die Woche» за 1888 г., добытом мною в вошебойке, прочел роман о Евгении Савойском: Prinz Eugen — der edle Ritter[325]. Автор пишет, между прочим, о тактике «голой пустыни» или «выжженной земли», которую в XVII веке применили французы. Они жгли тогда немецкие города и села, опустошали поля, рубили виноградники, угоняли в рабство мирное население. Разумеется, автор с негодованием говорит об этой варварской тактике Людовика XIV[326].

Значит, Гитлер не оригинален и здесь. Правда, ученик превзошел учителя. Король-Солнце выглядит сейчас желторотым младенцем по сравнению с бесноватым фюрером.

Говорили о том, сколько дней может жить человек без пищи.

— Тыждень[327], — сказал Плаксун.

— Нет, больше, — возразил Беломар, — дней десять.

— А я знал человека, который голодал 40 дней.

— Брехня.

— Истинная правда. Помню даже фамилию: Шевелёв. Он болел язвой желудка. Врачи решили: «Оперировать поздно, безнадежно». Знакомый сказал: «Есть радикальное средство, но вы не выдержите». — «Какое?». — «Голодать». — «Выдержу». Сорок дней и сорок ночей ничего не ел. Вылечился.

— Совсем ничего не ел?

— Абсолютно.

— Чудно что-то. Даже не верится.

— Почти невероятно, а не выдумка.

Правда, одно дело, когда сам идешь на это, и совсем другое, когда тебя немцы морят голодом. Второе перенести гораздо труднее.

Помню, во дни юности мне приходилось часто голодать. Моя студенческая жизнь была перенасыщена голодовками. В те годы я ел три, а иногда два раза в неделю. Голодал я и позже, но уже, правда, с целью закаливания. Однажды, это было в Свердловске в 1932 году, я в течение 10 суток ничего не ел и не пил. Перенес голодовку легко, на ногах, не бросая работы на Верх-Исетском заводе, куда каждый день ходил пешком из центра города.

Может быть, эта закалка сделала меня менее подверженным психозу голода.

Днем солнце накалило кровлю, стены, раздвижные железные двери. Вечер и ночь не принесли прохлады. В бараке невыносимая жара, спирающая грудь духота, вонь. В горле сухо, тело горит, нервы натянуты до предела.

А тут еще, неведомо по какой причине, у Вершинина заболел живот.

— Ребята, разрешите сходить в парашу!

— Лежи. Параша не для того дела.

— Ребята, мочи нет.

— Терпи. Раньше-то о чем думал? Мог бы сходить до восьми часов.

— Тогда не хотелось, а сейчас терпежу нет.

— Не знаю, откуда только у тебя берется. Тут по неделе не ходишь, а у него живот болит.

— Верно говоришь, ходить-то ведь нечем.

— Хлопцы, пустите! Ой, не могу больше!

— Тебе говорят, Удмурт, не смей!

Головы поднялись, руки протянулись к Вершинину, пытаясь его удержать. Он вырвался и присел над парашей. Зловонный воздух стал еще плотнее, гуще, удушливее.

— Сволочь, Удмурт черножопый! Видать, ты заодно с фрицами. Ты хочешь, чтоб мы задохнулись в бараке, как в душегубке!

Припадок безумной ярости охватил всех. Соскочив с коек, бросились к Вершинину и стали его бить, сопровождая удары истерическими воплями. Потом, свалив на землю, топтали Удмурта ногами. Били, топтали и выкрикивали злобные слова, выражавшие самые нелепые, сумасшедшие мысли. Можно было подумать, что он, единственно он — виновник всех наших несчастий.

— Ребята, не троньте, — взмолился Вершинин, — не бейте меня! Я накрою парашу своим одеялом.

— Вот тебе параша, вот тебе кибель. Из-за вас, черножопых, страдали раньше, страдаем теперь!

Расправа продолжалась.

Но вот затихли злобные крики, неистовые вопли. Наступила реакция.

В эту ночь никто не мог уснуть. Измученные пленяги долго ворочались на лежанках, метались, били ногами поперечину койки, всхлипывали, стонали, изрыгали хулу всем и вся.

— За что? Чем виноват? Перед кем? За какую вину такие муки?

— Зачем я жив остался? Почему не подцепила меня на фронте поганая фрицевская пуля?

— Скорей бы подохнуть! Чем так мучиться, лучше смерть в газвагоне.

— Мамо, маты ридна! Чи чуешь ты, як стогне, як гине твоя кохана дитына?[328]

В команде есть люди, заслужившие благоволение шефа — экстрапайку. Но их немного, и они у нас не в чести. Каждый пленяга норовит учинить им какую-нибудь пакость, вынуть и спрятать резцы, утащить штангель[329] и лекала, пережечь мотор, испортить станок.

Подавляющее большинство нашего брата не работает, а маскируется, просиживает в аборте (уборной), прячется в кеселе (котле) или в других ферштеках (потайных местах). Когда же нас вылавливают и приводят к рабочим местам, мы заставляем станки работать вхолостую, ломаем сверла и резцы, долго их точим.

Отношение немцев к такому скрытому саботажу — презрительно-благожелательное. Презирая нас якобы за исконную русскую лень, они тычут нам в нос своим истинно немецким трудолюбием. Вместе с тем они довольны нашей медлительностью, ибо в противном случае шеф будет их подгонять. «Ду мусс иммер шаффен, дамит бевайзен, дасс дойче арбайтер ист арбайтслюстигсте менш ин дер вельт!»[330]

Они постоянно твердят нам: «Русские не умеют работать так, как работаем мы — немцы».

Многие пленяги поддерживают эту иллюзию, маскируя леностью саботаж. На днях подслушал беседу двух немцев.

— В России мужчины не работают, — говорит Филипп.

— Кто же пашет, плотничает, делает машины, доит коров? — удивляется Макс.

— Женщины.

— А что же делают мужчины?

— Пьют водку, дерутся или спят на печке, как медведи.

— Не может быть.

— Правда. Спроси любого русского.

— Беломар, ист дас вар?[331]

— Я, я. Штымп[332].

— Либе гот! Вундерзаме фольк[333].

Таково их знание России. Туманное и анекдотичное, как во времена Геродота[334].

Бетрибсобманн[335] Монн спрашивает о положении рабочих в России.

Рассказываю об оплачиваемых отпусках, государственном страховании, бесплатном лечении, санаториях и домах отдыха для трудящихся, пионерских лагерях, школах и о многом другом. Монн сомневается, недоверчиво качает головой.

— Неужели все это действительно есть в России?

— Конечно, есть и было бы еще больше, если бы вы не напали на нас.

Фриц говорит, что Монн хороший человек, но голова у него не совсем в порядке. Я не раз убеждался в справедливости этой оценки. Действительно, мозги у Монна немножко набекрень. Самые несовместимые понятия и явления легко укладываются в его черепной коробке. Помню, он как-то на днях восторженно говорил о Карле Либкнехте, Розе Люксембург и Эрнсте Тельмане[336].

— Да, это настоящие вожди рабочего класса. Тельмана я много раз видел и слышал. Хороший человек. Он любим всем немецким народом. Ах, если бы Тельман был у власти, этой войны, конечно, не было. Ты знаешь, Шош, в 1914 году был убит мой отец, и я остался сиротой. Страшно подумать, что эта война может осиротить мою восьмилетнюю дочку.

Монн печально склонил голову. Потом он снова поднял ее и патетически воскликнул:

— Кришь ист никс гут. Унд варум золлен вир кемпфен? Ду бист арбайта, ишь аух арбайта. Альзо вир зинд бруда. Аба заг эмоль, Шош, варум кришь, варум кришь?[337]

— Я, я, Монн, варум кришь?

Монн смущен вопросом. Он не знает, что ответить. Но, подумав немного, уверенно утверждает:

— Во всем виноваты евреи. Это они затеяли войну.

— По-твоему, Монн, все евреи — сторонники войны?

— Все без исключения, потому что все они капиталисты..

— Стало быть, Карл Либкнехт и Роза Люксембург тоже капиталисты и поджигатели войны?

— Что ты, Шош, наш Карл и наша Роза всю жизнь боролись против войны, всегда выступали за мир между рабочими всех стран.

— Но ведь они — евреи.

— Нет, Шош, Либкнехт и Люксембург — чистокровные немцы.

— Евреи, Монн.

— А я тебе говорю, Шош, немцы. Не веришь? Подожди, я сейчас спрошу у Фрица Штайнбрешера — он знает.

Через три минуты Монн возвращается.

— Ты прав, Шош, они — евреи[338]. Впрочем, это не имеет никакого значения. Кто бы ни были по национальности Карл Либкнехт и Роза Люксембург — они наши учителя и подлинные вожди германского пролетариата!

Тут Монн делает головоломный скачок, заканчивая свою реплику аффектированным восклицанием:

— Ишь бин кайн фашист, аба ишь штербе фюр майн фюрер![339]

Монн все-таки добился некоторого облегчения для нас. Со вчерашнего дня барак стали запирать с помощью особого приспособления, исключающего необходимость плотно сдвигать обе половинки раздвижной двери. Сквозь образовавшуюся щель нельзя просунуть руку, но можно мочиться в парашу, стоящую снаружи. Другая параша с крышкой ставится внутри помещения.

Стало лучше еще и потому, что через щель в барак проходит некоторое количество свежего воздуха.

Утром выдали новые кандалы[340]. Они тяжелы и неудобны, ибо выдолблены из цельного куска дерева. К тому же эти гольц-пантоффель (так их называют немцы) спадают с ног и сильно стучат[341].

В полдень явился фотограф из гештапо. Посадив пленягу на табуретку, он совал ему в руки большую черную дощечку (30 × 40 см), которую заставлял плотно прижимать к груди. На дощечке мелом выведены фамилия и номер.

Голод подретушировал наши лица: молодые красивые парни выглядят дикими людьми. Конечно, приложит старания и фотограф-гештаповец. Очень возможно, что эти снимки поместят в немецком журнале с подписью: «Типы русских солдат и офицеров». А рядом, для сравнения, напечатают художественно исполненные портреты откормленных, вылощенных немецких вояк. Взглянет какая-нибудь Гретшен[342] на наши воспаленные лики и воскликнет:

— О, хайлиже Мари, вы шреклишь! Зинд кайне меншен[343].

Обермайстер поймал Вершинина и Сергея Ильяшенко: они систематически делали брак, тщательно его маскируя. Инженер орал, топал, угрожал отсылкой в гештапо, тюрьмой, штрафным и даже каторжным лагерем.

Действительно, достаточно одного его слова, чтобы любого из нас не только упрятали в Бухенвальд, но и отправили на виселицу. Ведь мы, русские военнопленные, фактически вне закона. Нет никаких правил, которые охраняли бы нашу жизнь и ограничивали произвол властей.

К счастью для Вершинина и Ильяшенко, альтешеф[344] болен. Инженер же ограничился сравнительно мягким наказанием: он заключил их на трое суток в карцер.

Всех по очереди вызывали в вахштубе[345], где сидел гештаповский дактилоскопист. Он сделал оттиски с большого и указательного пальцев.

Эта унизительная процедура широко применяется в Германии. Ей подвергаются все немцы, даже правоверные нацисты. В паспорте каждого райхсдойча[346], наряду с данными о чистоте крови до энного поколения, есть фотография с номером на груди и дактилоскопия[347].

Вот она, «страна истинного социализма», где каждого гражданина трактуют как арестанта. Вот он, «Neue Ordnung in Europa», строящийся по образцу тотального концлагеря.

Наш аборт очень маленький. Низенькая дверь не прикрывает даже голов сидящих пленяг. Чтобы проходящие через двор немцы не замечали нас, садимся рядком прямо на пол. Так накапливается до 15 человек. Сидим, пока не подкрадется мастер и не крикнет в упор:

— Лёс! Раус! Работа!

Приглашение дуплируется, то есть дублируется ударом по дупе.

Несколько минут уборная пуста, но скоро заполняется вновь. Кто-нибудь стоит на страже. Остальные сидят на полу и передают друг другу всякого рода параши (слухи). Так в жаркий летний день сидят на корточках под навесом аркадаши[348] и разводят хабары[349], лениво потягивая трубки.

Но вот беда — трубки пусты, в карманах ни табачинки.

Входит Ткаченко и разжимает кулак: на ладони три бычка.

— Где подцепил, Петро?

— Пид станком.

— Петро, сорок!

— Петро, двадцать!

— Десять![350]

— Оставь, Петро, хоть разок потянуть.

— Ладно, Беломар, оставлю.

Нетерпеливо ждем очереди, не сводя глаз с дымка и жадно втягивая его ароматный дух.

— Я сегодня десятый раз в аборте, — с гордостью говорит Ткаченко.

— Вот удивил, да я семнадцатый. А всего просидел сегодня в уборной больше четырех часов.

— А я, почитай, уже тридцатый раз.

Коллективно раскуренная цигарка только разожгла аппетит.

— Хлопцы, давайте трясти карманы, авось наберем на тоненькую.

Карманы выворачиваются, и на свет божий извлекаются крохотные табачинки, перемешанные с пылью; с миру по крошке — скрутили цигарку.

— Шухер, алярм!

Все зашевелились, многие расстегнули портки.

— Энтварнунг[351], — раздается ободряющий голос стремача, — ошибка.

Входят Самборский и Геращенко. Они неразлучны и во всем похожи друг на друга. Заходят только на минутку: курнут и живо к станкам. Беверте, как говорят немцы.

— Оставь докурить, Герасим.

— Нэ будэ.

Нашел у кого просить. У него зимой снега не выпросишь.

— Самборскому и мне не дашь потянуть?

— Ни, Беломар, нэ будэ.

— Эх ты, хохол хитрожопый! На хаус собираешь? Нэ будэ. Погорит твой хаус вместе с Райшем.

Во второй половине дня на МАД прибыла группа гештаповцев. Сам заместитель начальника гештапо Юго-Западной Германии удостоил нас посещением. Команду вывели во двор и построили «драй-унд-драй». Против нас картинно стали баннфюреры, штурмбаннфюреры и оберштурмбаннфюреры[352], а также Дикеншвайн и Самурай.

— Ахтунг! Мице аб![353]

Все замерли.

Из толпы гештаповцев вышел переводчик (противная образина, русский белогвардеец). Пункт за пунктом прочел нам правила поведения никсдойчев на территории Гросдойчлянд. Читал громко, внятно, раздельно. Как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой.

Правил много, но любое из них заканчивается стереотипным: «Не дозволено, запрещено под страхом сурового наказания».

Особенно пикантно прозвучал один из последних параграфов: «Запрещаются сношения с немецкими женщинами и девушками. Нарушение этого правила наказуется смертью».

Страшное слово показалось нам смешным. «Пошел ты к… со своими доскогрудыми фрауями. Глядеть на них тошно. Пайку сюда подай, иксосос!»

Пайка — вот кумир пленяги, его принцесса грез, его прекрасная Дама. Все прочее — реникса (чепуха). Любовные утехи? Да ведь это нечто трансцендентальное. Они не задевают ни чувств, ни чувственности, они не доходят до сознания. Не слышно столь обычных в мужской среде рассказов о любовных похождениях, анекдотов для некурящих, скабрезных шуток и забавок. Даже матерится наш брат пленяга редко и как-то лениво. Барков ушел куда-то в тень: забыты его прелестные поэмы с фривольным содержанием. А если кто и затянет «Луку М. ищева»[354], его тут же прервут:

— Брось, Сергей. Лучше расскажи, как у вас в Сибири варят пельмени и пекут паляницу[355].

На МАД есть целле (карцер). Шеф может заключить в него любого своего рабочего, даже если он самой что ни на есть густопсово-нордической расы. Но в основном клиентами сего воспитательного учреждения являемся мы — русские пленные.

Наш карцер — крошечная сырая каморка. Она без окон и без всяких других источников света. В целле совершеннейшая система звукоизоляции и светомаскировки: слышать можно только самого себя, а видеть ничего нельзя. Для вентиляции устроен специальный кривоколенный ход в толстой стене.

Карцер настолько тесен, что сидеть можно, только поджав ноги. Когда же в целле двое, им все время приходится стоять.

Знаю по собственному опыту, как нелегко выстоять 24 часа в этом застенке. А ведь это не предел: некоторые ребята сидели здесь по трое суток.

Адам сунул «Schwarzes Korps»[356]. Это орган имперского главного управления войск СС (Reichshauptamt Waffen SS)[357]. Газета рассчитана на эсэсовцев и поэтому откровенно выбалтывает кое-какие фашистские замыслы. Многое можно прочесть между строк.

Вот военно-политический обзор. Он посвящен текущему наступлению на юге. Гитлеровские вояки стремятся прорваться в двух направлениях.

Одно направление имеет целью выходом к Сталинграду перерезать Волгу. Американские товары, пишет эсэсовский писака, ввозятся в Россию водно-железнодорожным путем: Персидский залив — Трансперсидская железная дорога — Каспийское море — Волга. По Волге же идет бакинская нефть для фронта и тыла. Перерезав эту водную артерию, немцы надеются закрыть доступ в СССР англо-американским товарам и бакинской нефти, а тем самым задушить Россию. «Мы не пойдем на Москву, — пишет эсэсовский борзописец, — она нам не нужна (видно, солоно пришлось под Москвой). Мы ее обойдем с юга и все равно поставим на колени».

Второе направление, по мнению «Schwarzes Korps», должно обеспечить немцам выход к Баку. Захватив Кавказ, гитлеровцы рассчитывают лишить Россию нефти и марганца. Они уверены, что в тот момент, когда вермахт появится в Закавказье, Турция выступит на стороне «Оси»[358]. С помощью пятой колонны будут быстро захвачены Ирак, Сирия, Палестина, Йемен, Саудовская Аравия, Иран, Афганистан. Объединенные немецко-турецкие войска достигнут Индии и Суэцкого канала. Одновременно начнут наступление дивизии Роммеля в Африке[359] и японские силы на Дальнем Востоке. В результате этих действий Британская корона лишится всех своих колоний, Средиземное и Черное моря превратятся во внутренние немецкие бассейны, Empire[360] распадется, а Россия останется только как историческое понятие.

Так «Schwarzes Korps» делится с эсэсовцами своими черными замыслами.

Но, как говорится,

Гладко вышло на бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить[361].

Каримова не узнаю: от работы уклоняется, маскируется, подолгу просиживает в уборной, хотя совсем не курит.

Словом, «человек меняет кожу»[362].

Что на него подействовало: угрозы Саши Романова, насмешки товарищей, пример образцовых маскировщиков и кранковщиков, наши ли попытки усовестить и убедить?

Не знаю. Но, вероятно, не только это. Каримов — неглупый парень. Он, видимо, понял, что, сколько бы ни вопили немцы о близкой победе их оружия, Райш по-прежнему трещит по всем швам и расползается.

Как бы то ни было, а Каримов стал другим человеком. Мастер орет на него и лупит почем зря за «мале рапота», шеф воздействует карцером и хальбрационом[363], командофюрер лишил его высокого звания баракенельтесте.

Искренно ли раскаяние? Не уверен. Посмотрим, как поведет себя в дальнейшем наша Магдалина[364] в штанах.

Ordnung und Sauberkeit — unsere Ehre[365]. Так гласит плакат на стене.

По правде сказать, в цехах МАД он звучит как ирония. Здесь нет ни порядка, ни особенной чистоты, а в производственном процессе — чистейший хаос.

— Это правда, — соглашается Монн, — что на МАД устаревшие станки, допотопные методы производства. Но работать здесь легче. На других фабриках — Банбедарф, Демаг, Локверке, Мерк, Рем унд Хаас[366] и др. — самое современное оборудование, рациональные методы работы, чистота и порядок. Только я не хочу, чтобы Арбайтсамт[367] перевел меня туда: там у рабочего выжимают все соки.

— Да и вы пожалеете, — прибавляет Шош Пардонна, — если окажетесь там. На тех фабриках от русских требуют больше, а бьют крепче. Я-то знаю. На МАД спокойнее. Унзере юнгешеф ист дох глёйбише унд гуте менш[368].

Ну и хорошо, что нет Ordnung’а[369] на МАД. Его отсутствие нам в[о] благо. Больше порядка — больше работы, крепче побои, меньше возможностей маскироваться, труднее саботировать.

Ordo ex chao[370], гласит масонский девиз. Мы стремимся к другому: Chao ex ordo.

— Ду ин Педабож гевезен?[371] — спросил Пардонна.

— Во ист ден Педабож?[372]

— Ин Русслянд[373].

— Хаб кайне анунг. Филяйхт кляйне штадт?[374]

— Нет кляйне штадт. Ист гроссе штадт[375].

— Педабош ист гросе штадт? Вайс нихьт бешайд: Хаб нимальс гехерт[376].

— Визо? Педабож?… А, Петербург, Петроград, Ленинград.

— Я, я. Ецт Ленинград, аба фрюэр Педабож[377].

Наше первое знакомство с Пардонна началось со следующего диалога:

— Ви хайст ду?[378]

— Георгий.

— Кеоки, Кеоки. Ишь канн ништ аусшпрешен[379].

— Ауф дойч, — вспомнил я школьные уроки, — дас хайст Георг[380].

— Кеок, Кеок. Ман канн ди цунге цербрешен. Хаст гезагт ауф дойч Кеок? Аба ин Дойчлянд гибтс нет зо айне наме. Вильст ду дайне наме лятайнишь ауфшрайбен?[381]

Я написал мелом на верстаке: «Georg». Пардонна вгляделся в надпись и вдруг просиял:

— А, Шош! Вот это немецкое имя. А ты говорил Кеок. Такого имени у нас нет. А знаешь ли ты, что я тоже Шош? Мы с тобой тезки.

Однажды тот же Шош Пардонна (кстати, его фамилия пишется Pardonner[382]) сказал:

— Битте шен, холь эмоль хамма[383].

Я сначала ничего не понял. Едва-едва догадался (и то лишь тогда, когда Шош призвал на помощь язык жестов), что ему нужен был Hammer[384].

Гессенский или франконский Mundart[385], который называют также Mitteldeutsch[386], во многом отличается как от Hochdeutsch[387] (это Schriftsprache, т. е. литературный язык), так и от Niederdeutsch[388] (другое название — Plattdeutsch[389]).

Изучавшие немецкий язык в русской школе едва ли поймут дармштадтца или франкфуртца.

Вот некоторые примеры, характеризующие особенности (конечно, далеко не все) местного произношения:

emol вместо mal

schlafen —||— schlafen } a → o

obgeben —||— abgeben

hoim —||— heim

moin —||— mein } ei → oi

oin —||— ein

zwo вместо zwei } ei → o

Hamma —||— Hammer

rüba —||— rüber } er → a

Peda —||— Peter

runa —||— runter } ter → a

isch —||— ich

Krisch —||— Krig

zwonzisch —||— zwanzig } Isch-laut

Reisch —||— Reich

fufzisch —||— fünfzig Ich-laut

Sischerheit —||— Sicherheit

Frankfut —||— Frankfurt

Hambursch —||— Hamburg }r не звучит

Damstadt —||— Darmstadt

Haidlbersch —||— Heiddelberg

dusch —||— durch

Schosch —||— Georg

Reschen —||— Regen

Moschen —||— Morgen } g → sch (между «ш» и «ж»)

Verpfleschung —||— Verpflegung

Badei —||— Partei } t → d

Своеобразное употребление отрицаний nix и net (nischt говорят только интеллигенты): они ставятся обычно впереди сказуемого (например, «net runa gehen» вместо «gehen sie nicht runter».

Глагольные связки употребляются редко: nix gut Essen (Essen ist nicht gut). Du in Moskau gewesen (Bist du in Moskau gewesen).

Будущее время образуется с помощью глаголов wollen, sollen, können, müssen. Очень часто этой цели служит частица emol: Isch guck emol (Ich werde gucken).

Гессенцы совершенно не пользуются глаголом werden для образования Futurum[390] и всегда поправляют тех, кто пытается строить будущее время с помощью этого вспомогательного глагола.

Der, die, das употребляются не в качестве артиклей, а в качестве указательных местоимений (да и то чаще в форме des).

Благодаря этим особенностям гессенского говора я вначале совершенно не понимал немцев с МАД. Потом я нашел очень выгодной роль Ивана Непонимающего. Маскируясь «канниферштанством»[391], принесешь не ту вещь и не туда, куда приказали; сделаешь не то и не так, как сказано. Прикрываясь этой маской непонимания, ломаешь станок и портишь материал.

— Ду эзель, — кричит немец, — ду фердаммте цойшь, вида капут гемахт![392]

— Ишь никс капут ду заген зо работа. Ишь никс понимай.

Фалдина мы наградили кличкой «Майне фрау»: о чем бы ни зашла речь, он обязательно вставит панегирик жене.

— Майне фрау канн никс унхёфлишкайт фертраген. О, майне фрау, гут кохт, прима кохт. Майне фрау либт театер[393].

Словом, Der König im Thule und seine Buhle[394].

Это было бы очень трогательно, если бы мы не знали, почему Фалдин поет дифирамбы своей супруге. Дело в том, что его жена — дальняя родственница шефа. Разумеется, Кишлеру нет дела до нищего свояка: бетрибсфюрер не признает родства и не пускает Майне фрау даже на порог своего дома. Но чем больше третирует шеф Фалдина, тем сильнее старается arme Teufel[395][396] подчеркнуть свою близость к шефу.

Фалдин ни капли не похож на своего храброго тезку из «Фауста». Форалярм[397] приводит Элефант[398] (другое придуманное нами прозвище) в трепет, риштише алярм[399] — в паническое состояние. Хорошо петь мужественным голосом Bomben, Bomben auf England[400][401], но когда бомбы падают на «schöne Vaterland»[402], у Майне фрау — истерика.

Больше всего Элефант боится призыва в армию. Наш патриот воевать не хочет: куда спокойнее сидеть возле фрау. Однако душа его жаждет победы немецкого оружия. Зишь[403] вознесет Deutsche Volk[404] над миром (über alles in der Welt), и, кто знает, может быть, и Слону кое-что перепадет. В самом деле, почему бы фюреру не сделать Майне фрау владельцем поместья на Украине иди шефом крупного завода в Рутении (Белоруссии)?

Этот дар он охотно примет, но дарить свою кровь никому не хочет.

Его бросает в жар, когда соседу приносят призывную повестку: ведь могут вспомнить и Фалдина. В такие минуты Слон заражается антивоенной демагогией.

— Никс гут кришь, — говорит Майне фрау. — Дойче фольк унд унзере фюрер — вир волльтен нет ден кришь. Юден хабен шульд даран[405].

— Фалдин, варум дойче либен никс юден?[406]

— О, я, бештиммт. Майне фрау аух либт кайне юден[407].

— Абер варум? Почему? У вас общий язык, общая культура. Вообще, вы так похожи, что трудно отличить еврея от немца.

— Фердаммте цойш![408] Как можешь ты так говорить? Мы во всем различны, во всем противоположны. А не любим мы евреев за то, что они считают себя богоизбранным народом, народом-мессией.

— Ну да, как и вы.

— Евреи говорят, что они призваны богом построить новое вселенское царство на земле…

— А вы хотите установить новый порядок в Европе.

— Евреи хотят подчинить себе весь мир…

— И вы также.

— …и все народы превратить в рабов, а часть даже уничтожить. Ферштанден? О, юден никс гуте меншен[409].

— Ганц гут ферштанден. Ду хаст айн зельбстбильднис гемальт[410].

В цеху на стене большая доска. На доске программа NSDAP (National-sozialistische Deutsche Arbeiter Partei)[411]. Из каждой строчки так и прет дух реваншизма, милитаризма, империализма, расизма, дискриминации и сегрегации никсдойчев.

Ночью, пользуясь отсутствием сменного мастера, подхожу к доске.

Ко мне присоединяются Беломар, Романов и еще несколько человек. Читаю и перевожу отдельные параграфы программы.

— Неужели, — удивляются ребята, — так прямо и написано?

— Так прямо и пишется. Вот, например, параграф: «NSDAP требует отмены всех пунктов позорного Версальского диктата, возвращения всех колоний и всех оккупированных земель». А вот другой параграф: «NSDAP требует воссоединения всех немцев в единую Германскую империю» (Deutsches Reich).

— Другими словами, присоединения Австрии и Судетской области к Германии. Не так ли?

— Совершенно верно. А также Люксембурга, Эльзаса и Лотарингии, Эйпена и Мальмеди[412], значительной части Швейцарии и Трансильвании (Siebenburg, Семиградье)[413]. Ведь нацисты утверждают, что все эти земли — исконные германские марки с коренным немецким населением.

— Вот они где, корни «Нового порядка в Европе».

— А вот еще параграф: «NSDAP требует права свободного вооружения немецкого народа».

— Но ведь это война. Захватническая, грабительская, империалистическая война.

— Значит, еще в 1922 году, когда писалась программа гитлеровской партии, фашисты хотели войну и готовились к ней[414].

— Да, это так. Еще один параграф: «…ненемцы (Nicht-Deutsche) не могут быть гражданами Райша. Они имеют право быть только гостями немецкого народа. Они не должны занимать государственные должности, владеть финансово-банковскими и издательскими предприятиями, работать в прессе». И дальше: «…иностранцы, прибывшие в Германию после 1 августа 1914 года, должны покинуть пределы Райха»[415].

— Вот оно что, — говорит Беломар, — теперь многое стало яснее. Конечно, я и раньше знал, чего добивается Гитлер. Но я не предполагал, чтобы он мог записать эти наглые требования в программу фашистской партии.

За стеной, в немецкой кантине, радиоголос:

— Ахтунг, ахтунг! Хир ист Франкфурт-ам-Майн. Люфтгефар, Люфтгефар! Штарке фербиндунген файндлихе люфтцойхе ибер зюдвестдойчлянд[416].

Три протяжных гудка возвестили форалярм. Через 5 минут раздались частые гудки: фолльалярм или риштиже алярм[417].

Вахманы выгнали нас из цеха, впихнули в барак и заперли. Немцы попрятались в келя[418]. Мы вдвойне рады бомбежке: для нас это отдых и развлечение, для немцев momento mori[419]. Одно плохо: сидим взаперти и не видим феерии. Куда веселее стоять во дворе и сочувственно комментировать взрывы английских бомб (ночью налетают англичане, днем — американцы).

Бомбы падают почти без интервалов, земля так и ходит под ногами, стены трясутся, окованные двери трещат и визжат.

Петрунек (Плаксун) забился под койку.

— Неужели, — дрожа всем телом и заикаясь, говорит Плаксун, — будут бомбить МАД?

— А тебе жалко? Пусть вдребезги разнесут и МАД, и всю треклятую Немечину.

— Все-таки досадно умереть от английской бомбы.

— А по-твоему, лучше погибнуть от немецких палок? Нет, Плаксун, я предпочитаю въехать в рай на бомбе.

— Не хочу ни в рай, ни в Райш. Уж лучше ко всем чертям в пекло.

Рев и грохот смолкли. Четверть часа торжественной тишины, а потом прозвучал долгий протяжный гудок: Энтварнунг[420].

Ночную смену вывели из барака. Во дворе светло как днем. Справа огромное зарево.

«Флюгфельд»[421], — говорят немцы.

У французов peine — труд, работа. Но это существительное имеет и другое значение: скорбь, мука, наказание. В древнерусском языке прилагательное «трудный» употреблялось в смысле: горестный, печальный, скорбный, тягостный («…трудныхъ повестей о плъку Игорьве»). Известно, что κάτεργοv также означает труд, работу. А это греческое слово дало начало русской «каторге»[422].

Такое отождествление понятий «труд» и «мука» закономерно и оправдано всем ходом истории. Оно особенно понятно нам — пленягам. Ведь радостен и благороден только свободный труд. Рабский труд — мука, наказание, каторга.

Самая тяжелая работа легка, когда видишь пользу, которую приносишь обществу, народу, отчизне. Но какая мука сознавать, что каждый взмах твоего молотка — удар в спину брата. Мысль эта жесточе голода и побоев.

«Räder müssen rollen für den Sieg!»[423] — кричат фашистские плакаты на всех стенках и заборах.

[Далее в оригинале отсутствует страница.]

— Гляубе ништ[424].

— Дох! Дас виссен, алле майне арбайтскамраден[425] (это он обоих рабочих назвал товарищами по труду!).

— Я, я, — согласно поддакнули Монн и Кайдль (попробуй не поддакнуть, мигом за Можай загонит).

— Абер, герр шеф, эссен ист ништ гут унд аух цу венишь[426].

— Хальте мауль! — взревел Дике швайн. — Фердаммте керль, ду вирст цу фреш. Зофорт ин целле, унд нексте драй таге хальбрацион брот унд кайне зуппе[427].

В 5 часов вечера выгнали нас во двор, построили «драй-унд-драй» и под усиленным конвоем вывели на улицу. На каждом углу рогатый шупо (каска с «рогом» впереди, на роге Adler и Hakenkreuz)[428], вдоль тротуаров прохаживаются гештаповские агенты.

Куда ведут? Зачем?

Нам все равно, эгаль и вшистко едно[429]. Не вперед, а вниз обращены наши взоры. Здесь, на мостовой, можно наловить бычков, счастливчику иногда удается схватить почти целую сигарету.

На Параденпляц сталкиваемся с колонной пленных завода Демаг[430].

— Здорово, братцы! С праздником!

— И вас также!

Вот подвели нас к большому зданию с куполом. На фасаде огромными золочеными буквами надпись: Orpheum[431]. Это театр музыкальной комедии.

Сквозь строй полицейских и гештаповских агентов прошли мы в зрительный зал. Мужчин рассадили в партере и амфитеатре, а женщин на балконе. Крайние стулья в каждом ряду заняли вахманы. Гештаповцы, полицаи, сыщики, охранники в мундирах и без мундиров блокировали все входы и выходы, сплошным кольцом окружили партер. Длинной лентой они протянулись по всем внешним и внутренним проходам зрительного зала.

Не выключая света, подняли занавес и начали ломать какую-то комедию. Не знаю, что происходило на сцене, хорошо или плохо играли актеры. Мы были слепы и глухи к ним, наши сердца были закрыты для них. Я никогда не предполагал, что зрительный зал может быть так оторван от сцены. Актеры и зрители действовали независимо друг от друга, как если бы мановением волшебного жезла между ними воздвиглась неодолимая каменная гряда.

Но мы действовали, и притом очень бурно, ибо в зале стоял неумолчный гул. Наши головы непрерывно вертелись по сторонам, выискивая знакомые лица среди пленяг из других арбайтскоманд. Когда находили родственников или друзей, зал оглашался радостными криками, шумным потоком изливались вопросы, жалобы, сетования, негодования. Хотелось подойти к близкому человеку и пожать ему руку, но увы, это было «ферботен»[432]. Вахманы не позволяли ни сойти с места, ни даже привстать со стула. Но ни брань немецких псов, ни меры физического воздействия не могли воспрепятствовать нам перекликаться, обмениваться мнениями, сообщать друг другу новости, свободно выражать свои мысли и чувства.

Невеселые это были голоса. Слезой просолено каждое слово. Скорбь, безысходная печаль в каждом взгляде. На сердце будто тяжелый камень.

Зачем же немцы согнали нас в «Орфеум»? Почему они надумали вдруг позабавить нас спектаклем?

Нацисты знали, что в этот день весь трудовой мир празднует 25-летие Октября. Они боялись, что и советские военнопленные отметят в своих бараках славную годовщину. Чтобы предотвратить нежелательные для них акции, нацисты решили собрать пленяг в «Орфеуме» и весь вечер держать под неусыпным контролем. Они хотели отвлечь нас от мыслей об отечестве.

Но разве есть на свете такая сила, которая могла бы заглушить в нас тоску по родине и свободе? Здесь, под сводами «Орфеума», мы еще резче и сильнее ощутили и всю горечь этих чувств, и всю тяжесть рабских цепей.

Вчера, когда я беседовал с Фрицем Штайнбрешером, к нам неожиданно подошел инженер Вальтер Кишлер[433]. Он уловил кое-какие обрывки фраз и кое-что понял.

Сегодня я спросил Фрица:

— Вы не боитесь инженера? Ведь он может сообщить гештаповцам о наших беседах с вами.

— Это исключено. Инженер знает меня давно, ему известно, что я коммунист. Но Вальтер Кишлер хороший человек, и я нисколько не опасаюсь его.

— Почему?

— Он не способен продать или предать.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Но какие у вас основания?

— Видите ли, инженер — католик, глубоко и искренне верующий человек.

— Инквизиторы и иезуиты тоже были католиками…

— Это верно, но наш инженер — католик совсем иного рода. Он католик-гуманист. Ему чужда расовая идеология, ибо он признаёт равенство всех людей и всех наций. А самое главное: инженер считает предательство подлостью высшей марки.

— У вас, Фриц, довольно шаткое основание. С моей точки зрения, католицизм не может служить гарантией от предательства.

— И все-таки я говорю правду. Вы сами когда-нибудь убедитесь в этом. Мой совет вам: бойтесь не инженера, а его тезку магацинера[434] Вальтера. Это законченный иезуит и фашист. Лицо у Вальтера приветливое и доброжелательное, а душа у него змеиная. Доверьтесь ему хоть на миг, и он предаст вас без зазрения совести.

Просматривал последний номер «Deutsche Allgemeine Zeitung». Особенное внимание привлекла статья-рецензия, в которой подробно рассматривается и обсуждается книга некоего ведущего чиновника из Министерства по делам восточных провинций. Рецензируемый труд называется: «Об организации восточного пространства». В пределы «Восточного пространства» (Ostraum) гитлеровцы включают Белоруссию, Украину и другие оккупированные Германией области Советского Союза.

Рецензент любовно цитирует ряд мест из книги, насыщенной расистской теорией. Вот одна из цитат (привожу ее дословно): «Восток — огромное пространство без народа. Он только тогда станет производительной частью Райша, когда будет населен немецкими крестьянами».

Прочел и перевел этот отрывок товарищам. Комментарии оказались излишними. Поняли даже украинцы, которые напитаны гетьвидмосковизмом.

Соловья-разбойника за саботаж отправили в гештапо. Он симулировал слепоту. Его дважды водили к глазнику. Самурай все время следил за ним и потом сказал шефу:

— В цехе натыкается на станки и верстаки, а когда ведут по улице, он за 50 метров видит цигареттенштиммель[435].

Вахман Ганс вдруг стал добряком и благодетелем.

— О, арме лёйте![436] — шепчет он, сокрушенно качая головой. Стремясь облегчить наши муки, он отпускает нам сушеную капусту и брюкву. Ганс берет эти продукты из келя (ключ у него), когда на МАД нет Самурая. Снабжает нас, конечно, не бескорыстно: за котелок капусты или кольраби требует три марки. Но это доступно лишь немногим. Большинство истекает слюной, глядя на пиршество Мацукина и Вареника. Правда, некоторые ловкачи умудряются пикировать сушеную капусту и брюкву, а иногда даже картофель из-под самого носа вахмана.

Сам Ганс комсит газкокс[437]. Чтобы мы не рассказали Самураю о его проделках, он разрешает нам до 8 часов (нас запирают в это время) топить плиту.

Немцы готовятся к своему Вайнахту (Рождеству). Собираясь кучками в цеху, обсуждают приказ о выдаче фольксгеноссам дополнительного рождественского пайка (Вайнахтсцуляге).

Награбленное на Украине позволило гитлеровскому правительству выдать немцам рождественский добавочный паек (почти дословный перевод приказа о «вайнхтсцуляге»).

В «Deutsche Allgemeine Zeitung» напечатано выступление Геринга[438]: «Если бы вы только видели, meine Volksgenossen[439], широкие просторы Кубанской равнины. Куда ни кинешь взгляд — всюду волнующееся море пшеницы и подсолнечника. Мы прокормим всю Германию кубанским хлебом и маслом».

Однако не мешало бы тебе, alter Gauner[440], запомнить старую русскую пословицу: «Цыплят по осени считают».

Спрашиваю как-то на днях Жоржа Пардонна:

— Ты читал, Шош, Гёте?

— Нет, не читал.

— А Шиллера?

— Не читал.

— Странно. У нас в Советском Союзе каждый рабочий может прочесть наизусть ряд стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского. Больше того, все знают Шекспира, Гёте, Шиллера, Байрона, Бальзака. А вы, немцы, понятия не имеете о своих гениальных поэтах.

— Кое-что мы знаем.

— Но ты, Шош, сам сказал, что не читал Гёте.

— Я не читал, но слышал о нем.

— Что же ты знаешь из произведений Гёте?

— Я знаю песню. Как это, дай вспомнить. Да: Es war ein Könisch im Thule.

— А дальше?

— … im Thule… не могу вспомнить. Забыл.

— Хочешь, я тебе напомню, Шош:

Es war ein König im Thule,

Gar treu bis an das Grab,

Dem sterbend seine Buhle

Einen goldnen Becher gab[441].

— Ах, какие хорошие слова. Где ты научился, Шош? Просто удивительно. Но я тоже кое-что знаю. Хочешь, прочту наизусть Евангелие?

— Вот видишь, Шош, Гёте и Шиллера ты не читаешь, а евангелие от Адольфа знаешь наизусть.

— Что ты говоришь, Шош? Какое евангелие от Адольфа?

— Mein Kampf.

— Я признаю только евангелие от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна. А «Mein Kampf» не читал и читать никогда не буду. Ведь я католик, верующий человек (Isch bin doch katolisch, gläubische Mensch). А Гитлер, — скажу тебе по секрету, Шош, — враг католичества. Он хочет искоренить (ausrotten) нашу римско-католическую церковь. Сотни, а может быть, и тысячи наших священников, епископов и кардиналов сидят в тюрьмах и концлагерях. И как же можно сравнивать святое евангелие с нечестивой книгой Гитлера? Ай-ай, Шош, это нехорошо с твоей стороны.

Монн говорит, что выдача или невыдача вайнахтсцуляге немцам-рабочим зависит если не целиком, то главным образом от шефа. Он не просто владелец фабрики, он бетрибсфюрер, то есть вождь предприятия. Ему даны Гитлером большие права. Рабочий, по существу, находится в крепостной зависимости от шефа. Бетрибсфюрер распоряжается не только трудом рабочих на производстве, он властитель их душ, он повелевает их жизнью и смертью. Шеф может лишить рабочего и вайнахтсцуляге, и шверсте карте, и шверкарте, и даже обычной лебенсмиттелькарте[442]. Одного его слова достаточно, чтобы забронированного за фабрикой рабочего (реклямирте арбайтер) отправили на фронт, в гефенгнис[443], в кацет[444]. Вот почему немцы так трепещут перед бетрибсфюрером. Страха ради иудейска они в три погибели гнутся перед ним, как перед восточным деспотом. Да и нельзя их ни в чем винить: ведь никому не хочется наряжаться в Zebraanzug[445] или в graugrün Mantel[446].

После ужина в нашу кантину (так претенциозно называем мы х…, в котором лакаем свою баланду) вошел шеф. Вместо привычной гримасы злобы и презрения на лице Кишлера маска кротости и терпения. Левой рукой он прижимает к сердцу книгу с золотым обрезом. На добротном кожаном переплете мы видим крест, a в глазах шефа читаем умиление. Нам стало ясно все: сегодня, по случаю немецкого сочельника, бетрибсфюрер возвестит нам свет истины.

Мы не ошиблись. Смиренным, умильным тоном, так напоминающим Иудушку Головлева[447], Кишлер повел свою речь так:

— Знаете ли вы, meine Herrschaften, что завтра великий праздник — Рождество Христово?

— Это у вас, герр шеф. Какой праздник может быть у нас, когда мы с голоду подыхаем.

— Это рука провидения карает вас за то, что вы не хотите покориться нашему фюреру, который несет варварской России свет и мир, тишину и покой.

— Какой же это мир, герр шеф, когда реки крови льются на русских полях?

— В этом виноваты не мы, а ваши большевистские руководители. Наш фюрер жаждет мира и добьется его. Да, meine Herrschaften, придет время — его теперь недолго ждать, — немецкое оружие победит, и на земле восторжествует мир. Но какой мир? — спрошу я вас. Конечно, тот, который мы называем Pax germanica. Тогда наступит то блаженное царство, которое предсказал Христос: овцы будут мирно пастись среди волков.

— Вы хотите сказать, герр шеф, что коммунисты будут жить в мире и взаимной любви с фашистами. Но ведь это невозможно.

— Не будет коммунистов, не будет фашистов! Будут только национал-социалисты.

— Понимаю, герр шеф: волки пожрут овец. А если наоборот?

— Я знаю, что вы ненавидите всех немцев и, в частности, меня, вашего бетрибсфюрера. Я вижу, что вы хотите вывести меня из терпения. Предупреждаю: вам это не удастся. Сегодня я терпелив и кроток, как все истинные христиане. Напрасны все ваши уловки. Меня, alter Freund[448], не проведешь. Ведь я хорошо знаю Россию и русских, потому что 10 лет, с 1902 по 1912 год, работал мастером в Петербурге. Я видел вашу русскую лень, пьянство, грязь, нищету и бескультурье. Мне известно, что с тех пор ничего не изменилось. Большевики ни на йоту не повысили культуру русского народа, им удалось только напичкать ваши головы демагогией. Я знаю, вам большевики твердили: в Германии капитализм, немецкий народ стонет под ярмом эксплуатации. Ложь, обман! Нет у нас эксплуатации, как нет и капитализма.

— А что же у вас, герр шеф?

— Как что? У нас истинный социализм: каждый трудится по мере своих сил и способностей на благо фюрера и фатерлянда.

— А вы, герр шеф, тоже не капиталист и тоже трудитесь?

— Нет, я не капиталист. Я такой же трудящийся, как все мои рабочие. Я — schaffende Mensch[449].

Внезапно Кишлер разъярился, забыв про свое намерение говорить кротким тоном.

— Хальте мауль, фердаммте керль! Ду вирст цу фреш![450] Я не позволю смеяться надо мной. Вы саботажники, смутьяны, сталинские агенты. Я всех вас отправлю в гештапо. Я хотел завтра выдать вам вайнахтсцуляге, но теперь не дам. Благодарите за это тех, кто вас мутит.

Так и не удалась Кишлеру благочестивая проповедь.

Наш барак не освещается и не отапливается. С потолка и стен течет, в проходе и под койками лужи воды. Сквозь дверные щели дует вольный ветер. Холодно, сыро и мерзко. Ложимся на койки, не раздеваясь и не разуваясь. Всю ночь не спим, всю ночь дрожим мелкой дрожью. Вспоминаются адовы муки летних ночей. Тогда погибали от жары, теперь от холода.

Утром пригнали на МАД новичков! 10 пленяг с завода Банбедарф.

Есть среди них славные ребята. Вечером нашу арбайтскоманду перевели в лагерь фестхалле или экзерцирпляц. Он расположен вблизи Райнштрассе, на территории военного городка[451].

Четырехугольник лагеря с трех сторон огорожен высоким каменным забором, который отделяет наши бараки от солдатских казарм. С четвертой стороны тянется длинное здание фестхалле (солдатский клуб) и штахельдратцаун (проволочное ограждение), за которым окопалась зенитная батарея.

Снаружи лагерь круглосуточно охраняется часовыми от зенитной батареи и войсковых частей, расположенных на территории военного городка. Внутреннюю охрану ведут вахманы нашего лагеря.

За колючей проволокой лежит огромное поле, обрамленное липами. Это и есть экзерцирпляц, давший название нашему лагерю. С раннего утра и до позднего вечера фельдфебели и унтер-офицеры муштруют здесь солдат-новобранцев. Из разных уголков экзерцирпляца доносится грохот барабанов: это Hitler Jugend[452][453] и Bund deutscher Mädchen[454][455] проводят свои очередные занятия. Их натаскивают тянуться перед начальством, отдавать честь, маршировать гусиным шагом, выполнять прочие премудрости муштры.

По сравнению с МАД лагерь фестхалле — чистый рай. Каждый барак разделен умывальной комнатой (здесь около 75 сосков) на две неравные половины. В большей половине — сотня трехъярусных коек, в меньшей половине их до 30–35 штук. Посередине барака стол и две деревянные скамьи. На окнах решетки и черные бумажные шторы (фердункелюнг). В центре барака стоит чугунная печь, а по обе стороны ее свисают с потолка две лампочки по 100 ватт.

В здании фестхалле — наша кухня, контора лагерфюрера, другие подсобные помещения. Правда, для нужд лагеря используется лишь меньшая часть этого здания, большая его часть (зрительный и гимнастический зал, фойе, другие комнаты) занята под военный склад.

Две вещи особенно радуют нас в теперешнем быту: всамделишная печь и электрическое освещение. Мы давно уже отвыкли от этих удобств. Огорчает нас только то, что угля отпускают мало, а свет выключают рано.

Итак, у нас новоселье. Принесли два ведра брикета, затопили печь, включили электросвет, расселись вокруг огня и развели тары-бары.

ГОД 1943

И вот наступил новый, 1943 год. Что-то он сулит нам? Впрочем, есть чему и порадоваться, если слухи не ложны. Говорят, что наши отлупили фрицев под Сталинградом.

Пели советские песни. Запевал Зотов. Вспомнили и старинушку: «Варяга»[456], «В полдневный жар»[457] и другие. Кто-то затянул «Трансвааль», и все стали ему подпевать:

Молитеся, вы, женщины,

За ваших сыновей[458].

Козлов где-то достал «Леонардо да Винчи» из трилогии Мережковского «Христос и Антихрист»[459]. Это первая русская книга, попавшая мне в руки в плену. Я с жадностью накинулся на нее, хотя она для меня не новинка (читал еще в реальном училище).

С Козловым и Беломаром мы всегда вместе, всегда заодно. Вместе обсуждаем, вместе действуем. У нас что-то вроде хунты. Беломар — кадровый старший лейтенант. Вся армия, в которой он служил, попала в окружение под Киевом и была отдана на съедение немцам. Козлов — учитель. Он служил в Московском народном ополчении, которое постигла не менее трагическая судьба[460].

Зондерберихт оберкоммандо вермахт[461] сообщает: «Все атаки большевиков отбиты с большими потерями для них».

Вранье! Есть более точные сведения: немцы отступают на юге. Фриц Штайнбрешер говорит: «Русские начали большое наступление на юге». У Фрица есть радиоприемник. Он регулярно слушает Москву и Лондон, хотя и рискует за это головой (нацисты казнят тех немцев, которые систематически слушают советские и англо-американские передачи).

Сегодня Фриц Штайнбрешер сказал уверенно и определенно: 6-я немецкая армия окружена в Сталинграде.

В газете «Völkischer Beobachter» (это центральный орган NSDAP)[462] напечатана речь Гитлера, посвященная Сталинградской битве. Вот небольшой отрывок: «Сталин приказывает своим солдатам умирать за Сталинград. Для него это вопрос престижа. Для меня этот город не стоит жизни десятка моих гренадеров. Я не стремился к захвату Сталинграда и к переправе через Волгу. Я хотел закрыть путь советским судам из Каспия в Нижний и в Москву. Я достиг этой цели: моя артиллерия не пропускает ни одного корабля, везущего англо-американские материалы из Ирана или нефть из Баку».

Он не стремился к захвату Сталинграда! А зачем в таком разе нахально лез на рожон? Вот теперь тебе, альте гаунер[463], и капут.

Интересно сопоставить эту речь Гитлера с очерком «Jenseits Wolga»[464], напечатанным в газете «Frankfurter Zeitung»[465]. Автор пишет:

«По ту сторону Волги лежит безжизненная пустыня. Там нет ни тучных полей, ни воды, ни корма для скота. Никакая армия не может развернуться и действовать по ту сторону Волги».

«Я не стремлюсь к захвату Сталинграда. Я не хочу переправиться через Волгу. По ту сторону Волги — пустыня».

Что это, психологическая подготовка к отступлению?

Конечно, так. Но вместе с тем и нелепая попытка оправдать свой провал, свой драп из-под Сталинграда.

География, вишь, виновата!

Вспоминали скорбные январские дни 1924 года.

— Расскажите, Георгий. Ведь вы были в это время в Москве.

Рассказал, как мог, о виденном и пережитом.

Помню все до мелочей, как будто это случилось вчера. Веселой гурьбой возвращались мы из столовой МВТУ[466]. Всю дорогу шалили, как дети, играли в снежки, шутили. Радостная улыбка не слетала с наших губ, смех буквально душил нас.

Какой-то мрачно настроенный гражданин злобно сказал:

— Чему вы радуетесь, молодые люди?

— А почему бы нам не повеселиться? Gadeamus igitur, juvenes dum sumus[467].

— Смеяться и шутить нет причины. Разве вы не знаете, что умер Ильич?

— Вы лжете, гражданин! Этого быть не может. Признайтесь, что это неправда.

— К сожалению, это горькая правда.

Как громом пораженные, мы долго смотрели вслед удалявшемуся гражданину. Языки у нас отнялись, руки беспомощно повисли, ноги словно приросли к земле. Мы не могли ни вымолвить слова, ни сдвинуться с места.

Не знаю, сколько минут продолжалось это оцепенение, но когда оно прошло — мы, как подстегнутые, все вдруг бросились бежать домой, в институт. Там уже знали все.

Ночью ходили в Колонный зал, а три дня спустя хоронили Ильича. Стоял трескучий мороз. На площадях и перекрестках горели огромные костры. Колонна за колонной шли к центру рабочие, служащие, студенты, крестьяне из окрестных деревень. Не смолкали звуки траурных мелодий.

Голова нашей колонны только-только вошла на Красную площадь, как грянули орудийные залпы, загудели фабричные и паровозные гудки. Вся страна замерла, погрузилась в пятиминутное молчание. Я отчетливо видел заснеженный Кремль, деревянный Мавзолей, у входа в него недвижных часовых, на трибуне вождей партии и правительства.

Возвращаясь домой, грелись почти у каждого костра. Столпившиеся вокруг огня люди всех званий и состояний говорили только об Ильиче, думали только о нем. Сколько искренней любви к Ленину в словах этих простых рабочих и крестьян. Они говорили о его светлом уме и чистом сердце, о простоте и скромности, о великодушии и доброте. Я был свидетелем того, как тут же у костра рождались легенды об Ильиче. Один рабочий сказал очень уверенно: «Ильич написал десять тысяч томов сочинений. Никто до него не смог написать столько, никто и не напишет. Один Ленин мог сделать это». Крестьянин поддакнул: «Это ты истинную правду сказал. А вот знаешь ли ты, что Ильич говорил на всех языках, какие только есть на свете. А самых этих языков, почитай, тыща, ежели не больше». Так конкретное мышление народа облекает в живую плоть несколько абстрактные представления о гениальности и величии.

После меня говорили и другие пленяги. Рой за роем потянулись воспоминания. Они захватили нас целиком, заглушили физические страдания, с новой силой пробудили тоску по родине, разожгли злобу к врагам[468].

За ночь возбуждение не улеглось. Оно еще больше взвинтилось, когда во время обеденного перерыва мы вошли в нашу кантину и увидели баланду из сушеной брюквы. В порыве злобы мы опрокинули парашу (бак) с баландой, разбросали гнилое кольраби по всему полу. А ведь мы были так голодны. Еще вчера мы дрались бы за каждый ломтик сушеной брюквы, языком вылизали бы весь пол, если бы он был залит баландой. Сегодня другая доминанта овладела нами.

Немцев взволновало это происшествие. Они приняли его за бунт против властей, ибо знали: Heute ist Leninsgedenktag[469]. Явился лагерфюрер, за ним шеф с обермайстером, обманн[470] Монн и другие. Кишлер встревожен [был] не столько политической, сколько экономической стороной дела. Его до глубины души возмутило наше пренебрежительное отношение к такому высокоценному продукту, каким в глазах немцев является кольраби.

Лагерфюрер и шеф выгнали нас из кантины, заперли ее и вызвали на место гештаповцев. Прибывший вскоре комиссар гештапо почему-то равнодушно отнесся к происшествию. Допросив с пристрастием многих из нас (надлежащее количество зуботычин и ударов было отпущено сполна), он порекомендовал шефу и лагерфюреру самим расправиться с нами. А если подобный случай повторится, сказал комиссар, тогда гештапо предпримет более крутые меры. С тем он и уехал.

Итак, все обошлось хорошо, а могло бы окончиться большими неприятностями для многих пленяг. Правда, почти всех посадили на хальбрацион (на 1 неделю), а Каримова и меня на 3 дня в целле (карцер).

Фриц Штайнбрешер вновь подтвердил окружение 6‐й армии в Сталинграде. 300 тысяч фрицев в капкане[471].

Нехорошие дела творятся в лагере: антагонизм между русскими и украинцами достиг чудовищных размеров.

— Эй вы, хохлы хитрожопые, — говорят русские пленяги, — за сколько продались немцам?

Только ли «хохлы», и разве все «хохлы»?

Беломар резонно отвечает:

— Хохлы продались, а украинцы нет.

В нашем бараке втрое больше «хохлов», но командуют русские.

— Эй, хохлятина, бери метлы, мети пол!

Не идут — по шее.

Такой порядок завел матрос Жорж[472] — барачный полицай.

По жалобе ли «хохлов» или по другой причине — лагерфюрер Берг-Эмден приказал расселить отдельно русских и украинцев. Всех выгнали во двор и построили «драй-унд-драй».

— Украинер, хенде хох, альзо руки верш![473]

Почему-то руки подняли и два чистокровных русака: Кронштадт и Чистенький.

Русских оказалось немного — около 300 человек, включая украинца Беломара, татарина Каримова и меня.

У «хохлов» вожаком — Галиция. У него душок пробандеровский[474].

Наша тройка крепка. Около нас всегда Романов, Зотов, Николай Веркин, Жеронкин, Диксонов. На них положиться можно.

Саша Романов — парень что надо. Он вчера испортил мотор трансмиссии на МАД: набросал туда чего-то. Никто не дознался причины: фрицы довольно беспечны.

Ура! Трехдневный траур.

В 15‐00 остановили станки — 5‐минутное молчание в память «Helden von Stalingrad»[475].

Картина своеобразная: унылые лица немцев, а рядом — торжествующий блеск наших глаз. Видя нашу радость, фрицы еще больше хмурятся.

Вершинин, стоявший недалеко от шефа, ухмыльнулся ему прямо в лицо. Тот ударил и посадил в целле.

В нашем русском бараке настроение в общем хорошее. Ребята мигом раздолбают всякого пленягу, в словах которого почуют хоть легкий привкус антисоветчины. Не по душе мне только их антихохлацизм. Правда, это естественная реакция не гетьвидмосквизм Галиции и его хлопчиков. Они пока имеют влияние на некоторые неустойчивые элементы из украинцев. Ведь вот украинца Беломара все русские ребята любят, считают за своего! А все потому, что Костя Беломар резко противопоставляет себя гетьвидмосквистам.

Как бы ни были оправданны антихохлацкие настроения русских пленяг, нужно бороться с проявлениями великодержавного шовинизма, а равно и местного национализма. Ведь все эти измы лишь на руку немцам. Мы станем духовными (не только физическими) пленниками фашистов, коль скоро им удастся разжечь национальную рознь в нашей среде. А ведь так легко, что называется, исподволь, незаметно для себя попасть в сети духовного рабства. Чего стоит только пресловутая классификация пленяг по «жопному» признаку: высшая категория — беложопые (русские); средняя — хитрожопые (украинцы и белорусы); низшая категория — черножопые (все так называемые нацмены или ёлдаши, не подпадающие под обе первые категории).

Эта классификация и соответствующая номенклатура стали традиционными в нашей среде, получили все права гражданства в мышлении и в языке пленяг[476].

Иногда можно слышать и такие тирады:

— Всех фрицев без различия пола, возраста и состояния надо уничтожить, как поганую тварь. Есть и другой способ искоренить это подлое семя: выслать всех в Сибирь, чтобы они там подохли на каторжной работе да на голодных харчах. Неплохо было бы заодно прихватить пшеков (поляков) и хохлов.

Послушаешь раз-другой эти речи, почешешь затылок пятерней, подумаешь да и скажешь:

— Я, ребята, не меньше вас ненавижу немецких фашистов, а также их оруженосцев из поляков, украинцев, русских, французов. Но скажите мне, чем мы будем отличаться от гитлеровцев, если станем проповедовать поголовное уничтожение немцев? Разве только тем, что себя объявим высшей расой, а все другие народы унтерменшами. А по-моему, русский фашизм так же мало отличается от немецкого, как зеленый черт от синего. Кроме того, не забывайте, ребята, что миллионы немцев-антифашистов томятся в тюрьмах и концлагерях. Не далее как вчера я вез на тачке обеденную баланду из фестхалле на МАД. Рядом со мной шагал вахман Шош. На площади мы увидели большую группу худых, бледных, истощенных людей в цебраанцугах[477]. Под охраной эсэсовцев они копали ров. Вахман Шош покачал головой и с жалостливой ноткой в голосе сказал: «Видишь, Шош, этих несчастных. Ты думаешь, кто они? Это немцы, политические заключенные. А их в наших концлагерях сотни тысяч, миллионы». Так неужели у кого-либо из нас может подняться рука на этих врагов Гитлера?!

Ребята поспорят, погорячатся, но в конце концов согласятся. Ведь в основном это хорошие парни, проникнутые здоровыми настроениями.

Наша тройка не ограничивается задачей — вредить нацистам где только можно. Наше главное стремление — укрепить в пленягах качества и достоинства советского человека. Мы должны употребить все доступные нам средства, чтобы никто из нас не стал духовным пленником фашизма. Задача эта трудная, но кое-какие успехи уже есть.

Хорошо уже то, что к нам начал прилепляться народ. Никто, конечно, не знает о существовании «хунты» или тройки, но почти все признают наш авторитет.

Даже матрос Жорж подлизывается к нам. Это подозрительный, а может быть, и весьма опасный человек. Лагерфюрер Берг-Эмден, служивший в годы Первой мировой войны на пресловутом крейсере (откуда вторая половина его фамилии)[478], узнав в Жорже военного моряка, проникся к нему симпатией и сделал его полицаем. Вот почему мы очень осторожны с этим доверенным лицом лагерфюрера. Правда, Жорж не глуп, он отлично понимает, что теперь не 41‐й и не 42‐й год: за продажу можно лишиться не одного ребра.

Упорные слухи, что Паулюс[479] и его стотысячная армия в плену. Немецкие газеты, конечно, ничего об этом не пишут. Геббельс внушает своим фолькгеноссам, что фельдмаршал и его солдаты все как один погибли «смертью храбрых». Однако большинство немцев не верит этому и считает, что Паулюс сдался русским со всей своей «победоносной» армией.

Немало и наших сложило голову.

«Сватов напоиша, а сами полегоша за землю русскую»[480].

Истерический визг фашистской прессы:

«Орды степных варваров снова угрожают Европе. Дикие гунны хотят уничтожить вековую культуру Запада».

Характерно: Геббельс больше не употребляет своих излюбленных выражений — «жидобольшевики», «жидомасоны». Главный гитлеровский пропагандист пугает теперь немцев ордами Аттилы и Чингисхана[481].

Видно, совсем плохи дела у фашистов, раз они дрожат от мысли о нашествии Азии.

Бойтесь и трепещите, чертово семя!

«Мы обернемся к вам своею азиатской рожей».

Теперь уже скоро.

«Настанет день, не будет и следа от ваших Постумов, быть может»[482].

Фриц Штайнбрешер — мне на ухо:

— Емальс Хитлер гезагт: «Дойче бляйбт иммер да, во эр штет». Хат решт, гельт. Ецт филь дойче солдатен бай Сталинград геблибен[483].

Sonderbericht OKW[484] сообщает об «успешном отражении всех атак большевиков».

Почему же в таком случае все фашистские газеты истерически вопят о «нашествии гуннов»?

Приказ Гитлера о «Frontverkürzung» (сокращение линии фронта). Эта операция мотивируется «стратегическими соображениями».

Мы все реготали[485] над нелепой попыткой при помощи словесных ухищрений скрыть от немецкого народа паническое отступление фрицев. Нас покрывал своим раскатистым басовитым криком Козлов:

— Ого, стало быть, наши здорово дали фрицам под микитки!

— Славно драпанула немчура.

— Гляди, через месяц-другой наши будут здесь.

— Ну, не через месяц, конечно. А что будут, то факт.

Читаю немецкие газеты ежедневно. Ребята носят мне пачками.

Нашел, выпросил у немца, стащил у него из-под носа — волочет ко мне.

Достали карту: ежедневно отмечаю карандашом линию фронта, продвижение наших.

Конечно, читаю газеты между строк и дополняю сведениями, сообщенными немцами, а часто и французами. Им иногда удается прослушать Лондон и Москву.

Карту и газету прячу в стружки, заменяющие мне матрац. Моя койка высоко (3‐й ярус), вахман не полезет туда с обыском. Ребята нашего барака надежны. Подозрителен только матрос Жорж. Но сейчас он боится нас больше, чем немцев: можем сделать «темную».

На стене цеха огромный плакат: «Большевизм несет тебе смерть». На светлой половинке плаката на фоне цветущего сада изображена дебелая Гретшен с ребенком на руках. С темной половинки глядит косоглазый звероподобный урод в буденовке, колющий штыком ту же Гретшен.

Геббельс внушает своим соотечественникам: большевики — это воинство Аттилы и Чингисхана, уничтожающее на своем пути все живое. Дескать, цель большевиков — не ликвидация фашизма, а физическое истребление немецкого народа.

У некоторых немцев поджилки трясутся при взгляде на плакатного «гунна» в буденовке. Но большинство МАДовских рабочих лишь ухмыляется, проходя мимо плаката.

— Слушай, Шош, — спросил Котлетка, — почему русский солдат воюет босиком и голышом? Ведь это же неудобно.

Сакрамент так и прыснул со смеху.

— О, Вильхельм, ду бист айн комикер[486].

— Кто выдумал эти бабьи сказки, Вильгельм?

— Это не сказки, Шош, а правда. Спроси любого.

— Не верь басням, Вильгельм.

— А почему же, когда русских военнопленных привозят сюда, все они без сапог, без шинелей, без штанов и мундиров? Немецкому командованию приходится вас одевать в кайзеровские мундиры.

Волнуясь и горячась, пытаюсь объяснить Котлетке, но он перебивает меня:

— Не сердись, Шош, я пошутил. Ведь мне хорошо известно, что вас раздевают наши солдаты.

В «Deutsche Allgemeine Zeitung» напечатана речь Гитлера.

«Был опасный момент. Я прибегнул к крутым мерам, чтобы восстановить порядок на фронте. Сейчас отступление закончилось и фронт стабилизировался».

Стало быть, сам Гитлер подтверждает, что немцы панически, в беспорядке драпали с Волги, Дона и Кубани. Что же касается стабилизации фронта, то это бессовестнейшая брехня: инициатива по-прежнему в руках советского командования.

Православная Пасха.

Попросили лагерфюрера пустить нас в русскую церковь. Сверх ожидания старый кайзеровский морской офицер разрешил. Он даже умилился внезапному проявлению религиозного чувства в наших обольшевиченных душах.

А нам наплевать на эмоции лагерфюрера. Для нас это первая прогулка по городу.

Ходили втроем: Беломар, Козлов и я. Конвоировал нас вахман Ганс. Он оказался словоохотливым парнем. От него узнали кое-что о Дармштадте.

Оказывается, в городе около 120 тысяч жителей. Если же взять Гросс-Дармштадт, куда входят также и пригороды Нидер-Рамштадт, Обер-Рамштадт, Пфунгштадт, Грисхайм и другие, то жителей можно насчитать до 200 000.

До ноябрьской революции 1918 года Дармштадт был столицей великого герцогства Гессенского и Прирейнского (Grosherzogtum von Hessen und bei Rhein). Герцогство состояло из трех провинций: Starkenburg (территория, опоясывающая Дармштадт), Obehessen (центр Гиссен[487]) и расположенный на левом берегу Рейна Rhein-Hessen (центр Вормс[488]).

Сейчас территория великого герцогства объединена с прусской провинцией Hessen-Nassau. Столицей вновь образованной Гитлером области (Gau[489]) Гессен-Нассау стал Франкфурт-на-Майне.

В одном отношении Дармштадт сохранил свое превосходство над Франкфуртом: бывшая столица единого герцогства сейчас является судебно-полицейским центром для Gau Hessen-Nassau. Более того, юрисдикция дармштадтского гештапо выходит за пределы гау и распространяется на всю Юго-Западную Германию.

В Дармштадте родилась последняя русская царица. В честь бракосочетания принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской[490] с царем Николаем II и была построена русская церковь (Russische Kapelle)[491]. Она стоит на холме, окруженном живописными местами. В архитектуре церкви есть что-то от Византии, но преобладает Ренессанс. Недалеко от русской капеллы — Hochzeitsturm (свадебная башня). Это большой герцогский дворец, над которым возвышается башня с солнечными часами. Во дворце жила царская чета после бракосочетания, а также во время других своих приездов в Дармштадт. Вошли в капеллу. У входа на стене портреты Николая II и Александры Федоровны. Внутри церковь очень светлая, уютная, красивая. Правда, православием здесь не пахнет: царские врата, иконы, фрески и скульптурные работы выполнены в итальянско-католическом стиле. Из всего убранства церкви нашли только одну икону чисто русского происхождения. Она поднесена брачующейся августейшей чете крестьянами какого-то исконно русского села.

Когда мы вошли в церковь, служба там еще не начиналась. Священник, специально приехавший из Висбадена, высокий статный старик с кавалергардской выправкой, исповедовал группу цивильных украинских девушек.

Вышли из капеллы. У фонтана-бассейна группа русских эмигрантов. Один из них подошел ко мне.

— Узнаю земляка издалека. Ведь вы с Кавказа?

— Да, с Кавказа. А вы?

— Я с Кубани. Ну как у нас там?

— До войны было хорошо.

Кубанец недавно приехал из Франции. Ругает немцев, нелестно отзывается о французах, скучает по России, мечтает вернуться на родину.

Подходит другой белогвардеец. Сам он из ставропольских тавричан, а жена — обрусевшая немка из Одессы. Он работает в русском отделе бывшей великогерцогской публичной библиотеки. Утверждает, что в библиотеке около 1,5 миллионов томов, из них свыше 100 тысяч русских книг.

— Скажите, — спросил я ставропольца, — вы не вступили еще в РОА[492]?

— Не вступил и никогда не вступлю. Ведь кто такой генерал Власов? Изменник и предатель русского народа. Это немецкая марионетка. Он делает, что ему прикажут немцы.

— А вы еще не отвыкли от России, не разлюбили ее?

— Как можно забыть родину, разлюбить ее! Вы знаете, мы с женой живем в Германии с 1921 года, но никак не можем привыкнуть к этой стране, к ее нравам. Вам это может показаться странным, потому что моя жена — одесская немка. Но представьте себе, она скучает по России не меньше, чем я, и также жаждет вернуться на родину.

К нам приблизился юный красавец явно кавказского происхождения. Узнаю, что отец его — грузинский князь, служивший в армии Врангеля и убитый в Крыму в 1920 году. Грузинского языка молодой князек не знает, ибо родился он в Галлиполи вскоре после Великого драпа[493], и, кроме того, мать у него — чисто русского происхождения.

Князек недавно прибыл из Белграда. Сейчас учится в Высшем техническом училище.

Спрашиваю его:

— Почему вы покинули Югославию?

— Русскому там невозможно жить.

— Что, разве немецкие оккупанты притесняют?

— Нет, сербы. Они ненавидят русских и даже убивают нас.

— Ой, что-то не верится. Сербы любят русских, как братьев. Они видят в русских своих защитников и освободителей не только в прошлом, но и в настоящем и в недалеком будущем.

— Может быть, может быть. А все-таки сербы нас ненавидят.

— Но почему же, объясните?

— Видите ли, они говорят нам: «Вы изменили родине, вы воевали против своего народа за интересы англичан, французов, немцев!» Но ведь это же неверно. Мой отец сражался и погиб за Единую неделимую великую Россию.

— Ах, вот в чем дело. Мне теперь все понятно.

В беседу включился молодой серб, коллега грузинского князька по Высшему техническому училищу. Говорили о событиях в Югославии.

— Я более чем уверен, — сказал серб, — что действия партизанской армии в Югославии не принесут успеха Иосипу Броз Тито[494]. Коммунисты будут разгромлены, а Тито окажется в полном одиночестве.

— Вы думаете, что немецкая оккупация Югославии будет вечной?

— Нет, я так не думаю. Немцы, безусловно, уйдут из Югославии. Но на их место придут англо-американцы. Они восстановят королевскую власть, а Тито будет вынужден уйти на задворки.

— А я убежден, что королевской власти нет возврата в Югославию. Ее реноме безнадежно подорвано. Авторитет же Тито растет не по дням, а по часам. Немцы будут разгромлены, власть в Югославии перейдет в руки коммунистов, во главе которых стоит Тито.

— Нет, этого не случится.

— Через год вы воочию убедитесь, что это так.

Пока мы спорили, из капеллы вышел еще один белогвардеец. Он чем-то возмущен: глаза его искрятся гневом, рот кривится, щека дергается.

— Это возмутительно, господа, это недопустимо, я протестую! Да кто дал ему право так не уважать наши святыни, так оскорблять наши национальные и религиозные чувства?

— Да говорите же, Иван Александрович, что случилось?

— Представьте себе, господа, сейчас, во время богослужения, в церковь ворвался гештаповец. Не снимая головного убора, он протопал до самой солеи[495] и крикнул в упор украинским девушкам: «Раус!»[496] Те смолчали. Он повторил приказание. Девушки не отозвались. Тогда гештаповец взобрался на амвон и предложил священнику удалить русских девушек из храма. Богослужение было прервано, священник объявил громко распоряжение гештаповца. Каково! Ну разве это не возмутительно?

Наглость гитлеровского янычара привела в волнение всех наших собеседников. Пока они громко изливали свои оскорбленные чувства, к группе подлетел гештаповец. Он начал орать на вахмана и нас, угрожать всякими карами Гансу за то, что он привел русских военнопленных сюда. Вахман перепугался, стал торопить нас в лагерь. Шли мы нарочито медленно, гештаповец подгонял, плетясь сзади. С усмешкой глядя ему в глаза, Козлов запел:

Не видать вам красавицы Волги

И не пить вам из Волги воды[497].

Гештаповец стукнул его ногой по дупе и отошел прочь.

Гитлеровцы запрещают нам общаться с белогвардейцами. Они боятся, что мы объединимся для совместных действий против Райша. Многие белогвардейцы и в самом деле настроены антинацистски. Они считают, что большевизм — меньшее зло для России, чем немецкий сапог.

Спустились с церковного холма. Внизу, под сенью густолиственных деревьев — памятник Гельдерлину[498]: обнаженный юноша простирает руки к солнцу, тянется ввысь. Скульптор мастерски воплотил порыв к светлому, к идеальному, столь характерный для романтизма Гельдерлина:

Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце[499].

На Параденпляц хорош памятник жертвам Первой мировой войны: огромный бронзовый лев, пронзенный стрелой во время прыжка. Зато безобразен Лянге Людвишь — 50‐метровая колонна, увенчанная бронзовой фигурой основателя великого герцогства Хессен унд бай Райн Людвига I[500]. Bepx безвкусицы — памятник великому герцогу Людвигу III (не то отец, не то брат Александры Федоровны[501]). Он, подобно Александру III, на коне и столь же жандармообразен[502].

Красив Schloss — замок великих герцогов. Он окружен рвом, частью заполненным водой. Кое-где еще сохранились подъемные мосты. Стены внешнего обвода, часть замковых сооружений и башня с курантами (Turmuhrglockenspiel) построены в Средние века, а большой дворец в стиле итальянского Ренессанса — в начале XIX века. Здесь хранится знаменитая Мадонна Гольбейна[503].

Вернулись мы в лагерь рано. Гештаповец так напугал вахмана Ганса, что наша прогулка ограничилась 1½ часами вместо разрешенных лагерфюрером 4 часов.

Жаль Николая Остроженко[504]. Он хороший, душевный, несколько даже сантиментальный парень. Я помню тот злополучный день, когда нас загнали в «Орфеум», чтобы «развлечь» каким-то балаганным представлением и тем самым отвлечь от мыслей о родине. Николай сидел тогда в партере, с глазами, полными слез. Он говорил мне на следующий день: «Если бы вы знали, Георгий, какого труда мне стоило сдержаться, не зареветь белугой на весь „Орфеум“».

Чувствительная натура, но чистая душа.

И вот его нет среди нас. Сегодня шеф отправил его за саботаж в гештапо.

Нас гнали из лагеря на ночную работу. Шли мы вразвалку, медленно, не торопясь. Вахманы нас не подгоняли и не тревожили.

Из переулка, вливающегося в Райнштрассе, вышла со вкусом одетая дама лет тридцати. Завидев ее издалека, Беломар толкнул в бок Козлова.

— Слушай, Козлик, ты всегда говоришь, что все немки — уроды. А вот ты и неправ. Посмотри на эту: красавица, какие только в сказках бывают.

— Что она красива, я не спорю, — пробасил Козлов, — но я убежден, что если она и немка, то в ней 50 % процентов славянской крови. Не веришь? Держу пари на пайку. Хочешь?

— Ну тебя к бисовой маме! Ты еще, пожалуй, оставишь меня без пайки.

Но вот дама поравнялась с нами. И как же мы удивились, когда из ее уст полилась чистейшая русская речь:

— Здравствуйте, дорогие соотечественники!

— Гутен абенд, либе фрау или фройляйн! Не знаем, как вас лучше назвать.

— А вы не смейтесь надо мной, милые земляки. Какая я фрау, какая я фройляйн! Я просто несчастная русская женщина.

— Разве вы русская? А мы-то думали, что вы немка.

— Нет, я чистокровная русская.

— Вы военнопленная или цивильная?

— Ни то, ни другое.

— Но почему же вы несчастны? Ведь вы на свободе.

— Призрачная это свобода. Какая свобода может быть вне родной земли. Это — изгнание, экзиль[505]. Помните у Лермонтова: «Зеленый листок оторвался от ветки родимой…»[506].

— Ай-ай-ай, как же это вы оторвались?

— Поверьте, что моей вины в этом нет: ведь я родилась на чужбине. Увы, я — русская без гражданства, без родины. Ах, как же я завидую вам!

— Нам завидуете, нашей каторжной жизни?! Разве вы не видите на наших спинах «SU»?

— Именно этому я и завидую. Вы должны гордиться этими двумя буквами: они напоминают вам в изгнании о том, что у вас есть родина. А что сказать обо мне, моих родителях, моих друзьях… Горько, тяжело от сознания, что «нет у нас родины, нет нам изгнания»[507].

Слезы блеснули в глазах дамы.

— Не говорите так. Раз вы испытываете муки ностальгии, значит, у вас есть родина. Как знать, может быть, мы еще встретимся с вами на родной земле.

Нам так хотелось сказать ей много хороших слов, но вахман заторопил на МАД.

Бережной удивил меня своей «добротой».

— Хотите, Георгий, научу вас хорошо работать?

— Вы это всерьез или в шутку?

— Зачем в шутку? Совершенно серьезно говорю.

— Мой дружеский совет вам, Бережной: никому не делайте таких постыдных предложений.

— Почему обижаетесь, Георгий? Ведь я вам добра желаю. Все-таки как-никак экстраброт заработать можно.

— Такого добра не надо. Пока вы на этой проклятой земле, постарайтесь разучиться хорошо работать. А если уж очень хочется учить чему-либо, так научите, как лучше маскироваться.

Парень он неплохой, но, видимо, не понял обстановки.

Ночью Петро Ткаченко переломал все сверла. Форарбайтер[508] Филипп Хаас прогнал его и поставил к станку меня.

Просверлив одну дырку в крышке для картофелечистки, я отправился в аборт. Сидел там до тех пор, пока не выгнал Хаас.

Вернувшись к станку, включил его и перевел на холостой ход.

Так простоял до 6 часов утра.

Итог 12-часовой работы — одна просверленная вместо возможных 150 × 200.

В следующую ночь Хаас снова поставил меня к сверлильному станку, три часа я вертел все ту же дырку. Филипп заметил и стал орать. Я перевел сверло и, дав максимальную скорость, с размаху врезал его в крышку. Сверло полетело, электромотор сгорел.

Филипп взбесился, опрокинул на меня ушат из «сакраменто эмоль» и «сакраменто нох эмоль»[509], но от применения физических методов отказался. Он прогнал меня от станка, заявив: «Зи хабен кайне арбайтсфеишькайт»[510]. Такая оценка нисколько не вредит моему здоровью.

Распрощавшись без сожаления с профессией сверлильщика, я вернулся на прежнюю работу грузчика и переносчика (Transport).

Здесь лучше, потому что больше всяких возможностей для маскировки.

Не знаю, как поступит Филипп дальше: донесет ли шефу на меня, умолчит ли, объяснит ли поломку объективными причинами. Вот тут-то и можно будет проверить, что за человек Хаас. Адам и Фриц Штайнбрешер очень его хвалят, говорят о нем как об убежденном коммунисте и крупном партработнике в прошлом. Странно только одно: Филипп злобно глядит на нас, а ночью после перерыва пинками подымает спящих на куче угля. Фриц и тут пытается оправдать Хааса.

Он говорит, что у Филиппа нервное расстройство на почве вечного страха быть разоблаченным как коммунист. Кроме того, Хаас боится, что русские могут подвести его под гештапо.

Доктора (как мы называем Дениса Шаповалова) посадили на хальбрацион. Однако он плюет на все и продолжает маскироваться.

Саша Романов тоже молодчага, он растравил кислотой правую руку чуть не до кости. Это дает ему право кранковать едва ли не целый месяц. Отличный метод маскировки, надо его шире применять.

Хорошенькая контористка Клара (она поразительно похожа на грузинку) с интересом наблюдает за всеми нашими приемами увертывания и маскировки. Заметив кого-нибудь в ферштеке, она шутливо угрожает пальчиком. От нее мы не прячемся, ибо давно уже уверились в ней.

Клара еженедельно выписывает и выдает нам «деньги» за работу. По субботам каждый пленяга получает в среднем от 5 до 15 марок. Казалось бы, немалая сумма, но она никак не сказывается на нашем благосостоянии. Ведь деньги, которые мы получаем, — это не рейхсмарки и даже не оккупационные марки, а специальные боны для военнопленных[511]. На них не купишь и стакана зельтерской. Они пригодны лишь для игры в очко.

Клара знает цену этим «пленным маркам». Вручая пленяге 10 марок, она шутливо говорит:

— О, зи хабен зо филь гельд гекришт![512]

Когда же эта игривая девушка увидит где-нибудь в кеселе маскирующегося пленягу, она говорит ему с деланым ужасом в голосе и в глазах:

— Аба, зи верден кайн гельд фердинен![513]

Ребята где-то нашли американскую листовку на немецком языке и принесли мне. Окружили меня стеной, закрыли от взоров вахманов, бевертов (лижущих немцам пятки за экстраброт) и прочих подозрительных субъектов.

— Прочтите, Георгий, и расскажите нам.

Прочел, перевел, показал, рассказал, разъяснил.

По существу, это даже не листовка, а напечатанная на хорошей бумаге брошюра объемом около 50 страниц. Нет, пожалуй, это и не брошюра, а альбом фотографий с пояснительным текстом.

Тема альбома — Сталинградская эпопея. Излагается весь ход операции: прорыв немцев к Сталинграду, бои на подступах к нему, героическая оборона города, окружение армии Паулюса, сдача остатков ее в плен, стремительно-панический отход немцев от Волги и Дона.

Особенно выразительна фотография на последней странице. Она изображает финал немецкого Drang nach Süd-Ost[514], морозная лунная ночь, руины каких-то строений, на искристом снегу окоченевшие немецкие трупы.

Доктор сломал станок. Посадили его в карцер. Началась прямо-таки эпидемия бракоделия и станколомки.

И другая эпидемия охватила нас: количество кранковщиков растет изо дня в день. К Саше Романову присоединился Покора, симулирующий аппендицит, за ним Беломар, имитирующий вывих плеча, и еще несколько человек.

Начал кранковать и я. Пока удается симулировать тяжелую форму гриппа.

Ну просто настоящее кранкоповетрие.

Зотов узнал о нашей тройке.

Не понимаю: как ему удалось проникнуть в эту тайну? Беломар и Козлов клянутся, что не говорили, даже не намекали ему.

Как бы там ни было, а Зотов узнал или догадался и предложил себя четвертым. Мы высмеяли его, отрицали существование тройки, доказывали фантастичность и нелепость самой мысли о возможности организовать в лагере хунту.

Хотя Зотов и кадровый летчик-капитан, но лучше все-таки воздержаться от приема его в хунту. Пока еще рано расширять тройку.

Действовать на пленяг нужно исподволь, незаметно. Никто не должен подозревать о существовании тройки, о каком-то плане действий.

Вахманы выводили нас с фабрики после дневной смены. У ворот МАД стоял инженер Вальтер Кишлер, а рядом с ним какая-то немка средних лет. Женщина доставала из сумки книги и, стараясь быть не замеченной вахманами, совала в руки пленягам. Протянула и мне, шепнув:

— Немен зи эмаль, херр профессор[515].

Почему она решила, что я профессор?

Брали мы охотно и благодарили фрау: каково бы ни было содержание книги, а курительная бумага нам нужна.

В бараке рассмотрели подарки. Книга оказалась Евангелием на русском языке. Издано оно в Стокгольме в 1942 году.

Как ни странно, даже эту русскую книгу религиозного содержания надо прятать от лагерного начальства.

Курт Кишлер[516] — однофамилец бетрибсфюрера — до гитлеровского переворота был секретарем Баварского обкома комсомола. Когда нацисты захватили власть, он бежал из Мюнхена в Дармштадт. Не сделай Курт этого, висеть ему меж двух столбов, в лучшем случае — гнить в каторжном концлагере.

Проходя мимо его станка, я запнулся и остановился. Он перегнулся через станок и, задыхаясь от кашля (у него туберкулез), шепотом сказал:

— Знаете, Шош, о чем я сейчас думал? После войны всех фашистов надо отправить на каторгу, в Сибирь. Заставить их работать по 16–18 часов, а хлеба давать только по 100 граммов в день.

Сегодня в Москве, вероятно, особенно торжественно проходит первомайский парад. Есть чем гордиться советскому народу. Перелом совершенно очевиден. Немцы продолжают откатываться.

На МАД только два члена гитлеровской партии: бетрибсфюрер Кишлер и магацинер (зав. складом) Ганс. Последний внешне любезен, учтив, добродушен, а по существу — скотина и змея.

На днях Ганс донес инженеру (альтшеф болен, вот уже целый месяц не ходит на фабрику), что Фриц Штайнбрешер часто беседует со мной на политические темы. Инженер Вальтер Кишлер рассказал об этом Фрицу, прося его быть осторожным.

— Будем осторожнее, камрад Георги, — предупреждает меня в свою очередь Фриц. К счастью, альтшеф болен, а то несдобровать нам обоим. Инженер же слишком католик, чтобы предать.

Когда Фриц говорит о порядочности юнгешефа, он всегда объясняет ее религиозностью, истинным католицизмом Вальтера Кишлера. Это верно, что у рядовых католиков Гитлер не в чести. Но может ли «истинный католицизм» быть барьером против предательства?

Когда подводили нас к лагерю, у ворот стояла немка-миссионерка, пытающаяся распространять среди пленяг «свет евангельской истины».

Тщетны ее старания и надежды. Среди пленяг нашего лагеря я не знаю ни одного верующего, даже ни одного колеблющегося.

Меня удивляет это обстоятельство. Тяжелые переживания, кошмар голода, муки физических и духовных истязаний, жизнь на краю смерти обычно вызывают срыв нервной системы. Человек живет как в бреду, а это лучшая почва для мистики, поповщины: откуда-то из пропасти подсознания выныривает всякая чертовщина и ведьмовщина, попавшая туда из бабушкиных сказок. Отсюда недалек путь к церкви.

Но, видимо, недаром потрудились большевики, если даже в кошмарных условиях плена наши сердца и умы закрыты для «божественного слова».

Итак, у ворот лагеря нас встретила миссионерка. Ребята, как и в прошлый раз, охотно брали у нее евангелие и учтиво благодарили.

— Данке шен, либе фрау[517]. Бумага пригодится для курева.

Миссионерка принимает благодарность за чистую монету. Не понимая русской речи, она искренне убеждена, что заронила в нас искру религиозного жара. Пусть себе думает.

Миссионерка узнала меня.

— Абенд, херр профессор![518]

— Гутен абенд, гнедише фрау! Абер бин кайн профессор[519].

— Дох, ишь вайс сешайд[520].

— Об бевендел зи нихьт, — иронизирую я, — гитлербекенунгсгрус?[521]

— О, нет! Готт мишь ретте! Ишь бин католишь, унд Хитлер ист дер файнд дес католицизмус. Об виссен зи нет, дас Хитлер ист Антихрист? Я, херр профессор, Хитлер ист Антихрист унд Сталин аух Антихрист[522].

Сашу Сизенцова за саботаж отправили в гештапо. В последнее время он действовал слишком открыто.

Хороший он парень. Жаль, если погибнет.

Принесли мне ребята американскую листовку-брошюру с фотографиями.

Авторы сопоставляют ход обеих мировых войн: слева даны боевые эпизоды 1914–1918 гг., справа — наших дней.

По мнению авторов, обе войны протекают аналогично: сначала немцы успешно наступают, захватывая огромные территории; затем они останавливаются и война из маневренной превращается в позиционную; потом их выбрасывают за рубеж и приканчивают.

Каким же будет конец текущей войны?

Ответ дан на предпоследней и последней страницах. Изображен Гитлер с разинутой пастью, а ниже, под ним, слова: «Вильгельм[523] сложил оружие без пяти минут двенадцать. Я не капитулирую даже в пять минут первого».

На последней странице башенные часы: стрелка неудержимо движется, приближаясь к двенадцати часам.

Я больше не грузчик, а слесарь. Не жалуюсь: здесь легче маскироваться. Зажмешь в тиски круг для картофелечистки, схватишь напильник и стоишь. Появится на горизонте шеф, инженер или мастер — делаешь вид, что усердно трудишься. Весь день проходит так: час стою около тисков, два в аборте. Потом снова та же карусель.

Мой форарбайтер (бригадир слесарей) — Адам. Он-то не станет ни орать, ни вытаскивать из ферштека. Редко-редко заглянет в аборт, чтобы с тревогой в голосе шепнуть:

— Ахтунг, шеф киммт![524]

Адам порой подойдет ко мне будто для деловых указаний, а сам незаметно для других передаст свежую газету или сообщит последние известия, слышанные им по лондонскому и московскому радио.

Вечером какой-то цивильный ломился в ворота лагеря, обзывая немцев дрексаками[525]. Был он, видимо, пьян, ибо иными мотивами нельзя объяснить его пылкое стремление проникнуть за колючую проволоку.

Вахманы схватили цивильного, отлупили его и вызвали гештаповцев. Когда арестованного уводили в тюрьму, у проволоки собралась толпа пленяг. Шикание, крики, насмешки, брань полетели в гештаповцев. Кто-то стал обстреливать их комьями земли и камнями. Вахманы, пустив в ход бамбусы[526] и гуммикнипели[527], с трудом загнали разбушевавшихся пленяг в бараки.

Поздно ночью разбудили нас гудки автомобилей, шум моторов и истошный крик вахманов:

— Ауфштеен! Шнель анциен![528]

Построили «драй-унд-драй». Вошли гештаповцы с переводчиком.

— Кто бросал камни?

Молчание.

— Отвечайте же: кто бросал камни? Говорите, а то будет хуже.

Снова ни звука.

— В третий раз спрашиваю: кто бросал?

Никто не отозвался.

Тогда вывели из строя каждого шестого.

— Расстреляем их, если не скажете.

Кое-кто струсил. Дерягин поднял руку:

— Музыка знает.

Вывели Музыку.

— Говори.

— Ничего не знаю, ничего не ведаю.

Матрос Жорж с Тимуром набросились на Музыку:

— В Христа, в бога, в богородицу…! Говори, пока цел!

Молчит.

Искровенили Музыке морду, выбили зуб.

Из строя вышел всегда уравновешенный Николай Веркин и с размаху ударил матроса Жоржа. Тот с катушек долой, а Тимур с испугу спрятался за спины гештаповцев. Переводчик заорал на Веркина:

— Как ты смеешь, мерзавец, драться в присутствии самого помощника начальника гештапо всей Юго-Западной Германии! Да мы тебе кости переломаем!

— Я не позволю, — спокойно ответил Николай Веркин, — чтобы всякая татарская морда издевалась над русской верой.

Переводчик подтвердил гештаповцам, что Жорж и Тимур действительно оскорбляли православно-русские святыни.

Гештаповцы улыбаются. Они рады, что среди пленяг нашелся хоть один верующий, не зараженный «жидомасонством». Откуда им знать, что Николай давно уже не верит ни в бога, ни в черта.

Все-таки они дали ему в ухо, когда он отказался выдать виновника происшествия.

— Не знаю, не видел, — вот и весь сказ Николая.

Снова прохрипел голос переводчика:

— Ну так кто же бросал камни?

Пленяги будто набрали воды в рот.

На сей раз в ход пошли бамбусы и гуммикнипели эсдэковцев[529].

Из задней шеренги высунулась рука и прозвучал голос Самборского:

— Пан толмечер[530], я бачив, хто це бросыв.

Он показал на Столярова и Сидоренко.

Их увели в гештапо.

Весь день разговоры и споры по поводу вчерашнего. Самборскому, Дерягину и Геращенко сказали в глаза, что их поведение — предательское.

Они в ответ:

— Не желаем, чтобы нас беспокоили ночью из‐за каких-то хулиганов.

В фестхалле расслоение: большинство возмущено поведением матроса Жоржа, Тимура, Самборского, Дерягина, но есть и такие, которые их оправдывают.

Музыка — молодец.

Доктора и Лукьянова угнали в Пфунгштадт (7 км от Дармштадта). Когда их уводили, Лукьянов сказал: Колосковский проиграл мне 100 марок. Беру взамен его ботинки.

Вечером Колосковский заявил об этом матросу Жоржу, Жорж — вахманам, вахманы — лагерфюреру, тот — гештапо.

На следующий день гештаповец с вахманом, захватив Колосковского и матроса Жоржа, отправились в Пфунгштадт. Найдя Лукьянова, они зверски лупили его. Колосковский и матрос Жорж свирепостью превзошли даже гештаповца: они били Лукьянова сапожной лапой и колодкой (сами потом открыто хвастались этим).

Лукьянова отправили в гештапо.

Жаль, очень жаль парня!

Он немного жуликоват, отчасти вороват, к тому же очкарь большой руки, но есть у него немало хороших качеств. Самое ценное в Лукьянове: он упорно не хотел работать на фрицев и делал им всякие пакости. Про него смело можно сказать: он не наработал немцам и на пфенниг, а вреда причинил на тысячи марок.

Драпая с Украины, гитлеровцы жгут села и города, а жителей угоняют в Немечину. Этого не скрывают даже нацистские газеты.

Вечером, когда нас вели с фабрики в фестхалле, дорогу пересекла длиннейшим хвостом растянувшаяся толпа советских людей, увезенных в рабство. Это были исключительно женщины, девушки, малые дети. Немецкие солдаты гнали их с вокзала в лагерь.

Мы вынуждены были остановиться, чтобы пропустить колонну депортированных советских людей. Страшная картина представилась нам. Качаясь от усталости и спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, идут босые, оборванные, голодные, грязные женщины и девушки. Дети пугливо жмутся к матерям, тревожно озираются по сторонам, вздрагивают при каждом окрике вахмана.

Какой-то зубоскал из наших пленяг вздумал «пошутковать»:

— А ну, кто тут есть галушечницы? Выходи сюда.

— Молчи, дурак! — прикрикнул на него Козлов. — Нашел время шутить. Реветь надо, а не ерничать.

Никого так не жаль, как ни в чем не повинных детей. Лишь немногие счастливцы вернутся в родные места. Тысячи, десятки тысяч погибнут в этом распроклятом Райше.

Фестхалле перегородили поперек двойным забором из колючей проволоки. Нас уплотнили в трех бараках левой (западной) стороны. Правая (тоже три барака) пока свободна. Не знаю, кого там поселят.

До сих пор кранкую и поэтому живу в кранкенштубе[531]. Нас четверо: кох Александр Владимирович, санитар Николай Петренко, Харис Каримов (его называют у нас Борисом) и я.

Хочу быть вечным кранковщиком и надолго, до скончания Райша, осесть в изоляторе. Миловидная, гуманная, чуткая швестер Элизе, ведающая кранкенштубе и кранкенревиром[532], всегда выгораживает нашего брата кранковщика. Она не гонит нас отсюда, а лишь просит соблюдать чистоту и порядок.

Хорошо здесь и в том отношении, что вахманы обычно не вмешиваются во внутреннюю жизнь кранкенревира, ограничиваясь лишь его наружной охраной. Стало быть, наш прямой и непосредственный начальник — швестер Элизе, с которой мы ладим. Она обижается на нас лишь за то, что мы отказываемся от лекарств (Medizin), которые она заботливо сует нам. Как рассердилась швестер Элизе, когда узнала на днях, что все микстуры и порошки мы выбрасываем в аборт.

— Неужели вы думаете, что я могу дать вам отраву? Я искренне хочу облегчить ваши страдания.

— Верим, либе швестер[533], но наши болезни микстурой невозможно вылечить.

По правде сказать, мы не уверены, что под видом лекарства нам не дадут отравы. Швестер Элизе никогда не сделает этого сознательно, но ее самое могут ввести в заблуждение эсдэковцы в докторских халатах. Дадут ей под видом облегчающего средства какой-нибудь гифт[534], а она простодушно напоит им нас.

В правую часть фестхалле, отгороженную от нас двойным забором из колючей проволоки, пригнали женщин и детей. Толпимся у проволоки, переговариваясь:

— Откуда?

— З Харькивщины.

— А сейчас откуда?

— З Поторба, чи як.

— Знакомое место. В Бадорбе — наш шталаг[535]. Одно непонятно: как же это вы, цивильные женщины, попали в лагерь для военнопленных?

— А бис його знае. Жолнеры пригнали, так усе[536].

Вахманы отогнали нас от проволоки.

Против кранкенревира, через проволочный забор в два ряда — женский барак. На крылечке — три девушки с книжками. Одна — голубоглазая, русокудрая, стройная, вдумчивая. Другая — живая, миниатюрная брюнетка с задорным блеском глаз. Третья — пышноволосая шатенка с грустными глазами.

Подошел к проволоке.

— Что читаете, девушки?

— Я читаю «Анну Каренину», Галя — Пушкина, а Аня — Тургенева.

— Завидую. Два года не держал в руках русской книги.

— Мы вам дадим потом.

— Каким же это образом? Через проволочный забор не передать: высоко, густо, колюче.

— Завернем в бумагу, перевяжем и перебросим, когда вахман отвернется или отойдет подальше.

Разговорились, познакомились. Брюнетку звали Галей, блондинку — Марией, шатенку — Аней.

— Как вы попали, девушки, в лагерь для военнопленных?

— Сами не знаем. Немцы устроили облаву, окружили дома, сожгли их, а нас увезли в Немечину. Два месяца сидели в шталаге Бадорб вместе с военнопленными. Потом привезли в Дармштадт и держали здесь за проволокой. Никак не поймем: не то мы цивильные, не то кригсгефангене[537]. На работу и с работы водят солдаты, охраняют нас здесь тоже солдаты.

— А куда гоняют вас работать?

— На фабрику «Тева». Это резиновая фабрика[538].

Вахман отогнал от проволоки.

Вечером долго стояли во дворе перед бараком. Говорили о том и о сем, о войне и о мире, о Германии и о России, о Лермонтове и о Пушкине. Не знаю, к месту или не к месту, Трубицкий стал читать «Клеветникам России». У него приятный басок к отличная дикция.

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов!

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов[539].

Вахман Педа (он вертелся тут же) внимательно слушал, попыхивая трубкой. Потом, улыбаясь, процедил сквозь зубы:

— Шен, шен[540].

— Тебе капут ин Руслянд, дурья голова, а ты шен-шен.

— Никс капут, — рассердился Педа, — альзо лё-ос! Алле шнель райн инс бараке[541].

Днем на МАД перекатывал в шлёссерай[542] большие металлические круги, которые вырезал автогеном Шош Пардонна. Нечаянно схватил рукой еще горячий круг и получил ожог. Показал Адаму, Шошу, Монку, мастеру.

— Шлимм[543], — сказал Шош.

— Золле форзиштишь зайн[544], — крикнул мастер.

Вечером, когда вернулись в лагерь, посмотрел на руку: плохо, небольшой пузырь и только. Накалил в печке кочергу к приложил к ладони. Одного раза показалось мало: снова накалил докрасна и еще раз приложил к руке. Вот теперь хорошо: сильный ожог, чуть ли не до кости. Прокранкую недели 3–4, а может быть, и больше.

Славно.

Часто собираемся в кранкенштубе. Я лучше всех владею немецким языком, и поэтому на мою долю выпала задача делать военно-политические обзоры. В качестве источников использую немецкие газеты и англо-американские листовки, теперь в изобилии доставляемые мне нашими пленягами.

Порой кто-нибудь расскажет парашу:

— Слышали, ребята, Италия капитулировала.

— Врешь.

— Ей-богу. Мне лягушатник рассказал. У них в кантине есть радио.

— Если это правда, немцам трудно придется.

— А я думаю, братцы, это чистая параша. Кстати, о парашах: заметили вы, ребята, какую роль они играют в нашей пленяжьей жизни? Парашу мы могли бы избрать в качестве своей эмблемы.

— Ты прав, Козлик, — говорит Беломар, — только на нашем пленяжьем гербе я изобразил бы не одну, а три параши. Подумай-ка, ведь вся-то наша жизнь крутится вокруг трех параш: из одной мы едим, из другой черпаем нашу духовную пищу, а в третью складываем отходы производства.

Поговорив о парашах, переходим к другим темам. Иногда читаем стихи, беседуем о литературе, об искусстве, о будущем победившей России.

Так сидим до появления вахманов с дубинками.

Наш кружок растет и крепнет. Постоянные посетители кранкенштубе: Беломар, Козлов, Владимир Ильич Трубицкий, Романов, Зотов, Анатолий Диксонов, Лобов, оба Жеронкины (однофамильцы), Николай Веркин, Александр Владимирович (кох), Харис Каримов.

Завсегдатаем кранкенштубе стал и Алеша Ниценко. Парень он хороший, вдумчивый, серьезный и очень неглупый. Одно жаль: гетьвидмосквисты слегка вскружили ему голову. Он, например, принципиально не пользуется русским языком, хотя отлично им владеет. Алеша беседует со мной исключительно на украинском языке.

Часто у нас с Алешей разгораются споры. Несмотря на свою молодость (ему 21 год, он студент), Ниценко очень сдержан в полемике, никогда не горячится. Я издеваюсь над его украинофильством, над его хохлацким национализмом.

В последнее время он чаще стал соглашаться со мною. Теперь Алеша даже поддакивает мне, когда я говорю, что украинские националисты — агентура Гитлера. Думается мне, что националистические идейки в конечном счете слезут с него, как налипшая во время непогоды грязь.

В лагерь привели на одну ночевку военнопленных поляков: их перегоняют куда-то на запад.

В тот же вечер наши русачки подрались с поляками. Потом до самого отбоя не прекращались споры. Большинство пленяг одобряет налет на «шпеков» и «геройство» наших драчунов.

— Поляки, — говорит Зотов, — подлый, наглый и продажный народ.

Не знаю, есть ли основания для такой оценки, но при всех обстоятельствах национальная рознь на руку только фашистам.

Кстати, прежний антагонизм между украинцами и русскими канул в вечность. Сейчас мы вновь соединились, живем дружно под общей кровлей.

Говорят, в девичий лагерь повадился ходить роашник. Кое-кто из девиц встречает его приветливо.

Мы еще не видели ни одного власовца в своем лагере. Видимо, они боятся заглянуть в наши бараки. В девичьем лагере он может ходить петухом, а у нас все перья из хвоста выщиплют.

Уверен, что в конце концов девушки отвадят его.

Аня и Мария перебросили через штахельдратцаун[545] свои стихи. Посредственно, наивно, местами не очень грамотно, но все недочеты искупаются искренностью чувства, патриотизмом, ненавистью к захватчикам.

Украинские вирши Ани лучше ее русских стихов. Особенно понравилось мне одно, автобиографическое:

Тихий летний вечер. В цветущем садике собралась за чайным столом вся дружная семья: отец-художник, мать-учительница, студентки Мария и Аня, школьница Галя. Счастьем и радостью полно все вокруг. Как вдруг… гул моторов, взрывы бомб, артиллерийская канонада. И вот уже нет счастливой семьи: родители замучены извергами, дочери угнаны в рабство. Но солнце закатилось не навсегда. Оно взойдет, как обычно, с востока и в конце концов расплавит цепи рабства.

Много детски наивного в этом стихотворении, но есть и зрелые места.

Мария и Галя Мироненко, как и их двоюродная сестричка Аня Хроленко, — сиротки. Родители расстреляны немцами.

У пылающей круглой печи, что стоит посередине цеха, о чем-то шепчутся немцы. Их трое: Педа Сакрамент, Фриц Штайнбрешер, Курт Кишлер. Я стою с другой стороны печи, невидимый для немцев.

О чем они шепчутся?

Прислушиваюсь: спорят о том, по какому пути пойдет немецкая революция. Сакрамент утверждает, что она полностью повторит все фазы, этапы и перипетии русского Октября. Фриц Штайнбрешер не согласен с Педой. «Конечно, — говорит он, — германская революция в основном пойдет по тому же пути, что и русская, но она не будет фотографией, слепком с нее. Возможны отдельные вариации, зависящие от особенностей экономической, общественной и культурной жизни немецкого народа».

Спорят горячо, размахивая руками, но не повышая тона.

Я слушаю внимательно, не выдавая, впрочем, своего присутствия.

Фриц все же заметил меня.

— Коммен зи хер, камрад Шош[546].

— Заген зи эмоль, Шош, — говорит Курт Кишлер, — вер хат решт: Педа одер Фриц?[547]

Волей-неволей приходится выступать в роли арбитра.

— Что-то не верится мне, майне либе камраден[548], что вы способны совершить революцию. Все это пустые разговоры, кукиш в кармане.

— Почему вы такого плохого мнения о нас, Шош? Ведь немецкий рабочий класс всегда отличался революционностью. Вспомните Маркса, Энгельса, Бебеля[549], Либкнехта, Тельмана.

— Все это было в прошлом. Сейчас в Германии нет силы, которая могла бы организованно выступить против нацизма.

— А мы, германский пролетариат, разве не сила? Возьмем вот да и выступим.

— Дай бог, дай бог!

— Все же скажите, Шош, свое мнение: по какому пути пойдет германская революция?

— Я думаю, что она пойдет по ленинскому пути. Для пролетарской революции иного пути нет и быть не может. Русский Октябрь — лишь принципиальная веха. Копировать его во всех деталях нет необходимости. Германская революция будет иметь свои особенности, но общие закономерности пролетарских революций останутся и здесь в силе.

— Фрайлишь. Хаст решт, Шош[550].

Лерлинг[551] Фриц известен у нас под кличкой Юнге Фриц[552]. Так зовут его не только немцы, но и все пленяги. Это рослый, крепкий, красивый блондин лет семнадцати. Он уже вполне обученный, квалифицированный рабочий по слесарно-монтажной части. Зарабатывает Фриц не более 30–40 марок в месяц, ибо не достиг еще совершеннолетия. Собственно говоря, даже эту мизерную сумму вручают не ему, а его отцу. Пройдет еще год, Фриц станет совершеннолетним, и вот только тогда он будет получать до 50 марок в неделю (с вычетами — процентов на 30 меньше). Таков порядок, установленный гитлеровским «Законом об охране юношества» (Jugendschutzgesetz).

Юнге Фриц — хайот (HJ, т. е. Hitler Jugend, Hitler Junge). Его не спрашивали, нравится ли ему эта организация, хочет ли он в ней состоять. Просто наступил такой день, когда Фрицу стукнуло двенадцать. Родители торжественно отпраздновали юбилейную дату, а на следующий день нацистские функционеры обязали мальчика надеть хайотскую форму, прицепить сбоку кинжал с выгравированным на нем девизом Blut und Boden[553][554], регулярно являться на аппели[555] и занятия.

В гитлеровской Германии все мальчики с 12 до 17 лет обязаны состоять в Хитлер Югенд (девочки — в БДМ — Бунд Дойче Медхен[556]). Затем они идут в лагеря трудовой повинности (юноши к девушки) сроком от 6 месяцев до 1 года, а в 18 лет юношей призывают в вермахт.

Отец Юнге Фрица недавно выпущен из кацета, где он сидел за сочувствие коммунистам. Дядя (брат отца) до сих пор сидит в кацете. Сам Юнге Фриц настроен далеко не ура-патриотически. Он сдержан, но у него проскальзывают порой дефетистские (пораженческие) и антифашистские высказывания.

Фриц недавно проходил военно-призывную комиссию. Ему объявили, что по достижении 18 лет он пойдет служить в Waffen-SS, ибо у него «беспримесная немецкая кровь», «чистый нордический тип». Оказывается, комиссия, в которую обязательно входят антропологи-расоведы, может принудительно включить немца в SS, если найдет у него «классический нордический тип».

Сейчас на Юнге Фрица крепко нажимают, понуждая «добровольно» вступить в Waffen-SS. Отец пригрозил ему: «Убью, если пойдешь добровольцем в SS».

Курта Кишлера, несмотря на тяжелую болезнь (туберкулез), призвали в армию. Сегодня он пришел на завод в военной форме. Обошел всех своих друзей, не забыл и меня. Прощаясь, сказал шепотом:

— Завтра нас отправляют на Восточный фронт. Но солдатский мундир не повлияет на мои взгляды: я был, есть и до последнего издыхания буду коммунистом. Стрелять в русских не буду. При первой возможности перейду к ним.

Хочется верить, что так и будет.

Алярмы участились. Мы рады им безмерно, как светлому празднику, как феерической постановке по случаю юбилейного торжества.

У немцев иное отношение к алярмам. Они дрожат при одной лишь мысли о них. На нашу радость фрицы смотрят косо, недружелюбно.

Более полутора лет пленения.

Вспоминается эсхатологический бред первых дней. Тогда казалось: распалась связь времен, рухнули все устои жизни, померкло солнце и погасли звезды, ледяная крышка небосвода придавила цветущую землю.

Нет, не забыть мне трагической маски солдата, отступавшего с нами на Севастополь. Помню, как подрался он с двумя матросами и как помирился с ними, как обнимались они втроем и плакали навзрыд, без конца повторяя все одну и ту же фразу:

— Продали нас, братки, продали. Продал нас Сталин, продали генералы и комиссары. Никому-то мы не нужны: все отступились от нас, все покинули нас. И остались мы одни: без генералов и комиссаров, без командиров и политруков, без танков и самолетов, без пушек и патронов. Продали нас, братки, продали.

Этот плач разносился над берегом, сливаясь с элегическим рокотом волн. Это горе не залить вином, шумными потоками низвергавшимся в те дни в черное-черное море.

Потом кончился драп и началась фаза окружения. И снова тот же лейтмотив прозвучал над морем: «Продали нас, братки, продали». Но он звучит глуше, потому что боль сильнее.

И вот, наконец, третья фаза: пленение и рабство. И опять этот плач, перешедший потом в тихий стон бессловесных животных (ибо плен лишил нас почти всего человеческого).

Нет, не забыть тех трагических дней. Воистину, это была трагедия, то есть песнь о козлах, влекомых в Райш на заклание.

Вот тогда-то я понял, что такое эсхатология.

Недолго, впрочем, апокалиптический бред владел мною. Не прошло и десяти дней после пленения, как он развеялся подобно хмари. Уже тогда вновь возродилась уверенность в победе. Сейчас она крепка, как никогда.

Победа будет за нами!

Странный, парадоксальный на первый взгляд факт: чем лучше у немцев на фронте, тем хуже они относятся к нам; наоборот, чем хуже и тяжелее складывается военно-политическая обстановка для фрицев, тем лучше их отношение к русским пленягам.

Объяснить этот парадокс нетрудно: в 1941 году гитлеровцы рассчитывали одним блицударом покорить Россию. Они не искали тогда ни союзников, ни сотрудников, ни даже сочувствующих среди населения оккупированных земель, ибо верили в неотразимую мощь своего оружия. Но вот под Сталинградом разразилась катастрофа. Тут только нацисты поняли, что крепко просчитались: их материальные и людские резервы все более и более истощаются, моральные силы оскудевают, «верные» друзья и «клятвенные» союзники колеблются и пятятся. Трудные времена настали для фрицев. Где найти им ландскнехтов[557], драбантов[558], готовых ломать себе шеи ради «прекрасных глаз» Адольфа? Они нашли их среди всякого рода квислингов[559], лавалей[560], власовых[561] и им подобных продажных тварей, которыми пока еще кишмя кишит наша грешная планета. Они жаждут найти их среди отсталой части населения оккупированных территорий. Они жаждут найти их и среди нас: угнанных в рабство цивильных и пленяг. Отсюда дурашливые попытки немцев заигрывать с нами.

После того как фрицам приключился капут под Сталинградом, нам стало чуть-чуть лучше. С мая месяца пленягам слегка увеличили паек (на полкартофелинки). Теперь нас уже много реже бьют, а самое главное — свои собаки (старосты-полицаи, толмечеры, кохи) стали ласковыми. Они стараются подлизаться к нам: то и дело поругивают немцев, выставляют себя ярыми защитниками пленяжьих интересов. Чуют поганые псы, что ветер подул с востока.

Хроника в «Hessische Landeszeitung»: «За последнее время наблюдается массовая кража кроликов». Уверен, что это дело наших русачков: преимущественно цивильных, отчасти и пленяг. Ну что ж, молодцы ребята!

Наши возможности в этом отношении весьма ограничены. Но вот Харису Каримову порой удается подстрелить дичь. Недавно во время обеденного перерыва он убил камнем петуха, когда тот пытался перелететь из «Кристалине-верке» во двор МАД. Кочет оказался бравым молодцом, своего рода чемпионом куриного царства: он взлетел на высоченный каменный забор, преодолел увенчивающие его проволочные заграждения, а затем перемахнул на крышу цеха. Усевшись на самом ее краю, петух с любопытством поглядывал на наше дивье племя. Видимо, он не рисковал опуститься на бестравный, воистину тюремный двор МАД, ибо понял, что здесь не найти ему ни зернышка, ни крошки, ни даже листика. А может быть, он предчувствовал что-то недоброе.

Мы тоже с любопытством наблюдали за представителем пернатого царства. Однако наш интерес был чисто созерцательный, отчасти теоретический, пожалуй, даже эстетический: давненько мы не видели ни животных, ни птиц. Лишь у одного Каримова заиграла практическая жилка: мгновенно оценив обстановку, он схватил камень, прицелился, и через какую-нибудь секунду петух лежал у ног охотника. Это было сделано так быстро и так ловко, что вахман не заметил ни падения петуха, ни его исчезновения в пикировочной сумке Каримова.

Вечером Харис тайком общипал добычу и сварил в котелке. Угостил и меня лапкой.

В «Hessische Landeszeitung» редакционная статья о том, как фольксгеноссы должны относиться к военнопленным. «За каждым из них, — поучает газета, — тянется кровавый след. Это кровь наших отцов, братьев и сыновей. Не забудем также, что в войну 1914–1918 годов военнопленные осуществили много актов саботажа и диверсий, подтачивая изнутри здоровый организм нашего фатерлянда».

Статья настраивает немцев на то, чтобы они холодно, сурово и даже жестоко относились к военнопленным, в особенности к русским пленягам. Несмотря на такого рода предупреждения и призывы гитлеровских властей, очень многие немцы-рабочие хорошо относятся к русским. Они помогают нам куском хлеба, картофелем, старой обувью, ветхой одеждой. Это немалая жертва с их стороны: за кусок хлеба, переданный пленяге, немца без суда и следствия сажают в гефенгнис[562] на срок не менее 6 месяцев.

Что же касается актов диверсий и саботажа, то это верно. Они были в Первую мировую войну, их не меньше сейчас. Надо постараться, чтобы их было больше. Пусть столь желанная фрицам зишь[563] улыбнется им своим в кровь иссеченным задом.

Во время ночной смены лежали на коксе у круглой печки и тихо беседовали. Говорили о маскировке, пикировке, бомбежке и о том, что пленяги всех национальностей называют «комси-комса». Немного поспорили, но потом пришли к единой точке зрения. Общее мнение выразил Козлов:

— Я думаю, ребята, что воровать у своих — свинство. Другое дело немцы. У них пикировать не только можно, но и нужно. Чем больше будем бомбить, тем скорее разлетится в прах их возлюбленная зишь. Одним словом, комси, братцы, напропалую!

— Вот это правильно, хлопцы, — восторженно воскликнул Сергей, — «комси-комса пока роса!»

Сергей Ильяшенко своего рода знаменитость в фестхалле. Он пользуется репутацией самого ловкого пикировщика и комсёра. Раньше Сергей не упускал случая стибрить что-нибудь у товарища, но теперь весь огонь перенес на немцев. Надо отдать ему справедливость, бомбит Сергей верной рукой.

Говорят, что роашник, повадившийся было ходить в девичий лагерь, получил знатный «гарбуз»[564].

Первые три его посещения обошлись без происшествий. На четвертый раз власовца встретили недружелюбно, а проводили матом. Он осмелился и в пятый раз заглянуть к девушкам. Только он вошел в дверь барака, как навстречу ему — «очередь» из выразительных русских словечек.

— Пошел в ж…, фрицевский иксосос! Соси гитлеровский икс, читай геббельсовскую газету!

Вслед за словами в роашника полетели колодки[565] и прочая дрянь.

Бравый власовский вояка едва унес ноги.

Собираемся по-прежнему. Тайком почитываем сброшенные с англо-американских самолетов листовки, а также немецкие газеты.

Нам разрешено читать следующие немецкие газеты на русском языке: «Заря», «Клич», «Труд», «Украинецъ», «На досуге» (журнал)[566]. Запрещено даже брать в руки газеты русских и украинских белоэмигрантов «Русское слово», «Пробоем»[567] и др., а также все немецкие газеты на немецком языке. Все же я предпочитаю читать последние. По крайней мере они откровенно защищают немецко-фашистские интересы, не прикрываясь (как те) маской «истинно русского патриотизма».

Немецкие газеты на русском языке мы используем преимущественно с чисто утилитарной целью (для цигарок, в качестве клопапира[568] и т. п.). Правда, некоторые товарищи почитывают их, потому что другого чтива нет.

— Читаю немецкие газеты на русском языке, — говорит Козлов, — чтобы не забыть родного языка.

Сегодня Юнге Фриц сказал шепотком:

— Скоро меня, вероятно, призовут в армию. Когда мою часть отправят на фронт, я воевать с русскими не буду. Стрелять буду только вверх. А представится случай — сдамся в плен. Мне нечего делить с русскими: у нас общие интересы.

Что ж, добре! Слова дельные, золотые. Ну а каковы будут дела?

О сем поведает нам будущее.

По какому-то лишь им известному поводу фрицы организовали в лагере фестхалле концерт. Ясно, что это неспроста. Здесь, по-видимому, действует новая тактика заигрывания с пленягами. Немцы пытаются толкнуть нас к Власову, сделать из нас коллаборационистов, роашников. Вот почему они угощают нас порой спектаклями, концертами.

Программа концерта состояла из русских, грузинских, армянских, азербайджанских и других национально-народных песен и плясок. Кроме того, артисты исполнили ряд советских песен: «Чайка», «Катюша»[569] и др. Таким образом, уже сама программа была построена так, что она подчеркивала единство и сплоченность народов Советского Союза.

Но особенный восторг, бурю аплодисментов вызывал каждый выход молодой женщины — конферансье. Без всякой рисовки и нарочитости она просто и вместе с тем выразительно объявляла:

— Народную русскую песню «Вечор поздно я стояла у ворот»[570] исполнит артистка Николаева из Ростовского театра имени Ленина.

— Украинский народный танец «гопак» исполнит артист Петренко из города Сталино.

— Артист Сидоров из Ленинграда исполнит лезгинку.

— Любимую песню нашего народа «Катюша» исполнит артистка Дмитревская из Сталинграда.

Конферансье особенно отчетливо, подчеркнуто акцентированно произносила собственные имена и географические названия: Ленин, Сталино, Ленинград, Сталинград. Решительно все артисты оказались у нее из театров и городов, носящих имена Ленина и Сталина.

Мы отлично понимали, что большинство исполнителей вовсе даже не профессиональные актеры, что не многие из них имеют отношение к театру имени Ленина или к городу Сталинграду и что их мастерство ниже среднего уровня. Но часто повторяемые слова «Ленин», «Сталин», «Ленинград», «Сталинград» вливали в наши души восторг и упоение.

Аплодисменты и овации пленяг сначала вызвали недоумение, а потом пробудили тревожные мысли у лагерфюрера, вахманов и тайных агентов гештапо.

Спели артисты также «Чубчик» и «Фонарики». Мы не могли спокойно усидеть, мы неистовствовали, когда прозвучали слова: «Я Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля» и «Увижу вновь родные фонари».

В заключение артисты спели антибрюквенные частушки.

У Василия Ивановича Козлова какое-то серьезное желудочное заболевание. Его хотят отправить в госпиталь. Вместо Козлова в кузницу назначили меня.

Старый кузнец Макс — ехидный, раздражительный, но не злой немец. Вначале он принял меня хорошо, добродушно похлопывал по плечу, но потом, заметив мою тягу к «мале ропота», внезапно переменил отношение. Правда, он никогда даже пальцем не тронул меня, но зато поминутно осыпал проклятиями:

— Ферфлюште менш, ду бист цу фауль![571]

— Фауленца цу думм![572]

— Сакраменто нох эмоль, видер капут гемахт![573]

В конце концов я сжег три рельсы, признан ни к чему не годным и прогнан из шмиде[574].

Оно и лучше. Я снова под началом Адама в шлёссерай. Здесь легче маскироваться.

Говорят, что артисты, недавно концертировавшие в нашем лагере, попали в гештапо. Ребята утверждают, что сей ансамбль песни и пляски арестован не столько за возгласы конферансье, сколько за антибрюквенные частушки.

Думается, что мои товарищи ошибаются, принимая желаемое за действительное. Мне понятна их ненависть к брюкве, олицетворяющей распроклятую Дойчлянд.

А впрочем, может быть, наши пленяги правы. Во всяком случае, в их словах есть какая-то доля истины. Ведь брюква — едва ли не эмблема Германии. Она стоит того, чтобы ее поместить в гербе Немечины. Gross Deutschland не что иное, как «Великая Кольрабия». Выступать против кольраби и кольрабии — Hochverrat[575], тяжкое государственное преступление.

Газеты читаю почти ежедневно. Новости хорошие, утешительные, радующие нас. Впрочем, они не печалят и многих немцев. Есть немало таких рабочих на МАД, которые удовлетворенно говорят:

— Эс ист гут. Кришь бальд аус[576].

На днях прочел во «Frankfurter Zeitung» статью «Граница Европы». Автор — один из сонма фашистских геополитиков — пишет:

Названия «Европа» и «Азия» — финикийского происхождения. Впервые проникшие в Эгейское море мореходы Тира и Сидона[577] назвали лежащую слева сушу Эребом (место, куда заходит солнце), а находящийся справа материк — Ашир (откуда появляется солнце). Таким образом, первоначальной границей между Европой и Азией было Эгейское море. Потом мореплаватели открыли проливы (Дарданеллы и Боспор Фракийский) и Понт Евксинский[578], которые и стали разделительной чертой. После же открытия греками Босфора Киммерийского, Меотийского болота и Танаиса[579] граница Европы была продолжена далеко на север. До начала XVIII века Танаис-Дон считался естественной Limes[580] Европы. Петр Великий передвинул границу Европы на восток, до Волги. Екатерина II по политическим соображениям (Россия, дескать, большая европейская, а не азиатская держава) приказала границей Европы считать Яик и Уральские горы.

К чему, однако, эти «научно-исторические» изыскания франкфуртского геополитика?

Ответ прост и ясен. Автор стремится доказать, что естественной географической границы между Европой и Азией нет. Есть только условная граница, произвольно установленная государями и государственными деятелями, которые руководствовались чисто политическими соображениями.

В конечном счете автор хочет внушить своим фольксгеноссам, что «строители новой Европы» вовсе не обязаны считаться ни с данными современной науки, ни с традиционными географическими понятиями и представлениями. Раса «белокурых зверей» может по собственному произволению передвинуть границу Европы хоть на восток, хоть на запад.

В течение целого месяца отлично маскировался, обманув бдительность мастера и других немцев.

Маскировочную операцию удалось провести так: в другом конце шлоссера нашел круги — донца для картофелечисток. Несмотря на то что они были уже спилены, почищены и вполне подготовлены к монтажу, я приволок их к своему верстаку. Зажал один круг в тиски и более трех недель его опиливал (вернее, делал вид, что опиливаю).

В конце концов был пойман с поличным обермастером.

— Сакраменто нох эмоль, вас махст ду! Дес динге шон фетишь[581].

Ну и орал же он на меня! Какими только словами не называл: и лодырем, и саботажником, и сталинским агентом. Пригрозил даже гештаповским застенком и гефенгнисом.

B итоге вышел мне трехдневный карцер ohne Brot[582].

Пилишь ли что-нибудь или рубишь зубилом, работаешь ли напильником или механическими ножницами, — одна неотвязная мысль преследует тебя: «Ты раб, посланный к Анчару»[583].

Стоит только подумать об этом, как сразу же переключаешься на самую малую скорость. Инструмент выбираешь самый плохой, способ выполнения — самый нерациональный, допотопный. Вот, например, форарбайтер дал сегодня задание: вырезать из миллиметрового железа небольшой треугольник. С этой работой можно легко справиться в течение пяти минут, если пользоваться механическими ножницами. Но я делаю вид, что никаких ножниц в цехе нет: беру наитупейшую ножовку и целую пятидневку выпиливаю треугольник.

Нет ничего утомительнее нарочито медленной работы.

Воистину каторга.

Колосковский за воровство попал в гештапо.

Жаль парня, но вместе с тем и не жаль: он предал и продал Лукьянова.

Лагерфюрер Берг-Эмден назначил матроса Жоржа старшим полицаем лагеря.

Жорж — хитрый парень. Он понимает, что сейчас не 41‐й год и что методы тогдашних полицаев непригодны в новой обстановке[584]. Попробуй он поднять руку на кого-либо из пленяг — ребята тотчас же переломают кости. К тому же в связи с поражениями на фронте немцы стали лучше обращаться с нами. В частности, сейчас запрещено (конечно, только формально) бить военнопленных.

Поняв конъюнктуру, Жорж держит сейчас нос по ветру и всячески лавирует. Он прикидывается защитником пленяжьих интересов и в то же время остается верным исполнителем воли лагерфюрера.

В «Völkisher Beobachter» напечатана речь Гитлера. Он говорит о трех кризисах, пережитых Райшем и вермахтом в течение последних трех зим.

«Первый кризис — зима 1941/42 годов. Морозы и обильный снег поставили мою армию в тяжелое положение, почти граничившее с катастрофой.

Мои танки и автомобили не могли двигаться по глубокому снегу. Многим мерещился призрак Наполеона с его трагическим финалом. Но я справился с этим положением, мне удалось стабилизировать фронт.

Второй кризис — зима 1942/43 годов. Мои солдаты вынуждены были оставить Сталинград. Я принял решение о сокращении фронта (Frontverkürzung). Мне удалось преодолеть и этот кризис.

Третий кризис — наступившая сейчас зима. Я надеюсь, что Провидение поможет мне преодолеть и этот кризис».

В заключение Гитлер выражает уверенность, что Провидение и в дальнейшем не оставит его.

Во всех своих последних речах Гитлер часто, слишком даже часто обращает свои взоры к Провидению. Видно, больше неоткуда ждать помощи.

Хочется сказать словами из письма запорожцев: «Який же ты лыцар, колы голой сракой на ежа не сядешь»[585].

Алеша Ниценко говорит:

— «Катерина» пропитана антимоскальским духом[586]. Шевченко посвятил ее Жуковскому — явная ирония. Он хотел этим сказать: «Вы ждете от меня дифирамбов Московии и москалям — так вот вам, получайте!»

— А «Эда» Баратынского[587] тоже проникнута антимоскальским духом?

Алеша молчит, он ничего не может возразить мне.

— А знаете ли вы, Алеша, что «Эда» оказала большое влияние на «Катерину»?

В этом году немцы едва ли получат вайнахтцуляге. Украинский хлеб, русское масло навсегда ускользнули от них.

Умчался в заоблачные дали кудесник Sandmann[588], навеявший было на фрицев чудный сон, и остался лишь Alpdruck[589]. Вечером явился роашник, назначенный агитатором в наш лагерь. Поздоровался — никто не ответил. Помялся, потоптался на месте, оглянулся по сторонам, но нигде не встретил сочувственного взгляда. Сел и развернул немецкую газету и начал рассказывать об «успехах» фрицев на фронте.

Я посмотрел на карту, напечатанную в газете: линия фронта подозрительно далеко продвинута на восток.

— А ну-ка, дайте сюда газету!

Не дает.

Ребята вырвали газету у него из рук. Я взглянул: на карте показана линия фронта в 1918 году.

— Что ж ты брешешь, е. т. м.[590], — сказал Козлов, — немцев давно прогнали с Украины.

Кто-то заметил:

— Удирая с Украины, фрицы сожгли и взорвали много городов и сел.

Роашник стал возражать:

— Немцы разрушили мало, а восстановили и построили много.

— Что ты врешь, как сивый мерин, — возмущенно сказал Козлов, — что они построили? Они только взрывали, разрушали, уничтожали людей!

— Ты не прав, Василий Иванович, — спокойно возразил ему Анатолий Диксонов, — немцы действительно восстанавливали и строили…

— От тебя, Анатолий, я не ожидал этого, — вспылил Козлов, — уж не хочешь ли ты андреевский крест[591] на задницу себе нацепить? Иксосос ты немецкий после этого!

— Не сердись, Василий Иванович, — ответил невозмутимый Диксонов, — ведь я говорю правду, что немцы восстанавливали и построили на оккупированной территории. Вот, например, в Воронеже они восстановили тюрьмы и построили… б[ордели?]

Все зареготали, а роашник побагровел. Через несколько секунд он ретировался под свист, тюканье, улюлюканье.

Немцы распространяют среди пленяг книгу некоего Альбрехта на русском языке: «И это называется социализмом»[592]. Некоторые ребята берут ее. Когда споришь с ними, они бубнят одно и то же:

— Ну и что ж! Клопапир нам тоже нужен.

Альбрехт — немецкий инженер, в 30‐х годах пробравшийся в СССР. Работал он на ответственных должностях, будто бы даже был членом коллегии НК РКИ. Его арестовали за шпионаж, несколько месяцев держали в Бутырках и в конце концов выслали в фатерлянд. Здесь он состряпал несколько грязных пасквилей на СССР[593].

Пригнали новеньких: ст[аршего] сержанта Мишу Николаева и сержанта Виктора Алексеева. Хорошие ребята. Раньше они были в Маннгайме-Людвигсгафене[594]. Они удрали из лагеря во время бомбежки, уничтожившей этот двуединый город — домен И. Г. Фарбениндустри[595].

Виктор и Миша два месяца скитались в лесу, пробираясь на восток, в родные места. Их поймали, посадили в Дармштадтскую тюрьму. После отсидки направили к нам, так как маннгаймский лагерь для военнопленных сметен американской авиацией[596].

Газеты пишут: «Роммель Африканский инспектирует укрепления в Северной Италии».

Видимо, в Италии положение тревожное для фрицев. Они боятся не только высадки союзников, но и внутреннего взрыва в Италии. Думают, что Роммель спасет их от надвигающейся катастрофы.

Курьезен драп Роммеля Африканского (вот так Сципион!)[597] из Туниса. За несколько дней до капитуляции Африканского корпуса геббельсовская пресса сообщила:

«Африканский климат оказал вредное влияние на здоровье фельдмаршала. Тропическая малярия настолько изнурила его, что он едва мог ходить. Врачи несколько раз предупреждали Роммеля, что, если он немедленно не покинет Африку, ему угрожает смерть. Фельдмаршал категорически отказался оставить свои войска. Но когда несколько дней назад у него повторился еще более сильный приступ, фюрер приказал спешно вывезти Роммеля на самолете, чтобы спасти ему жизнь. В настоящее время фельдмаршал находится на лечении в одном из госпиталей Германии».

Вишь ты, африканский климат вреден для роммелей!

Ну а что сказать о русском «климате»? Думается, он в сто раз вреднее для них!

Четверо наших пленяг работали в особняке бетрибсфюрера Кишлера. Они приспосабливали подвал под бомбоубежище. Ребята рассказывают: огромный подвал буквально забит всякими яствами, приготовленными впрок. Прежде чем приступить к реконструкции подвала, они целый день перетаскивали в другие помещения продукты: муку, крупу, масло, окорока, колбасу, смальц, сахар, конфеты, печенье, консервы, вино, коньяк и т. п.

Геббельс трубит: «У нас в национал-социалистическом райше все фольксгеноссы равны, независимо от положения и состояния. Размер пайка зависит лишь от степени трудности физической работы». Гитлеровский министр пропаганды нахально утверждает, что шахтеры будто бы питаются лучше своих бетрибсфюреров (т. е. владельцев шахт), ибо последние получают лишь айнхайтскарте, а первые — дополнительно к ней еще и шверстекарте[598].

Видимо, от айнхайтскарте разжирел наш шеф: айнхайтскарте наполнила его подвал мешками с мукой, ящиками с маслом, бочками с вином.

А нас Дике Швайн и ему подобные кормят баландой из гнилой сушеной капусты да двухсотграммовой скибкой[599] гольцброта.

В «Hessishe Landeszeitung» прочел статью о масонстве. Автор пишет: «Масоны — чисто еврейская организация. Она создана евреями, в интересах еврейства. Еврейский личный состав, еврейский дух и даже еврейская символика — вот характерные черты организации. Цель жидомасонства — внести раздор в общество, ниспровергнуть все устои, чтобы самим евреям овладеть командными высотами. Все бунты, мятежи, войны, революции вызваны жидомасонами. Французская революция 1789 года — их детище». Если верить нацистам, и Павел I, и Трубецкой, и Лабзин, и Новиков[600] — чистокровные евреи. Жидомасоны вышли 14 декабря на Сенатскую площадь, жидомасоны казнили Александра II, жидомасоны сделали революцию 1917 года в России. Пугачев и Разин — тоже жидомасоны.

Вот какова их «наука».

Фриц Штайнбрешер показал роскошно изданный альбом в кожаном переплете. На суперобложке Акрополь, а под переплетом серия прекрасно выполненных художественных литографий. Здесь можно видеть Парфенон, Эрехтейон, храм Зевса и Олимпии, скульптурные работы Фидия, Мирона, Скопаса[601] и др.

Как же называется этот альбом?

Может быть так: «Памятники эллинской культуры»?

Вовсе нет! С какой стати!

На переплете альбома золотом тисненное название: «Немецкие памятники в Элладе».

Вот до чего дошли гитлеровские «ученые».

Оказывается, Аполлон Бельведерский и Венера Милосская созданы немцами.

Все великое и прекрасное, что эллинский гений подарил человечеству, нацисты приписывают немецкому народу.

Какова же их аргументация?

«Видите ли, — толкуют гитлеровские мракобесы, — расцвет Эллады начался вскоре же после дорийского завоевания, а дорийцы — чистокровные немцы».

Какая стоеросовая чепуха, какой бред сивого мерина.

Стоит ли говорит, что ионийская культура ничуть не ниже дорийской, что корни ее идут с Крита (крито-микенская культура), который теснейшими узами был связан с Египтом и Финикией. Это доказали, в частности, раскопки Шлимана[602] — немца но крови, эллина по духу (в гейневском смысле слова[603]).

Я уже не говорю о том, что немецкое происхождение дорийцев — сплошной вымысел.

За неимением русской литературы читаю иногда макулатуру, выпускаемую издательством «Пробоем» в Праге и «Украинским институтом» в Берлине[604]. Приносит эти книжицы Алеша Ниценко. Он все еще мечется между гетьвидмосквистами и советистами, не приставая ни к одному лагерю. Впрочем, он начал заметно тянуться к нам и все более отставать от Галиции. Теперь Алеша даже отрицает свои симпатии к гетьвидмосквизму. «Я был всегда и остался советским человеком, — говорит он. — Мне просто интересно, что пишут, говорят и думают другие. Вот я и стараюсь побольше узнать, чтобы сравнить и сделать правильный вывод».

Возможно, это и так, но все украинское он ставит превыше всего. Мы часто спорим по поводу книг, издаваемых «Пробоем».

Какая это чепуха, какое убожество!

Особенно забавны своей подкачельно-скоморошеской[605] пустотой «исторические» сочинения. Так, некий «доктор» написал «Гишторию украиньской писменности». Что ни слово, то «перл». Автор полагает, что название «Украина» восходит чуть ли не к эпохе Аскольда и Дира, а может быть, даже ко временам антов[606]. Он ссылается на летописца, который пишет, что, когда умер Святослав, «…вся украина плакаша». «Доктору» невдомек, что «украина» здесь не собственное, а нарицательное имя, означающее «край», «страна».

В другом месте червоно-блакитный[607] «доктор» говорит: «Напрасно москали присваивают себе „Слово о полку Игореве“. Весь мир знает, что „Слово“ — памятник украинской литературы».

Но забавнее всего периодизация: княжеский период, козацкий период и т. п. Козацкий период делится на козацкий ренессанс, козацкий рококо и т. д.

— «Гайдамаки»[608], — говорит Алеша Ниценко, — шедевр мировой литературы. Эта поэма Шевченко совершеннее всех произведений Пушкина.

В «Гайдамаках» есть, конечно, сильные стороны. Но есть и куча недочетов, не позволяющих считать ее совершенством. Я очень люблю Шевченко, но «Гайдамаки» считаю одной из самых слабых его вещей. Сравним ее с «Полтавой», бесспорно повлиявшей на славного кобзаря. И там, и здесь двуплановость: пересечение романтико-новеллистического плана с героико-эпическим. Но у Пушкина — единство противоположностей, у него органически слиты эпос и новелла, элементы классицизма и элементы романтизма. У Шевченко нет этой слитности, у него фрагментарность, отдельные картины, лишенные цельности.

Образ Гонты психологически не разработан, поступки его не мотивированы, сыноубийство ничем не оправдано. В самом деле, за что он убил сыновей-младенцев? Только за то, что их мать — полька? Других причин не было. Спрашивается, чем они виноваты, что Гонта женился на польке?

Не так у Гоголя: сыноубийство здесь оправдано, обосновано политически и психологически. Рука Тараса Бульбы не дрогнула, когда он выстрелил в Ондрия, но отцовское сердце трепетало. Читатель видит эти душевные муки, эту борьбу двух сильных чувств: любви к сыну и любви к родине. Читатель понимает, какие раны оставляет эта борьба в сердце Тараса. И оттого сыноубийство не убивает в читателе симпатии к Тарасу. Наоборот, после убийства Ондрия мужественный образ козацкого полковника-патриота становится в глазах читателя еще более героическим.

У Шевченко же Гонта хладнокровно режет ни в чем не повинных младенцев, не совершивших ни малейшего проступка и неспособных понять поведение отца. Оттого бессмысленно дикий, варварский акт детоубийства в «Гайдамаках» производит отталкивающее впечатление.

Ребята издеваются над русскими девицами за то, что они дружат с голландцами, а паче с французами.

— Эй, вы, девки, за бон-бон[609] или за эскарго продались лягушатникам?

— Никому мы не продались и не продаемся.

— А за что же вы льнете к жабоедам?

— За то, что они чуткие и душевные, за то, что они учтивее вас, мужланов.

— Стало быть, разные политесы вам нравятся. А может быть нойн-ундзекцишь или, как говорят лягушатники, суасан-неф[610]?

— Пошел ты к черту со своим суасан-неф!

— Глядите, девки, как бы не было хуже. Вот выйдем из‐за колючей проволоки — мигом обрежем вам косы.

— А за что?

— За то, что русский дух вам противен. За то, что нам задок кажете, а жабоедам передок.

— Что русский, что француз, что голландец — нам все равно, эгаль и вшистко едно. У нас в Советской России — интернационализм.

Каждое воскресенье гештаповцы производят повальный обыск в лагере.

Сегодня их явилось необычно много — 30 человек (если можно назвать людьми этих извергов).

Всех нас выгнали из бараков и построили «драй-унд-драй» во дворе. Шарили по карманам, отбирали даже карандаши, ибо в них есть какая-то колющая сила.

Другая группа гештаповцев в это время перетряхивала наши койки, ревизовала шпиндели (узкие шкафчики). Переломали все тайком принесенные с фабрик самодельные ножи.

Сегодня гештаповцы искали оружие и поэтому не обращали внимания на «комси-комса». А она была. Некоторые пленяги ловко пикируют: у них всегда есть в шпинделях и в других скрытных местах буханка хлеба, пачки мармелада и масла (так называем мы маргарин), иногда даже спирт. Конечно, таких ловкачей немного, но они есть.

У немцев странная манера производить обыск. Когда они получают задание найти в лагере ворованную картошку, они не замечают спикированного хлеба. В другой раз они приходят искать хлеб и не обращают внимания на ворованную картошку. Это специфическая черта немецкого характера: не проявляя ни в чем инициативы, пунктуально выполнять приказ и ни на йоту не выходить за его рамки.

Во всех немецких газетах статьи, посвященные коперниковским дням. Юбилей проводится под лозунгом: «Коперник — немец». В «Deutsche Allgemeine Zeitung» — подвал: «Nikolaus Kopernikus — berühmter deutscher Wissenschaftler»[611].

Как доказывает автор, что Коперник — немец?

Очень просто. «В Торне[612], — пишет он, — в то время преобладало немецкое население. Епископ Торнский был немец, а в обществе господствовал немецкий язык. Ergo, Коперник — немец».

Нечего сказать, «логика»[613]!

В лагерь явилась группа немецких вояк кавказского происхождения. Преобладают среди них лезгины, даргинцы, кумыки, чеченцы, ингуши. На левом рукаве обычного фрицевского мундира Schild (нашивка в форме щита) с надписью Kaukasische Legion и с изображением трехгорлой баклаги[614].

Даргинец, увидев меня, чуть не полез целоваться. Не выразив радости по поводу встречи с земляком, я отвел его руку и отошел в сторону. Он был удручен этим, почувствовал себя лишним.

Ребята зло подшучивали, насмехались, издевались над ним:

— Послушай, ёлдаш, что это за сулея[615] на рукаве?

— Эты баклаг наша имам Шамиль. Когда он воевал с большевик, мы этот баклаг нашел.

Другого спросили:

— Ну как, ёлдаш, стоящее ли дело фрицам служить? Кормят-то вас как? От пуза ли?

Не поняв иронии, он заулыбался и удовлетворенно закивал головой:

— От пуза, от пуза. Так хорошо, что лучше не надо. Нет, лучше можно, но все равно хорошо. По воскресеньям даже дают чищеную картошку. А когда пойдем на фронт, нас будут кормить совсем как немцев: им три раза в неделю дают чищеную картошку.

В их среду какими-то судьбами затесался грузин.

— А тебе, кацо, дают немцы лобио?

Он разъярился:

— А ты знаешь, зачем я пошел служить к немцам? Не знаешь, мама джагли[616], так молчи.

Ни один роашник не осмеливается признаться: «Я добровольно пошел в немецкую армию». Все они оправдываются: «Заставили. Кого голодом, кого битьем, кого угрозами».

Допустим, что это так.

А почему же мы не стали ни власовцами, ни хельферами[617], хотя и нас толкали туда же?

Лерлинг Гельмут всегда ходит в гитлерюгендовской форме. Он не простой хайот (H. J.), а югендфюрер какого-то там ранга[618]. Гельмут задирает нос ваше макушки, потому что антропологи нашли у него признаки чистой нордической расы. Себя он считает воплощением европейской культуры, а нас немного варварами.

Впрочем, к русским Гельмут относится скорее покровительственно, чем злобно и подозрительно. Еще не было случая, чтобы он выдал маскирующегося пленягу, донес на кого-либо, оскорбил словом или делом.

Проходя через шлёссерай[619], Гельмут заметил меня под верстаком (я маскировался там).

— Знаете ли вы, камрад Шош, как устроена Вселенная?

— Не в деталях, конечно, а в принципиальной основе.

— Знаю, вы мне сейчас скажете: Земля — шар, она вертится вокруг Солнца и своей оси.

— А разве уже не вертится?

— Конечно нет. Это все глупости, которые пора забыть.

— Кто ж ее остановил? Уж не по слову ли фюрера совершилось это чудо?

— Нет, фюрер тут ни при чем. А вам советую, камрад Шош: все, чему вас учили, забудьте. Все это чепуха (Unsinn). Наши немецкие ученые доказали, что Земля — не шар, а полое тело. Мы ходим по вогнутой поверхности, внутри шара. В центре же полого тела — Солнце, Луна, планеты и звезды.

— Кто выдумал эту бредовую теорию?

— Это вовсе не бредовая теория, а Hohlraumtheorie[620]. Она создана на основании новейших данных о распространении радиоволн. Ее создатель — профессор Z.

— Все равно бред.

— Я дам вам журнал «Wissenschaft und Technik»[621], там напечатана статья этого профессора. Вы увидите, что это не бред.

Дал. Я прочел. Действительно так, как говорил Гельмут. Мы живем внутри полого сферического тела. Нам неизвестно, что за его пределами. Поверхность суши и морей значительно больше, чем мы думали раньше. Величина Солнца, планет и звезд много меньше, чем мы прежде представляли. Профессор пытается подкрепить все эти положения гелертерскими[622] выкладками. Таково вкратце содержание Hohlraumtheorie (теория полого пространства).

Несколько дней назад нацисты чествовали Коперника как истинного Volksgenosse[623]. Однако у организаторов юбилея возникли, видимо, сомнения в чистоте расы великого астронома. Вот почему нужно было выдумать истинно нордическую Hohlraumtheorie.

Что можно сказать об этой Unsinntheorie[624]?

Ничего. Разве только повторить бессмертные слова Галилео Галилея: «Eppur si muove!»[625]

Из альтпапиркорба выудил «Nationalsozialistische Monatshefte»[626] за 1936 г. Вот статья: «Конец Гейне».

Интересно, почему конец?

Да очень просто. Оказывается, чтобы провозгласить конец великого поэта, достаточно доказать его принадлежность к еврейскому племени. Автор пресловутой статьи предпринял обширные «филологические разыскания» с целью обосновать следующие тезисы:

Гейне — еврей по крови;

он — еврей по воспитанию;

еврей же он по складу ума и образу мышления.

Наконец, Гейне — еврей по языковым оборотам и литературному стилю.

Порылся нацистский ишак в гейневской «Liederbuch»[627] и нашел, что здесь не пахнет нордическим духом. И этого достаточно, чтобы провозгласить «конец Гейне», чтобы крикнуть ему:

Предатель ты! И крови осла

Ни капли в тебе не струится;

Ты не осел! Тебя родила

Французская кобылица.

А если ты и осел, то все ж

Осел от разума, хитрый.

Ты глуби ослиной души не поймешь,

Ее мистической цитры[628].

Фашистский литературовед — осел по понятной причине воротит рыло от сатирических стихов Гейне (попробуй он тронуть этот бумеранг, получит мощный удар в лоб). Он роется только в его лирике. В частности, он силится доказать, что Lorelei[629] своей популярностью обязана таланту композитора-немца, а не поэта-еврея[630].

Вспоминаю: Гейне делил всех людей на эллинов и иудеев. Себя он с полным правом относил к эллинам. Кто же иудеи? Да конечно же, нацисты.

Молодчага Гейне: здорово насолил и наперчил нордическим иудеям. Каждый стих в «Wintermärchen»[631] — словно сегодня написанный, не в бровь, а в глаз фашистским фендрикам[632].

Они хотят положить конец бессмертию эллина Гейне.

Жалкие потуги пигмеев!

Они пытаются вместе с книгами сжечь и имя гениального поэта.

Но не он, а они обречены гореть в той геенне, где

…Никто

Огня не смирит рокового.

Там бесполезны и ложь, и мольба,

Бессильно прощенье Христово.

Ты знаешь безжалостный Дантов Ад,

Звенящие гневом терцины?

Того, кто поэтом на казнь обречен,

И бог не спасет от пучины[633].

— Знаете, камрад Георгий, — сказал сегодня Фриц Штайнбрешер, — недалеко от моего дома в Пфунгштадте жил старый кадровый рабочий с женой и дочерью. И вот на днях их казнили.

— За что же?

— За то, что их сын-фронтовик перебежал к русским.

Немцы продолжают говорить о чуде на Волге. Им казалось, что, захватив чуть ли не половину Европейской части СССР, они крепко затянули петлю на шее русского народа. Ну, думали они, теперь Иван не вырвется из наших лап. Но Иван вывернулся, размахнулся и такой мощный хук врезал под Сталинградом в челюсть Фрица, какой обычно кончается нокаутом. Вот это немцы и называют чудом на Волге.

Откуда взялись силы у Ивана? Ведь с потерей Украины он лишился угля, металла, хлеба и масла. В индустриализацию, в пятилетки, во вторую угольно-металлургическую базу на востоке немцы не верили. Геббельс изо дня в день твердил им: все это блеф, нелепая выдумка, фантасмагория, мыльный пузырь. А вдруг не выдумка?! А что, если большевики на самом деле создали мощную промышленность на востоке России?!

Именно с таким вопросом обратился ко мне на днях инженер Вальтер Кишлер.

— Правда ли, герр Гюрджи, — спросид он, — что русские в течение своих пятилеток создали на Урале и в Сибири сверхмощную индустрию?

— Правда. Настолько мощную, что временная потеря Украины почти не повлияла на военно-промышленный потенциал России. Больше того, за время войны русским удалось еще шире развернуть свою индустрию.

— Да, это вполне объясняет чудо на Волге.

В последнее время инженер стал часто подходить ко мне. Он расспрашивает меня о России, рассказывает о Германии. Я чувствую, что он куда охотнее обращается духовным взором к прошлому. Оно милее его сердцу.

— Ах, как хорошо было все-таки при великом герцоге. Тогда Дармштадт был много чище, красивее, культурнее. Сколько было зелени и цветов. Химический факультет Высшего технического училища был известен же во всем мире[634]. Сюда приезжали учиться молодые люди из всех стран Европы. В нашем театре оперы и балета играла знаменитая, прославленная труппа. Сейчас все пришло в упадок. Alles nix mehr do[635], как говорят у нас в Дармштадте.

И, сокрушенно покачав головой, он заключил свою тираду так:

— Тяжело на душе, когда оглянешься назад, а потом вновь вернешься к современной действительности. Очень тяжело. Да и вам, я думаю, нелегко.

Я ведь вижу, как вам, интеллигентному человеку, трудно жить в условиях, в которые вы поставлены. Я жалею вас и ваших товарищей. Не думайте, что я презираю русских. Для меня все равны — немцы, русские, французы, голландцы. В конце концов смерть уравняет всех.

— Почитайте, Георгий, что здесь напечатано.

Сергей Ильяшенко протянул мне довольно толстую книгу в великолепном переплете. Где взял ее Сергей — для меня загадка. Вероятно, стырил из-под носа зазевавшегося немца.

Беру книгу в руки: на суперобложке — большая группа отощавших пленяг, а в центре крупным планом — круглое лицо типичного русака.

Внизу огромными буквами: «Untermensch»[636].

Раскрываю книгу. На титульной странице обозначен издатель: Herausgegeben von Reichshauptamt Waffen-SS[637].

Здесь же в виде эпиграфа слова Гиммлера:

«Пока на земле существует Untermensch, до тех пор будут войны и революции».

Кто же такие унтерменши и почему именно они — причина войн и революций?

Сие явствует из Введения.

«Представь себе, читатель, что ты едешь все дальше и дальше на восток. Пока твой путь лежит по священной немецкой земле (Heiliges Deutschland), ты всюду видишь цветущие сады, хорошо обработанные поля, голубые ленты рек, сказочные леса. Но вот ты переехал нашу восточную границу, и перед тобой открывается безрадостная картина: куда ни кинешь взгляд — всюду расстилаются бескрайние, запущенные, необработанные степи. Это земли России, а хозяин беспредельных степей — унтерменш.

Не умея ничего созидать, унтерменш способен только разрушать, ломать, крушить, ниспровергать. Никто не мог обуздать подчеловека, ничто не могло остановить его дикий разгул. Лишь германскому гению (т. е. варягам) удалось смирить буйство унтерменшей. Однако бесплодными оказались попытки цивилизовать их. Всякий раз, когда нордическая аристократия (т. е. русское боярство) хотела внести порядок и культуру в эту страну, подчеловеки восставали (имеются в виду Разинщина, Пугачевщина, Революция 1905 года) против своих культуртрегеров (т. е. немцев), пытаясь уничтожить их. Но в конце концов германский гений вновь и вновь торжествовал. Так на протяжении веков шла борьба между созидателями и разрушителями. Когда же в 1917 году правящий германский слой (т. е. русская аристократия) был умерщвлен и изгнан, наступил снова хаос, и разрушительное буйство унтерменша воцарилось над степями».

За Введением следует серия фототипий с пояснительным текстом. Картинки даются по принципу контраста: слева — «варварская Россия, земля унтерменша, страна бескультурья и хаоса», справа — «высококультурная Германия, страна иберменша, созидателя порядка». При этом авторы прибегают к явным передержкам и трюкам. Так, чтобы показать типы русских людей, они поместили в книге фотографии доходяг. Истерзанные, измученные, оголодавшие, оборванные, грязные, тощие пленяги действительно выглядят как чудища. А справа изображены вылощенные немецкие вояки с откормленными ряшками.

В другом месте показаны уродливые статуэтки формалистов (кстати, чужеродный элемент в русском искусстве, просочившийся к нам с Запада), а под ними — слова Маяковского: «Сожжем Рафаэля…»[638]. Справа — скульптурные изображения эпохи расцвета Эллады и итальянского Ренессанса, якобы созданные «германским гением».

На последней странице книги текст: «Так будет с вами, если придут большевики». Под текстом фотография: группа объятых смертельным ужасом женщин и детей, очень похожих на евреев. Уверен, что сфотографировали их где-нибудь в Варшавском гетто.

Книгу «Untermensch» показывал и читал нашим пленягам. Большое впечатление произвела она на всех. Не осталось равнодушным даже «болото».

— Вот за кого они нас принимают. Значит, для них мы не люди, а унтерменши, недочеловеки, подчеловеки. Теперь ясно, к чему стремятся гитлеровцы: они хотят превратить нас во вьючный скот, в своих рабов.

Вчера снова зажглась «елка»[639] над Дармштадтом. Город опоясан яркими «китайскими фонарями». В течение 40 минут, не умолкая ни на секунду, гремит салют. Огненные языки лижут небо. Удивительно красивое зрелище[640].

Я стою во дворе лагеря и гляжу на разбушевавшуюся стихию.

В душе нет других чувств, кроме чисто нероновского любования феерией[641] и огромной радости при виде всего содеянного R. A. F. (Королевские воздушные силы). На языке так и вертятся, так и просятся в эфир вещие слова А. Блока:

…Настанет день, не будет и следа

От ваших Постумов, быть может.

Центр города сильно поврежден. Много «карандашей» (8-гранные, до полуметра длиной) упало в лагере. Романов нашел и спрятал два парашюта от ракет.

Сильно повреждена МАД: крыша сорвана, оконные рамы выдавлены воздушной волной, в бюро упали перегородки. Фабрика, по-видимому, остановится на 3–4 недели.

Поврежден и дом Педы Либиша. Когда выразили ему соболезнование, он спокойно ответил нам:

— Эс ист гут. Бальд кришь аус[642].

Немцы хорошо знают Распутина, а Пушкин и Лермонтов им неведомы.

Широко известны в Германии Лев Толстой, Максим Горький, Федор Достоевский и Петр Чайковский. Впрочем, последнего больше знают по кинокартине, которая имела огромный успех в Германии[643]. Успеху картины способствовала не столько музыка Чайковского, сколько талантливая игра знаменитой немецкой артистки Марии Чеховой[644].

Очень любят немцы по крайней мере МАДовские русские песни. Охотно слушают: «Стенька Разин и княжна»[645] (они называют ее Wolga-Wolga), «Москва моя…»[646], «Катюша» и др. На мотив «Стеньки Разина» поют свои немецкие песни.

Вахманы бдительно охраняют проволочный коридор, разделяющий два лагеря. Чуть кто приблизится к штахельдратцауну — сейчас же истошный крик:

— Лёс, аб, вег фон штахельдрат, ду ляусбуб![647]

Вслед за руганью сыплются палочные удары.

Несмотря на брань и битье, оба пола тянутся к проволоке. Нужно ли удивляться этому взаимному влечению, ведь это так естественно.

Иногда все-таки удается подойти к проволоке. Поговорить по душам с русскими женщинами.

Такая удача выпала сегодня и мне.

Беломар, Козлов, Каримов и я прижались к колючей проволоке с одной стороны коридора, а в 5 метрах от нас прильнули к штахельдратцауну Мария и Галя Хроленко, Аня Мироненко, Мария Крымская, Аня Ленинградская и прехорошенькая девчурка, прозванная Куклёнком.

Бедные, бедные девушки. Когда гляжу на них, к горлу подкатывается комок, глаза застилает пелена. За что, за какие грехи предков осуждены на адские муки, брошены в Райш? И когда? В самую цветущую пору жизни, на заре туманной юности своей. Ведь самой старшей из них — 20 лет, Гале Хроленко — 17, а Куклёнку лишь недавно исполнилось 16. Грубые солдатские руки вырвали их из материнских объятий, угнали далеко от родимых полей, кинули в пекло концлагеря.

Грустные, грустные очи смотрят на нас сквозь сетку штахельдратцауна. В них и смертная тоска, и надежда. Они так жаждут ласкового слова, утешения, сочувствия. Слезные речи льются из уст, а глаза наполняются влагой.

— У нас на «Теве» верксполицаи зверски избили Иру Горшкову, — говорит Аня Мироненко. — Мы принесли ее на руках в лагерь, и вот уже три дня она не встает с койки.

— За что же, Аня, ее били?

— За то, что она пела наши, советские песни.

— Не только петь, скоро и дышать запретят нам, — жалуется Галя Хроленко. — Чуть что не по-ихнему, тотчас же берутся за бамбусы и гуммикнипели.

— Да что там, — продолжает Аня Мироненко, — даже смеяться нельзя. Недавно верксполицай полез на окно, чтобы «фердункелюнг махен»[648]. Он сделал это так неуклюже и неловко, что мы с Марией и Галей Хроленко прыснули со смеху. Полицай разозлился и набросился на нас. Уж он бил, бил нас по чем попало. Лупил и палкой, и кулаком, и ногой. Не знаю, как мы только живы остались.

— Разве можно так издеваться над девушками, сиротками, — чуть не плача, говорит Куклёнок. — Мы и так еле стоим на ногах от голода и двенадцатичасовой тяжелой работы, а тут еще нас бьют и топчут ногами. А защищать нас некому.

— Не плачь, милый Куклёнок, отольются волку овечьи слезы.

— А тут еще свои иногда насмехаются над нами, — говорит Аня Ленинградская. — У нас на «Тева» есть один пленяга. Ужасно противный. Он всегда дразнит девушек: «За корку хлеба немцам продались!» Я ему говорю: «Не продались мы, а так же, как и вы, попали в лапы к немцам. А кто виноват? Разве мы? Нет, скорее вы. Не попали бы вы в плен, и нас не было бы здесь». Он послушает да опять затянет свою песню: «За корку хлеба немцам продались». Вообще препротивный. Ненавижу его.

— Конечно, Аня, не вы и не мы виноваты в том, что сидим здесь за штахельдратом. Однако ссориться со своими не надо. Ведь мы всегда можем найти общий язык.

— А пусть он не насмехается. Разве мы здесь по своей воле? Нет! Одних погнали, другие сами бежали от террора.

— Ой ли, не за шляпками ли полетели в Берлин?

— Какие шляпы! Что за глупости! Может быть, и были такие, но это единицы. А большинство насильно угнали в Германию. Возьмите вот хоть Аню Мироненко, Марию и Галю Хроленко, нашего Куклёнка. Как они попали сюда? Да очень просто: расстреляли родителей, а девушек увезли в немецкую неволю.

— Но ведь были и добровольцы.

— Это немцы называют их добровольцами. На самом же деле их схватили во время облавы и привезли в Арбайтзамт[649]. Сюда же вызвали повестками многих других девушек и юношей. Их погнали на строительство дорог, укреплений. Поработали они там недели две-три, а потом их посадили в поезд и привезли в Германию.

— Вы сказали, что некоторые бежали от террора. Как это?

— А вот как: я жила у родителей на Ильмени. Вдруг приказ ортскоммаданта: представить туда-то столько-то девушек в возрасте от 16 до 20 лет. Сегодня 10, завтра 15, послезавтра еще 12. Староста назначает. Везут. Куда же? Одна девушка сбежала и рассказала: в солдатский дом терпимости. Бежавшую поймали. Она повесилась. Родители срочно снарядили меня и отправили за 100 километров, к родственникам. Но я не доехала: в пути меня схватили и после всяких допросов и расспросов повезли в Германию.

— У нас в Джанкое было почти так же, — говорит Мария Крымская. — Арбайтзамт объявил: нужны молодые девушки для работы в ресторане. Потянулись голодные и те, которые боялись угона в Германию. Где же они оказались на самом деле? В офицерском пуффе[650][651].

— А все-таки нет несчастнее нас, девушек. Вас морят голодом, бьют, убивают, пытают, казнят. С нами они поступают точно так же. Но кроме того нас они могут подвергнуть такому физическому и моральному насилию, от которого вы избавлены самой природой.

Задушевный разговор был прерван криками вахманов и их энергичными действиями.

За исключением двух-трех беверте, все наши пленяги с МАД старательно и довольно успешно маскируются. Как это ни странно, даже Вареник заразился всеобщим маскировочным настроением. Хариса же Каримова просто не узнаю. Он целый день просиживает в аборте, хотя и не курит.

Алешу Ниценко увезли в гештапо. Во время ночной работы он сказал немцу: «Финляндия скоро капитулирует, а там и Гитлеру капут». Другой немец подслушал и донес на обоих. Жаль Алешу. В гештапо ему несдобровать. Были у него недостатки (а кто без греха), но в целом это хороший, умный, сердечный, мыслящий молодой человек. Хотя он и высказывал порой некоторые националистические идейки, но гетьвидмосквистов явно сторонился. Свою обветшавшую жовто-блакитную[652] свитку Алеша давно уже сдал в хлам. Он всегда тяготел к нашему кружку, а в последнее время стал одним из самых активных его членов.

Наш аборт стоит как раз в центре фестхалле. Некогда им безраздельно владели пленяги (конечно, под бдительным надзором вахманов), но с недавних пор мужчинам волей-неволей пришлось уступить часть своих прерогатив прекрасному полу.

Это случилось в то время, когда в фестхалле пригнали девушек. Перед лагерным начальством возник вопрос: строить или не строить женскую уборную? Проблема была решена следующим остроумным образом[653]:

Железобетонная перегородка, разделяющая аборт на мужскую и женскую половину, обрывается в 50–60 сантиметрах от потолка. Чтобы устранить опасность сверху, лагерфюрер приказал густо оплести двойным рядом колючей проволоки пространство между гребнем перегородки и потолком. Таким образом, была совершенно исключена возможность непосредственного соприкосновения обитателей обоих лагерей.

И вот стоит в центре фестхалле солидное железобетонное сооружение, по своему архитектурному очерку и размерам сильно смахивающее на небольшую фабрику. Едва ли здесь нужно видеть только образ. Да, действительно, это мощная фабрика, ежедневно продуцирующая тонны органических удобрений для немецких полей.

Однако по иронии злодейки-судьбы наша фабрика-аборт приобрела сейчас новое качество: с некоторых пор она превратилась в своеобразный храм любовных воздыханий.

«И каждый вечер в час назначенный»[654], когда звездочки весело заиграют на небесном пологе, наши пленные Ромео и Джульетты отправляются в кло. За неимением балконов они взбираются на бетонные стульчаки и, прильнув к густой сетке из колючей проволоки, шепчут друг другу нежные слова.

Алеша Ниценко бежал из тюрьмы. Он вновь оказался в лагере фестхалле. Случилось это так. После допроса с пристрастием (выбито четыре зуба) Алешу вместе с другими заключенными вели из гештапо в тюрьму. Было около семи часов вечера, когда они проходили по старинной части города. «Лабиринт узких кривоколенных уличек, — подумал Ниценко, — безлюдье и мрак — самые подходящие условия для побега».

Неожиданно для охраны он сделал стремительный бросок, прошмыгнул мимо носа вахмайстера и пулей влетел в ворота ближайшего дома. Пока немцы орали «хальт» и впустую стреляли из револьвера, беглец перелез через забор и оказался во дворе другого дома. Здесь было пусто и темно, но все же небезопасно. Оглядываясь по сторонам, Алеша приметил в уголке мусорную урну. Недолго думая, влез в нее, согнулся в три погибели и захлопнул крышку.

Ждать пришлось недолго: вахмайстеры подняли на ноги полицию, и вот во дворе раздался топот кованых сапог. По счастью с гештаповцами не было сыскной собаки, а заглянуть в урну никто из них не догадался. Пошарив во дворе и ничего не обнаружив, немцы оправились искать беглеца в соседних дворах.

«Куда податься? — думает Алеша. — В лес не пробраться, потому что кругом заставы, а в урне долго не просидеть». Думал, думал… и вылез на свет божий. Выглянул на улицу — тишина. Прижался к стене, стоит в нерешительности. Как вдруг… ветер донес характерный стук колодок и голоса. Прислушался, вроде как русская речь. Парень не ошибся: это вели с работы фестхалльских пленяг, до позднего вечера расчищавших разбомбленные улицы старой части Дармштадта. Когда колонна поравнялась с Алешей, он нырнул в нее и слился с толпой пленяг. Заметив бросок Ниценко, вахман объяснил его по-своему: дескать, русский вышел из колонны, чтобы подобрать цигареттенштиммель (бычок), и снова стал на место. Поэтому немца нисколько не взволновало это маленькое происшествие. Как ни в чем не бывало он продолжал вышагивать сзади колонны, вполголоса напевая любимую солдатскую песню:

Siebzehn Jahre,

Goldblond Haare,

Oh Marie-Anna

Isch liebe disch[655].

Так, замешавшись в толпу пленяг (тут были все свои), Алеша вошел в ворота фестхалле.

Новая проблема: куда спрятать беглеца? Оставаться ему на виду нельзя. Коли схватят, карачун парню.

Тут на помощь пришел Харис Каримов. Он просунул специально приспособленный крючок в чуть заметную щель пола кранкенревира и поднял щит размером 1,5 м × 1,5 м. Под щитом оказалось свободное пространство, куда Харис прячет спикированные у немцев вещи и продукты, в том числе спирт. Алеша влез в тайник, Каримов опустил щит. Итак, все следы заметены, ни одна ищейка не найдет мало-мальски подозрительной щели в полу.

В ту же ночь в лагерь прибыли эсдэковцы во главе с начальником следственной тюрьмы гештапо. Долго они шарили в бараках, лазили на койки и под койки, открывали шпиндели (узенькие шкафчики), но ничего не могли найти. Заходили они и в кранкштубе, топтались на щите, под которым лежит Алеша, но тайну подполья не разгадали.

Втираясь в группу пленяг и проходя вместе с ними в ворота фестхаллле, Алеша не думал о последствиях своего, казалось бы, опрометчивого шага. Ведь это все равно что бросаться из огня в полымя. Но, как ни странно, необдуманный шаг Ниценко оказался самым разумным в данных условиях. Выйти из города сейчас нельзя: кругом посты, патрульные ищейки. В городе тоже негде спрятаться: не сегодня, так завтра схватят. А уж если схватят, Алеше не избежать виселицы. Значит, самое лучшее — посидеть несколько дней в подполе.

О месте, где скрывается Алеша, знают только четверо. Мы снабдили «подпольщика» одеялами, регулярно спускаем под щит нашу нехитрую пищу.

Разговор через штахельдратцаун с Марией Ленинградской.

— Поздравляю, Мария, с почетным званием гитлеровского ударника.

— Как вы зло шутите, Георгий Николаевич.

— Где же тут шутка? Это оголенная до конца правда. Ведь Ost на левом рукаве что-нибудь значит.

— По-моему, ничего.

— По-вашему?! А у нацистов он имеет определенное значение. Разве вы не знаете, что все остарбайтеры носят ОСТ на груди, а на левый рукав его нашивают лишь тем, кто хорошей работой доказал свою приверженность к нацистскому строю? Немцы называют таких остарбайтеров «беверте».

Краска залила лицо Марии. Она сорвала ОСТ с рукава и растоптала.

Это хорошо. Скоро в фестхалле не останется ни одной девушки, которая захотела бы носить позорный знак, присвоенный «беверте».

Вместе разработали план бегства Алеши Ниценко.

Решили осуществить побег во время выхода на работу ночной смены. Кто-нибудь останется в лагере, а вместо него пойдет Алеша. Вахманы пересчитают нас поштучно, а лиц в темноте не разберут. Когда поведут мимо товарной станции, Алеше, может быть, подвернется случай выскользнуть из рядов и скрыться меж вагонов. Авось удастся сесть в какой-нибудь поезд, идущий на восток.

Конечно, легко разрабатывать хорошие планы, а вот каково их свершать?

Как и было условлено, Алеша Ниценко вышел из лагеря вместе с ночной сменой.

Вахманы построили нас «драй-унд-драй», подсчитали и нашли, что «штыммт»[656]. Они не заметили отсутствия Каримова. Назначенный в ночную смену, он остался в кранкенштубе, спрятавшись в подполе. Вместо Хариса в одну из троек в центре колонны стал Алеша.

Только нас выгнали за ворота и повели через экзерцирпляц в сторону МАД, как послышались столь волнующие немцев и столь радующие пленяг гудки — форалярм.

— Альзо, шнеля! Люфтгефар![657] — торопили испуганные вахманы.

Когда проходили мимо фабрики «Рем унд Хаас», раздались частые гудки: фолльалярм. Враз засуетились прохожие. В поисках убежища заметались плачущие немки и немчата.

— О либе готт, эрбарме мишь![658]

Вахманы торопливо заталкивали нас в какой-то двор.

Что и говорить, момент подходящий для побега. Воспользовавшись суетой и паникой, Алеша, Костя Беломар и я дали стрекача.

— Хальт, сакраменто нох эмоль![659] — слышали мы крики вдогонку. Но в это время сбросили «елку», потом посыпались бомбы, и начался ад кромешный. Дрожавшим от ужаса немцам было не до нас. Думая лишь о спасении своих душ (а точнее сказать — собственных шкур), они в отчаянном страхе, почти в беспамятстве повторяли слова молитв.

— О, гнедише готт, эрбарме мишь![660]

Когда под аккомпанемент люфтминных взрывов[661] мы бежали по глухому переулку, нас никто не преследовал. Вот, наконец, мы вышли на железную дорогу и по шпалам добрались до леса. Здесь под сенью густолиственных деревьев укрылся десяток железнодорожных составов, вспугнутых алярмом. Вокруг не видно ни души, охрана и поездная бригада попрятались где-то в лесу.

Мы забрались на крышу вагона к распластались на ней. Минут 20 лежали спокойно. Потом Алеша приподнялся и сказал.

— Пагано це, хлопци, лежать втроем на одном дахе. Нимцы побачуть. Я перейду на другой дах, а мабуть, заберусь в вагон та заховаюсь биля ящикив чи чувалив[662].

Он пошел, а мы остались.

Прозвучал энтварнунг, послышались голоса немцев, возвращавшихся к поезду. Нас не заметили, ибо слишком уж были увлечены разговором о судьбах разбомбленного Дармштадта, о судьбах Германии. Нас не обнаружили, может быть, еще и потому, что немцы сами никогда не ездят на крышах и ни в ком не могут предположить способности путешествовать верхом на вагоне.

Не прошло и четверти часа, как запыхтел паровоз, застучали колеса и мимо-мимо побежал лес.

Холодный ветер пронизывает насквозь, пленяжья одежонка не греет наши хилые телеса, и все-таки хорошо на душе. Не всякий поймет это чувство. Лишь тот, кто был в неволе, знает, сколько глубины в словах:

«Хоть час, но на свободе!»

На воле мы были не час, а целых 10 дней.

В ту же ночь нас пугнули с крыши. Дело было на полустанке. Мы живо соскочили и в лес. Пули не догнали, собак не было, а солдатам не очень-то хотелось преследовать нас.

Десять дней брели на восток. Нет, не дней, а ночей: днем прятались в укромных местах, где-нибудь в ложбине или щели, зарывшись в кучу листьев. Шли медленно, ибо дороги мы не знали, компаса не было, а путь лежал через чащобу. К тому же утроба требовала своего. А где добудешь пищу, как не в немецкой деревне. И вот немалую часть ночи мы тратили на то, чтобы осторожно подойти к околице, забраться в подвал бауэрского дома и вытащить оттуда колбаску, ветчину или маслице, на худой конец картошку или кольраби. Иногда удавалось достать и хлебца, молочка и даже сметанки.

Наши пикировочные операции обходились без приключений, достойных описания. Этому способствовала одна особенность национального характера бауэра[663] да и вообще всякого истого немца.

В плоть и кровь стопроцентного гражданина Райша въелось убеждение, что день создан господом богом для работы, а ночь — для сна. Немец не склонен к ночным боям, к ночным похождениям, ко всему, что может поднять его с постели. Исключение представляет лишь алярм, живо сбрасывающий его с кровати и выталкивающий в келя. Все прочие звуки — собачий лай, шорохи, крики, стуки за стеной — не оторвут немца от перины.

Познав на опыте эту особенность немецкого характера, мы вскоре же от осторожных действий перешли к дерзким налетам. Комсили без страха и волнения и ни разу не покаялись в этом. За все десять ночей не только ни один выстрел, но и ни одно бранное слово не прозвучало нам вслед, когда мы уносили в лесную чащу спикированные продукты.

Однажды днем, когда мы прятались в густом подлеске, на наш след набрела собака лесника. Чуть ли не все бауэры окрестных деревень приняли участие в охоте на беглецов. Поймав, скрутили нам руки и доставили в ашаффенбургское гештапо[664]. Отсюда перевезли в Дармштадт в центральную тюрьму гештапо Юго-Западной Германии.

В тюрьме били каждый божий день, но через две недели все-таки отправили в прежнюю арбайтскоманду. И вот мы с Беломаром опять на МАД, опять в фестхалле.

Об Алеше Ниценко ни слуху ни духу. Думаю, что ему удалось уйти дальше нас. Если бы его поймали в Юго-Западной Германии, обязательно привезли бы в Дармштадт. А тут был бы ему капут.

Десятилетние русские дети по 12 часов работают на немецких фабриках. Их заставляют переносить неподъемные тяжести, вывозить в тачках стальные стружки и мусор, убирать в цехах, чистить дворы. Ребятишки валятся от голода и усталости, а мастера и форарбайтеры покрикивают на них и нередко бьют. Недавно на «Тева» верксполицай избил 12-летнего русского мальчугана, спавшего в укромном уголочке цеха.

Даже дошкольникам не дают покоя. Их поднимают в 5–6 часов утра и, напоив горячей водичкой кофейного цвета, выгоняют на различные работы внутри лагеря.

Сидя на пороге кранкенштубе, я думаю о безрадостной судьбе русских детей в Райше. Передо мной штахельдратцаун, а за ним, как на ладони, двор девичьего лагеря. Там оживление: вахман выгнал группу мальчиков в возрасте от 5 до 7 лет и, вооружив их лопатами и тачками, заставил вывозить мусор. Ребята, понукаемые грозными окриками вахмана, с трудом ворочали здоровенными лопатами. Но вот надсмотрщик-горлопан удалился. В тот же миг ребята перестали работать. Сбившись в кучу, они о чем-то зашептались, а один мальчишечка стал на стрему.

Вдруг стремач негромко крикнул:

— Алярм, вахман!

Все работники мгновенно взялись за лопаты и тачки.

Вот ведь — ребята, почти сосунки, а действуют как истые пленяги. Даже все повадки у них наши.

Когда нас гнали на ночную работу, повстречали мы большую группу русских девчат. Их вели с дневной смены в фестхалле. Нам показалось странным, что девушек конвоировал целый отряд: впереди, сзади и сбоку — солдаты с винтовками.

Вахманы были настроены мирно, шли они молча, не задевали никого из конвоируемых. Девушкам же дела не было до «ангелов-хранителей», до прохожих немцев, разевающих рты на необычное зрелище. Во все горло, на всю Райнштрассе девахи пели:

Москва моя,

Страна моя,

Ты самая

Любимая.

Вахманы не делали попытки прервать советскую песню. Наоборот, на их лицах сияла широчайшая улыбка, свидетельствующая о том, что мелодия доставляет им эстетическое наслаждение. В этом нет ничего удивительного. Немецкие солдаты, особенно те, которые были на Восточном фронте, любят эту песню и сами нередко поют ее.

Вечером в кранкенштубе собралось человек 20 пленяг. Делились последними новостями и «парашами», говорили о многих других вещах.

Неожиданно для всех Владимир Ильич сказал:

— Знаете что, товарищи? У меня есть хорошее предложение: давайте убежим во Францию или в Швейцарию. Оттуда проберемся к югославским партизанам либо к французским макиссарам[665].

Как угадал он секрет тройки? Ведь мы никому не поведали ни полслова.

Чтобы замаскировать наш тайный план, Козлов пробубнил:

— Вы понимаете, Владимир Ильич, что говорите? Ведь это лепет сумасшедшего!

Ильич надулся, как маленький мальчик.

Человек он хороший, но душа у него слишком открытая, тайну ему доверить нельзя.

Саша Романов и Анатолий Диксонов какими-то неведомыми нам путями достали взрывчатку. Сообщив об этом совершенно конфиденциально Беломару, Козлову и мне, они рассказали и о своем плане взорвать МАД. Мы отсоветовали.

— Послушайте, Саша и Толя! Вам хорошо известно, что МАД — дрянная фабричонка с устаревшим оборудованием. Она производит котлы, шнеки, триеры, подъемники и прочие аппараты и механизмы для пивоваренной промышленности. Предположим, вам удастся осуществить ваш план. К каким результатам это приведет? Если диверсия удастся на все 100 процентов, немцы будут пить чуточку меньше пива. А какой ущерб причинит это германскому военному потенциалу? Ровным счетом никакого.

Романов и Диксонов поколебались, но согласились.

Поговорили по душам и пришли к единому мнению: взрывчатку заховать в тайнике кранкенревира, поберечь ее для более подходящего случая.

А сейчас нужно шире пользоваться другими действенными методами диверсии и вредительства: саботажем, бракодельством, пикированием, порчей материала, кранкованием. Все эти способы, быть может, не столь эффектны, но достаточно эффективны.

Сашу Романова не нужно выпускать из-под контроля: он способен решиться на любой бесстрашный поступок, который в конечном счете может оказаться совершенно бесполезным. Слепое чувство — плохой советчик. А Романов сейчас ослеплен неистовой злобой к немцам: недавно расстреляли его отца в Ялте. Об этом ему рассказала женщина, только что вывезенная из Крыма. Она в фестхалле, по ту сторону штахельдратцауна.

Сотницкого отправляют в кранкенлягер[666]. Весть об этом грянула как гром среди ясного неба. Горько и тяжело расставаться с хорошим человеком, чутким и всегда приветливым товарищем. И как больно думать, что мы его никогда больше не увидим.

Никогда! Какое зловещее слово. Оно звучит как дантовское «Lasciate»[667].

Кранкенлягер!

Казалось бы, что худого в этом названии? Ведь по смыслу слова это лагерь для больных пленяг, где заботливый персонал делает все, чтобы восстановить здоровье доходяги.

Увы, это обман. Кранкенлягер — вовсе не оздоровительное учреждение, а нечто прямо противоположное. За благообразно-гуманной оболочкой этого номенклатурного обозначения прячутся самые неблаговидные, самые бесчеловечные дела. Про кранкенлягер мы говорим: «Тот лагерь».

В «Тот лагерь» отправляют безруких, безногих, слепых, неизлечимо больных. Сюда сгоняют пленяг, доведенных до крайней степени физического истощения, а следовательно, уже негодных ни на какую работу. Фрицы обращаются с пленягами, как иной крестьянин-жмот с животиной: пока сивка тянет — ей клок сена, как начала сдавать — ее на живодерню.

«Тот лагерь» и есть живодерня для пленяг. Кто вошел в его ворота, тот уже на краю жизни, тот одной ногой в ладье Харона[668].

«Тот лагерь» — это Todlager, то есть лагерь смерти[669]. Кто попал туда, тот обречен. Оттуда нет возврата. Там делают все, чтобы Доходей Доходеич[670] возможно скорее обратился в прах, в пепел. Там день и ночь дымят трубы крематория — этой фабрики смерти, перерабатывающей пленяжьи кости в удобрения для немецких полей.

ГОД 1944

Первый в новом году Terrorangriff[671]. Королевские авиационные силы (R. A. F.) в течение получаса бомбили столицу бывшего великого герцогства Hessen und bei Rhein. На сей раз бомбы сброшены и на замок великой герцогини, пребывающей с давних пор в Лондоне у своего близкого родственника английского короля[672]. Не оправдался прогноз МАДовских немцев, уверенно говоривших: «Нет, великая герцогиня не даст англо-американцам бомбить свою столицу». Видимо, не помогли ее слезные обращения к августейшему родственнику. Уже который раз R. А. F. сбрасывает «елку» над Дармштадтом.

Когда прогудел сигнал алярма, нас вывели из цеха. Стоя в тесном МАДовском дворе, мы смотрим на ярко расцвеченное небо, переливающееся всеми цветами радуги. Над нами навис гигантский шатер, сплошь затканный блестками звездочек. Это королевские пилоты обливают грешную землю Райша фосфором и напалмом[673]. В непрерывный гул и рев слились выбухи бомб, сеющих смерть и разрушение. Гибнут женщины и ни в чем не повинные дети. Гибнут бесценные культурные ценности, созданные гением народа. Они умирают как люди: с горестными стенаниями, со вздохами-упреками безучастной судьбе, с мольбой, обращенной к бездушному небу. Так умирали этой ночью старинные куранты в замке гессенских ландграфов. Когда отбомбившие самолеты покинули воздушное пространство, наступило глубокое безмолвие. Не слышно ни шума, ни топота, ни даже шелеста уснувших деревьев. Лишь изредка откуда-то издалека долетают стоны, скорбные крики женщин, детский плач.

Но вот в ночной тишине прогудел колокол и отстучал удар за ударом. Это великогерцогские куранты возвестили о том, что наступили вторые сутки нового года. Отзвучал двенадцатый удар, и вслед за ним полилась торжественная мелодия католического гимна: «Слава в вышних богу, на земли мир, в человецех благоволение!»[674]

Давно уже смолкли колокольчики, давно не слышно их нежных голосков, а мы как зачарованные стоим во дворе, вглядываясь во мрак.

И вдруг… в таинственное безмолвие ночи вторгся какой-то необъяснимый треск, а вслед за ним раздался оглушительный грохот. Мы не сразу поняли, что произошло, но вскоре догадались: обрушилась верхушка замковой башни, где укреплены куранты. Мы отчетливо слышали, как посыпались на землю камни, балки и кирпичи, а вместе с ними полетели вниз колокола и колокольчики. Падая, они так печально звенели, так безутешно плакали и пели, что сердце сжалось до боли, до отчаяния. Казалось, мы слышим отходную близкому существу, любимому другу.

Requiem in pace![675]

Инженер сказал:

— Если не дадите обещания закончить к двадцатому детали для картофелечисток, заставлю работать по шестнадцать часов в сутки, не исключая субботы и воскресенья.

Получив этот ультиматум, собрались в полдень около круглой печки в цехе. Здесь было что-то вроде митинга.

— Что он нам, отец родной, что ли, чтобы давать ему обещания?!

— Ишь чего захотел: нормы установить, да еще требовать их выполнения.

— Хорошо, пусть держит нас на фабрике по 24 часа в сутки, а работать будем помалу, иммер лянгзам[676].

— А по-моему, пусть работают всякие беверты вроде Герасима. Наше дело, ребята, маскироваться, кранковать, пикировать, комсить да бомбить фрицев.

Самборский обиделся:

— Цё ты, хлопчик, не дюже гарно кажешь. Який я беверт? Хиба ж я не разумию, чи шо. Я завжди роблю, иммер лянгзам[677].

— Итак, ребята, решено и подписано: к чертовой матери шефа со всем его Райшем.

Решение поддержали все. Возражений не было даже со стороны Вареника, Самборского.

Как решили, так и сделали. Маскируемся как прежде, даже больше, чем прежде.

Виктор и Николай бежали из лагеря, пытаясь пробраться в Швейцарию. Однако они потерпели полное фиаско: их схватили в Гейдельберге и привезли в Дармштадтскую тюрьму. Сейчас они снова в фестхалле.

Ах, какие же они дураки! Что, они на поклонение пресловутой бочке зашли в Гейдельберг?!

Да разве так надо пикировать? Виктор нахлобучил на голову французский берет, а на ногах у него русские кирзовые сапоги. Примерно так же нарядился Николай. Они думали, что сойдут за жабоедов. Но, во-первых, откуда они взяли, что фрицы благосклонны к лягушатникам, странствующим вдоль берегов Неккара[678]? Ведь кому, как не немцам, знать, что лягушки не водятся там, куда на водопой ходит швабский пегас. А во-вторых, у Николая и Виктора такие характерно русские лица и фигуры, что стоит им только появиться на берегах немецкой Ипокрены[679], как все бубхены и медели[680] побегут за ними с криком: «Русски, русски! Мутти, гук эмоль, ди русен фон кацет раусгерюкт!»[681]

Словом, Николай и Виктор действовали так неразумно, что сам «дер менш фон Хайдльбеш» (Гейдельбергский человек[682]) покачал бы головой и сказал бы: «Эх вы, безмозглые ископаемые существа!»

Нам все-таки удалось подобраться к штахельдратцауну и поговорить с девушками. Собрался почти весь цвет «Тевы»: Аня Мироненко, Мария и Галя Хроленко, Аня Ленинградская, Мария Крымская и, конечно, наш милый маленький Куклёнок.

Грустно стало от их неизменных жалоб на бесчеловечную эксплуатацию.

— Нас вечно бьют, ругают, лишают выходных дней, заставляют выполнять непосильную работу. Здоровый мужик сломается от такой нагрузки, которую несем мы. А тут еще на днях шеф установил для русских девушек ну прямо-таки лошадиную норму выработки. Представьте себе, она на 20 % выше, чем у французов.

Вот видите, до чего дошли фрицы: от нас требуют большей выработки, чем от французов. А разве можно сравнить! Во-первых, мы девушки, а они мужчины. Во-вторых, мы всегда голодны, а у них — бисквит, шоколад и бонбон никогда не переводятся. Ведь они каждую субботу получают кадо и паке[683] от Международного Красного Креста.

Правда, французы плюют на фрицевские нормы. Работают они еле-еле, через пень-колоду. Да и немцы их не погоняют. А нас, русских девушек, бранью и побоями принуждают ишачить.

— Мне думается, девушки, что вы сами отчасти виноваты в этом.

— Чем же мы виноваты?

— Сейчас объясню. Помните, какой девиз у французов? «Pas vite, toujours doucement»[684]. Не правда ли? А как работают многие ваши подружки? Не ошибусь, если скажу: vite, schnell, presto[685]. Уж очень вы старательны, а немцам это куда как приятно. На днях я читал в одной фашистской газете: «Русские девушки работают на наших фабриках значительно лучше русских мужчин». Нравится вам такая похвала из уст врага? Хвалить-то они хвалят, а пайки не прибавят ни на грамм. Ведь они рассуждают так: русская лошадка везучая — наваливай на нее еще столько же! Отсюда и повышение нормы.

— Мы не хотим работать. Нас голодом да битьем заставляют.

— Конечно, голод не тетка, а гуммикнипель не отец родной. Однако часто приходит в голову и такая мысль: каждый удар бамбуса, полученный нами здесь, помогает нашим братьям там, в России ударить по немцам.

— Побои — это еще ничего. А если гештапо, тюрьма, пытки?

— На этот вопрос Василий Иванович обычно отвечает так: «Каждый день, проведенный в гештаповском застенке, сокращает сроки войны, приближает час гибели врага».

— Что ж делать?

— Надо чаще думать об этом и… маскироваться.

Василия Ивановича Козлова перевели в другую арбайтскоманду. Их лагерь где-то возле Пфунгштадта, в деревне Хаан. Пленяг этого лагеря гоняют на работу к бауэрам. Весъ день напролет они в поле или во дворе крестьянской усадьбы, а на ночь их запирают в барак.

В деревне Василию Ивановичу будет, пожалуй, неплохо. Многие из нас мечтают о такой завидной доле. Все-таки большую часть времени пленяги проводят там на чистом воздухе. Кроме того, их подкармливают бауэры: дают натуральный хлеб, настоящий суп, мармелад, иногда мясо и колбасу, изредка даже вино, а в воскресные дни — традиционный апфелькухен[686]. Жаль расставаться с Василием Ивановичем. Ведь мы так сдружились.

Был шумный день на «Тева». Мастера и верксполицаи метались как угорелые. Удары гуммикнипеля были щедро распределены между всеми остарбайтеринами. А сыр-бор загорелся из‐за того, что наши славные девушки впервые не выполнили нормы.

Всех по очереди вызывали к шефу, чтобы выяснить причину внезапного снижения производительности труда. Но ни допрос с пристрастием, ни брань, ни побои, ни угрозы сурового наказания не помогли бетрибсфюреру. Девушки держались очень стойко. Обвинения в саботаже отводили ссылкой на плохое состояние станков и прессов.

На стене саженный плакат: черный силуэт человека в цилиндре и что-то вроде стены. Надписей и подписей нет никаких.

Русские, французы, бельгийцы, голландцы, чехи, поляки, немцы смотрят на плакат и недоумевают: что значит?

Строятся самые невероятные, самые нелепые предположения:

— Глянь, это Черчилль. Может, скоро приедет договариваться с Гитлером.

— От них всего можно ожидать.

— А может, немцы сами капитулируют.

Проходит несколько дней в разговорах о загадочном плакате, расклеенном на всех углах и перекрестках, чуть ли не на каждом доме. Однако никто по-прежнему не может понять, что означает плакат и для чего его всюду вывесили.

Плакаты взволновали, встревожили немцев. Они пожимают плечами, не знают, как объяснить появление на стене столь странного черного человека в цилиндре. Некоторые с надеждой во взоре шепчут:

— Филляйшт кришь бальд аус[687].

И вдруг неожиданная развязка: на плакатах появилась надпись: «Пст! Файнд хёрт мит!»[688][689]

Производительность на «Тева» снизилась еще больше. Сейчас девушки не вырабатывают и 50 % установленной шефом нормы.

Бетрибсфюрер рвет и мечет. По его вызову пришли на фабрику гештаповцы. Допрашивали, лупили почем зря, избили двух девушек до полусмерти, но виновников или, как выражаются фрицы, сталинских агентов найти не могли.

Молодцы Мария, Аня и Галя.

Мне снилось, что я в камере смертников. Лежу во тьме на верхней полке и жду: вот щелкнет замок, войдут палачи и поведут меня на заклание. (Так было не во сне, а наяву в 1942 г.)

Слышу: шаги, звон ключей. Мысли понеслись, как птица-тройка, и сердце встрепенулось, как подстреленная птица. Потом наступило спокойствие, безразличие.

Звякнул ключ, со скрипом распахнулась кованая дверь, кто-то тихо подошел к моей койке.

Я недвижим.

Кто-то отдернул одеяло, чья-то маленькая рука коснулась моей небритой щеки.

Нет, это не рука палача.

Медленно открываю глаза, вглядываюсь во тьму… и вдруг вскрикиваю от безумной радости: передо мной пятилетняя Лерочка. Обнимаю, целую, а в глазах слезы.

Проснулся. В самом деле, глаза слезятся. А на душе светло, легко, будто все это явь.

Прижавшись к штахельдратцауну, долго и скорбно смотрел на Марию, Аню и Галю, Куклёнка.

Они заметили.

— Почему вы так печальны, Георгий Николаевич?

— Когда смотрю на вас, хочется плакать. Думаю: ну, мы — грешники, a за что вас ввергли в этот Райш? Мне тяжело видеть страдания бедных невинных детей.

Грустно было расставание. Грозной лавиной внезапно накатилась неотвязная и страшная, как Alpdruck[690], мысль: «А вдруг я их больше никогда не увижу?»

Бежали мы втроем: Харис Каримов, Николай Сиротин и я.

Труден и долог путь через Оденвальд и Шварцвальд[691], через горы и леса. Шли мы лишь ночами, а днем таились в укромных уголках. Продовольствовались тем, что находили в подвалах бауэров. Зная нрав немцев (ночью они не встают с постели), смело совершали набеги.

И вот мы почти у цели. Но как преодолеть последнюю преграду?

Рейн здесь не широк, но довольно стремителен. Дело даже не в быстром беге реки, а в том, что берега ее усиленно охраняются фрицами: вдоль русла тянутся вышки с прожекторами, ходят патрули с собаками. Идти напролом — значит потерпеть фиаско. Решили ждать у моря погоды.

Хоть и натерпелись мы изрядно за дни ожидания, но в конце концов выпала чудесная ночка: непроглядный туман с частым дождиком и хлестким ветром. Осторожно, почти на ощупь, то и дело спотыкаясь, начали спуск с лесистого склона. В руках у каждого из нас — широкая доска, приобретенная в ближайшей деревне по методу comme ci, comme ça[692]. Вот, наконец, мы вышли к берегу Рейна в точке, равно удаленной от обеих сторожевых вышек. Положить доску на воду, лечь ничком и оттолкнуться от берега — дело нескольких секунд. Мы энергично заработали руками, как веслами, но основной движущей силой служило течение реки, относившее нас неудержимо к излучине берега.

Несмотря на адские трудности и неудобства, все шло как нельзя лучше. Но вдруг порыв ветра почти ураганной силы разорвал пелену тумана, луч прожектора прочертил яркую полосу на воде. Тщетны наши старания свернуть со световой дорожки, спрятаться в лохмотьях тумана, скрыться за покровом меркнущей ночи. Мы и туда, и сюда, а немцы на сторожевых вышках жарят по нас из пулеметов и автоматов.

Уже занималась заря, когда, выбиваясь из сил, мы делали последние отчаянные взмахи руками и ногами в десяти метрах от спасительного берега. Тем временем там собралась изрядная кучка швейцарских солдат. Вначале они праздно глядели на нас, но потом засуетились, некоторые из них вбежали в дом на берегу и что-то вынесли оттуда. Еще через минуту швейцарцы стали бросать нам спасательные круги и концы.

Нас вытащили. Но в каком жалком виде вылезли мы на берег! Почти никаких следов одежды нельзя было обнаружить на теле. Мы падали от истощения и от ран: они были у всех. Правда, у меня и Каримова — почти царапины на спинах, но у Сиротина — тяжелая рана: кажется, перебит позвоночник.

Не прошло и десяти минут, как к швейцарскому посту подъехали эсдэковцы. Нацисты вели себя нагло, вызывающе. Они требовали выдачи опасных уголовных преступников, бежавших из тюрьмы. Швейцарцы протестовали. Эсдэковцы настаивали, ссылаясь на договор о взаимной выдаче криминалов. Разгорелся спор. Швейцарский лейтенант заявил: «Беглецов не выдам, сейчас же снесусь по телефону с Базелем и буду ждать решения наших властей».

Швейцарские солдаты сердечно отнеслись к нам: перевязали раны, кормили и поили нас, одели и обули, понатаскали всякой всячины, жалели несчастных беглецов.

Вытащили нас на рассвете, а в предзакатное время выдали немцам.

— Поверьте, что здесь нет нашей вины, — говорили швейцарцы, трогательно прощаясь со мной и Каримовым. — Комендант приказал выдать, потому что вы «криминаль». Мы знаем, что вы не «криминаль», но сделать ничего не можем.

Когда нас переправили на территорию Райша, мы оглянулись на берег счастливой Гельвеции[693]. Все здесь дышит миром и тишиной. Заходящее солнце золотит верхушки гор. Меж высоких круч голубой лентой вьется Vater Rhein, стремительно бегущий на свидание с Mutter Main[694]. А вот на холме одинокая могила, облитая последними лучами умирающего светила. На простом деревянном кресте черной краской выведены слова: «Russischer Offizier Nikolaus Sirotin. Totgeschossen am 27. Februar 1944»[695].

Долго смотрели мы на крест, медленно уплывавший вдаль.

В ближней деревне ударили в колокол. Был час Ave Maria[696].

Когда мы очутились на немецком берегу, эсдэковцы первым делом приласкали нас кулачищами и сапожищами. Потом бросили в кузов машины и доставили во Фрайбург[697]. Здесь угостили нас изрядной порцией бамбуса и перевезли в Гейдельберг[698]. Поколотили и тут и отправили в Дармштадт.

Центральная следственная тюрьма гештапо в Дармштадте — уже знакомое мне благотворительное учреждение. Это большое четырехэтажное здание с мощными стенами. Оно стоит посередине обширного двора, окруженного каменным забором. Ограда так высока, что с улицы не видна даже крыша тюрьмы, а из окна камеры можно видеть лишь часть двора и забор.

Моя камера — на четвертом этаже, разделенном железной решеткой на два одинаковых отсека. В каждом отсеке 8 камер: 4 по одну сторону широкого коридора и 4 по другую. Следовательно, всего в мужском корпусе тюрьмы (женский корпус — в соседнем дворе, отделенном от нашего забором) — 64 камеры.

Все камеры перенаселены до предела. В каждой из них от 15 (в немецких) до 30 (в русских и польских) человек. Таким образом, в Дармштадтской следственной тюрьме в общей сложности свыше 2500 заключенных (включая женский корпус).

В тюрьме полностью соблюден принцип расовой сегрегации. Здесь в одну камеру никогда не сажают немца и голландца, голландца и француза, француза и русского. По признаку чистоты нордической крови все заключенные делятся на 4 категории: 1-я — немцы (высшая раса, иберменши), 2-я — голландцы, датчане, норвежцы (хотя и чистая нордическая раса, но не иберменши), 3-я — французы, бельгийцы, итальянцы (полунордическая раса), 4-я — русские, поляки, чехи (лишь следы нордической крови, в массе — унтерменши). Соответственно этой классификации гештаповцы рассаживают заключенных по камерам.

Камера, в которой сижу я, очень опрятна: стены и потолок свежеокрашены масляной краской, пол паркетный, большое окно с двойной железной решеткой. Оно пропускает изрядную порцию света, хотя нижняя половина окна закрыта большим козырьком. В камере есть батарея центрального отопления и электролампа, но они выключены из общей сети.

Камера меблирована более чем скромно: одна откидная железная койка (она поднята и всегда на замке) да маленький висячий шкафчик, в котором лежат алюминиевые миски. Да, чуть было не забыл об основном украшении камеры, о кибеле. Он стоит в углу. Это добротный и, пожалуй, даже изящный ящик, отделанный под дуб. Сам кибель скрыт в ящике, который накрывается деревянной крышкой.

Во времена блаженной памяти Веймарской республики[699] в каждой камере сидело по одному заключенному. Счастливчики, как не завидовать им! Ведь они наслаждались здесь всеми благами пенитенциарно-бытовой культуры ХХ века. К их услугам были постельные принадлежности, умывальник, полотенце, мыло и зубной порошок, чистая смена белья и прочие предметы личного обихода, которые лишь в снах являются нам. Я уже не говорю о том, что граждане Веймарской республики, запрятанные в каменный мешок, обильно снабжались материальной и духовной пищей. Все эти вещи давно перестали быть для нас реальностью, давно превратились в сказку, небывальщину, фантасмагорию.

Да, хороша была в 20‐х годах жизнь немца, осужденного на одиночное заключение.

Но tempora mutantur[700]… Канула в Лету либеральная республика, и на ее место пришел железный Райш. Вместе с политическими трансформациями изменился также количественный и качественный состав народонаселения тюрьмы. Там, где раньше сидел всего только один немец, ныне валяются вповалку 80 человек разноплеменного происхождения.

Спим мы на голом полу, не раздеваясь и не разуваясь. Это еще не беда (мы давно привыкли), кабы не одолевала теснота. Она заставляет нас лежать на правом боку, согнув ноги. Другого выхода нет, потому что повороту на спину препятствуют тела соседей, а стоит разогнуть ноги, как они окажутся на животе товарища, лежащего «визави».

Однако и с этим неудобством можно было бы примириться, если бы не одна досадная мелочь. Дело в том, что нашей изящной параши, изготовленной еще в эпоху Веймарской демократии и рассчитанной на скромные потребности одиночника, явно не хватает на 30 жильцов даровой квартирки. Начальство распорядилось поставить еще 3 кибеля без крышек, но и это мало помогает. Ночью параши переполняются, жижа каскадом льется на пол, растекается по паркету, подтекает под близлежащие тела. Стремясь передвинуться на сухое место, подмокающие товарищи нажимают на соседей, сдавливают их. По мере разлития жижи сдавливание распространяется на другие участки пола, вплоть до двери. В конце концов сожмут тебя так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Однако все наши старания избегнуть затопления напрасны: ко времени подъема более половины заключенных плавает в потоках зловонной жижи.

В одной камере со мной Мишка Николаев, Петро Ткаченко, Никита Федорович, Саша Романов, Миша Кувардин. Словом, все старые друзья из фестхалле. В соседней камере Борис Силаков и матрос Жорж. Да, и наш старший полицай очутился в тюрьме. Не знаю настоящей причины его ареста, но мне передавали следующую версию: кто-то донес на Жоржа, что он военный моряк и чекист. Жоржа взяли в гештапо, допрашивали в застенке, били. Он выдал Сашу Романова и Мишу Кувардина: первый, дескать, красный партизан, а второй — офицер-танкист, и оба готовили побег, занимаясь саботажем и вредительством. Так матрос Жорж потащил за собой в тюрьму хороших ребят.

Кувардина трижды пытали в гештапо. Он ни в чем не признался и никого не выдал. После третьего допроса Мишу принесли из гештапо на носилках.

Дни нашей жизни тягучи и однообразны. В 5 часов утра с громом раздвигается железная решетка отсека, раздаются гулкие шаги калифактора (помощник вахтмайстера, назначаемый из заключенных). Затем отпираются железные двери камер, а минуты две спустя откидывается и тяжелая щеколда. Не входя в камеру, калифактор громогласно командует:

— Кибель раус![701]

Тут медлить нельзя, если не хочешь получить в ухо. Раз ты стоишь возле окна, хватай парашу и мигом вылетай с ней из камеры. Упаси боже споткнуться, выпустить из рук парашу, выплеснуть из нее жижу. А коль прольешь содержимое кибеля, жди по евангельской притче удара в другое ухо.

Минуты через две параши снова вносятся в камеру, и дверная щеколда опускается. Вооружившись тряпьем, приступаем к уборке помещения. Вот Мишка Николаев клочьями своей единственной рубахи собирает с пола разлившуюся мочу, Саша Романов надраивает портянкой окно, Петро Ткаченко собственной спиной и дупой смахивает пыль со стен, а поляк Ежик (а по-русски Юрий) голыми руками наводит блеск на электропатрон, из которого вывинчена лампочка, на абажур, на прочую металлическую арматуру.

В 5 часов 10 минут в камеру входит вахтмайстер из почтенного возраста эсдэковцев. Мы стоим навытяжку, выстроившись «драй-унд-драй». Для начала, вместо утреннего приветствия, он пускает кровь 3–4 пленягам. Поводов у него много: этот чересчур уж смело глядит на начальство; тот, наоборот, слишком съежился от боязни; третий не прижал к бедрам выпрямленных пальцев, как требует немецкий устав.

Пересчитав нас пальцем, вахтмайстер нюхает воздух: не пахнет ли куревом, не баловались ли мы втайне табачком? Конечно, баловались, и притом без зазрения совести. Но к утру камера успела проветриться, так как форточка была открыта всю ночь. Кроме того, наши немытые тела и пропитанный уриной пол излучают такой бьющий в нос аромат, который буквально душит запах самого крепкого табака.

Не обнаружив признаков курения, вахтмайстер вытаскивает из кармана белоснежную тряпицу. Он проводит ею по паркету, по стене, по подоконнику, по абажуру. Попади случайно на тряпицу пыль, быть мордобою либо прюгеляю[702]. Но тюремщику не к чему придраться, так как все предметы в камере безукоризненно вылизаны нами. Толкнув на прощание кого-либо в бок, вахтмайстер удаляется.

В 5 часов 15 минут дверная щеколда откидывается вновь и на пороге появляется калифактор. Он возглашает самую приятную, самую милую сердцу команду:

— Эссен холен![703]

С миской в левой руке друг за другом выбегаем в коридор. Там на одном столике стоит кастрюля с «кафе» (подкрашенный жженым желудем кипяток), на другой — поднос с пайками. Пищу раздают калифакторы, а за ними и за нами зорко наблюдает вахтмайстер.

Получив в миску «кафе» и в правую руку 150 граммов хольцброта, рысцой возвращаемся в камеру. Медлить тут нельзя: кто замешкается, тот вместо крошечной пайки деревянного хлеба получит из рук вахтмайстера изрядную порцию «батона» (конечно, во французском значении этого слова)[704].

Расправиться с пайкой — дело одной минуты. Только проглотим последнюю крошку хольцброта, как раздается новая команда калифактора:

— Алле раус![705]

С миской (пустой, конечно) и с пилоткой в левой руке (головной убор можно надевать только за воротами тюрьмы) сломя голову сбегаем по лестнице во двор. У выхода стоят Папаша и Кресты. Так прозвали мы старших эсдэковцев: начальника тюрьмы (он с одним железным крестом) и его помощника (он с двумя железными крестами). Оба высокие, стройные, вылощенные, хорошо тренированные, красивые и, как это ни странно, приятные на вид молодые люди.

Стоит Папаша, раздвинув ноги, у самой выходной двери, а против него воздвигся в той же позе и такой же рослый молодец — Кресты. В руках у каждого из них по бамбусу. Чтобы выйти во двор, нужно обязательно проскочить мимо обоих наших попечителей. Стоит только замешкаться, как обе палки почти одновременно падают на голову медлителя. Ну а если споткнешься или, не дай боже, упадешь, тогда дело твое табак: Папаша и Кресты будут молотить тебя бамбусами, как ту ослиную шкуру, без которой нельзя воспроизвести ни одну турецкую мелодию.

Но вот мы проскочили мимо Сциллы и Харибды[706] и выстроились во дворе «драй-унд-драй». На правом фланге изолированной группой стоят немцы. Интервал в 8–10 шагов отделяет от них группу голландцев (как представители нордической расы они удостоены чести стоять рядом с немцами). Шагах в 50 от голландцев выстраиваются прочие заключенные, не имеющие достаточных оснований претендовать на принадлежность к чистой нордической расе. Здесь все стоят вперемешку: справа француз, слева итальянец, впереди чех, позади бельгиец или поляк, а посередине русский.

Начинается аппель (утренняя перекличка). Писарь (он из немцев-заключенных) выкликает фамилии, немцы и голландцы отзываются своим лаконичным «хи» (hier), а мы еще более лапидарным и ударным «я». Французы, бельгийцы вторят нам, не подозревая даже, что они твердят чисто русское местоимение.

После переклички вызывают из строя тех, кто назначен на какие-либо работы внутри тюрьмы или за ее пределами. Это главным образом «старички», проторчавшие в камере не менее месяца-двух. Заключенных, не имеющих достаточного тюремного стажа, на работу не назначают. Их сразу же после аппеля загоняют в камеры.

Тоскливо в камере до обеденной поры (когда дают миску баланды), но еще более томительно ожидание ужина (та же баланда, но пожиже). Еле-еле тащится скрипучая арба времени, которую к тому же нечем заполнить. Здесь все «штренг ферботен»[707]: курить, читать (правда, чтива и нет никакого), громко разговаривать, петь, лежать, глядеть в окно, стучать. Что же делать, как скоротать время? Остается лишь одно средство: «иммер шпать»[708], хотя это «штренг ферботен» и сурово карается по всем правилам зубодробительного искусства. Удивительна все же сила условного рефлекса: спят пленяги мертвым сном, распластавшись на полу, но стоит вахтмайстеру дотронуться до щеколды, как «мертвецы» мгновенно воскресают. Не успел тюремщик войти в камеру, а мы уже стоим «драй-унд-драй».

Отсеки и все вообще входы и выходы крепко-накрепко запираются до утра. Мы знаем хорошо, и мы уверены: что бы ни случилось снаружи или внутри тюрьмы, ни один вахтмайстер не заглянет в камеры. То-то благодать: можно громко разговаривать, кричать, петь и, самое главное, курить. Кто днем был на работе, тот все же ухитрился (несмотря на тщательный обыск) пронести в камеру подобранный на улице «бычковый» табак и бумагу. Все свертывают по цигарке и ждут огня. Но ни спичек, ни зажигалок, ни огнива нет: их невозможно пронести в тюрьму. Что делать?

— Ничего, — говорит Саша Романов, — огня добудем, если кто-нибудь даст немного ваты.

Клок ваты мы выдрали из зимнего полупальто поляка Ежика (он скомсил его у бауэра перед своим неудачным побегом во Францию). Романов, скатав на ладони вату, кладет ее на пол и накрывает деревянной полочкой, вынутой из висячего шкафчика. В течение примерно одной минуты Саша катает вату по полу, быстро передвигая полочку вперед-назад. Потом отбрасывает дощечку, разрывает клок пополам, дует на обе половинки и размахивает ими. Тут мы видим, что вата тлеет, разгорается.

— Ну подходи, ребята, прикуривай!

Курили чуть ли не до первых петухов. Говорили о России.

Ежик скулит, как щенок, то и дело повторяя:

— Цо то бендзе, цо то бендзе?[709]

Он боится встречи с гештаповцами, допроса в застенке, жестокого наказания за свою попытку пробраться в вишистскую Францию[710].

Ежик работал у бауэра где-то под Ашаффенбургом. Переодевшись в костюм своего шефа, он сел на бауэровский крад (мотоцикл): покатил к французской границе. Его поймали на мосту через Рейн. Теперь Ежик с содроганием ждет расплаты за свой дерзкий поступок.

— Цо то бендзе, цо то бендзе?

— Да перестань ты, чертов пшек[711], скулить. Надоели твои причитания.

— Цо то бендзе, цо то бендзе?

— А то бендзе, что тебя нацисты повесят за дупу. Вот что бендзе.

— А может, в газваген бросят либо спалят живьем в крематории.

— Ох, пан Езус! Ой, матка бозка!

Ежик уже не скулит и даже не хнычет, а ревет благим матом. Слезы градом катятся по его щекам.

— Да перестань же, холера ты ясная! Пол-то не мочи, а то Папаша всыплет тебе как раз.

Противно смотреть на солдата, дрожащего от страха перед наступающей опасностью. От труса всего можно ожидать: он способен изменить, продать и предать.

Водили во двор на прогулку. Я знаю много книг, в которых описывается эта безрадостная сценка тюремной жизни. Помню картину известного художника (если не ошибаюсь, французского импрессиониста): «Прогулка арестантов»[712]. Там изображен каменный колодец, по дну которого шествуют друг за другом люди в полосатых костюмах. Гнетуще подействовала на меня тогда эта картина как своим содержанием, так и мрачным колоритом.

Идиллической сценкой из жизни аркадских пастушков выглядят все картинные описания тюремного быта, если их сравнить с прогулкой в Дармштадтском гефенгнисе.

В одном из уголков нашего двора разбит цветник, окаймленный кустами сирени. Посыпанная желтым песочком широкая дорожка образует правильное кольцо, внутри которого горкой возвышается клумба. Сюда-то и привели нас.

Не успели мы ступить на круговую дорожку, как раздались крики вахтмайстеров:

— Шнелля, сакраменто нох эмоль![713]

Ударами бамбусов и гуммикнипелей они заставили нас перейти на Schnellauf[714]. Вдобавок еще Папаша забрался на вершину клумбы и нахлестывал нас оттуда предлинным бичом. Вот так же точно гоняют лошадей на корде.

Спотыкаясь почти на каждом шагу, задыхаясь от истощения и от быстрого бега, мы кружились, как белки в колесе, вокруг клумбы, а вахтмайстеры криками, бранью, палками и бичом подгоняли нас.

— Шнелля, дрекише сау, шнелля![715]

Не выдержав стремительного темпа бега, некоторые заключенные падали от изнеможения. Вахтмайстеры живо подбегали к ним и дубасили палками почем зря, и топтали сапожищами, и лупили кулачищами.

Только полчаса продолжалась эта «увеселительно-оздоровительная прогулка», но мы вконец измотанными вернулись в камеры. Не дай бог никому такой прогулки!

Утром водили в гештапо.

С миской и пилоткой в левой руке вышли за ворота тюрьмы и двинулись по улицам, строго соблюдая равнение и строй «драй-унд-драй». Когда вытянулись в колонну, раздалась команда:

— Мюце ауф![716]

Быстро надели пилотки на голову (помедлишь — получишь удар рукояткой револьвера по макушке).

Вахтмайстеры всю дорогу орали и дрались, не давали подбирать валявшиеся на дороге «бычки».

Гештапо помещается в одном из дворцов великого герцога. Это здание прекрасной архитектуры построено в середине XIX столетия. Интерьер его ничуть не хуже фасада: великолепная мраморная лестница, устланная дорогой ковровой дорожкой, мраморные колонны в вестибюле, роскошные драпри, цветы на стильных подставках. Словом, входя в здание гештапо, никогда не подумаешь, что здесь находится главный нацистский застенок.

Повели меня на четвертый этаж и заперли в камере. Обставлена она скромно: колченогий стул да кибель. Стены и потолок бетонные, дверь железная, а единственное окошко почему-то над головой. Оно без решетки, свободно открывается наружу. Став на стул, легко можно дотянуться до рамы и вылезть на крышу.

Поляк Бронислав (его заперли со мной в камеру) пытался это сделать. Подтянувшись на руках, поднял головой раму и высунул было нос наружу, как вдруг руки его разжались и он полетел вниз. Забившись в самый темный уголок, Бронислав сжался в комочек и с минуту просидел ни жив ни мертв.

— Что там, Бронислав?

— Жолнеж с мушкетом, холера ясна[717].

Стены камеры испещрены надписями чуть ли не на всех языках мира. (В тюрьме бьют смертным боем за точечку на стене, а здесь почему-то не обращают на это никакого внимания.) Я видел русские, французские, польские, немецкие, итальянские, чешские, украинские, арабские, словацкие, голландские, греческие надписи. Вот некоторые из них:

«Vive la France!»

«Esccze Polska nie sginela!»

«Alsace est francais!»[718]

«Vive De Golle! À bas Lavale et Doriot!»[719][720]

Есть и более длинные записи:

«Они били меня, эти проклятые боши. Меня — офицера французской армии, кавалера Почетного легиона. Били за то, что я не желал на них работать, предпочитая любезничать с хорошенькой немкой. Я знаю, они меня казнят. Но я не боюсь смерти. Франция отомстит бошам!»

От русских надписей веет озорством, удальством, ухарством. Вот изображен большой фаллос с подписью: «Х… Гитлер!»

А вот другой рисунок: русский уд направлен в сторону немецкой цитронии (гейневское выражение[721]). Подпись гласит: «… я вашу новую Европу!»

И все в таком же роде.

Когда просмотришь все надписи, первое впечатление остается далеко не в пользу русских. Как-то даже досадуешь на своих. Думается: вот у французов всюду проглядывает любовь к отчизне, ностальгия, а в наших надписях нет и следа патриотизма, никакой взволнованности чувств. Отчего это?

Я рассказал об этом товарищам по тюремной камере. Никита Федорович задумался вначале, но потом с живостью возразил мне:

— А мне, знаете, нравятся русские надписи. У французов сантименты, порожденные в большой мере страхом пыток и казни. Русский же человек и перед лицом смерти не пасует. Сейчас его поведут на пытку, через час, может быть, пристрелят, а наш земляк положил на все с прибором. Это ли не положительная черта русского характера?

Задумался и я. В самом деле, Никита Федорович в основном прав. Французское сердце, как стены старинной капеллы, искусно расписано всякими сакраментально-сентиментальными образами-арабесками. Тут можно встретить и Belle France, и chére Patrie, и chagrin de pays, и amour, и, уж конечно, exil[722]. За русским же озорством таится огромная сила, уверенность, воля к жизни и к борьбе[723].

Папаша и Кресты — истые звери. Во время аппеля бьют направо и налево. Входя в камеру, обязательно прибьют кого-нибудь. Не раз влетало и мне. Как-то Папаша хлопнул меня бамбусом по голове только за то, что по команде «Ахтунг!» я держал руки по русскому уставу (пальцы полусогнуты, а нужно было их выпрямить и ладони прижать к ляжкам). В другой раз паки[724] бит за то, что по вызову Папаши я вылетел из строя так, как это принято в Советской армии[725] (положил руку на плечо впереди стоящего, тот сделал шаг вперед — вправо и дал мне выйти). Оказывается, нужно было продвигаться вдоль шеренги (я стоял во втором ряду) до ее левого фланга. Я этого не знал в то время, а фрицы никогда не разъясняют ошибок, никогда не говорят, за что бьют.

Ударили, и все. А за что про что — догадайся сам. Так принято у них в армии во время обучения солдат. Это один из основных принципов прусской военной педагогики.

Утренний аппель. Закончив поверку, писарь вызвал из строя столяров. Вышли четыре человека, в том числе хромой поляк (нога перебита в 1939 году). Ковыляя, он медленно поплелся к месту, где стояли пришедшие за столярами солдаты. Папаша заорал во всю глотку:

— Шрайнер, цурюк![726]

Поляк повернулся кругом и, волоча перебитую ногу, приблизился к грозному начальнику тюрьмы. Папаша ударил беднягу бамбусом по голове, a потом скомандовал:

— Шрайнер, рум, ауф, шнелля![727]

Едва поляк тронулся с места, как раздался новый окрик:

— Польниш шрайнер, цурюк![728]

На сей раз раз поляк получил двойную порцию бамбуса. Папаша хотел заставить шрайнера бегать рысцой вдоль шеренги. Поляк не стал объяснять причину своей медлительности, чтобы не вызвать еще большего гнева начальника тюрьмы. Впрочем, не было никакой нужды объяснять: физический недостаток шрайнера был настолько явен и очевиден, что не мог ускользнуть от внимания Папаши, Крестов, Усиков и других вахтмайстеров.

Но что эсдэковцам Гекуба?[729] Они существуют для того, чтобы приносить страдания другим. Чем больше мук и горестей у русского, поляка, француза, бельгийца, тем радостнее на душе эсдэковца. Вот Папаша и устроил эту карусель с мордобоем. В течение 15 минут он гонял хромого штрайнера то «ауф», то «цурюк», осыпая его ударами бамбуса.

Получая вечернюю баланду, мы обратили внимание на необычайное явление: рядом с «парашей» (так все пленяги называют кастрюлю) стоял поднос, а на подносе — соблазнительные пайки белого хлеба с кусочком маргарина.

Слюнки так и потекли у нас. Чудо как хороши, как свежи эти пайки. Мы таращили глаза на доселе невиданное лакомство и думали: «Неужто эсдэковцы хотят угостить нас белым хлебом? По какому такому торжественному случаю?» Но, зная нрав тюремщиков, никто из нас не пошел дальше дум.

И вдруг один полячок из соседней камеры протянул руку за хлебом. Папаша стеганул его бамбусом, а калифактор сказал:

— Хлеб для тех, кто сегодня работал во дворе.

— Я тоже работал, — возразил поляк.

Папаша еще раз дал ему отведать сладость бамбуса, и поляк отошел от параши, ворча себе под нос.

— Цурюк! — заорал на него Папаша.

Поляк приблизился к «параше», а Папаша, как коршун, налетел на него и стал клевать кулачищами. Бедный пшек пятился к окну, держа над головой миску с баландой, а Папаша гнал его вдоль коридора, нещадно лупцуя. Полячок не пытался парировать удары или уклоняться от них. Одна мысль владела им: как бы сберечь драгоценную баланду, заправленную перемолотым конским каштаном (наше праздничное блюдо). И, надо сказать, ухитрился сберечь, хотя пролил немало своей крови.

Так мы и не поняли: зачем нужно было выставлять напоказ белый хлеб с маргарином?

Вероятно, для того, чтобы подразнить нас.

Темь, хоть глаз выколи.

Во мраке ночи расплылись все предметы, растворились все лица. И чудится, что стены камеры раздвинулись, ушли куда-то далеко-далеко в бесконечность, а ты лежишь на лесной полянке под сводом южного неба. Мерцающие огоньки цигарок кажутся то зорьками, то светлячками, а то и болотными свечечками.

Душа человеческая, словно нильский лотос, раскрывается в такие ночи. Она стремится ввысь, навстречу всему неведомому, таинственному, чудесному, прекрасному.

Хорошо в такие ночи вспоминать безвозвратно ушедшую юность, мечтать о грядущем счастье, делиться самыми заветными думами. Одетые сумраком ночи, лежим на голом полу камеры. Рядом со мной Никита Федорович Чечин. Я не вижу его синих глаз, но слышу тихий, мягкий, задушевный голос:

— Знаете, Георгий Николаевич, я часто думаю о прошлом, настоящем и будущем России. В истории нашего отечества много трагического и смешного. Ведь путь России сквозь века — сплошная цепь взлетов и падений. Нашему поколению довелось это видеть, пережить. Ведь мы с вами родились в ту пору, когда волна первой революции высоко подняла Русь; наше детство совпало с годами черной ночи России, а юность овеяна штормовым ветром Октября…

— Не знаю, Никита Федорович, к месту ли это, но мне почему-то вспомнились стихи Александра Блока:

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы—

Кровавый отсвет в лицах есть[730].

— Хороши, очень хороши эти блоковские строки… И вот я думаю: каковы бы ни были эти взлеты и падения, в конечном счете Россия неудержимо идет к прогрессу, к необычайному расцвету всех своих сил, к лучшему будущему.

— Пусть прослыву я старовером, но думается мне, Никита Федорович, что в словах попа Сильвестра много смысла: «Два Рима падоша, третий стоит, а четвертому не быть!»[731]

— Конечно, не быть! Только в плену я вполне постиг значение этих слов, только здесь по-настоящему понял смысл событий за последние тридцать лет. Я знаю, что все жертвы Октября были оправданы. Не будь советской власти, Россия погибла бы. А теперь у меня нет никаких сомнений, что Берлину не быть четвертым Римом, Райш треснет и расползется по всем швам. Россия триумфом закончит эту войну. И знаете что, Георгий Николаевич, я думаю, в судьбах мира произойдет коренной перелом. История знала эпохи эллинизма, романтизма, византизма, германизма. Теперь мы присутствуем при рождении новой эры — эры славянизма.

На клумбах, где гоняют на корде нашего брата, цветет сирень. Аромат ее проходит сквозь решетку окна в камеру № 6, вызывая грустные воспоминания.

Flieder sind Lieder[732].

Но не песня рвется из сердца.

Вот так же цвела сирень, когда вахманы перегоняли нас в Симферополь. В те дни тысячи русских женщин и детей с котомками за плечами двигались по шоссе. Они шли в степные районы, чтобы отдать крестьянину свое единственное выходное платье и получить взамен немного кукурузной муки.

Удивительно устроена человеческая природа. Нахватавшие всякого советского добра колхозники издевательски кричали вслед нам: «Что, навоевались, сталинские иксососы? С голоду теперь подыхаете? Так пусть вас Сталин кормит!» Зато с каким сочувствием, с какой материнской лаской относились к нам бедные русские женщины, бродившие тогда по дорогам Крыма. Они делились с пленягами последним куском хлеба.

Помню, когда солнце спряталось за Яйлинским хребтом, нас впихнули в руины какого-то длинного кирпичного здания. У костра, разведенного в центре, мы заметили молодую русокосую женщину со скорбным и суровым взглядом. Сидя на корточках, она помешивала ложкой в котелке. Две крошки жались к женщине: мальчик и девочка. У них бледные, истощенные лица, глаза с лихорадочным блеском.

Вошли двое в солдатских мундирах. Они огляделись по сторонам, увидели женщину с детьми у костра и вдруг разразились неистовым хохотом.

— Смотри, Вильгельм! Совсем как на Броккене[733]: ведьма колдует у костра. Ха, ха, xa!

— А ты обрати внимание, Гельмут, на этих двух ляусбубов[734]. Они — как бесенята во время шабаша.

— Ну прямо-таки сцена из второй части «Фауста». Лучше и в театре не разыграют. Давай, Вильгельм, сфотографируем и пошлем домой. Вот будет смеху-то.

Это были, по-видимому, образованные немцы, возможно даже, студенты из Гейдельберга.

Не знаю, все ли поняла женщина, но она сверкнула глазами на немецких вояк и сказала:

— Смейтесь, господа фрицы, смейтесь над голодными русскими детьми, над горем бедной матери. Думаю, не долго вы будете смеяться. Настанет день — ваши матери, жены и дети вот так же поплетутся по дорогам Германии в поисках куска хлеба. А этот день не за горами.

Забыть не могу этой женщины. Она и сейчас как живая предо мною.

В те дни цвела сирень. Ее сладкий запах настырно лез к нам через проломы полуразрушенного здания, как сейчас он проникает в камеру № 6 сквозь железный переплет окна.

Flieder sind Lieder.

Водили на работу в заменхауз — семенной склад. Мы перетаскивали ящики и мешки, грузили их на машину, сгружали с нее.

Работенка ничего. Во всяком случае, это лучше, чем сутками торчать в тюремной камере. Все-таки можно набрать бычков на курево, а порой поживиться и кое-чем другим.

Работали мы более чем лениво, зато усердно набивали рты семенами. Жаль только, что здесь преимущественно цветочные семена. Толку от них мало. Правда, в одной из комнат стоят мешки с овсом и ячменем, но вход туда «ферботен». Зато в углу подвала мы обнаружили множество чувалов с собачьими галетами. Это перемолотые кости, запеченные, вероятно, в хольцтесте. Галеты впору только собаке раскусить, но какими вкусными они нам кажутся. Ну прямо-таки ореховое печенье.

В полдень привезли из тюрьмы митагсбаланду. Вахманы (не тюремщики, а солдаты) загнали нас в подвальную комнату с решетчатым окном, заперли и ушли восвояси. Остались одни заключенные. Всех нас было 10 человек: трое русских, два француза, один поляк, один бельгиец и три немки. Да-да, чистокровных немок они впихнули в одну комнату с нами. Вахтмайстеры-эсдэковцы никогда бы этого не сделали. Но солдатам-фронтовикам (они из команды реконвалесцентов[735]) наплевать и на «расовую сегрегацию», и на «рассеншамгезец»[736][737].

Расположились мы на полу, вокруг параши с баландой. Разливала недурненькая немочка бальзаковского возраста. Приветливо улыбаясь, она говорила:

— Битте шен, камараден, грайфт ир цу![738]

Русские оказались в центре внимания учтивых дам. В их обращении были и сердечность, и простота, и чуткость. Они даже чуть-чуть кокетничали с нами. Мы упорно отнекивались, а немочки навязывали нам свои порции баланды. Особенно любезной и гостеприимной хозяйкой оказалась самая младшая, блондиночка.

— Битте шен, — говорила она, — кушайте. Рады бы чем-нибудь более вкусным угостить, да нечем.

— Данке шен, гнедише фрау[739]. А почему вы сами не едите?

— Данке шен, майне хершафтен[740]. У нас нет аппетита. Мы сыты.

Снедаемый завистью и ревностью, Бронислав бросает нам перчатку. Чтобы поколебать наши шансы, он пытается изобразить русских в самом невыгодном свете. С фатовством, присущим неумным людям, поляк плетет немкам всякие небылицы о России.

— Об висст ир ништ, майне либе фрауэнциммер[741], — говорит Бронислав, — какие странные отношения существуют в России между мужчинами и женщинами. Ничего похожего вы не найдете не только в других странах Европы, но даже в Турции или в Абиссинии. В России нет брака, нет семьи. Там каждая женщина принадлежит каждому мужчине. А в колхозах все спят под одним одеялом.

— О либе готт, — ужасается самая молоденькая, Марта, — ист дас вар?[742]

— Ишь гляубе ништ, — возражает другая, — ду люгст, Бронислав![743]

Бронислав продолжает брехать, як та скаженна собака[744]. Он думает, что никто из русских не знает немецкого языка.

Я слушал-слушал, молчал-молчал, да вдруг не стерпел и взорвался:

— Ты, чертова холера ясна, хальте мауль[745]. Довольно тебе чесать язык, а то я запантагелю[746] твою глотку. А вы, майне фрауэнциммер[747], не верьте ни одному его слову. Все-то он врет, и врет нахально. У нас в России здоровые нравы и крепкая семья. А широкое одеяло и общность жен — все это выдумки буржуазно-фашистских филю[748][749].

— А мы и не верим Брониславу, — сказала Эльфрида, — как не верим и Геббельсу. Мы давно уже убедились в лживости нашей прессы.

— Мы знаем, — сказала Луиза, — что кое-кому выгодно клеветать на Россию.

— Но только не рабочим, — сказала Марта.

Бронислав нахохлился и притих. Он больше не проронил ни единого слова. Женщины же стали нас расспрашивать о России, ее нравах, политике, жизни, людях, женщинах, детях.

— Как бы я хотела побывать в России, — сказала Марта. Ее подруги лишь вздохнули.

— За что вы сидите в тюрьме? — спросил я.

Они вздохнули, помолчали, а потом Эльфрида сказала:

— Я сижу за то, что однажды заметила соседке: «Каждый новый день приближает нас к освобождению».

— А я назвала Геббельса брехуном и чертовой перечницей.

— Ну а вы, фрау Марта?

— Я сказала, что немецкому рабочему нечего делить с русским рабочим: они всегда найдут общий язык.

— И вот видите, — заключила Эльфрида, — нас арестовали и посадили без срока в тюрьму. А у нас малые дети, и наши мужья на фронте.

После утренней переклички выводили по два человека в коридор отсека. Там были разложены орудия для стрижки и бритья. Роли брадобреев исполняли двое заключенных с красными треугольниками на спинах[750].

Переведя взор с тыла на фасад, я подумал: эге, да у них такой же арменоидный тип, как и у меня.

— Хай йес?[751] — спросил я одного из этих французов.

— Pas comprené[752],— ответил он.

— Сян эрменлы дыр? — повторил я по-турецки.

— Je ne comprends rien, camerade[753], — снова ответил он.

— Ву зэт арменьен?[754]

— Oui, camerade, — обрадовался брадобрей, — et vous aussi?[755]

Оказалось, что это действительно чистокровные армяне. Однако они не владеют ни армянским, ни русским, ни немецким языком. И, что самое странное, им неведом даже турецкий — этот «французский» язык народов Востока. Их дед выехал в Марсель из Венеции, а сами они родились где-то в Провансе и с детства владеют только французским языком. Несмотря на оторванность от прародины, продолжают считать себя «гайками»[756], исповедуют армяно-грегорианство и верят в Гайстан[757], как в землю обетованную.

— Скажите, хорошо ли живут армяне в Советской России?

— Прекрасно! — успел ответить я. Больше не удалось сказать ни слова, потому что калифакторы снова загнали меня в камеру.

Каждый день гоняют на работу в военный госпиталь. В моей команде семь человек: два русских, три француза, один бельгиец и один итальянец.

На работу и с работы водят нас солдаты-реконвалесценты. С ними неплохо прогуляться по городу, в сотни раз лучше, чем с тюремщиками. Когда ведет вахтмайстер, не дай боже отойти на полшага в сторону или наклониться за бычком: будет бить зверски, если не застрелит. Солдаты же сами указывают нам на бычки, когда мы их не замечаем.

— Гук эмоль, камрад, цигареттенштюммель![758]

Я давно заметил: чем дольше немецкий солдат пробыл на фронте, под огнем, тем лучше он относится к пленяге. Когда человек вдосталь хлебнул горюшка, он жалеет горюнов. А наши вахманы знают, почем фунт пороху: они ранены на Восточном фронте и после полного излечения вновь вернутся туда же. Их отношение к нам самое дружеское. Они с похвалой отзываются о русских солдатах, о русских людях вообще.

В госпитале мы перестраиваем подвал, приспосабливаем его под бомбоубежище для раненых. Если уж говорить всю правду, то перестраивают немцы, а мы больше стоим, сидим, курим. Никто нас не подгоняет, а вахманам дела нет до того, работаем мы или саботируем: они отвечают только за то, чтобы заключенные не разбежались.

Словом, не работа, а малина. Почти 10 часов торчим во дворе шпиталя[759], наслаждаемся чистым воздухом и ароматным дымом табака. Благо этого добра хватает: в иной день наберем на улице полную жменю бычков да столько же настреляем у гуляющих во дворе раненых.

Унтер-офицер Ганс (старший среди вахманов) завел хороший порядок. В 11‐00 он собирает всех «до кучи», берет двух заключенных и идет с ними на кухню госпиталя. Ганс шепчет поварихе два-три слова, она и расцветает «як та рожа»[760]. А от цветения сей «рожи» нашему брату «гефтлингу»[761] большая выгода: немка сует нам огромную «парашу», до краев наполненную супом. Вот когда начинается настоящее пиршество. Каждый из заключенных съедает 10–12 полных мисок. Французы, итальянец и бельгиец разве только чуть-чуть отстают от русских.

В 12‐00 нас ведут в тюрьму. Похлебав митагсбаланды, полчаса отдыхаем в камере. В 13‐00 солдаты вновь гонят нас в шпиталь. В 17‐00 унтер-офицер Ганс еще раз отправляется к своей Дульцинее[762], а она от любовного восторга и упоения снова наполняет «парашу» супом. В 18‐00 возвращаемся в тюрьму, получаем абендсбаланду[763] и ждем вечерней проверки.

Но вот наступает благодатный час, когда все отсеки запираются и вахтмайстеры отправляются в свою штубу. В мгновение ока камера наполняется табачным дымом, речи наши льются без конца.

Унтер-офицер Ганс говорит по-французски, как истый парижанин. Я спрашиваю:

— Ву зэт альзасьен, камерад Жан?[764]

— Найн, ишь бин дойч[765].

По-моему, врет. У него в манерах, в характере, во всем облике проскальзывает французское воспитание. Возможно, он люксембуржец.

Во всяком случае, Ганс гуманно относится к заключенным, а в обращении с женщинами он учтив и любезен, как настоящий chevalier[766]. Его courtoisie[767] не может не нравиться молодой госпитальной поварихе, тем более что Ганс красивый 30-летний мужчина. В виде дани Амуру, ранившему ее сердце, повариха вручает своему рыцарю переполненный до краев солдатским супом трехведерный бак. Суп не ахти какой по качеству (до войны никто из нас, вероятно, не стал бы его есть), но после пленяжьей и тюремной баланды он представляется нам прямо-таки божественным нектаром.

Как бы то ни было, а в настоящее время мы (т. е. наша команда из 7 человек) сыты, как никогда за годы пленения. Сейчас я за день съедаю почти столько же, сколько до тюремного заключения съедал в течение целого месяца.

Сытость вызывала хорошее настроение, веселость и даже некоторую игривость. Раньше мы видели в женщине лишь существо, которое в силу своей большей гуманности способно снабдить нас корочкой хлеба, картофелиной или каким-либо другим лакомым кусочком. Сейчас сама женщина представляет для нас лакомый кусочек. Она пробуждает не столько гастрономические, сколько эротико-эстетические чувства.

Джузеппе (он очень гордится тем, что Гарибальди[768] и Сталин его тезки) маслеными глазками провожает проходящих по двору медицинских сестер. Он даже прищелкивает языком от удовольствия, а иногда ржет от восторга. Но, проводив глазами немку, он вздохнет и скажет:

— Есть, конечно, и среди немок интересные женщины, но итальянские девушки все-таки красивее. Я думаю, нет никого лучше и милее итальянок.

— Есть, — возражаю я, — русские девушки.

— Может быть, — сказал Джузеппе, — я их не знаю. Да и вы, вероятно, не имеете понятия об итальянках. А увидели бы нашу девушку-неаполитанку, сами бы влюбились. В ней соединились все женские добродетели мира: красота, грация, изящество, музыкальность, целомудрие. Да-да, не смейтесь, она строга и неприступна. Итальянская девушка считает большим грехом нарушить свое целомудрие. Она уверена, что Мадонна не простит ей этот грех. И тут никакие хитрые уловки не могут помочь самым опытным обольстителям. Зато, когда итальянка выйдет замуж, она разрешает себя от всех постов, обетов и запретов. Тут она вся отдается восторгам любви. Вообще, она живет себе и другим на радость.

Гитлеровская Германия — классический пример страны с ультратеррористическим режимом. Весь Райш усеян тюрьмами и каторжными концлагерями. В Немечине каждый шаг, любая мысль поставлены под контроль гештапо. Немец не может ни охнуть, ни вздохнуть без соизволения начальства. Слежка идет непрерывная: на заводе, на улице, в театре, в кино, в квартире, в поезде, в виртшафте[769]. Явных и тайных полицаев «тьма-тьмущая». На каждом предприятии своя верксполицай[770], не говоря уже об огромном штате секретных агентов. Немец по улице-то идет содрогаясь и озираясь. За сто шагов он обходит шупо[771], истуканом рогатым стоящего на перекрестке. За вольный или невольный грех на производстве, за не так сказанное слово, за слушание вражеского радио немец может быть брошен в тюрьму, в кацет, под нож гильотины.

Удивительно ли, что гитлеровский Райх побил рекорд по числу мест заключения? Германия оплетена густейшей паутиной тюрем и кацетов, в которых томятся десятка два миллионов узников фашизма[772]. Большинство из них — ауслендеры[773], но немало и рейхсдойчев. Думаю, что не менее 5 000 000 немцев сидит за штахельдратом, да столько же, если не больше, живет под гласным надзором гештапо. Какого же рода преступления привели эту массу немцев за решетку тюрьмы или колючую проволоку кацета? Может быть, уголовщина?

Нет, Немечина почти не знает убийств, грабежей, воровства, хищений. (Конечно, речь идет о трудовом народе, а не о правителях и монополистах, совершенно безнаказанно убивающих и грабящих людей.) Я не ошибусь, если скажу, что 99 % немцев, заключенных в тюрьмы и кацеты, сидят за антифашизм, дефетизм, саботаж, дезертирство из армии, слушание радиопередач из Лондона и Москвы и другие политические «преступления». Эти данные сообщил мне писарь тюремной канцелярии Адальберт, иногда на 15–20 секунд заглядывающий в камеру. Он утверждает, что в Дармштадтской тюрьме все 100 % немцев сидят за политику. Адальберт знает, ибо он имеет доступ ко всем делам канцелярии.

Адальберт — студент Гейдельбергского университета. Его бросили в тюрьму, потому что он не захотел воевать за интересы немецких монополистов. Он сидит в тюрьме с 1939 года и чает свободы только от успехов русского оружия. Вот каков этот расчудесный Райш.

Каждый раз, когда мы в полдень и вечером возвращаемся с работы в тюрьму, нас приставляют к стене и тщательно обыскивают. Эту операцию производят калифакторы под наблюдением вахтмайстера. Если обнаружат клочок газеты или щепотку табака (о других предметах и говорить нечего), вахтмайстер будет бить смертным боем. Вот почему совершенно невозможно пронести в тюрьму спички, зажигалку, ножик, бритву или какой-либо другой твердый предмет.

Правда, и мы не лыком шиты: нашли способ охмурять фрицев. В шагу, в том месте, где смыкаются обе штанины, приладили (иголки, нитки и лоскутки материи выпросили у поварихи госпиталя) довольно вместительные кармашки. Калифактор и даже сам вахтмайстер, нащупав во время обыска «маленькую разницу между мужчиной и женщиной» («Sur l’ eau» Мопассана[774]) и не найдя там ничего твердого, едва ли догадается о существовании тайника. Пользуясь этим хитроумным способом, мы проносим в камеру добытый на улицах и в госпитале бычковый табак, бумагу и вату для получения огня. Однажды мне удалось пронести даже английскую листовку, найденную во дворе госпиталя.

В полдень солдаты вели нас из госпиталя в тюрьму. Шли мы медленно, вразвалку, озираясь по сторонам и поминутно нагибаясь за бычками.

На шумной Райнштрассе, недалеко от того места, где пощечиной общественному вкусу[775] воздвигался столпообразный Лянге Людвишь[776], я увидел стройную молодую немку. Женщина была не одна: она опиралась на спинку кресла-качалки, в которой сидел безногий ефрейтор. На его красивом лице, обращенном к пожилому собеседнику, застыло страдальческое выражение. Русокудрая девочка лет четырех-пяти прильнула к инвалиду, обняв ручонками его культи. Ефрейтор нежно гладил ей головку, а белокурая крошка не отрывала от отца своих глаз, в которых светилась любовь и недетская печаль.

Мне стало жаль семью безногого ефрейтора. Но не он сам и не его жена пробудили это чувство. Я не мог остаться равнодушным к грустным глазкам девочки, к ее задумчивой печали. Я читал в этих светлых глазках: за что приговорили моего отца к креслу, зачем омрачили мое детство?

«А завтра, — думал я, — эта невинная крошка будет лежать на Райнштрассе с оторванной ручкой или ножкой, крепко прижимая к груди окровавленную куклу».

После утреннего аппеля погнали нас не в госпиталь, а в гештапо.

«На допрос», — думали мы. Сердце сжималось в груди при одной этой мысли. Сжималось не столько от страха, сколько от какого-то неясного, невыразимо беспокойного тоскливого чувства.

Но нас привели не на допрос, а на работу. Убоявшись террористических налетов, гештаповцы решили углубить и усовершенствовать свой партайбункер (партийное бомбоубежище), устроенный тут же, в подвале. Нас заставили носить из вестибюля в келер[777] кирпичи, цемент, песок, доски и другие материалы.

В один из очередных рейсов мы услышали в вестибюле отчаянный женский крик, раздавшийся откуда-то с лестничной клетки. Взглянули вверх: что-то большое, цветастое перекинулось через перила лестницы, пролетело все пять этажей и шлепнулось почти у наших ног.

Мы подошли ближе: это было совсем еще юное существо, девушка лет восемнадцати.

В искаженном судорогой лице и полузакрытых глазах — беспредельная мука и страдание. Девушка тихо стонала. С уст срывались едва слышные слова. Наклонившись, я с трудом разобрал обрывки фраз:

— Мутти, о, мутти, варум… киммст ду ништ… ми цу… хильфе?[778]

Сбежавшиеся со всех этажей гештаповцы пинками и кулаками отбросили нас под лестницу и плотным кольцом окружили девушку. С минуту продолжалось молчание; потом чей-то хриплый голос спросил:

— Ви, херр арцт?[779]

— Гешторбен[780].

— Дас ист гут[781], — пролаяла какая-то эсдэковская собака высокого ранга. И тут полилась брань, и я услышал слово, гнуснее которого не найти во всем гитлеровском лексиконе. Это слово — Rassenschamgesetz[782].

Так вот в чем вина бедной юной немочки, в свой последний час умолявшей мать прийти ей на помощь. Так вот за что бросили в каменный мешок, мучили и истязали в застенке эту девушку с тонким станом и с детски наивным выражением лица. Она «посрамила нордическую расу», полюбив, быть может, какого-либо пленягу.

Во время утреннего аппеля Папаша смертным боем бил русака. Он из другого отсека, и фамилии его я не знаю.

Несколько раз ударами кулаков Папаша валил с ног беднягу, а когда тот падал — топтал его кованым сапогом.

Какое чувство может вызвать эта гнусная сценка?

Чтобы проверить и удостовериться, перевожу взгляд на правый фланг. Там стоят отдельной группой узники-немцы. Глаза у них потуплены, они мрачно смотрят себе под ноги. Примерно то же чувство выражают взгляды голландцев, стоящих рядом с немцами.

Вот справа и слева от меня французы, бельгийцы, чехи, итальянцы. В их глазах я читаю затаенную злобу и сдержанный гнев.

А вот и мои дорогие соотечественники. Сумрачны ли их взгляды, пылают ли злобой и гневом их очи?

Да, у многих, но не у большинства. Есть немало таких хлопцев (их, пожалуй, не меньше 60 %), которые своеобразно переживают такого рода «забавные» сценки. Их лица оживлены, но не злоба, а любопытство написано на них. Ах, как интересно смотреть на товарища, когда весь в крови он корчится под ударами фашистского сапога! Пожалуй, нет ничего занимательнее подобного зрелища. И так это занимательно, что лица у моих компатриотов просветляются, а на уста просится улыбка. Печально, но факт[783].

Мацукина выпустили из тюрьмы и произвели в фольксдойчи. Эта весть, быстро распространившаяся среди русского населения тюремного замка, не у всех вызвала адекватную реакцию. Одни говорят: «Сволочь Мацукин, фашистский прихвостень!» Другие не только не осуждают, но даже восхищаются его поступком: «Молодец Николай, сумел приспособиться!»

Мацукина арестовали за кражу картофеля в те дни, когда я странствовал по Оденвальду и Шварцвальду, пытаясь пробраться в Швейцарию. Он сидел в другом отсеке тюрьмы, я его видел во время аппелей, но ни разу не говорил с ним.

Однажды после утренней переклички Папаша спросил:

— Есть ли среди вас хороший маляр и штукатур?

Вышли трое, в том числе и Мацукин. Папаша почему-то выбрал его. Может быть, решающее значение имела внешность Николая: голубые глаза, белокурые волосы, правильные черты лица. Как бы там ни было, Мацукин оказался избранником начальника тюрьмы.

В течение 10 дней Николай, как говорится, под орех разделал многокомнатную квартиру Папаши. Все штукатурные и малярные работы были произведены настолько доброкачественно и художественно, что начальник тюрьмы не мог ни к чему придраться. «Шен, шен, — сказал он, — ду бист айн гуте малер, Кляус!»[784]

Вскоре после этого начальник гештапо как-то спросил Папашу: «Нет ли среди ваших заключенных хорошего мастера, который мог бы отделать мою городскую квартиру и пригородную дачу?» — «Есть», — ответил Папаша и на следующий день отправил Мацукина к своему высокому патрону. Каждое утро Николая водили в дом начальника гештапо, а вечером приводили обратно в тюрьму. Хитрый маляр сумел понравиться главному карателю Юго-Западной Германии, и тот как-то сказал: «Незачем тебе ходить в тюрьму, будешь жить у меня, пока не закончишь работу».

В один из вечеров начальник гештапо спросил полюбившегося ему Мацукина:

— Кто ты по национальности?

— Как кто? Конечно, русский.

— Врешь! Я не верю, что ты — чистокровный русский. Посмотри на себя в зеркало: разве русские такие бывают.

— А я чем плох?

— Ты не плох, ты слишком даже хорош для русского. Твой внешний вид выдает в тебе нордическую расу. Я не сомневаюсь, что ты фольксдойч.

Мацукин в конце концов согласился. Начальник тюрьмы освободил маляра-ярославца из тюрьмы, произвел его в фольксдойчи, выхлопотал соответствующие документы и устроил на квартиру.

Сейчас Мацукин благоденствует.

Уверен, что гештаповцы используют его не только в качестве квалифицированного маляра, но и для секретной службы. Ничего другого я и не ожидал он него. Предателем от него попахивало еще в 1942 году, когда он паучил на МАД.

Ночью прогудел сигнал фолльалярма. Вахтмайстеры вывели немцев-арестантов в подвал, а нас оставили за крепко запертыми железными дверями и решетками. Подвешенные на парашютах фонари ярким светом озарили камеру. Минуту спустя забухали зенитки, заревели самолеты R. A. F., раздались взрывы авиабомб и люфтмин. Воздушной волной вдребезги разнесло стекла окна. Но несокрушимы каменные стены тюрьмы, крепки железные решетки и двери камеры.

Бомбежка всегда была светлым праздником для пленяг. Но радость она доставляет лишь тогда, когда стоишь под открытым небом и видишь всю торжественную феерию этой мистерии-буфф. Переживать ее в тесной камере тюрьмы — едва ли от этого получишь какое-либо удовольствие.

— Ребята, — говорит Миша Кувалдин, — надо как-нибудь выбираться из тюрьмы. Благо вахтмайстеры сидят ни живы ни мертвы в келя.

— Хорошо сказать, но как сделать.

— Давайте подумаем.

Пробовали напором взломать дверь, согнуть решетки. Бились, бились, но все впустую.

— Знаете что, ребята, — сказал Саша Романов, — давайте оторвем от стены батарею и используем ее как таран.

Сказано — сделано. Руки вцепились в батарею, напряглись. Откуда только взялись силы: все-таки оторвали, раскачали и ударили.

— Разом! Еще раз! Ну еще разок!

Били-били, били-били, били-били и в конце концов пробили дверь.

Вышли в коридор. Здесь во всю высоту этажа — железная решетка из прутьев толщиной в руку. Она отделяет отсек от обширной площадки, ведущей на лестницу. Снова пустили в ход таран, пробили решетку и подошли к железной двери, блокирующей выход на лестницу. Еще раз таран, и вновь успех.

Словом, мы протаранили три двери и две решетки. Оставалось пробить еще одну дверь, преграждавшую выход во двор тюрьмы.

— Ну, ребята, напрем еще разок. А там как-нибудь перелезем через забор или взломаем ворота. Небось вахтмайстеров нет и во дворе: все прячутся в келя.

Только начали таранить, раздался сигнал энтварнунга[785]. Две минуты спустя затопали вахтмайстерские сапоги, зазвенели ключи, распахнулась дверь и через порог перешагнул вахтмайстер по прозвищу Усики.

«Пропали наши бедные головушки, — подумали мы, — перестреляют всех вахтмайстеры, как бездомных собак».

Однако предположение не оправдалось. Вместо выстрелов и смертного боя услышали мы необычно сдержанную брань: что-то вроде «Сакраменто нох эмаль», «Дрекишэ швайне» и прочие ласкательные слова из фашистского «Schimpflexikon»’а[786]. Конечно, не обошлось без бамбуса и гуммикнипеля, но удары по головам почему-то были мягче и нежнее, чем всегда.

Что стряслось с эсдэковцами? Из каких пучин их черных душонок выпер этот «гуманизм», чуждый идейно-эмоциональному миру нацистов? Или они напуганы бомбежкой, заставившей их задуматься над своей судьбой?

Но к чему все эти догадки? Достаточно сказать, что вахтмайстеры вновь загнали нас в камеру, срочно вызвали слесарей и исправили затворы.

Прошло два дня. Как-то утром выдали нам двойную порцию хольцброта и — о приятный сюрприз! — по 10 граммов маргарина. Сразу же после переклички вывели за ворота. Мы взглянули окрест себя и разинули рты. Было чему удивляться: одиноким утесом среди безбрежной равнины высилась наша тюрьма. Как говорится по-немецки, Дармштадт «вурде им шутт унд аше гелешт»[787][788].

Нашу группу заставили раскапывать подвал разрушенного пятиэтажного дома на Райнштрассе. Когда расчистили вход в убежище и взломали дверь, в нос ударила струя воздуха, насыщенного запахом жареной человечины и разлагающихся трупов. Дали нам по полстакана коньяка и по противогазу. Выпили мы, крякнули, закусили мануфактурой[789] и полезли в катакомбы извлекать на божий свет мертвые немецкие тела. В полдень привезли обед: не обычную баланду, а густой гороховый суп.

Целую неделю водили нас на раскопки и каждый день угощали коньяком и гороховым супом. Вытащили мы, почитай, несколько тысяч трупов. Другая группа заключенных отвозила покойников на кладбище. Задолго до бомбежки здесь был предусмотрительно вырыт длинный ров. Сюда-то без молитвы и креста, большей частью даже и без гробов сбрасывали и закапывали покойников.

Днем открылась дверь камеры и вахтмайстер крикнул с порога:

— Гюрджи, раус![790]

Я вышел в коридор. Вахтмайстер привел меня в тюремную канцелярию. Там стояли два гештаповца: один в эсдэковской форме, другой в штатском. Писарь достал из стола клеенчатый мешочек, вытряхнул на стол содержимое и вручил мне. Все мое несложное хозяйство оказалось в целости и исправности. Оно состояло из подаренной французом Робером деревянной табакерки с приспособлением для «автоматического» свертывания цигарок, из букового мундштука и из зажигалки, найденной в подвале шварцвальдского бауэра во время путешествия в Швейцарию.

Вахтмайстер трижды хлопнул меня гуммикнипелем по голове (таков у них обряд прощания с заключенным) и передал гештаповцам. Те привезли меня на вокзал и впихнули в вагон.

Не старая еще женщина приветливо посмотрела на меня, подвинулась и жестом пригласила сесть рядом. Я сделал шаг к ней, но был отброшен ударом гештаповского кулака. Эсдэковец так страшно цыкнул на немку, что она перекрестилась от ужаса и запричитала:

— О готте, готте, готте![791]

На станции Ханау-ам-Майн[792] гештаповцы вытолкнули меня из вагона и повели в лагерь, расположенный недалеко от резинового завода Дунлоп[793].

Лагерь этот не обычный, а штрафной. Он находится на окраине Ганау.

Подковой охватывают его железнодорожные пути, состоящие из нескольких десятков колей. Справа — товарная станция и железнодорожные мастерские, слева — военные казармы и аэродром, рядом автострада. В полукилометре от лагеря протекает Майн.

Я попал в арбайтскоманду Оббау. Она используется на строительных работах. Сейчас возводим бараки для русских и французов, ставим столбы и окружаем себя рядами колючей проволоки. Штрафной лагерь расширяется, и поэтому работы много.

Командует нами SS-ман[794] Фус — мужчина звероподобного вида и почти двухметрового роста. Говорят, что он свирепее всех тюремных эсдэковцев вместе взятых. Пока не имел случая убедиться в этом вполне. Правда, на днях видел, как он загнал в угол Бабакова, свалил его на землю ударом кулака и топтал ногами. Но ведь это столь обычно и привычно для любого SS-мана, что нет основания выделять Фуса в какой-то особый отряд хищников.

А в общем худо, очень худо в штрафном лагере. Все здесь говорят: «В Ганау хуже, чем в Дахау!»[795]

Тяжело еще и потому, что не с кем поговорить, не с кем обменяться мнениями. Если бы были здесь мои друзья — Костя Беломар, Вася Козлов и другие. Если бы можно было, как в Дармштадте, хоть иногда побеседовать через двойную проволоку с Аней, Марией, Галей, Куклёнком. Где-то они, сердешные? Может быть, давно уже сидят в тюрьме или томятся в каторжном кацете. Дай-то бог не испить им чашу сию.

В тюрьме, ей-же-ей, было мне лучше. В одной камере со мной сидели Никита Федорович, Миша Николаев, Саша Романов, Миша Кувардин. Жили мы дружно, делились последним, вечера проводили в задушевных беседах.

Мои силы поддерживало также сознание, что в полукилометре от тюрьмы сидят за проволокой Мария, Галя и Аня. Я знаю, что не был чужим для них. Они почему-то тянулись ко мне. В своей жажде правды и красоты девушки переоценивали меня, видели во мне то, чего на самом деле не было в моей личности. Любое бесцветное мое слово, каждая моя предельно тусклая мысль казались им лучезарной звездочкой во мраке фашистской ночи. Такова юность, живущая прекрасными порывами и… самообманом.

Андрей Куриленко усердно выслуживается перед фрицами. Он то и дело покрикивает на штрафников, пытаясь заставить нашего брата работать быстрее и производительнее.

— Эй, Робер, — орет он на француза-доходягу, — бросай землю подальше! Ну, вит-вит![796]

— Сам бросай, — отвечает Робер, — зарабатывай железный крест себе на задницу. А я не хочу гнуть спину на бошей.

— Ну-ну, чертов жабоед. Пандакель[797], а то скажу Гусу. Он те всыпет горяченьких по заднице.

В первый же день работы в команде Оббау Андрей Куриленко сказал очкастому Кибелю:

— Я был полицаем в лагере военнопленных при заводе «Калле» в Висбадене-Бибрише[798].

Кибель — это надсмотрщик над группой рабов, официально числящийся форарбайтером, то есть бригадиром.

Куриленко надеется и здесь получить гуммикнипель и стать верным псом Кибеля, а то и самого Фуса.

Пока суд да дело, Андрей старательно упражняется в доносительстве. На днях по его навету Фус зверски бил Костю Куриленко[799] и семидесятилетнего Казимира Дмитренко. Жалко было смотреть на тощего длинного старика, извивавшегося под ударами эсэсовского сапога. Голова его моталась из стороны в сторону, а из груди вырывались стоны и мольбы о пощаде:

— Пан, не бей меня! Пан, пожалей старика!

Казимир Дмитренко стал военнопленным лишь по недоразумению, ибо в армии никогда не служил. До войны он работал слесарем на одном из харьковских заводов. Когда фашистские танки прорвались в украинские степи, Казимир вместе с девочками и дамочками отправился рыть ямочки. Но немецкие таночки прошли наши ямочки[800], и Дмитренко оказался на территории, занятой фрицами. А надо заметить, что, отправляясь рыть противотанковые рвы, он надел кирзовые сапоги, старые красноармейские штаны и рваную гимнастерку сына. Увидев на Казимире военное обмундирование, фрицы сцапали его.

— Солдат?

— Нет, пан, я не солдат. Понимаешь, я слишком стар для солдата.

— Дох, ду бист сольдат![801]

Сколько ни пытался Дмитренко убедить фрицев в своей непричастности к службе в армии, ничего из этого не вышло. Загнали его за колючую проволоку, и с тех пор он мается по различным лагерям Райша.

В лагере суровые порядки, мордобой цветет пышным цветом. Очень часты поголовные обыски, которые никогда не обходятся без рукоприкладства. Есть и своя тюрьма-карцер, где эсэсовцы могут безнаказанно сгноить в одиночке любого штрафника.

В Оббау и в других цехах вся работа делается руками штрафников, а немцы выполняют лишь руководящие функции. Основными средствами руководства служат парабеллюм, гуммикнипель, бамбус, увесистый и хорошо натренированный кулак, подкованный железом сапог. К руководящим персонам принадлежат вахманы, полицаи и надсмотрщики.

Вахманы и полицаи свирепствуют преимущественно во внерабочее время, когда штрафники находятся в бараках или вообще на территории лагеря. Во время работы эту роль выполняют надсмотрщики, стыдливо именующие себя форарбайтерами. Они непрерывно орут, ругаются, понукают окриками и ударами. На протяжении всех 12 часов работы только и слышно:

— Ауф! Лёс! Шнелль! Феста![802]

Все штрафники напуганы этой когортой фашистских кнутобойцев. Но удручающе действует не только рукоприкладство. Тяжело в Ганау еще и потому, что не с кем поговорить по душам. Голод, подавивший всякие интеллектуальные и духовные интересы, способствовал развитию крайнего индивидуализма. В лагере царствует мораль, основанная на принципе: «Homo homini lupus est». В Дармштадте нашей небольшой группе фестхалльских пленяг удалось в какой-то мере подорвать этот людоедский принцип и воссоздать коллективистские отношения. Ничего похожего в Ганау нет, ибо для моих товарищей по несчастью «пайка и цигарка» — «ибер аллес ин дер вельт»[803].

По рукам ходит тетрадка, в которую кем-то вписаны русские стихи. Взял как-то ее и я, перелистал и схватился за голову. Боже мой, вот какова духовная пища наших пленяг! Во всей тетрадке ни одной строчки из неисчерпаемой сокровищницы классической русской поэзии. Что ни страница, то какой-нибудь блатной стишок. Да это утёсовщина[804], возведенная в куб!

Но стоит ли удивляться, когда другого чтива в лагере нет? Фрицы хотят, чтобы мы разучились читать и писать. Они отбирают у нас даже те газеты, которые мы находим в альтпапиркорбе[805].

И все-таки немецкие газеты, а иногда и англо-американские листовки попадают мне в руки. Их какими-то неведомыми путями достает Савва Ружницкий. Я читаю их вслух, перевожу и комментирую. Нередко вокруг меня собирается до 15 пленяг.

Мне нравится Савва Ружницкий. Он располагает к себе незаурядным умом, сдержанностью, уравновешенностью характера, гуманностью, внутренней культурой.

Как-то вечером, когда разговор зашел о нашей каторжной жизни в плену, Савва сказал:

— Лучше десять лет в советском концлагере, чем полгода в Ганау. Говорю это искренно и смело. Ведь я испытал то и другое.

— Как, Савва, вы сидели в советском концлагере? За что же?

Он долго уклонялся от прямого ответа, но все-таки я узнал правду. Савва задушил зятя. Дело было так: пьяный зять свалил на пол жену, топтал ее сапожищами и даже пытался ударить ножом. Савва бросился на помощь родной сестре, отвел от нее смертельный удар, но сам получил три ножевых ранения. Вот тут-то Ружницкий и распалился: своими железными пальцами-клещами он сдавил горло сморчка-зятя и придушил его.

Советский суд приговорил Савву к 10 годам заключения в концлагере. Правда, сидел Ружницкий только 5 лет: за примерное поведение и отличную работу его досрочно освободили из лагеря.

Морис Дювернуа — стройный молодой блондин. Мы ходим с ним в одной ишачьей упряжке: тащим телегу, нагруженную камнем, цементом, песком, другими материалами. 12-часовая каторжная работа сблизила нас. Мы иногда подолгу беседуем, передаем друг другу «параши», делимся воспоминаниями.

Как-то раз я процитировал Морису четверостишие:

Adieu, charmant pays de France,

Que je doit tant chèrir…

Berceau de mon heureuse enfance,

Adieu, te quitter — c’est mourir…[806]

Глаза Мориса стали грустными, печальными. Он тяжело вздохнул и сказал:

— C’est vrai, c’est vrai! «Te quitter — c’est mourir»[807]. О, сколько правды в этих словах! В самом деле, покинуть Францию — это умереть. Но скажите, Жорж, кто написал эти чудесные стихи?

— Пьер Беранже.

— Кто, кто?

— Беранже. Надеюсь, имя знакомо вам.

— Признаюсь, Жорж, я никогда не слышал такого имени.

— Мне это странно, Морис. В России почти каждый знает Беранже, а французам он неизвестен.

— Видите ли, Жорж, во Франции много людей с такой фамилией. Да вот далеко ходить не надо: рядом с моим родным домом в Безансоне — мастерская Пьера Беранже. Но уверяю вас, это сапожник, а не поэт.

Я читал эту строфу из «Marie Stuart» и другим французам. Все восхищались стихами, повторяли их, записывали, говорили: «C’est vrai, c’est vrai[808]. Покинуть Францию — все равно что умереть». Однако всем им был неведом поэт Пьер Беранже.

Восторг французов вызвали и некоторые другие стихотворения Беранже, процитированные мной на память. Особенно нравится им рефрен из «14 июля»: «Le bon soleil fête encore ce grand jour»[809]. Они бурно выражают свой восторг, но имя автора назвать не могут.

Есть у нас в команде Оббау сорбонист[810] Пьер Райль. Он филолог, чуть-чуть не дотянувший до последнего семестра. Между прочим, его отец занимал высокий пост в правительстве Народного фронта: был заместителем министра просвещения.

— Скажите, Пьер, — спросил я Райля, — почему французы не знают Беранже?

— Вы правы, мсье Жорж, Беранже мало известен у нас во Франции. Его знает лишь небольшая группа специалистов-филологов. Я бы сказал, что ваш Пушкин более популярен на моей родине, чем Беранже, хотя произведения русского гения тоже представляют собой достояние литературоведов. Вы спросите, почему Беранже забыт французами, почему его не популяризируют? Видите ли, мсье Жорж, в нашей стране ценят только хороших стилистов, а про Беранже этого сказать нельзя. Он плохой стилист, особенно в своих политических стихотворениях.

— Вы уверены в этом, Пьер?

— Да, глубоко уверен.

— А по-моему, Пьер, тут дело не в стилистике. Литературная политика играет во всем этом гораздо большую роль. Правящие круги всегда ненавидели Беранже, потому что он был народным певцом, всю свою жизнь посвятившим борьбе против реакции.

— Peut-être, monsieur Georges, peut-être. Je ne sais pas[811].

Казимеж, Бронек и я раскручивали колючую проволоку и набивали ее на столбы. Неожиданно подошел Фус. Он набросился на Казимежа и стал его бить за леность, за саботаж, за нежелание работать. Чем только зверюга не дубасил бедного поляка: и кулаком, и сапогом, и палкой. Когда Фус ушел, мы помогли Казимежу подняться с земли. Все его тело было покрыто синяками, окровавленное лицо пылало ненавистью. Едва сдерживаясь от кипящего в груди гнева, Казимеж рассказал мне о немецких зверствах в Польше.

— В сентябре 1939 года дивизия, в которой я служил, была частично уничтожена немцами, частично пленена ими. Мне удалось спастись. В одном селе я переоделся в цивильное платье и отправился в родную деревню в окрестностях Торуня. Мать плакала от радости и вместе с тем тревожилась за мою судьбу. Дело в том, что накануне немцы повесили 17 моих односельчан, причем самых «мондрых». Я прожил под родным кровом только три дня. Как-то ночью мать разбудила меня: «Вставай, сынок! В наше село идут эсэсовцы и по всем дворам делают обыск. Если найдут тебя, будет худо. Лучше тебе уйти на время из деревни». Она снарядила меня в дорогу, и я ушел. Долго я бродил по лесам, иногда тайком заходил в деревни, но всюду видел и слышал одно и то же. Жители рассказывали мне: немцы повесили там-то 20–30 человек, арестовали 50–100 и т. п. Но как я ни прятался, меня все-таки схватили и загнали в лагерь для военнопленных. Позже я узнал, что немцы выселили всех поляков из так называемого коридора[812] и заперли их в концлагерь. Такая же судьба постигла, вероятно, и мою мать. Я ничего не знаю о ней и не уверен, что когда-нибудь найду ее, если сам выживу.

Потом заговорил Бронек. Он поведал о том, как немцы разгромили Варшавский университет, арестовали, а потом физически уничтожили либо заключили в концлагерь его профессорско-преподавательский состав.

— Немцы, — говорит Бронек, — поставили своей целью покончить с поляками как с нацией. Основной удар они направили против интеллигенции, против носителей национальных и культурных традиций польского народа, против всех «мондрых» и мыслящих людей. Во всех городах и весях Польши немцы расстреливали, вешали, душили, загоняли в концлагерь лучших представителей польского народа.

Николай Супрун — один из самых пожилых штрафников в нашем лагере. Он участвовал еще в Первой мировой войне. Николай абсолютно неграмотен, но очень умен, понятлив, сметлив. Воспитанием же, выдержкой и внутренней культурой он превосходит многих наших грамотеев.

В Ганау Супрун попал из Бибриша (пригород Висбадена). Там он работал на бумажно-целлюлозной фабрике «Калле», которая наряду со своей основной продукцией производит в большом количестве хлебобулочные и макаронные изделия из древесины (в частности, хольцброт для военнопленных).

Вместе с Супруном привезли в Ганау Андрея Куриленко. У этого хлопца довольно темное прошлое. Попав в плен где-то под Винницей, он чуть ли не с первого дня стал выслуживаться перед немцами. Супрун говорит, что Куриленко был одним из самих кровожадных полицаев в лагере на оккупированной территории Украины. На его совести не один десяток проданных, замученных, забитых до смерти пленяг. В лагере при фабрике «Калле» Андрей Куриленко был возведен фрицами в высокий ранг старшего полицая. Он полностью оправдал доверие обоих покровителей: издевался, мучил, грабил, бил каждого русского подряд. На глазах у Николая Супруна Андрей Куриленко до смерти забил одного и до полусмерти двух пленяг.

Морис Дювернуа подарил мне мундштук и порттабак[813]. Он вырезал их из немецкого бука, а на крышке порттабака и на мундштуке выжжена раскаленной проволокой надпись: «Exil. Hanau. MCMXIV». Прочтя надпись, я невольно вспомнил двустишие Пушкина:

Amour, exil —

Какая гиль![814]

Оставляя на совести поэта уничтожающее «гиль», думаю все же, что Пушкин имел достаточное основание поставить в один ряд слова «amour» и «exil». В сознании среднего француза оба понятия сливаются в единосущное, двуипостасное, неразделимое целое: Exil — это изгнание, плен, эмиграция, увоз на чужбину. Всякое вольное и невольное, длительное или кратковременное пребывание вдали от отчего дома, от родных мест, от любимой девушки есть для француза exil. Иногда изгнание может быть прямым следствием любовной драмы. Это бывает не столь уж часто, но все же бывает и в жизни, и в литературе, и в поэзии. Однако значительно более распространен exil, вызванный не романтическими, а самыми обыденными, прозаическими причинами. Именно такая злосчастная судьба постигла Мориса Дювернуа и его товарищей: проклятые боши взяли бедных молодых людей в плен и увезли в ненавистную Германию. Это exil в его самом неприглядном виде, пробуждающем в памяти слова Беранже: «Te quitter — c’est mourir»[815].

Но умереть от тоски и печали французу не дает Amour. Сей божественный отрок, кряхтя и стеная, тащится за изгнанником в плен, в неволю, в узилище. Ведь почти каждый юный галл оставил на родине любимую девушку. Образ возлюбленной он «положил, яко печать, на сердце своем»[816] и увез на чужбину, в изгнание.

Всюду, где ступает нога военнопленного француза, остается след в виде коротенькой надписи: «exil». Ее можно видеть на ступеньке лестницы, на стене, на заборе, на дереве, даже на земле и песке. На любом предмете личного обихода француза написано, начертано, нацарапано, вырезано, выжжено это слово. И кажется порой, что все вокруг дышит чувствами, выраженными в лаконической надписи: «Exil. Hanau. MCMXIV».

Нет, я не смеюсь над эмоциональным миром моих друзей-французов. Я уважаю эти пусть несколько сентиментальные, но глубоко искренние, правдивые, чистые и вместе с тем сдержанные чувства. Нет, у меня не хватило бы смелости назвать exil гилью. Я не могу обращать в шутку это слово, обозначающее жестокую действительность изгнания, фашистского плена, кацета, штрафлагеря. И вместе с французами я говорю Родине: «Te quitter — c’est mourir».

Думаю, что на галерах было легче, лучше. Здесь бьют чаще, сильнее, больнее. Форарбайтеры минуту не дают спокойно постоять. Почти непрерывно слышны крики: «Ауф! Лёс! Феста! Шнелля!» Труднее здесь маскироваться.

Несмотря на крик и побои, работаем крайне медленно и стараемся так изловчиться, чтобы совсем не работать. Один из самых примитивных способов — часто и долго сворачивать цигарку. Когда нет табака, пользуемся пустой бумажкой. В этом отношении у курящего большие преимущества перед некурящими. Стоит последнему остановиться на миг, как тотчас же раздается зычный окрик форарбайтера, и через две секунды виновник получает сногсшибательный удар по голове. Другое дело курильщик: он может позволить себе паузу, ничуть не рискуя испробовать сладость фрицевского гуммикнипеля или бамбуса. Свертывание цигарки немцы считают делом, а посему форарбайтер снисходительно относится к этому широко используемому нами способу уклониться от работы или хотя бы прервать ее на некоторое время.

Питание в Ганау, бесспорно, хуже, чем на галерах. Лагерники XVI века были всегда сыты, a мы вечно голодны. Правда, «рацион» у нас трехразовый. В 5–30 утра нам дают «фриштык», состоящий из одного-единственного блюда: горячей воды буро-коричневого цвета. Этот совершенно бесполезный для сохранения жизни и здоровья напиток официально именуется «кафе». Справедливости ради надо сказать, что кафе не пользуется популярностью среди пленяг-штрафников, упорно отказывающихся ходить за ним в «кише»[817]. Тут дело отнюдь не во вкусовых качествах напитка, а совсем в других причинах. Во-первых, не стоит труда ходить куда-то за горячей водичкой. Во-вторых, хождение в «кише» почти всегда бывает связано с неприятностями: обер-кох и вахманы, наводя «Орднунг унд зауберкайт»[818], пускают в ход гуммикнипели, бамбусы, кулаки, ухваты и прочую утварь. Да всё норовят не как-нибудь, а побольнее и притом по голове. Бедные-бедные наши пленяжьи головушки. Чего только им не приходится вынести! Помаешься эдак года три-четыре в плену и станешь думать, что голова человечья создана не для того, чтобы служить вместилищем мысли, а для того, чтобы проклятые боши пользовались ею как ударным музыкальным инструментом.

Впрочем, лирические отступления вряд ли уместны там, где речь идет о жестокой прозе пленяжьего существования. Возвращаюсь к нашему «рациону». Итак, утром нам ничего не дают, кроме грязноватой жижи. В полдень мы получаем три картофелины величиной с грецкий орех каждая и столовую ложку сушеной капусты, отваренной в воде. Картофель и капуста гнилы, тухлы, негодны в пищу. Именно по этой причине они и отправляются в наш пленяжий котел. Вечером (после 18) нам дают баланду из сушеной капусты и 150 граммов хольцброта. Вот и все наше питание.

Спишь голодный, утром встаешь голодный, работаешь голодный. Словом, до 12 часов дня ни маковой росинки во рту. И вот, наконец, наступает долгожданный Mittag. В первый раз за день получаем наш скудный «эссен»[819]. Но разве будешь сыт с трех гнилых картофелин?!

Поневоле вспомнишь фестхалле. Все-таки там было много лучше. Да что говорить о фестхалле: Дармштадтская тюрьма со всеми ее страстями, и та была лучше.

Савва Ружницкий достал свежие немецкие газеты. На первой странице сообщение с широковещательным заголовком: «Роммель Африканский во Франции». Автор пишет, что поправившийся после тяжелой болезни Роммель инспектирует Атлантический вал[820].

Газеты рекламируют неприступность (?) вала, приводят снимки отдельных укреплений, дают описание эшелонированной системы препятствий, идущих будто бы непрерывной цепью от Бискайского залива до устья Шельды. «Германия, — пишут нацистские газеты, — создала несокрушимый оплот на берегах Атлантического океана. При попытке высадиться во Франции враг встретит мощный заслон, который невозможно преодолеть. Инвазия[821] обречена на провал, а инвазионные войска постигнет судьба англичан в Дюнкерке[822]. Только Дюнкерк на этот раз будет более грандиозным и приведет Великобританию к гибели».

Газеты сообщают также, что во Францию переброшено с Восточного фронта несколько закаленных в боях дивизий.

Видимо, инвазия на носу у немцев. Потому-то сейчас так афишируется приезд Роммеля во Францию. Ведь сейчас он самая популярная личность среди немцев. Его считают не только прославленным полководцем (он, бесспорно, крепко бил англичан, а потом ловко водил их за нос), но и отцом своих солдат и даже «демократом». Имя Роммеля на устах у всех немцев. Они связывают с ним какие-то смутные надежды. Один рабочий тишком поведал мне свою затаенную мысль:

— Знаете, Шош, я думаю, что Роммель сыграет у нас такую же роль, как Бадольо в Италии[823].

Вероятно, так думают многие немцы.

Очередная бомбежка. Особенно много фугасных бомб упало на кладбище. Рушились каменные кресты и памятники, в воздух взлетали полуистлевшие трупы. Вот времена настали, даже мертвым нет покоя!

Не без причины американцы потревожили покойников. Дело в том, что немцы под сенью плакучих ив прячут свои зенитки.

Кстати, о зенитчиках: ребята всерьез говорят, будто все наводчики на немецких батареях исключительно русские, отобранные в лагерях для военнопленных и превращенные в «хельферов». А для их поощрения немецкое командование якобы ввело премии: буханку солдатского хлеба (560 г) за каждый сбитый самолет. Наши пленяги-штрафники только этим объясняют довольно большой процент сбиваемых ежедневно самолетов. А мне думается — параша!

Рассказывают еще, что во время вчерашней бомбежки со сбитого американского бомбардировщика выбросился с парашютом летчик. Он приземлился на окраине окрестного села. «Что за деревня?» — спросил американец сбежавшихся детей к женщин. Ему назвали место. «А не знаете ли вы здесь Марту Миллер?» — «Кто не знает Марту Миллер? Каждый младенец знает бабушку Марту». — «Так ведь это моя родная бабка, мать моего отца». Летчик рассказал, что его отец еще юнцом покинул эту деревню, чтобы навсегда осесть в Америке.

Может быть, это тоже параша. Слышал я ее от француза, а посему не могу поручиться за достоверность историйки. Зато вот эта сценка вся разыгралась у меня на глазах. Алярм застал нас в лесу, где мы строили домики для разбомбленных немцев. Бомбежка продолжалась 30–35 минут. Но вот самолеты отбомбили, выбухи прекратились, раздался сигнал отбоя. Вахманы и форарбайтеры уже начали загонять нас на рабочие места, как вдруг мы услышали шум, женские взвизги. Оглянулись: по опушке леса к городу шла процессия, почти вся состоящая из женщин. Из плотной толпы высовывалась длинная фигура американского летчика, а рядом вышагивал немецкий полицай. Женщины размахивали руками, потрясали кулаками, бранились, кому-то угрожали. Мы уже готовы были вмешаться в толпу, чтобы, несмотря ни на что, спасти американца от неистовства немок. Но когда мы прислушались к крикам, то поняли, что ярость толпы была обращена не к сбитому летчику, а к сопровождавшему его полицаю. Оказывается, сей страж фашистского правопорядка несколько раз ударил американца, хотя тот не оказал ни малейшего сопротивления. Сбежавшиеся женщины набросились на полицая.

— Как смеешь ты бить раненого солдата! Ведь за это тебя растерзать мало!

— Кого вы защищаете, женщины, — пытался оправдаться полицай, — ведь это воздушный разбойник. Он убил, может, тысячи немецких детей, женщин, стариков.

— Не тебе судить об этом, — кричали женщины, — он солдат и делал то, что ему приказывали. Он ни в чем не виноват. Там за океаном у него, наверное, есть мать, которая ждет не дождется сынка.

Бушующая толпа удалилась. А спустя два дня вся эта сценка была воспроизведена в «Frankfurter Allgemeine Zeitung»[824]. Правда, подпись под фотографией извращала смысл происшествия: дескать, полицейский едва сдерживает ярящихся женщин, которые порываются растерзать американского летчика.

Спарта — идеал нацистов. Свой так называемый «истинный социализм», свой пресловутый Neue Ordnung in Europa они думают построить по образцу спартанского государства. Там 10 000 семей спартиатов покорили 100 000 илотских семей, превратили их в рабов, кормивших и поивших поработителей.

«Спартанцы — наши предки, — говорят фашистские гелертеры, — они чистые представители нордической расы. В Пелопоннесе они установили тот правопорядок, который существовал на их германской прародине и который вытекал из иррациональных требований „крови и земли“ (Blut und Boden). Истинные отпрыски нордической крови должны следовать этой священной традиции спартиатов».

Так рассуждают нацисты и делают отсюда практические выводы: строить «новый порядок в Европе» на устоях «спартанского социализма». Конкретно это означает, что 20 миллионов немецких «спартиатов» наденут ярмо на 480 миллионов европейских илотов. Я говорю только о 20 миллионах (их, может быть, и того меньше) «спартиатов», ибо остальные 60 миллионов райхсдойчей не отличаются чистотой нордической расы, а посему их также ожидает судьба илотов или в лучшем случае периэков[825].

Итак, 540 000 000 илотов и периэков в Европе обречены по замыслу Гитлера на рабство, чтобы благоденствовали 20 000 000 спартиатов. Это ли не «истинный социализм», это ли не идеальный Neue Ordnung in Europa!

Пригнали большую группу итальянцев. Их разоружили в Греции или Югославии, загнали в телячьи вагоны и доставили в холодную страну «тедесков»[826], где даже полог неба безнадежно выцвел и полинял.

Они считаются не военнопленными, а военно-интернированными. Это отличие обозначено на их спинах аршинными литерами M. I., т. е. Militärinternierte. Однако беднягам ничуть не легче от этого. С ними обращаются так же, как с теми, у кого на мундире K. G. (Kriegsgefangene) или S. U. (Soviet Union). Я бы сказал даже, что хуже обращаются, ибо считают предателями, отступниками.

Вид у итальянцев жалкий. Они обтрепаны, голодны, истощены. Им хуже, чем нам, еще и потому, что мы закалились в огне невзгод, а у них кишка тонка. К тому же они, как и мы, не существуют для Международного Красного Креста[827].

Ох, худо сынам лучезарной Авзонии[828]! Ни тебе макарони, ни тебе паста ашутта[829]. Да что там макарони, когда рад гнилым лушпайкам.

И все-таки поют, заливаются. Откуда только у них такие чудесные голоса? Климат ли тут повинен или вековые традиции?

Молодая русская женщина неведомыми путями пробралась в наш лагерь. Вахманы выволокли ее из барака. Она вырывалась, плакала, кричала:

— Пустите, это мой муж, я три года его не видела! Пустите меня к мужу!

Вахманы за ноги, за руки втащили женщину в карцер.

На следующее утро французы видели, как вахманы вынесли из карцера уже окоченевший труп женщины и бросили его в грузовую машину.

Всеми строительными работами, выполняемыми штрафниками, руководит эсэсовец Шмидт. У него какой-то большой чин, но мундир SS-мана он редко носит. По образованию и профессии Шмидт инженер. У него очень интеллигентная внешность, хорошая осанка, умное красивое лицо, прекрасные манеры. Он никогда не ругается, не дерется, даже не повышает тона. Учтивость Шмидта беспримерна: он первый кланяется всем пленягам, при встрече говорит «Таг» или «Морген»[830], приветливо улыбается, нередко снимает шляпу. Ну, словом, джентльмен высшего разряда, образец культурного человека!

Гуманность Шмидта произвела впечатление на пленяг. Инженер-эсэсовец завоевал сердца многих русских. О нем стали говорить как о хорошем человеке, случайно попавшем в стан живодеров.

— Да, приятный человек Шмидт, — говорит Иван Кириченко, — разве можно сравнить с Фусом. Казалось бы, одного поля ягоды — оба эсэсовцы, а как различны. Один хуже лютого зверя, другой человечный человек.

— О, как ты ошибаешься, Иван, — сказал Жан Лаффит, саркастически улыбаясь. — Конечно, нельзя сравнить Фуса со Шмидтом. Первый глуп, a второй умен, хитер, коварен. И вовсе не от гуманности Шмидт не пускает нам кровь из носа. Зачем ему марать свои холеные руки, когда есть цепная собака Фус? Шмидт незаметно мигнет своему верному псу, а тот начинает обрабатывать пленягу ножищами и кулачищами.

Сначала никто не поверил Жану Лаффиту, но вскоре все убедились в его абсолютной правоте.

Сколько раз после этого разговора мы примечали, как Шмидт кивал Фусу на кого-нибудь. Кивнет с самым невинным видом, приятно улыбнется и скромно потупит очи долу. Затем приподнимет шляпу, вежливо простится и уйдет восвояси. А через 10 секунд после его ухода Фус учиняет расправу с пленягой, на которого кивнул Шмидт.

Газеты кричат, что немцам удалось наладить серийное производство «лучших в мире танков „Пантера“»[831].

А что с «Тиграми»[832]? О них ни слова. Как будто их никогда не было. А еще несколько месяцев назад газеты трубили о «Тиграх». Видимо, опыт показал, что немецкий «Тигр» не выдерживает натиска русского Т-34[833].

Помню, какой радостный визг подняли геббельсовские борзописцы, когда из ворот гитлеровских танковых заводов вышли первые «Тигры». DAZ[834] целый разворот уделила истории и сравнительному анализу технико-боевых качеств танков различных стран. Автор статьи признал русские танки лучшими в мире. «Т-34, — писал он, — во всех отношениях превосходят американские, английские, французские, японские, итальянские и немецкие танки. Так было еще несколько дней назад, — патетически восклицал автор, — но теперь пришел конец русскому превосходству в этом роде боевой техники. Наш „Тигр“ лучше русского Т-34». Покричали, покричали да и примолкли. Так будет и с «Пантерой»: расколошматят ее вдребезги русские танки, и немецкие писаки прикусят языки.

На Дунлопе верксполицай застрелил русского. Дело было так. Проходя по цеху, где прессуют автопокрышки, полицай заметил маскирующегося Ивана. Блюститель заводского порядка набросился на саботажника и ударил его гуммикнипелем по голове. Обозленный пленяга замахнулся ломом. Верксполицай успел отскочить, а затем выстрелить в упор.

Беднягу схоронили в лесу за лагерем. Отвезли его туда французы. Есть в том лесу овраг, где закапывают нашего брата каторжанина. Немало буйных русских головушек навеки успокоилось там.

Саша Савицкий[835] — любимец французов.

У этого плотного блондинистого пленяги мягкие черты лица и кроткие голубые глаза. Он добродушен, приветлив, учтив.

Но не только эти добродетели привлекли к нему сердца сынов Марианны[836]. Савицкого полюбили за фамилию, за задумчивое «да, да!» и за шутливое «Быстро, Пьер, вит!»

В этих русских словах французы чуют родимые звуки. «Савицкий» они переделали в «Stawissky» (герой нашумевшего в 30‐х годах судебного процесса)[837]. «Да-да» истолковали как «dada» (лошадка у маленьких французов), а «быстро» перетолмачили в «bistro» (ресторанчик).

И вот теперь, как только пригоняют нас утром на работу, со всех сторон несутся приветливые французские голоса:

— Bonjour, Stawissky! Stawissky dada! Stawissky bistro!

На черенке моей «персональной» лопаты выжжено «Vive de Gaulle!». Она досталась мне от француза Эмиля, который работает теперь каменщиком.

Де Голль очень популярен среди военнопленных французов. Это, конечно, не диво: генерал заслужил любовь своих соотечественников. Меня удивляет другое: французы до сих пор не могут освободиться от благоговейного чувства к Петену. Для них он герой Вердена[838], спаситель Франции. Никакими фактами, никакими аргументами нельзя их убедить, что Петен изменник.

Я часто дразню французов.

— Jean, — говорю я, — Pétain est traître.

— Pas traître, monsieur Georges, pas traître, — с явной обидой в тоне возражает Жан. — Maréchale Pétain est le héros nationale. Mais Laval vraiment est traître[839].

Они воображают, что совесть Петена чиста перед Францией. Маршал якобы хотел спасти народ от массового уничтожения (massacre). Его ошибка заключается в том, что он приблизил к себе явных предателей Лаваля и Дорио, хорошо не разобравшись в этих людях.

Так думает подавляющее большинство французов-пленяг. А ведь это все люди, равно ненавидящие нацистов и вишистов, глубоко переживающие национальный позор Франции.

Бригада наша интернациональная: четверо французов, трое русских, двое бельгийцев, двое голландцев, один поляк. Часть бригады делает бетон, другая часть прессует из него строительные блоки.

Наш форарбайтер — добродушнейший немец лет шестидесяти — никогда не кричит, никогда не понукает. Мы работаем только тогда, когда на горизонте появляется Фус. Все остальное время простаиваем около станков возле мешков с цементом или подле кучи гравия. Не составляет исключения и наш форарбайтер Август. Он стоит, опираясь на камнеделательный пресс, молча посасывает трубку и лишь изредка перебрасывается словечком-другим с вахманом Максом. А тому «ганц эгаль»[840], работаем мы или нет: с него спросят только за побег пленяги. Но наслаждаясь покоем и трубкой, Август не забывает о деле: «гукает»[841] в ту сторону, откуда обычно выплывает Фус. И лишь только мелькнет за тополями двухметроворостая фигура эсэсмана или донесется издалека его громовой бас, Август подает знак:

— Ахтунг. Фус киммт![842]

Живо хватаемся за лопаты, за рычаги станков.

Хорошо нам с Августом: мы за ним как за каменной стеной. Жаль только, недолго он у нас продержится: переведут на другое место, а то бросят в цухткацет[843]. Мы не раз слышали, как Фус бросал ему упреки, в которых таилась реальная угроза:

— Ду бист, варшайнлишь, хальбруссе одер хальбполе, Август[844].

Августа нисколько не возмущает это подозрение в нечистоте крови.

Вместо ответа он выхватывает у меня лопату (на черенке ее «Vive de Gaulle!»), подходит к поднесенному французом Робером немецкому крафтзаку[845] и резким движением вспарывает ему брюхо. Потом подымает крафтзак за ушки и высыпает цемент на кучу с песком.

Нацисты усилили пропаганду среди французов-пленяг. Они пытаются склонить их на свою сторону, включить во фронт борьбы за «новый порядок в Европе». Пропаганда, проводимая непосредственно самими немцами, не имеет успеха среди антибошевски настроенных французов. Вот почему нацисты засылают теперь в лагеря дориотистов. Мой приятель Жан Пети рассказывал вчера:

— Знаете, Жорж, недавно в лагерь при гуммишуфабрик приехал дориотист из Парижа. Вы, конечно, слышали про Дорио. Он был когда-то членом ЦК КПФ, но потом стал ренегатом и отъявленным фашистом. Когда немцы напали на Россию, он организовал так называемый «французский легион». Но при первой же встрече с русскими, где-то под Бородином, легион почти в полном составе сдался русским[846]. Теперь Дорио снова пытается найти людей, которые согласились бы воевать за интересы проклятых бошей, угнетающих прекрасную Францию. И вот он прислал в Ганау своего подручного — офицера пресловутого «французского легиона». Ну что же, собрали всех французов в кантину, вышел на сцену дориотист в форме гитлеровского офицера и только хотел открыть рот, как раздались крики:

— A bas de traîtres![847]

Свист, шум, топот, выкрики не прекращались несколько минут. Когда в кантине стихло, дориотист начал говорить об опасности, якобы угрожающей европейской культуре с Востока, о том, что французы должны объединиться с немцами для спасения Запада от гуннов… Но тут снова начался шум, раздались крики:

— A bas de traîtres! A bas ces chiens Laval et Doriot![848]

И вдруг в едином порыве все встали, под сводами кантины прозвучал наш торжественный, наш революционный гимн:

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrivé.

Contre nous de la tyranie,

L’ étendard sanglant élevé[849].

Как ни бесновались вахманы и гештаповцы, а выступление французского фашиста было сорвано. Несолоно хлебавши дориотист покинул кантину.

Так рассказывал мне пленяга Жак Пети.

Сейчас боши используют и другой метод: чтобы сделать французов своими друзьями, они предлагают им трансформироваться (transformer), т. е. преобразоваться в цивильных. Но так как французы не поддаются на эту удочку, немцы прибегает порой к насильственной «трансформации». Жан знает несколько случаев, когда пленяг избивали, сутками держали в карцере, не давали воды и пищи только за то, что они не соглашались стать «transformés». Впрочем, посулы, как и угрозы, мало помогают бошам: французы предпочитают оставаться «prisoniers»[850].

Само слово «transformé» им ненавистно. Они пренебрежительно отзываются о пленягах, согласившихся «трансформироваться».

Конечно, это делает честь патриотизму французов. Но здесь есть к другая сторона, о которой не следует забывать. Дело в том, что у «transformé» нет каких-либо правовых или материальных преимуществ по сравнению с «prisonier». Правда, «transformé» может в известные часы выходить из лагеря, слоняться по городу; кроме того, его паек немного обильнее и калорийнее; но зато он не получает ни cadeau, ни paquet[851] от Международного Красного Креста. А этот еженедельно получаемый paquet дает возможность «prisonier» очень неплохо существовать в плену[852].

Вообще, как посравнить да посмотреть положение французских и русских пленяг, — невольно приходит в голову мысль: разве наши милые «жабоеды» в плену, они в раю. У них бараки просторнее, чище и теплее, у них мягкие тюфяки и плюшевые одеяла, у них несколько смен новенького носильного и постельного белья, у них прямо-таки парадное обмундирование, регулярно обновляемое петеновскими властями. Далее, у французов есть своя кантина с радиоприемником, библиотекой, музыкальными инструментами, шахматами и другими играми и развлечениями. Наконец, у них в лагере открытый цементированный бассейн для плавания и спортивные площадки. Ну чем не завидная жизнь у французского пленяги, если он, конечно, не штрафник?

Но самое главное не в этом, а в том, что французы, во-первых, редко подвергаются избиениям и издевательствам, во-вторых, они много лучше нас питаются. Получая более обильный паек от немцев, они почти совсем им не пользуются, ибо вполне удовлетворяются «cadeau» и «paquet» от родителей, от петеновского и от Международного Красного Креста. Достаточно сказать, что пятикилограммовый paquet от Международного Красного Креста, получаемый французами еженедельно (как правило, по субботам), содержит высокоценные продукты: масло, бекон, сыр, сахар, шоколад, конфеты, печенье, бисквит, мясные и рыбные консервы, сгущенное молоко и пр. Кроме того, в paquet обязательно есть, и притом в предостаточном количестве, табак и сигареты. Словом, не жизнь, а масленица[853].

Немцы даже завидуют французским пленягам. Вахман, охраняющий лагерь, получает куда более скудный паек. Ему курить нечего (дают две сигареты в день), а у «prisonier» табак никогда не переводится. Сунет он фрицу пачку сигарет: «Дыми, бош, пока голова не закружится!»

А то протянет вахману плитку шоколаду или пакетик конфет: «Пошли, бош, своим деткам. Небось они давно забыли про сладости». Бош и рад, не знает, как благодарить доброго Franzose[854]. Вот вахман и заискивает перед prisonier, не только не ударит, но и слова грубого не скажет.

Не то в лагерях для русских пленяг. Нас голодом морят, нас бьют, нас убивают, нас пытают, над нами издеваются, с нами обращаются хуже, чем со скотами. Ни с чем не сравнимы бесчеловечные условия существования русских людей в гитлеровском плену. Вот почему мы завидуем «райской» жизни prisonier.

Особенно тяжелы условия в штрафном лагере. Правда, положение французов-штрафников мало чем отличается от нашего: паек такой же, «cadeau» и «paquet» им не дают, иногда даже бьют. Но все-таки и бьют не так беспощадно, а убивают совсем уже редко. Конечно, не потому, что любят их больше. Все дело тут в том, что гитлеровцы считают, будто французы стоят значительно выше русских на лестнице расовых типов.

Стоял у грохота[855], опершись на лопату. Откуда ни возьмись Фус. Приметив его, стал кидать песок на сетку грохота.

— Шнелля, — крикнул звероподобный эсэсман, — шнелля, сакраменто нох эмоль!

Немного ускорил темп. Фус счел его недостаточным, выхватил у меня лопату и быстро-быстро начал орудовать ею. Потом вернул ее мне.

— Ду мусс, — сказал он, — зо арбайтен, ферштанден?[856]

Ферштанден-то ферштанден, но бешеный темп совсем мне не подходит. Движения мои лишь чуть-чуть убыстрились.

Фус стал сзади меня в позе наблюдателя. Постоял с минуту, поглядел и вдруг как трахнет ногой по дупе. Разве удержишься на ногах от такого мощного удара, ведь у него сапожищи поболее 50 номера. Ну, я с размаху и плюхнулся в грохот. Однако и секунды не пролежал. Откуда взялась сила и быстрота: я резко повернулся на каблуках и замахнулся лопатой. Но Фус успел схватить за другой конец лопаты. И вот между нами завязалась борьба: он тянет к себе, и я к себе, он выкручивает лопату, и я тоже. С минуту состязались мы с ним. Но где мне, тощему, голодному доходяге совладать с мордастым великаном. Он вырвал все-таки лопату и рубанул ею сверху вниз. Не увернись я вовремя, череп мой разлетелся бы на две половины. Но я успел отклонить голову и корпус: лопата скользнула по ноге, разодрала штанину, расцарапала голень, ударилась о камень и разлетелась вдребезги. Ноги мои подкосились, и я упал на землю. Но Фус не бросился за другой лопатой. Он пнул меня сапожищем и ушел.

Не знаю, что удержало Фуса от расправы со мною.

Ссадина на ноге оказалась серьезнее, чем я думал вначале.

Разнеслась весть о начале инвазии. Немцы ходят хмурые и растревоженные, французы настроены торжественно и радостно.

Узнал об инвазии от француза и поэтому не очень верю. Но и мои друзья французы — типичные сангвиники: быстро реагируют на любую парашу и легко распаляются. Желаемое они часто принимают за действительное и всегда преувеличивают. Вот почему мы сдержанно отнеслись к слуху о высадке англо-американцев где-то на севере Франции.

Ничего невероятного, конечно, в этом нет. Должен же когда-нибудь открыться второй фронт.

Но подождем подтверждения слухов.

Водили меня на Дунлоп. Я помогал Августу бетонировать дорожки для электрокаров.

До войны Дунлоп принадлежал английской фирме. Сейчас он национализирован. Это одно из самых мощных в Германии предприятий резиновой промышленности. При заводе имперский склад резины.

Территория и цеха Дунлопа поражают чистотой и порядком. Заводские улицы и площади сплошь асфальтированы, тщательно выметены и вылизаны. В какой переулочек ни забредешь, нигде не обнаружишь ни соринки, ни даже пылинки. Уголь сваливается из вагонов в подземные бункера, откуда по конвейеру поступает в кочегарку. Шлак тотчас же вывозится в тех самых вагонах, в которых доставляется топливо. Сырье (буна[857], сажа, мел и пр.) и готовая продукция хранятся только на складах, занимающих обширные подвальные помещения.

Чистота и порядок царят во всех цехах, исключая «Мишраум» (смесительный цех), где в воздухе взвешено огромное количество мельчайших частиц мела и сажи. Все производственные процессы механизированы, электрифицированы, автоматизированы (после национализации немцы полностью реконструировали завод).

При каждом цехе есть специальный отсек, где размещаются раздевалки и душевые. Они оборудованы с таким расчетом, чтобы каждый рабочий имел свой персональный железный шкафчик (шпиндель) и чтобы на каждый душевой сосок приходилось не более 2–3 человек.

Да, ничего не скажешь: в этом отношении есть чему поучиться у немцев.

Слухи подтвердились. Англо-американцы действительно высадились в Нормандии. Перед этим они несколько дней и ночей подряд совершали массированные налеты на районы, где немцы воздвигли пресловутый Атлантический вал. Видимо, он оказался пшиком.

Закрепившись на сравнительно небольшой территории, англо-американцы сейчас стремятся расширить плацдарм. Идут сильные бои в районе Кана.

Итак, второй фронт открыт.

У меня он вызывает двойственное чувство. С одной стороны, приятно и радостно: второй фронт приближает победу, уменьшает число жертв. С другой стороны, досадно, что не Советская армия перешагнет Рейн.

Мне, Сонину и двум французам приказали лезть в двадцатитонку, буксирующую огромный прицеп. Пятым полез вооруженный вахман по прозвищу Рыцарь (так называем его мы, русские) или Боксер (так именуют его французы за приверженность к классическому мордобою по всем правилам искусства). Другой немец (магацинер, то есть кладовщик) сел в кабину к шоферу.

Поехали. Часа через два перед нами открылся сказочно красивый ландшафт. Мы увидели голубую ленту Рейна, прихотливо извивающуюся меж крутых берегов. Поддавшись обаянию, мы даже забыли на время и про голод, и про свою неприязнь ко всему немецкому.

Проехав по улицам Висбадена, прибыли в Бибриш. Это небольшой городок, расположенный на берегу Рейна недалеко от знаменитой Лорелеи. Сейчас он по существу слился с Висбаденом, стал его предместьем.

Наш «Крупп»[858] въехал во двор бумажной фабрики «Калле». Ворота захлопнулись, и мы вылезли из машины.

Пока магацинер бегал в бюро оформлять наряд на толь и бумагу, мы под присмотром вахмана развалились на асфальте. Греемся на солнышке и пялим зенки на гигантские корпуса комбината, производящего все виды бумажной продукции: от бристольского картона до китайской бумаги, от ватмана до «шпионской» бумаги[859].

По дорожке катит электрокар.

— Здорово, ребята! — говорит водитель-пленяга, останавливая электрокар.

— Откуда?

— С Ганавы-канавы. А ты?

— Я тутошний, с Калле.

Поговорили о том о сем, о последних новостях, о парашах, об американской оффензиве[860] в Нормандии, о развивающемся наступлении наших войск. Потом перешли к пленяжьему житью-бытью.

— Ну, как у вас в Ганаве?

— Плохо. Ведь мы штрафники. Какое наше житье: голод да прюгеляй[861].

— А у вас в Калле?

— Хорошего мало. А все ж таки живем лучше вашего. Да что там говорить: нам сейчас легче живется, чем французам. Ведь им теперь приходится жрать баланду. Кадо-то — тю-тю. Как только американцы высадились в Нормандии, французы сразу же перестали получать паке.

— Ничего, теперь и им, и нам недолго ждать. Скоро распроклятый Райш полетит в тартарары… А ты вот что лучше скажи: чем это вам легче?

— А тем, что мы можем комсить хотя бы это. Видишь на электрокаре?

— Вижу обыкновенный толстый картон. Да проку в нем не вижу.

— Зря не видишь. Ведь это хлеб.

— Врать-то, братишка, ври, да не завирайся. Не младенцы перед тобой, хлеб от картона как-нибудь отличить сумеем.

— A вот и не сумеете. Слушайте же, что я скажу: вас кормят хлебом, который делают из этого картона. Специальная машина разрежет его на кусочки. Это крошево будет вариться в котле до тех пор, пока не превратится в тесто. Ну а дальше-то совсем уже просто: тесто формуют, сажают в печь и через некоторое время получают хольцброт. Конечно, скоро сказки сказываются, да не скоро дело делается. Технология производства хлеба из древесины гораздо сложнее, чем я описал вам. В котел, например, добавляют еще какие-то порошки и жидкости. Ни я, ни даже те пленяги, которые работают у котлов, не смогут вам ответить, как называются эти химические вещества, из чего они состоят и для чего применяются. Вот и все, ребята. Что, и теперь не верите?

— По правде сказать, очень уж похоже на басню. Где это видано, чтобы из дерева делать хлеб?

— Воля ваша. Я сказал всю правду. А коли не верите, спросите других пленяг. Ну, поеду в цеха, а то майстер будет драться. Прощайте, ребята.

Вскоре вернулся магацинер, и мы приступили к погрузке.

Американские листовки пишут о большом прорыве под Авраншем[862]. Дорога на Париж открыта. Армия Роммеля отрезана, ей угрожает полное окружение.

Немецкие газеты пытаются скрыть этот факт. Они преуменьшают успехи англо-американцев. Deutsche Allgemeine Zeitung пишет, что Эйзенхауэру[863] не удалось осуществить никакого прорыва под Авраншем. «Немцы, — утверждает газета, — планомерно отошли на заранее подготовленные позиции». Попутно DAZ делает интересное признание: «За все время текущей войны нашим противникам удалось осуществить лишь два прорыва (Durchbruch): первый под Сталинградом, второй под Витебском. Все другие операции русских были не прорывами, а врывами в нашу фронтовую линию (Einbruch). Что касается англо-американцев, то по сравнению с русскими они действуют очень неумело и неловко. Ни в Африке, ни в Италии, ни во Франции им не удалось осуществить не только ни одного прорыва, но и ни единого врыва». Итак, DAZ признает успехи русского оружия и ни во что не ставит англо-американские удачи в Нормандии. Правда, победы наших войск газета преуменьшает, сводит их только к двум прорывам. Чепуха, на самом деле их было гораздо больше.

Предположим даже, что их было только два: под Сталинградом и под Витебском. А что стоил один только прорыв под Сталинградом? Грандиозная катастрофа, катаклизм — вот смысл Сталинградского прорыва. Ведь недаром же был объявлен трехдневный траур во всей Германии. Сталинград — удар в самое сердце нацистского зверя. Смертельно раненный хищник может еще некоторое время обороняться, но он уже обречен: ему «несть спасения».

Что же касается хвастливого заявления англо-американцев, будто они отрезали Роммеля в северо-западной Франции и добьют его в ближайшие дни, то едва ли в этой похвальбе есть хоть четвертая доля истины. По-видимому, DAZ права, утверждая, что Роммелю удалось перехитрить англо-американцев и вывести свои войска из мешка[864].

Сначала разнеслись слухи, потом они начали подтверждаться. Форарбайртер Август шепнул вчера:

— В Берлине восстание, уличные бои. Мятежники пытались убить Гитлера с помощью адской машины. Они захватили радиостанцию и сообщили, что фюрер убит. Однако по более точным данным Гитлер только ранен[865]. На днях в Берлин специальным маршрутным поездом выехала чуть ли не половина нацистов из Ганауского округа.

Сегодня ребята принесли DAZ. На первой странице речь Гитлера, произнесенная по радио:

«Мятежники распространяют слух, что я убит. Я выступаю перед вами для того, meine Volksgenossen[866], чтобы вы убедились в лживости этих сообщений. Ваш фюрер жив и невредим. Случилось чудо: бомба взорвалась в двух шагах от меня, многие из моей свиты были убиты, но я остался жив. Провидение (Providenz) сохранило мою жизнь, чтобы я мог спасти немецкий народ».

Русские и французы тянули большие четырехколесные телеги. За телегами шла толпа пленяг, а позади всех топал Фус.

— Феста, — орал звероподобный эсэсман, — шнелля, сакраменто нох эмоль![867]

Несмотря на крики и брань, тяжело груженная телега ползла медленно. Чтобы стимулировать тянущих и толкающих, Фус то и дело лупил их бамбусом либо вырванной у какого-либо пленяги лопатой.

К месту разгрузки подъехали не так, как хотелось Фусу. Он кричал, ругался, делал знаки руками, показывал направление и характер маневра, но ни французы, ни русские его не понимали. Эсэсман рассвирепел. Оглянувшись, он увидел вблизи сложенные штабелями Diele (толстые доски для пола). Фус подлетел к ним, схватил за край одну Diele и ударом ноги отломил от нее изрядный кусок. Этим обломком доски зверюга стал бить пленяг.

— Какие все-таки мерзавцы англо-американцы, — говорит Август, — они убили Эрнста Тельмана.

— Не может быть. Когда?

— Не знаю точно. Радио сообщило, что во время англо-американского налета на Бухенвальд погибло много заключенных. Среди жертв сказался Эрнст Тельман.

— И вы верите, Август, что его убили англо-американцы?

— Ничего невероятного нет. Если они с легкой совестью убили миллионы наших женщин и детей, то что удержит их от убийства Эрнста Тельмана?

— Резонно. А все-таки я думаю, что убили его нацисты.

Немцы грозятся новым оружием. Газеты пишут, что «Фао-айнс» и «фао-цвай», успешно примененные для бомбардировки Лондона, лишь начало серии. За ними последуют «фао-драй», «фао-фир», «фао-фюнф»[868] и т. д. Они будут обладать такой разрушительной силой, которая сметет с лица земли «и жидобольшевиков, и англо-американских плутократов». Недаром «фао» (V) означает Vergeltung (возмездие).

Думаю, что вся эта болтовня нужна немцам для поднятия духа в народе, потерявшем веру в зиш[869].

Не помогут Гитлеру никакие буквы немецкого алфавита.

Газеты пишут: фельдмаршал Роммель Африканский погиб во время автомобильной катастрофы во Франции.

Несчастный ли это случай?

Август говорит: многие немцы не верят в автомобильную катастрофу. Растущая популярность Роммеля усилила подозрительность Гитлера. А тут еще июньские волнения в Берлине и покушение на фюрера. Роммель, может быть, и не причастен к заговору, но тем не менее он причислен к сонму опаснейших врагов нацистского режима.

Полагаю, что в словах Августа, в его толковании событий есть большая доля истины.

Был вечер. Вахманы подводили пленяг к лагерю.

Из ворот нашего узилища вышел торопливой походкой очкастый немец интеллигентной внешности.

«Тайный, — промелькнуло у меня в голове, — что он здесь делает?» Мы называли его Тайным, хотя он был явным агентом гештапо и не скрывал никогда этого. В Дармштадте он вел слежку за пленягами, искал оружие в лагерях.

Тайный узнал меня. Он даже кивнул мне, как старому знакомцу. Я ответил язвительной улыбкой, которая заставила его отвернуться.

Мою усмешку вызвали воспоминания о той летней ночи, когда Тайный вел меня в тюрьму. Это было в прошлом году. Он надел наручники на мои запястья и сказал, помахивая револьвером:

— Рум, лёс, ауф![870] При попытке к бегству будете застрелены.

Тронулись: я впереди, он сзади. Медленно, торжественно шествуем по безмолвным улицам спящего Дармштадта.

Была полночь. На замковой башне мелодично звенели куранты. Чуть слышно шептались липы на Райнштрассе. Круглолицая луна серебром заливала стогны[871] Дармштадта. Словом, картинка im hoch romantischen Stile[872].

Недоставало только соловья и вздохов.

Впрочем, вздохи были. Они раздались у меня за спиной: внезапно, нарочито громко. Один, другой, третий вздох. Я не реагирую никак. Вздыхала, вздыхала валаамова ослица[873] и вдруг заговорила:

— Что за проклятая жизнь! К черту это дьявольское дело! (Zum Teufel fel dieses Teufelwerk).

Я молчу. Он, немного погодя:

— Интеллектуалист ведет интеллектуалиста в тюрьму… Да разве это возможно?! Лет 10–15 назад никто этому не поверил бы: ни мои родители, ни родственники, ни друзья, ни я сам. Сказали бы: бред сумасшедшего, чепуха, фантасмагория… Интеллектуалист, угрожая револьвером скованному интеллектуалисту, ведет его в тюрьму!

Новая серия вздохов, а за ними иеремиада:

— Ах, распроклятая, собачья жизнь! Да и ремесло сейчас у меня собачье. Вы спрашиваете: зачем же я им занимаюсь?

Я не думал ни о чем спрашивать. Не дождавшись моей реплики, он продолжал:

— Ваш вопрос уместен. Мне самому страшно, когда подумаю: на что я променял свою богоравную музу, свою божественную палитру…

— У вашей богоравной музы в петлице «SD», а божественной палитрой вы называете гуммикнипель. Не так ли?

— Нет, прошу вас, не смейтесь. Я говорю серьезно. Ведь я на самом деле служитель муз, художник. Да-да, театральный художник. Двадцать лет сознательной жизни я посвятил этому благородному искусству. А вы, вероятно, думали, что я записной гештаповец, сыскная собака, зверь, садист, детектив. Нет-нет, я не жажду ни приключений, ни крови. Я глубоко мирный, гуманный человек. Детективов никогда не любил, на кровь не могу смотреть спокойно. Всякая политика чужда мне. Я ее всегда считал грязным делом. Я человек искусства. Всей душой я предан живописи, театру, музыке. Ведь я был главным художником Дармштадтского театра оперы и балета. Сколько спектаклей я оформил! Моя работа восторженно принималась публикой и высоко ценилась критикой. Да-да, мои декорации и костюмы были неповторимы.

Несколько сентиментальных вздохов, и вновь полилась иеремиада Тайного:

— Вы знаете, я обожаю волшебную музыку Чайковского. С особенной любовью я оформлял его «Евгения Онегина», «Пиковую даму», «Лебединое озеро». Вы думаете, я ненавижу все русское? Наоборот, я люблю, почитаю русскую культуру. Не хвалясь скажу, что я хорошо знаю русскую музыку и литературу. В моей персональной библиотеке есть сочинения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова. Их мало кто знает в Германии, а я их читал с наслаждением. Я уже не говорю о Тургеневе, Достоевском, Толстом и Горьком: с ними и сейчас не расстаюсь.

Снова несколько секунд скорбных воздыханий.

— Да, я преданный служитель муз, чуждый всем пакостям политической кухни. Когда NSDAP пришла к власти, я еще больше ушел головой в искусство. Живописью, театром, музыкой я решил отгородиться от ненавистной мне политической возни. Потом началась эта никому не нужная война. Меня должны были призвать в армию. А зачем мне идти на фронт? Я не хочу проливать ни русской, ни французской крови. Что мне делать? Друзья предложили выход: «Иди работать в уголовный розыск. Там тебя не тронут». Я долго думал, взвешивал, колебался: фронт или уголовный розыск. В конце концов фронт был отвергнут. «Уголовники, — рассуждал я, — вредный народ, лишние на нашей красавице-Земле люди. Они ничего не творят, а только разрушают. Они неспособны ценить искусство, им чужда любовь к прекрасному. Следовательно, бороться с этой зловредной частью населения — вовсе не предосудительное дело». Так оправдывал я свое поступление в уголовный розыск. А потом все это оказалось фикцией! Уголовному розыску в Германии нечего делать, ибо уголовников у нас единицы. Меня стали исподволь вовлекать в политический сыск и в конце концов превратили в агента гештапо.

Так в лунную летнюю ночь исповедовался передо мной Тайный. И хотя мистическая цитра его мятущейся души стенала и рыдала, он не отводил дула револьвера от моего затылка.

Между тем мы подошли к воротам Дармштадтской следственной тюрьмы. И когда раскрылась железная пасть узилища, чары летней ночи вместе с сентиментами отлетели от Тайного. Проглотив привычный аршин, он залаял:

— Мице аб! Лёс, ауф, рехтс, линкс, градеаус![874]

Чуть прогудит сигнал алярма и высоко в небе загорится пышно-цветная «елка», немки и немчата стайками летят к нашему штрафлагерю. Они жмутся к штахельдрату, сквозь колючие щелки просовывают руки с дарами, называют нас ласковыми именами.

— О либе готт, эрбарме мишь! Абер ди руссен зинд я гуте меншен, файне меншен![875]

Откуда снизошла на дам такая благость?

С небеси. Да, там начало всему этому. Ведь с неба валятся бомбы и люфтмины, напалм и фосфор. Они внушают дамам страх, размягчающий их сердца и рождающий стремление спасти души. А где спастись, если смерть душит женщин и детей даже в самых лучших келя? Единственный шанс сохранить жизнь — прижаться к штахельдрату. Ведь англо-американцы не бомбят лагеря для военнопленных.

Неправда, еще как бомбят! Они засыпают железом, заливают огнем все, что лежит в пределах забора из летучих фонарей. Если лагерь для военнопленных волею судеб окажется в этом огненном круге, быть ему сметенным с лица земли.

И все же немки верят в счастливую звезду русских.

Пусть верят, пусть прижимаются к штахельдрату. Ей-богу, мы от этого не внакладе: почти каждая фрау протянет пленяге ломтик хлеба, картофелину, сигарету.

Из уст в уста передается параша: будто в лагерь, расположенный где-то в Манхайме-Людвигсхафене[876], как-то прибыл шталагфюрер. Называют даже чин и фамилию: что-то вроде Oberst Freiherr Gunow von Hagenau[877].

По случаю прибытия начальника шталага пленяг вывели во двор. Построили «драй-унд-драй».

— Ахтунг!

Оберст обошел строй спереди и сзади. Окончив осмотр, приказал штабсфельдфебелю перечислить «беверте руссен», а также лодырей и саботажников. Командофюрер назвал лишь трех старательно работающих пленяг-дуполизов. Саботажников же в кондуите оказалось свыше двух десятков. В числе лодырей был упомянут некий кадровый старший лейтенант Орлов.

Услышав эту фамилию, фрайхерр даже как-то вздрогнул.

— Орлов, во ист денн эр?[878]

Командофюрер вывел из строя долговязого блондина лет тридцати. Шталагерфюрер так и впился глазами в пленягу. Долго, пристально разглядывал он каждую складку на лице Орлова, его волосы, глаза, губы. В глубоком безмолвии проходит минута, другая, третья. Не понимая причины столь длительного молчания оберста, пленяги напряженно ждут внезапного взрыва, драматической развязки. «Ну, — думает почти каждый, — пропал бедняга Орлов. Сделают из него котлету и отправят в цухткацет». Но вот раздалась отрывистая речь оберста:

— Цунаме?

— Орлов.

— Форнаме?

— Александр.

— Фатерснаме?[879]

— Николаевич.

— Во зинд зи геборен?[880]

— Ин Ленинград.

— Ванн?[881]

— Нойнцен хундерт зибцен[882].

— Ви хайст ойре муттер?[883]

— Мария Александровна.

— Ви альт ист ойре муттер?[884]

— Нойн унд фирцишь яре альт[885].

Снова воцарилось молчание. Потом фрайхерр повернулся и сказал решительно:

— Геен зи мит ин вахштубе!

— Найн, херр оберст, ишь дарф унд виль ништ митгеен.

— Варум денн?[886]

Орлов объяснил:

— У меня нет никаких секретов от товарищей. Если шталагфюреру надо что-то сказать, пусть говорит здесь.

— Зо? Эс ист гут![887]

Оберст приказал штабфельдфебелю распустить команду и всех пленяг загнать в бараки.

Командофюрер так и сделал. Однако среди ребят нашлось много любопытных: одни прильнули к окнам в надежде уловить хоть слово, другие под видом удовлетворения естественной потребности вышли во двор и притаились за углом барака, третьи старались всякими иными способами подслушать разговор немецкого полковника с пленным советским старшим лейтенантом. Словом, каждый изловчался на свой манер. И вот что они услышали и узнали.

Оставшись tête-a-tête с Орловым, фрайхерр вдрут заговорил на чистейшем русском языке:

— Итак, вашу маму звать Мария Александровна.

— Да, — удивился Орлов безупречному русскому произношению шталагфюрера.

— А знаете вы Дмитрия Александровича Орлова?

— Знаю, это мой дядя.

— А что вам известно о вашем отце?

— Почти ничего. Знаю, что он был офицером царской армии. В сентябре 1917 года его убили на турецком фронте. Мне было тогда около шести месяцев.

— Не убили, а тяжело ранили. Когда он выписался из тифлисского офицерского госпиталя, в Грузии были немецкие войска. Вместе с ними он эвакуировался в Германию в 1918 году. Вы, вероятно, уже догадались, что я есть ваш отец. Вы никакой не Орлов, а природный барон Гунов фон Хагенау. Я освобожу вас из плена, достану паспорт гражданина Райша. Мы будем жить вместе, одной семьей.

— Вы ошибаетесь, херр шталагфюрер, я родился и умру Орловым. Не желаю быть ни фольксдойчем, ни райхсдойчем. Я русский человек, гражданин СССР. Я останусь в лагере вместе с моими товарищами. Мне не нужна свобода, которую «жалуют» враги. Я офицер Советской армии.

— Но скажите, по крайней мере, что я могу сделать, чтобы облегчить вашу участь?

— Вы прекрасно знаете, херр шталагфюрер, что нужно сделать, чтобы облегчить участь военнопленных. Разве вам неизвестно, что нас бьют, нас морят голодом, над нами издеваются? Устраните эти зверства, и вы сделаете доброе дело.

В тот же вечер пленяги ощутили результат визита оберста: вахманы стали ласковее и добрее, рукоприкладство прекратилось. Каждую субботу в лагерь приносят посылку от фрайхерра: большой фанерный ящик, набитый всякими вкусными вещами. Хотя «гешенк» вручается лично Орлову, однако продукты делятся поровну между всеми пленными лагеря. Так рассказывают эту историю ребята. Не могу судить, правда это или параша.

Мориса Шарбонье только что привезли из Дармштадтской тюрьмы. Сидел он за то, что знал и не донес властям о страшном преступлении, совершенном его товарищем по плену Франсуа Молинаром. Преступление это именуется Rassenschamgesetzverletzung (нарушение закона о расовом позоре).

Дело было так. Морис и Франсуа работали и жили у бауэра, где-то под Оффенбахом[888]. Пленяги не могли не обратить внимания на хозяйскую дочь, только что выпорхнувшую из стен гимназии. Юная Грештен была мила (très jolie) и сентиментальна. Девушка скучала в родной деревне, где днем с огнем нельзя сыскать молодого, сколько-нибудь интересного человека. А тут в доме ее отца, под одной с ней крышей живут два юных француза — Франсуа и Морис. Оба славные ребята, но Франсуа все же лучше. Дело вовсе не во внешней красоте, а в чисто французской учтивости, живости ума, душевности, остроумии (bel ésprit). Словом, это был истинный сын Франции, парижанин до мозга костей, сорбонист, слава Латинского квартала[889]. Ну как не полюбить такого?! И полюбила. Все было бы хорошо, если бы о запретной любви не проведал дорфбауэрфюрер[890]. По его доносу нагрянули гештаповцы, арестовали и увезли в Дармштадтскую тюрьму Франсуа и Гретшен, а заодно и Мориса.

Все это рассказал мне вчера во время алярма сам Морис Шарбонье. Когда частые гудки возвестили о налете американской авиации, вахманы спешно прервали работу бригады и, спасая собственную шкуру, погнали нас на близлежащее собачье кладбище. Мы расположились под плакучими ивами, осеняющими беломраморные и бронзовые изображения безвременно почивших кошечек и собачек. Вдыхая нежный аромат роз, я разглядывал могилы друзей человека, читал стихотворные эпитафии, высеченные на надгробных плитах и цоколях памятников. Они повествовали о трагической судьбе какой-нибудь немецкой Машки или Жучки, осиротившей свою безутешную хозяйку. Пока я размышлял о неумолимой собачье-кошачьей мойре[891], Морис рассказывал мне обыкновенную историю о Франсуа и Гретшен.

— С тех пор, — продолжал он, — я ничего не слышал о Гретшен, а Франсуа увидел лишь однажды. Это было ровно две недели назад. Нас подняли до рассвета и вывели во внутренний двор. «Аппель, что ли? — подумали мы. — Нет, не похоже. Да и рановато для аппеля».

Туман таинственности рассеялся, когда мы увидели ряды других заключенных, молча глядевших на «вешалку»[892].

«Ясно, — поняли мы, — затевается спектакль».

Действительно, театральность и парадность чувствовались во всем. Прилично случаю принарядились и увешались железными крестами гештаповские и эсдэковские фюреры, начальник тюрьмы Papacha, его заместитель Kresty, вахмайстер Oussiki и другие. Торжественный вид придали и нашим рядам, построенным в полукаре и тщательно выровненным. Справа и слева от «вешалки» расположилось эсдэковско-гештаповское начальство. Впереди «вешалки» лицом к нам, широко расставив ноги, замер юный барабанщик. Но вот раздался крик: «Ахтунг!» Все перестали дышать. Барабанщик забил дробь, и к «вешалке» подвели… Я не сразу узнал его… Он сильно изменился, был бледен и задумчив.

Гештаповец громко и четко прочитал приговор: «Военнопленный Франсуа Молинар, лейтенант 27‐го пехотного полка бывшей французской армии, за Rassenschamgesetzverletzung и Sabotage приговорен к смертной казни через повешение». Приговор читали на четырех языках: немецком, французском, русском, итальянском.

Не знаю, слушал ли Франсуа, доходило ли до его сознания хоть единое слово? По-моему, он не только ничего не слышал, но и никого не видел: ни эсдэковских палачей, ни своих товарищей по плену. Он задумчиво смотрел поверх тюремного забора куда-то на восток. Мы поняли: Франсуа ждал прихода солнца. Но солнце так и не взошло.

И когда гештаповец закончил чтение приговора, Франсуа взглянул на всплывшее из‐за ограды румяное облачко и сказал:

— Я умираю оттого, что прекрасная Гретшен любила меня больше, чем ваш бошский Райш. Верю, что солнце и любовь всегда будут сильнее всех позорных законов о «расовом позоре».

Так говорил Франсуа. Он не мог сказать иначе, потому что был французом, сорбонистом, украшением своего факультета.

И вот под дробь барабана он вознесся над землей, покружился, покачался и замер, обратив лицо свое к Франции.

Что стало с Гретшен — не знаю. В тюрьме поговаривали, будто она покончила самоубийством.

Утром и вечером (на работу и с работы) гонят нас полем, засеянным рожью. Она давно уже заколосилась, а сейчас и налилась.

То-то раздолье, то-то благодать!

Проходя мимо вымахнувшей в рост ржи, мы срываем колоски и набиваем карманы. Потом почти в течение всего рабочего дня растираем колоски между ладонями и перемалываем зубами житные зерна молочно-восковой спелости.

Воистину, это жито! Я не совру, если скажу, что «придорожная» рожь сейчас для нас не дополнительный, а основной продукт питания. Во всяком случае, это на 100 % верно в отношении нашей бригады цементщиков, дважды в день совершавшей «увеселительные прогулки» через ржаное поле.

«Как жаль, — думаем мы каждый раз, когда срываем колоски, — что рожь не вечно зреет на полях».

Вечером собрались во дворе лагеря. Было нас человек двенадцать. Сидя на земле, глядели на медленно скатывающееся с небосклона светило и слушали Сергея Петрова. Это высокий блондин лет тридцати. Для нас он интересен тем, что попал в плен в мае 1944 года. Где же найти более правдивый источник информации о Родине, от которой нас оторвали почти два года назад?

К сожалению, Петров мало что знает о жизни советского тыла. Зато этот пробел он с лихвой восполняет рассказами об армейском быте, о фронтовых буднях.

— Да, ребята, сейчас у нас в армии совсем не то, что было в 41‐м и 42‐м годах. Вы помните, какой тогда кругом был беспорядок. Теперь и следа от него не осталось. В настоящее время в армии все хорошо благоустроено, всюду порядок, нет недостатка ни в чем. Оружия и материалов сколько хочешь, танков и самолетов хватает, жратвой обеспечены по макушку. Да, братцы, сейчас наш солдат питается от пуза. Поверите ли, американских консервов всяких сортов столько, что девать некуда. А артиллерия наша?! В целом свете ничто не может с ней сравниться. Недаром говорится, что артиллерия — наш бог войны. А самое главное — сейчас в армии настроение хорошее, дух приподнятый. Про драп-то давно уже все забыли, и каждый теперь думает только о победе. Ну, словом сказать, все идет мирово.

Долго еще рассказывал Петров. Потом полились вопросы. Их набралось на целый короб. Солнце уже пряталось за верхушки леса, а мы не расходились.

— Ну а скажи-ка, браток, — спросил напоследок Иванин, — как там все ж таки в тылу, ладно ли?

— Ребята, которые побывали в этом году в тылу, сказывают, что хорошо и там. А ты думаешь почему? Да потому хорошо, что сейчас у нас всем командует Рузвельт[893].

— Ну знаете ли, Петров, не пристало вам болтать такую чепуху. До сих пор все было правдиво, содержательно и интересно в вашем рассказе, а вот этим последним замечанием вы испортили всю обедню. Поймите, что ни Рузвельт, ни иной какой-либо буржуазный деятель никогда не будет командовать Россией. Советую вам не говорить о том, в чем вы не разбираетесь.

— А я считаю, — вмешался один из самых твердолобых наших американофилов, — что Петров сказал правду. Америка сильна, мощна. И, уж конечно, ни Гитлеру, ни Сталину не совладать с Рузвельтом.

В нашем лагере довольно сильная партия проамерикански настроенных пленяг. Это преимущественно крестьяне украинского происхождения. Их всех объединяет ненависть к колхозному строю. Раньше они верили, что немцы свершат их мечты, распустят колхозы. Сейчас, когда нет никаких сомнений в близящемся крахе Райша, все свои чаяния они перенесли на американцев. Проамерикански настроенные пленяги убеждены, что Сталин в конце концов капитулирует перед Рузвельтом. «После войны, — говорят наиболее упорные сторонники этой партии, — в России не будет так, как было. Все переменится, колхозы распустят».

Спорили до хрипоты.

В «Deutsche Allgemeine Zeitung» помещена статья — очерк о разрушении Смоленска отступающими немецкими войсками. Автор захлебывается от восторга, исходит слюной упоения, описывая (довольно картинно) систему и методы работы Vernichtungskommando[894].

«В Смоленске, — пишет DAZ, — взорваны и сожжены все каменные и деревянные, все большие и малые здания. Не тронуты только городской собор и одна больница. Когда русские войдут в город, они не найдут там ни одного дома, где можно было бы укрыться от дождя и холода. Слава нашим Vernichtungskommando!»

Vernichtungswerk[895] драпающих немцев показывают и в кино. Там он выставляется как Musterarbeit[896], как героический подвиг немецких солдат и офицеров. Слышал это от Августа и от других немцев, видевших недавно документальные фильмы о разрушении советских городов.

[Далее два листа отсутствуют.]

Первый раз бил меня не немец, а татарин Джалиль. Фрицы назначили его начальником полиции. Когда после неудачного побега меня привели к ортскомманданту[897], Джалиль несколько раз ударил меня. Он был зол за то, что в октябре 1941 года я арестовал его как дезертира. В общей суматохе драпа ему удалось тогда ускользнуть от заслуженной кары. Джалиль перебежал к немцам, стал у них первым холуем и блюдолизом.

Этот самый Джалиль и привел меня к зуйскому ортскомманданту[898]. Сей высокий начальник похвалил татарина за усердие и приказал отправить беглеца не в лагерь для военнопленных, а в камеру для заложников.

Нас было ровно пятьдесят. Эту кругленькую цифру установило командование вермахта. Текст широко обнародованного приказа: «За каждого убитого партизанами немецкого офицера расстреливать 50 русских». Солдатская жизнь значительно дешевле офицерской, а посему вышереченный приказ обязывал военные власти расстреливать 10 русских за каждого убитого партизанами рядового. Чтобы всегда иметь под рукой соответствующий контингент, ортскоммандант и решил посадить в камеру для заложников ровно 50 наиболее опасных и подозрительных лиц из числа военнопленных и выловленных партизан.

Заложник едва ли чем-нибудь отличается от смертника. Их судьбы, их переживания во всем подобны. Любой шорох за дверью заставляет их вздрагивать, потому что каждую минуту они ждут прихода палача.

Но есть и одно небольшое отличие в жизни (если это можно назвать жизнью) тех и других: смертника обычно даже очень хорошо и обильно кормят. А что сказать о заложниках? Не знаю, как где, а нас почти совершенно не кормили. Тяжко было еще и потому, что заложников никуда не выпускали из камеры и ни на какие работы не наряжали. Мы сидели и ждали: вот щелкнет замок, откроется дверь и раздастся крик: «Алле раус!»[899] Выведут всю пятидесятку на дорогу и шлепнут на том самом месте, где партизанская мина только что разнесла вдребезги немецкого офицера. Шлепнут, положат рядками у обочины шоссе и прибьют к столбику дощечку с надписью: «Расстреляны за убийство партизанами немецкого офицера». Однажды нас действительно вывели на дорогу. Я прислушался к разговору конвоиров и понял основное: в 10 километрах отсюда убили немецкого офицера. Нас гнали к этому месту, чтобы совершить акт возмездия (Vergeltung). Несмотря на крики и понукания со стороны вахманов, шли мы медленно, едва волоча ноги. На половине пути повстречалась нам штабная машина. Сидевший в ней довольно добродушного вида оберст приказал начальнику конвоя вести колонну обратно. Потом мы узнали некоторые подробности, объяснившие наше чудесное спасение.

Дело в том, что немцы очень спешили: надо было немедля расстрелять 50 русских, а заложники не могли вовремя приплестись. Не дождавшись нас, фашисты стали хватать всех, кто попадался им на дороге или поблизости от нее. Они не щадили при этом ни детей, ни женщин, ни стариков. Несчастные люди погибли, а мы продолжали еще некоторое время влачить жалкое существование в камере для заложников. Правда, недели через две после того случая нас рассовали по разным лагерям для военнопленных. Несладко было и там (выжило едва ли 10 %), но все же лучше, чем в камере для заложников.

Нечего сказать, «приятные» воспоминания. А сколько еще впереди таких переживаний!

Строим огромный «партайбункер». Так здесь принято называть глубокие, хорошо оборудованные и надежные бомбоубежища для нацистских бонз, для руководящих кадров.

Бригада строителей бункера насчитывает до двух сотен пленяг. Какая смесь одежд и лиц. В самом деле, кого только здесь нет. Наряду с русскими, французами, голландцами, бельгийцами, итальянцами, поляками, чехами, тут можно встретить датчан, греков, сербов и босняков. Есть у нас даже греческие цыгане, алжирцы, марокканцы, индийцы. Правда, их немного, но все же они есть.

Сейчас мы роем глубочайшую шахту, а от нее уже будем вести боковые ходы-укрытия для бециркляйтеров[900] и присных.

Роем шахту довольно примитивными орудиями — ломом и лопатой. Землю набрасываем на ленточный транспортер-подъемник, а тот сбрасывает ее в вагонетки. Я работаю как раз на откатке вагонетки. В одной упряжке со мной ходит бретонец Марсель. Отвозить землю приходится метров за сто от шахты. Разумеется, мы с Марселем не склонны спешить, но форарбайтер и надсмотрщики не дают постоять. Зловещая тень двухметроворостого эсэсовца Фуса пугает и их.

Когда Фус, расквасив носы двум пленягам, отправился восвояси, а форарбайтер спустился в шахту, ко мне подошли поляк Бронек и чех Миллер.

Мне нравится Миллер. Он не первой молодости, ему около 40 лет. Хотя по национальности он и чех, но почти всю жизнь прожил в Польше, где-то вблизи Лодзи. Чуть ли не с десяти лет работал на текстильной фабрике. Мальчиком разносил и расклеивал революционные листовки. Был врагом бековской[901] Польши, но еще более лютой ненавистью ненавидит фашистскую Немечину.

Облокотившись на вагонетку, мы говорили о единстве народов, о братстве славян, о славянском ренессансе. Вдруг Миллер запел вполголоса всеславянский гимн, Бронек и я подтянули. Мы пели негромко, может быть, не очень ладно, но слившиеся в единый аккорд чешские, польские и русские слова наполняли наши сердца верой в светлое будущее братских славянских народов.

Гей, славяне, еще наша речь свободно льется,

Пока наше верно сердце за народ свой бьется,

Жив он, жив он, дух славянский, будет жить вовеки…[902]

Пьер, Жан и многие другие говорят: «Laval et Doriot sont les traîtres. Mais Pétain est le plus grand homme de France contemporaine. Grâce à lui pas tout jeunes français à l’ exil»[903][904].

Странный взгляд, не объяснимое ничем обожествление Петена. События последних лет никак не могут отрезвить французов.

Говорю им: «Петен был героем, стал изменником!» Обижаются.

Увидев позавчера огни далеко на западе, подумал: «Не Дармштадт ли?» Сегодня пришло подтверждение. Да, бомбили Дармштадт.

Ничего не знаю о судьбе друзей.

Ребята принесли мне две американские листовки на немецком языке. Одна озаглавлена «Wer hat recht?»[905]. «Вначале хвастливое заявление Геринга, сделанное в 1940 году: „Ни один вражеский самолет не будет летать над Рурской областью!“ Прошло с тех пор четыре года. И вот теперь тысячи англо-американских самолетов летают над немецкими городами».

Во второй листовке высказывания глав правительств трех союзных держав о судьбе побежденной Германии. Лучше всех сказал Сталин: «Нельзя смешивать гитлеровцев с германским народом. Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается»[906].

Володя Чубатый — Ивану Качкану:

— He могу без смеха вспомнить, как вас бил Рыцарь. Вы лежали без движения на земле, а он вас то сапожищем, то гуммикнипелем, то кулачищем. Хи-хи-хи, вот смешно-то.

— А чего тут смешного нашел, Володя? Тебя-то разве не били?

— Били, конечно, да еще как! Несколько раз, хи-хи. Да и есть ли в лагере небитые?

— Есть, вероятно. Да только едва ли наберется человек 10 на 1500 русских пленяг.

Ну и весельчак же этот Володя Чубатый. На редкость живой и смешливый парень. Всегда нечесаный и немытый, всегда оборванный и небритый, всегда со следами немецкого рукоприкладства на лице и теле, Чубатый тем не менее никогда не падает духом. Целый день только и слышно его «хи-хи-хи».

Правда, особую звучность, искристость и бодрость этому «хи-хи» сейчас придает жженый сахар, добытый во Франкфурте-на-Майне, куда нас пять дней подряд возили на раскопки. Там мы под грудой мусора и обломков обнаружили гигантский монолит желто-бурого цвета. Наши исследования показали, что это сахар, расплавившийся во время недавней бомбежки, а затем застывший и превратившийся в глыбу. Ломами, кирками, лопатами мы откалывали от нее куски и набивали карманы, пазухи, торбочки и «пикировочные» сумки. Хотя в жженом сахаре и много всяких инородных включений (песок, куски штукатурки, битое стекло и т. п.), но в целом это вкусный, питательный и полезный продукт.

В этом деле Володя Чубатый оказался впереди всех. Он накопил едва ли меньше двух пудов жженого сахара. С тех пор он целый божий день, с раннего утра до поздней ночи сосет французские леденцы. Его не смущают никакие инородные тела, нередко попадающиеся в кусках этого лакомства. Недавно, обсасывая эдакий изрядной величины леденец, Чубатый обнаружил в нем человеческий палец, оторванный во время бомбежки и занесенный взрывной волной в расплавленную сахарную массу. Не отвращение, а бурное веселье вызвала у Володи эта находка.

Вот какой смешняк и хохотун завелся у нас в бараке. Впрочем, нам иногда кажется, что в смехе Чубатого, в его веселье есть что-то патологическое.

Получил письмо из Дармштадта от Кости Беломара. Оно долго блуждало и лишь окольными путями добралось до меня. Думаю, что его привез кто-нибудь из немцев, работающих на МАД, и передал какому-либо местному немцу, а тот французу. Бесспорно лишь одно: письмо вручил мне Пьер Райль, с которым мы вместе ишачим на строительстве партайбункера. Костя пишет о бомбежке Дармштадта. Фестхалле сгорел полностью. Погибло больше 60 человек. Все они сгорели в хорошо перекрытой сверху траншее, куда сквозь вентиляционные щели проникли напалм и фосфор. Стоявшие ближе к выходу успели быстро эвакуироваться и сбросить с себя воспламенившуюся одежду. Остальные 60 пленяг догорели в траншее. Подавляющее большинство фестхальцев находилось в продолжение бомбежки во дворе лагеря. Огненный дождь ливмя лил на них, ярким пламенем горели бараки, служебные помещения, огромное здание солдатского клуба (фестхалле). Когда рухнули деревянные столбики, поддерживающие штахельдрат, пленяги бросились в лес. Недолго, правда, они были на свободе: на следующее утро немцы выловили почти всех.

Мои друзья живы, но у каждого более или менее значительные ожоги на теле.

Беломар пишет далее: Алеша Ниценко жив, сидит где-то в штрафлагере. Конечно, штахельдрат не родная мать, но все же он лучше петли, из которой мы вызволили Алешу.

Другая новость: Сотницкий во время ночного налета английской авиации сбежал из кранкенлагеря. Он был там всего неделю. Не сбеги Сотницкий из смертного лагеря — быть ему в кремационной печи.

Очнулся я на носилках во дворе госпиталя для военнопленных. Был уже поздний вечер. Сквозь густеющую пелену мрака заметил в ногах у себя двух молодых людей в военных французских мундирах. Путая немецкие и французские слова, они кричали куда-то во тьму:

— Monsieur arste, herr médecine! Commen zi isi![907][908]

И вдруг я понял все: «Голова разбита, расстаюсь с жизнью». Сердце сжалось, отчаяние охватило меня. Хотелось крикнуть, звать на помощь.

Сдержался. Мгновенно схлынула волна отчаяния, наступило полное спокойствие. «Буду жить, — мысленно твердил я, — должен жить!»

К носилкам медленно подошел врач, взглянул и молча удалился. Смотрю на него и читаю на лице приговор: «Смерть». Но ничто уже не пугает: стойкая уверенность вселилась в душу. «Врешь, альте гауна[909], назло врагам жить буду!» Я силится произнести эту фразу, но слетавшие с губ звуки не связывались в слова.

Кто-то склонился надо мной. Осмотрев мою голову, он сказал ломаным немецким языком с явным чешским акцентом:

— Зофорт им опе![910]

Французы подняли носилки и внесли в лифт. Я слышал потом, что операция длилась три с половиной часа. Оперировал чех, ассистировал немец. После я узнал их фамилии: немца звали Dr. König (он начальник госпиталя для военнопленных), чеха — Dr. Raž.

Оперировали без наркоза: я все видел, все слышал, все ощущал и понимал. Но ни единый звук или вздох не слетел с моих губ.

Видимо, считая меня неспособным понять человеческую речь, операторы вслух высказывали диагностические и прогностические данные. Однако я нисколько не был взволнован тем, что они отнесли меня к категории безнадежных.

После операции отвезли меня в подвал-бомбоубежище. Лежу один-одинешенек в просторной комнате, где свободно разместились бы две сотни лежачих больных. Здесь царствуют безмолвие и полумрак, не пробиваемый лучиками крохотной электролампочки. Ни единая живая душа во весь день не заглянула сюда. Я понял, что это временное убежище для отходящих в вечность.

«Тщетны все ваши надежды. Все равно я живым и здоровым вернусь на Родину. Как же я посмеюсь тогда над теми, кто прорицает мне сейчас смерть!» Так хотелось крикнуть, но вместо слов полился какой-то нечленораздельный каскад звуков.

Всю ночь не спал. Голова сдавлена обручами, начинена какими-то взрывчатыми веществами. Порой начинает даже казаться: вот сейчас она треснет, взорвется, как граната.

Утром подошла немолодая уже медсестра-немка. Она поправила подушку, сменила на моей голове пузырь со льдом и предложила мне поесть.

Манная каша, сваренная на воде, показалась очень вкусной. Еще бы, раньше такая пища могла привидеться пленяге лишь во сне. Одна беда: челюсти почти не разжимаются, чайная ложка с трудом протискивается между зубов.

В течение дня три раза приносили пищу. В промежутках — полное одиночество.

Пятый день после ранения. Вечером подняли меня в операционную и сняли повязку. Осмотрели рану, прослушали сердце и вдруг… все заулыбались. Доктор Раж, доктор Кениш, операционные сестры жмут мне руку, дружески похлопывают по плечу, говорят ласковые слова. Они считали случай совершенно безнадежным, а теперь радуются: операция удалась, раненый выжил.

На этот раз повезли меня из операционной не в подвал, а в палату на третьем этаже. С одиночеством покончено: кроме меня здесь еще 29 больных. Это все больше французы, но есть и бельгийцы, голландцы, итальянцы.

Чувствую себя значительно лучше. Тревожит теперь меня главным образом мое безгласие. Как-то даже странно: я слышу все и все понимаю, могу логически строить и развивать мысль, но выразить ее словами совершенно не в состоянии. А когда пытаюсь что-либо сказать, получается перевертень. Например, вместо слова «голова» я могу произнести одну из следующих возможных комбинаций слогов: говало, валого, ловаго, ваголо, гова, го, лова, ва, ло, голо. И так во всех случаях, будь то русское, французское или немецкое слово.

Характерно, что эту инверсию я слушаю еще в тот момент, когда произношу перевертень, но сколько ни силюсь, не могу поставить слоги на место.

Откуда же страшная рана на моей голове? Кто, когда и как привел меня на порог жизни вечной?

Это было 30 октября[911], около двух часов пополудни. Я и мой напарник Марсель, как обычно, возили землю из строящегося партайбункера к отвалу. Возвращаясь порожняком из очередного рейса, мы подвели вагонетку к самому краю шахты, но не поставили под «ляуфбанд»[912]. Марсель протянул мне коробочку с крепким французским табаком и бумагу. Скрутили по цигарке, затянулись и забылись немного. Он вспомнил свою Бретань, я — свой родной Кавказ. В пылу беседы мы не заметили, как сзади подкрался эсэсовец Фус.

— Дрекише лёйте[913], — крикнул он в упор, — никс ропота, саботаже!

Подняв с земли тесину, Фус взмахнул ею над головой бретонца. Но тот успел вовремя увернуться, и удар пришелся по спине. Слегка охнув, Марсель свалился к ногам эсэсовца.

Теперь Фус стал подбираться ко мне.

— Шайзе менш, — орал он, — ишь вайс бешайд, ду бист агент фон Сталин![914]

Чтобы избежать удара, я зашел с другой стороны вагонетки. Руки мои сжимали железный бортик тележки, а ноги едва держались на самом краю шахты, глубина которой к тому времени уже достигла 20 метров.

Все эти предосторожности не помогли мне: удар тесниной по голове погасил мое сознание.

Потом я узнал от французов некоторые подробности.

Потеряв сознание, я разжал пальцы и полетел в пропасть. Почти одновременно с ударом тесиной по моей голове зверюга Фус яростно толкнул порожнюю вагонетку. Она качнулась, опрокинулась и догнала меня на дне шахты. Там железная тележка довершила то, что не успела сделать тесина.

Французы вынесли мое бездыханное тело наверх. Сверх ожидания Фус не только не выговаривал им, но даже приказал положить меня на кем-то принесенные носилки и отнести в госпиталь для военнопленных.

Прямо против меня койка, а над ней табличка. Я хорошо вижу крупные буквы: p, h, l, e, g, m, o, n, e. Но что они значат? Смотрю, а понять ничего не могу.

Всякий день, лишь только забрезжит рассвет, я первым делом бросаю взгляд на таинственную таблицу. Она влечет меня, как пентаграмма, абракадабра, магическая формула. Силюсь разгадать странную комбинацию печатных знаков, но каждый раз убеждаюсь в одном и том же: фрау Алексия почтила меня своим визитом[915].

Это меня пугает, но в то же время и удивляет. Ведь странно, в самом деле: я отчетливо вижу буквы, могу вслух назвать каждую в отдельности, но мне никак не удается сочетать печатные знаки, связать их в единое слово и произнести его.

Наступает 30‐е, утро. Проснувшись в обычное время, первый взгляд по привычке бросаю на абракадабру.

И вдруг, о радость!.. Это случилось как-то неожиданно и мгновенно. Одним-единственным coup d’ oeil[916] я схватываю смысл таинственного буквосочетания.

И вот уже громко и отчетливо раздается мой ликующий голос:

— Phlegmone!

Мой выкрик будит французов и бельгийцев.

— Quoi?[917]

— Phlegmone! — повторяю я радостно и показываю на табличку.

— Si, camerade, phlegmone![918] — приветливо улыбаются мне сотоварищи.

Как только дар речи был возвращен мне, все поняли, что я не француз, не голландец, не бельгиец и не итальянец. Этого оказалось достаточно, чтобы вытряхнуть меня из благоустроенного каменного корпуса в деревянный барак. Его смонтировали из щитов во дворе и оборудовали под русский филиал госпиталя для военнопленных.

Условия в русском бараке значительно хуже, чем в каменных корпусах, предназначенных для пленяг западного происхождения. И все же они чуть ли не идеальны, если их сравнивать с обстановкой в штрафном лагере.

Барак разделен на две совершенно одинаковые половины. Каждая половина состоит из большой палаты, комнаты для сестер, кухни-раздаточной, туалетной и умывальной комнат. Больные и раненые лежат на железных одноярусных койках. Их по 30 штук в одной и в другой палате.

В моей половине барака две медсестры — Нина и Тамара. Это еще совсем юные девушки, студентки-медички 1‐го или 2‐го курса. Обе попали в плен в 42‐м году. Были в лагере, откуда их год назад направили сюда.

Живут они в нашей же половине барака, имеют здесь отдельную комнатку, пользуются рядом льгот.

И Нина, и Тамара — очень интересные, миловидные блондинки. Их можно даже назвать красавицами. Они одеваются со вкусом и так хорошо, что мы порой перестаем в них видеть русских пленяжек и пользуемся в разговоре с ними немецкими обращениями: «Бите шён, швестер Нина! Данке шён, фройляйн Тамара!»[919]

Не могу сказать дурного слова ни о Нине, ни о Тамаре. В общем, это хорошие, умные, славные девушки. Но иной раз посмотришь на них да и вздохнешь невзначай. Ведь вот как чудно устроен мир: стоит дать человеку чуточку власти, чтобы вконец его испортить. А у наших девушек власти очень много, в том числе административной и полицейской. Дело в том, что начальник госпиталя, д-р Кениш, заходит в русский барак раз в неделю на полчаса. Руководство всеми делами он возложил на Нину, которая исполняет у нас обязанности старшей медсестры. Она не злоупотребляет своей властью, но умело использует все ее преимущества. Порой даже кричит и грозится обрушить на нас все напасти. Тамара еще ничего: более скромна и менее криклива. Но на Нину иногда находит какой-то бес: орет, визжит и ножками топочет. Не далее как вчера состоялся концерт в этом роде.

— Сиволапые мужики, — кричала расходившаяся Нина, — грязные свиньи и немытые рыла! От вас нестерпимой вонью несет, как от паршивых козлов. В палате и без того не продохнешь — хоть топор вешай, а тут вы еще курите всякую дрянь. Сил моих больше нет! Вот я доложу доктору Кенишу — он вас всех выпишет из госпиталя.

Никого из нас не радует перспектива быть вновь отправленным в лагерь. Поэтому закусываем губы и молчим.

Но не одна только боязнь выписки из госпиталя сковывает нам уста. Мы молчим еще и потому, что нам по существу нечего возразить Нине. Она, конечно, совершенно права: живем мы в Райше как скоты, в лазню[920] не ходим, курим не фимиам, а всякую пакость. По этой самой причине от нас несет таким «амбре», которое благовоспитанных девушек заставляет воротить свои носики. Да и всем своим доходячьим видом мы можем только оскорбить эстетические чувства наших прелестных фройляйн, их утонченный вкус.

Нина и Тамара очень хорошо относятся ко мне. Мы часто беседуем на разные темы, преимущественно о литературе и искусстве.

Вот уж никогда не мог бы подумать, что Тамара нерусская, а между тем это так: она чистокровная литовка, уроженка Вильнюса. По внешнему виду, манерам и языку ее невозможно было бы отличить от москвички или ленинградки. Она говорит хорошим, правильным, богатым, образным русским языком.

Я ошибся, предполагая в Тамаре медичку. Нет, она филолог. И это хорошо для нее, ибо природа одарила ее совершенно изумительными языковедческими способностями. Тамара полиглот. Кроме родного литовского и любимого русского, она в совершенстве владеет польским, немецким, французским и английским языками.

Тамара прекрасно знает русскую литературу и любит ее. Ценит она также и польскую литературу. Ее отношение к литовскому языку меня немного даже шокировало.

— Литовский язык, — говорит Тамара, — пока еще мало развит, несовершенен, беден. А что можно сказать о литературе? Ее у литовского народа нет, она только-только зарождается. Совсем другое дело русский или польский языки. Они богаты, красивы, гибки, звучны, выразительны. Я уже не говорю о литературе этих народов: она получила всеобщее признание. В наше время никто не станет отрицать, что классическая русская литература поднялась до недосягаемых высот.

— Все это так, но зачем же, Тамара, умалять свой родной язык!

— Я не умаляю, я подтверждаю всем известный факт. Что же делать, если это истина?

Во второй половине барака медсестрами работают Зоя и Рая. Они не столь юны, как Нина и Тамара, но более привлекательны своей сердечностью и добротой. Впрочем, Рае нельзя отказать и в чисто внешних достоинствах, она очень интересна, ее можно даже, пожалуй, назвать красивой.

Я сказал, что Зоя и Рая не юны, но их нельзя назвать перезрелыми девицами: обеим вместе значительно меньше 60 лет. Словом, они на пороге того возраста, который был так мил Онорескому[921].

Зоя и Рая — дипломированные врачи. Они окончили мединституты (первая в Москве, вторая в Киеве) перед войной, попали на фронт, а оттуда в плен.

Рая великолепно владеет двумя западными и тремя славянскими языками: немецким, французским, польским, украинским и русским. Она полукровка: мать ее — украинка, отец — поляк. Но родилась, воспитывалась и училась Рая на Украине, а посему считает себя чистокровной украинкой. Она немножко даже гетьвидмосквистка. Нельзя сказать, чтобы от нее уж очень сильно несло этим, но все же чуточку попахивает. В частности, Рая принципиально не желает пользоваться русским языком, предпочитая ему во всех случаях жизни родной украинский. «Почему? — думал я. — Потому ли, что не знает русского языка? Быть не может. Ведь она окончила мединститут». Однажды я откровенно спросил ее. Вместо прямого ответа Рая заговорила со мной на совершенно правильном русском языке. Это-то и дало мне повод предполагать в ней гетьвидмосквистский душок. Впрочем, душок душком, а душа у Раи хорошая, чистая.

Говорили о злосчастном горе-гореваньице, о каторжной пленяжьей жизни. Вспоминали голод, мор, пытки, расстрелы, побои, издевательства. То один, то другой встревал в беседу, рассказывал о том, что было до госпиталя, а сам думал: что же ждет меня впереди?

Заговорил мордастый верзила Шитиков:

— Все говорят, что плен хуже каторги. Слыхал я это, ребята, не только от вас, но и от других. Вероятно, так оно и есть. Но про себя я ничего такого сказать не могу. Хоть и пленяга я, а только не испытал ни голода, ни холода, ни побоев, ни истязаний. У меня всегда было вволю и хлеба, и масла, и одежки, и обувки. Водились и финики, да не пленяжьи или оккупационные, а настоящие. А получилось это вот как. После окружения шатались мы по белорусским лесам, все хотели к своим пробраться. Похватали нас по деревням и заперли в большущий подвал. Наутро выгнали на площадь и построили драй-унд-драй. Явился какой-то чин, спрашивает: «Есть ли среди вас шустеры[922]?» Я поднял руку.

[Далее отсутствуют две машинописные страницы.]

После обеда в барак вошел доктор Раж. Он начал обход с шустера-хельфера, закончил мной. Минут через пятнадцать после его ухода к бараку подкатил электрокар. Еще через пять минут я был доставлен в ту же палату, откуда две недели назад меня вывезли в русский барак. Французы и бельгийцы встретили меня радостными улыбками.

Начал вставать с койки и самостоятельно передвигаться по палате. Хожу, правда, неверными шагами, цепляясь за койки и стены. Если смотреть со стороны, можно принять за пьяного.

Речевая функция восстановилась почти полностью. Теперь не только прислушиваюсь к разговорам французов, но и сам принимаю участие в них. Много читаю. Книги и журналы беру у французов и бельгийцев. Основное чтиво — «Lecture pour vous»[923]. Это ежемесячник довольно значительного объема, издающийся в Париже специально для военнопленных.

«Lecture pour vous» стоит вне политики, вне времени и пространства. Здесь нет ни одной строчки и ни одного штришка, которые хоть мельком напомнили [бы] о том, что сейчас на полях Европы и Азии льется потоками кровь. На страницах журнала нельзя встретить ни одного современного писателя или поэта. Печатаются все больше классики. С удовольствием читаю и перечитываю «Carmen» Мериме, «Parure» Мопассана, «Colonele Chaubert»[924] Бальзака и др.

Жизнь в госпитале райская по сравнению с лагерем. Палата у нас большая, светлая, теплая. Прямо из палаты ход в ванную и уборную. Железные койки застелены чистыми простынями. Матрац мягкий, одеяло теплое, подушка пуховая. Такая благодать и не снилась мне. Ведь в лагере я спал на голых досках, укрываясь уже давно не греющим хольцодеялом.

Словом, не жизнь, а масленица. Благо кормят прилично (относительно, конечно) и табак всегда есть (им снабжают меня французы).

Живем мы дружно. Особенно близок мне француз Пьер Райль и итальянец Эмилио Штука. Тот и другой студенты-филологи.

Пьер Райль — сорбонист. Его отец был крупным общественным деятелем, заместителем министра просвещения.

Эмилио учился где-то в Ломбардии, кажется, в Миланском университете. Штука — это не фамилия, а прозвище. Швестер Мария говорит, что Эмилио маневрирует своей рукой в лонгете[925], как Sturzkampfflugzeug (сокращенно Stuka)[926]. Отсюда и кличка, крепко прикрепившаяся к Эмилио.

Англо-американцы полностью овладели воздухом. Они летают над Западной Германией как у себя дома. Массированные налеты почти никогда не прекращаются. Во время алярма мы спускаемся на лифте в келлер.

Был налет и сегодня. Американцы сбрасывали тяжелые фугасные бомбы и люфтмины. Стены келлера тряслись, как фанерные, и едва не падали. Выбухи слились в один сплошной гул.

Через два часа узнали результаты налета. Бомбы сбрасывали только на промышленные объекты. Бомбили точно, безошибочно. От Дунлопа осталась лишь груда кирпичей. Стерты с лица земли Хереус, Гуммишуфабрик, Газверк, Крафтверк[927] и другие предприятия. Нет света и воды. Замерла производственная и коммунальная жизнь города Ганау.

Заодно с индустриальными объектами американцы подвергли бомбежке некоторые военные и административно-полицейские учреждения. Разрушены казармы, полицайпрезидиум, гештапо.

Примечательно, что налет был совершен 12 числа 12 месяца ровно в 12 часов[928].

ГОД 1945

R. A. F. достойно отметила русский сочельник. Роскошнейшую «елку» сбросили они на Ганау[929]. Это была воистину «Ночь под Рождество».

После отбоя поднялся на крышу корпуса. Неописуемо красивое зрелище. Феерия. Каждый дом — яркий факел. Слышу шелест языков пламени и идущие откуда-то из глубины (De profundis[930]) стоны догорающих людей. И страшно, и величественно, и отрадно. Я чувствую себя маленьким Нероном.

Бомба упала на один из больничных корпусов — Neubau[931]. Он полностью разрушен. Сгорела Wäscherei (прачечная), а также русские бараки. Другие корпуса (в том числе и наш, хирургический) удалось отстоять, но окон и дверей нигде нет.

Комната д-ра Раж сильно пострадала от бомбежки. Кениш переводит его в другую. Швестер Рут целый день возилась над созданием уюта в комнате. Я помогал ей.

После бомбежки все этажи стали непригодны для жилья. Пользоваться можно только келлером. Здесь-то теперь и разместились все больные и раненые. Очень тесно. Кениш решил произвести разгрузку, выписать всех ходячих. В проскрипционный список попадал и я. Однако д-р Раж хочет во что бы то ни стало задержать меня в госпитале.

Просмотрел несколько годовых комплектов «Lecture pour vous» и лишь один-единственный раз встретил на страницах имя современного писателя. Это Герхарт Гауптман[932]. Ему посвящено до четверти печатного листа текста и несколько фотографий. Автор очерка посетил Гауптмана в его загородном доме и долго беседовал с великим немецким драматургом.

Я с детства люблю Гауптмана, и поэтому мне было приятно узнать, что автору «Ткачей»[933] чужды националистические, расистские, человеконенавистнические идеи. Гуманизм, эллинство (в гейневском смысле слова), гётеанство сквозят в каждой строке, но особенно между строк. Гауптман повсюду противоречит официальной нацистской точке зрения. Так, ортодоксальный гитлеровец категорически отрицал бы какое бы то ни было влияние мировой, а тем более французской культуры на немецкую. Он утверждал бы, что все сокровища мировой культуры (даже Парфенон и Венера Милосская, «Илиада» и «Ифигения в Тавриде»[934]) созданы представителями чистой нордической расы. В противность этому Гауптман все время подчеркивает высокий уровень французской культуры, говорит о своем преклонении перед ней и о ее решающем влиянии на немецкую культуру.

Нет, эллину Гауптману не по пути с иудеем Гитлером. Чтобы не видеть и не слышать, как опоганена нацистами страна философов и поэтов, творец «Потонувшего колокола» ушел в башню из слоновой кости. Окружив себя сокровищами прекрасной Эллады, он пишет трагедии из античной жизни.

Наш госпиталь для военнопленных почти полностью уничтожен во время последних налетов англо-американской авиации. Я говорю «почти», так как подвальные этажи во всех корпусах сохранились в отличном состоянии. В гораздо худшем положении оказались солдатские госпитали. Они разнесены вдребезги. Там даже подвалы засыпаны. Их стало невозможно использовать.

Какой же выход нашло немецкое начальство? Надо сказать, весьма странный: оно решило объединить госпиталь для военнопленных с солдатским госпиталем. То есть де-юре никакого слияния, может быть, и не произошло, но де-факто солдат и пленяг сунули в один и тот же келлер.

Есть под хирургическим корпусом огромный подвал до 50 метров длиной и до 15 метров шириной. Посередине келлера два ряда колонн. Они образует широкий проход. С той и с другой стороны прохода стоят железные койки. Их много, около 100 штук. Правая сторона келлера отведена солдатне — немцам и их сателлитам (венгры, румыны). Левую сторону занимают пленяги — французы, бельгийцы, голландцы, русские.

В госпиталь привезли Каримова. Положили его через две койки от меня. Наша встреча была сердечной. Да и как не радоваться свиданию, если мы почти три тяжелых года провели вместе в этом распроклятом Райше. Большую часть этого долгого срока он занимался в основном тем, что ловко и умело пакостил фрицам. Он всегда был готов помочь товарищам пленягам. Со мной он обычно делился пищевыми продуктами, спикированными у немцев.

На лице Каримова я заметил какую-то скорбную складку. Он необычно мрачен, угрюм, молчалив. Конечно, это не от раны, ибо она пустяковая, совсем не болезненная.

Я расспрашивал Хариса о Дармштадте. Он уклоняется от прямого ответа. Мне это странно, ибо я хорошо знаю, что Каримов какими-то конспиративными путями поддерживает связь с фестхалле, где у меня и у него столько друзей. Я спрашивал о них. Он долго молчит. Потом поднимает груст….

[Следующая страница в рукописи отсутствует.]

Нас разделял коридор из колючей проволоки. Я долго и скорбно смотрел на них сквозь частую сетку штахельдрата, а откуда-то из подсознания лезла неотвязная мысль: «А вдруг это последнее свидание?»

В тот вечер я навсегда простился с ними.

Когда думаю об этом, вспоминаю другую милую тень: юную березку в дальнем углу МАДовского двора. Неведомо кем занесенная в этот истинно тюремный колодец, она, вероятно, давно уже зачахла в клетке из штахельдрата.

Я помню весну 1940 года. Был яркий солнечный день, когда пришла телеграмма от Веры. Три дня спустя принесли письмо от нее. Вера писала о гибели Сережи на Карельском перешейке. Я читал, перечитывал письмо и все же не верил. «Сережа и смерть, — думал я, — две вещи несовместимые. Нет и не может быть какой бы то ни было связи между ними».

Я ждал его изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Мне все казалось: вот откроется дверь и войдет мой бесценный друг. Даже сейчас я не вполне верю в смерть Сережи. Это тем более странно, что Вера сама похоронила незабвенного спутника моих скитаний по пещерным городам Крыма.

Помню, Вера писала: «Хожу на могилу Сережи и, как безумная, читаю Омара Хайяма. Ведь он даже на фронте не расставался с „Рубайят“[935]».

Не забыть мне тех ласковых южных вечеров, когда мы вместе читали Хайяма. Потом мы завели по маленькой записной книжке, куда переписали весь «Рубайят». Эту книжку нашли в нагрудном кармане у смертельно раненного Сережи. Он умирал, шепча рубайи.

И я не расставался со своей записной книжкой. Я пронес ее сквозь огонь фронта, сквозь муки плена. Летом прошлого года Мария попросила у меня «Рубайят». Я перебросил его через штахельдрат. С тех пор они не расставались с Омаром Хайямом.

Погибли друзья, погиб с ними и Хайям.

Напрасно силюсь припомнить хоть один рубай мудрого, мечтательно-элегического, язвительного делателя шатров. Они словно провалились куда-то в бездну подсознания.

Каримова третьего дня выписали из госпиталя, а вчера увезли куда-то из Ганау. Говорят, в Ганновер. Слышал, что всего туда отправили из нашего штрафлагеря 300 человек.

В такие минуты как-то особенно чувствуешь горечь слов поэта: «Одних уж нет, а те далече…»[936]

В тесном коридоре возле «Медико»[937] столкнулся с доктором Раж. Он взял меня под руку и повел к себе в комнатку. Угостил хорошим французским коньяком и крепкой бельгийской сигаретой. Потом полилась задушевная беседа. Мы говорили о России и о Чехии, о докторе Мирославе Тырше[938], о его страстной мечте дожить до славянского ренессанса.

— Знаете что, — признался Раж, — ведь я всегда рвался в Россию. Еще до войны хотел ехать туда учиться. К сожалению, этот план не удалось реализовать. Но все равно я добьюсь своего. Как только кончится война, обязательно отправлюсь в Москву для усовершенствования.

Вошла швестер Рут, а с ней рослый молодой человек, д-р Раж знакомит:

— Мой друг, компатриот и коллега доктор Франтишек Поспишил. Он тоже работает в госпитале, но только в терапевтическом отделении.

Крепко пожали друг другу руки, присели к столу и выпили по стопочке коньяка. Швестер Рут сначала отнекивалась, ссылаясь на служебную дисциплину и на непривычку к питию, но в конце концов пригубила. Потом пошли откровенные дружеские разговоры. Пользовались мы преимущественно тем гибридным русско-чешским арго, который мог возникнуть лишь в пленяжьей среде.

Мои собеседники рассказывали о гнете, испытываемом чехами у себя на родине. В особенно тяжелом положении оказалась интеллигенция. Нацисты стремятся ликвидировать все культурные очаги в Богемии и Моравии, вывести из употребления язык Амоса Коменского[939], заглушить чешское национальное самосознание. Гитлеровцы закрыли вузы в Праге и в других городах Чехии. Они предложили юным чехам учиться в немецких университетах. Однако патриоты ответили бойкотом. Почти во всех крупных городах Чехии действуют подпольные университеты.

Говорили мы также о военных событиях, о надвигающейся на Райш катастрофе, о триумфальном шествии русских, о близкой победе. Слушая наши русско-чешские речи, швестер Рут воскликнула:

— Как, вы понимаете друг друга?

— Да, милая Рут, — ответил Раж, — чехи и русские всегда поймут друг друга.

Я вначале подозрительно относился к швестер Рут, но доктор Раж уверил меня, что она своя. У нее очень миловидное, приятное, располагающее лицо. Немцы про таких говорят: Feine Mädchen[940]. Швестер Рут заметно тянется к славянам и особенно к доктору Ражу. И как она не боится, что ее обвинят в Rassenschamgesetz? Ведь стоит донести какому-нибудь немцу, и кацет обеспечен. Впрочем, я чувствую, что ради Ража швестер Рут готова взойти даже на костер.

Эмилио Штука знает наизусть чуть не всю «Divina Commedia»[941]. Перефразируя надпись на воротах ада, он то и дело повторяет:

Germania e terra ingrata.

Lasciate ogni speranza voi ch’entrate[942].

Мой друг Пьер Райль сказал мне вчера:

— Жорж, вы знаете Пьера Ванена?

— Нет, не знаю. Кто он такой?

— Француз-военнопленный. Его привезли к нам в госпиталь дней пять назад.

— Это тот, что лежит на третьей койке слева?

— Да, да. Тот самый.

— А что вы о нем хотите сказать, Пьер?

— А то, что Пьер Ванен говорит по-русски.

— Вот как! Откуда же он его знает?

— Этого я вам не могу сказать. Но только он говорит по-русски.

— Вероятно, он в той же степени владеет русским языком, как Жан, Марсель, Франсуа и некоторые другие наши друзья. Их «вокабюлер» исчерпывается двумя десятками русских слов: «клеб, вода, здрасвуй, проштай, помала, бистро, дада, давай, я вас люблю» и т. п.

— Судить не могу, потому что не знаю и десятка русских слов. Но я советую вам подойти к Пьеру Ванену и поговорить с ним. Тут-то вы и сможете проверить, насколько он владеет русским языком.

Я так и сделал:

— Parlez-vous russe, M. Pierre? Говорите ли вы по-русски?

— Quoi?[943]

— Я спрашиваю, говорите ли вы по-русски? Пьер Райль утверждает, будто вы знаете русский язык.

Пьер Ванен даже приподнялся на локтях от неожиданности. На его лице недоумение, удивление, изумление. Минуты две прошли в безмолвии, прежде чем с его губ слетело:

— Откуда вы знаете по-русски?

— Что я знаю русский — это не диво. Ведь я русский. Россия — моя Родина. А вот как вы, Пьер, научились говорить по-русски, — это для меня сугубая тайна.

— Сейчас эта тайна разъяснится. Хотя я здесь слыву за француза, но я чистокровный русак. Я родился в Рязани. Моя фамилия Ванин, Петр Ванин. В 1915 году я был учеником 4‐го класса Рязанской классической гимназии. Как-то мы с товарищем проведали, что из Архангельска во Францию отправляется русский экспедиционный корпус. Нам показалось очень заманчивым это морское путешествие на запад. Короче говоря, мне и моему товарищу удалось удрать из дому, пробраться в Архангельск и вместе с солдатами экспедиционного корпуса сесть на пароход[944]. Я стал сыном полка и с тех пор до окончания войны не расставался с корпусом. Когда же наступили мирные времена, я застрял во Франции. С 1919 по 1940 год без перерыва плавал матросом на кораблях. Был чуть ли не во всех странах мира, но, к сожалению, ни разу за 20 лет наш пароход не заходил ни в один русский порт.

— А разве вы не скучаете по России?

— Очень скучал. До войны я несколько раз пытался уговорить жену переехать в Россию. Но жена — она у меня чистокровная француженка — и ее родители и родственники ополчились на меня за это. Пришлось отказаться от него[945]. Ведь у меня во Франции не только жена, но и двое детей — мальчик и девочка. Без них я никуда не поеду. Но подождем, что будет после войны. Вот вернусь из плена, тогда снова обсудим с женой старый вопрос. На сей раз, может быть, она окажется белее податливой.

— А знаете что, Петр… как вас по батюшке?

— Васильевич.

— Небось отвыкли от русского величания… А знаете, Петр Васильевич, что вас все считают французом? Даже у Пьера Райля, Марселя, Жана, Луи и прочих сынов Галлии никаких сомнений в этом отношении не возникает. Да и сама фамилия перестала как-то звучать по-русски. Тут у вас произошла ошибочка во французской транслитерации русского имени. В самом конце фамилии надо было поставить e-muet[946]: Vanine (Ванин), а не Vanin (Ванэн).

— Peut-être, может быть. Но ведь и у вас нет никаких внешних признаков российского происхождения. Я ни разу не пытался заговорить с вами по-русски, хотя вы и лежите через две койки от меня. Почему? Очень просто. Я был убежден, что вы макарони[947].

Когда два зенитчика-венгра внесли его в келлер, он спокойно лежал на носилках. Ни единый стон не вырвался из его груди атлета. Лишь временами он тяжело вздыхал и бормотал никому из нас не понятные слова.

Швестер Мария распорядилась положить его в «солдатский неф» (два ряда колонн посередине делают наш келлер похожим на базилику). Он посмотрел направо, посмотрел налево, увидел по обе стороны от себя типично нордические физиономии и разъярился. С глазами, налитыми кровью, и с пеной у рта он что-то гневно кричал и неистово метался в постели. Если бы не беспомощное состояние этого «сателлита» Райша, он, вероятно, вцепился бы в глотки своих союзников, лежащих на соседних койках. Но он мог только рычать и браниться, ибо американская бомба, упавшая на венгерскую зенитную батарею, раздробила ему все четыре конечности.

Венгр кричал и метался до тех пор, пока швестер Мария (наша старшая сестра) не догадалась перевести его в «пленяжий неф». Он мгновенно успокоился, когда увидел рядом с собой Франсуа Жаро, а за ним все русские, голландские, бельгийские, французские, итальянские лица.

Но стоит немцу приблизиться к койке зенитчика-венгра, как приступ ярости повторяется у него с той же силой. Он отказывается от пищи и лекарств, когда их подают швестер Мария, Рут, Анни, Хелена. Венгр прямо-таки рычит на немок-сестер и норовит ударить их головой в подбородок. Совсем другое дело, когда к нему подойдет пленяга. Зенитчик тотчас же становится тихим и кротким, безропотно глотает все, что с ложечки вливает ему в рот русский или француз, итальянец или голландец.

Он почти все время, без перерыва говорит. Ни днем, ни ночью не прекращается этот каскад чуждых нам звуков. Не понимая слов, мы различаем лишь тональности. Они порой мягкие и нежные, порой суровые и гневные. Ласковые речи, видимо обращенные к родным и близким, то и дело сменяются грубыми окриками.

Пытаясь узнать думы и чаяния венгра, мы заговаривали с ним на всех известных нам языках. Однако наши благие порывы оказались бесплодными: венгр знает только родной язык и ни слова не понимает по-английски, французски, итальянски, голландски, русски, фламандски, польски, чешски, сербски, румынски, словацки, немецки.

— Вот что, — сказала швестер Мария, — я вспомнила, что у меня есть приятельница, тоже медицинская сестра. Она долго жила в Венгрии и свободно владеет венгерским языком. Я попрошу ее зайти к нам в келлер.

Она пришла в тот же вечер. Но лишь из ее уст полилась венгерская речь, как наш мадьяр-зенитчик снова ощетинился и начал просто рычать. Он кричал и ругался до тех пор, пока смущенная приятельница швестер Марии не отошла от койки.

— Что он говорит? — спросили мы.

— Он ничего не говорит, — ответила она, — он только бранится. Я подошла к нему и спросила: «Нет ли у вас каких-либо пожеланий или просьб? Может быть, надо написать письмо родным или близким?» Но вместо ответа он стал меня ругать самыми последними словами. Разве я или швестер Мария виноваты в том, что он страдает? Мы хотим облегчить его муки, а он, отвергая помощь, обрушивает на нас поток самых отвратительных ругательств.

Она ушла.

В ту же ночь венгр умер.

Из цухткацета поступил к нам голландец Ван Эккерс с диагнозом «флегмона». Его привезли два эсдэковца. Кивнув на прощание, они обещали, что не забудут его и дней через десять заедут за ним. Голландец без восторга принял их обещание.

— Ах, если бы они меня забыли, — повторяет он часто, — навсегда забыли бы меня!

Ван Эккер — щуплый сорокалетний блондин среднего роста. Он почти всегда молчит. На вопросы отвечает односложно. Впрочем, он редко понимает смысл вопросов, с которыми обращаются к нему русские, французы, итальянцы, немцы. А так как в нашем келлере сейчас нет второго голландца, то переводчиком служу я. Мы друзья с Ван Эккером, вместе работаем по уходу за помещением и по обслуживанию раненых пленяг.

Ван Эккер — дипломированный танцмейстер. Он гордится тем, что у него три диплома: голландский, бельгийский, французский. В Амстердаме его школа танцев пользовалась лучшей репутацией, считалась самой фешенебельной. Ее посещали представители высшего круга. В школе изучали хореографию, салонные и западные танцы, характерные танцы, пляски многих народов (в том числе и русских). Так рассказывает об этом сам Ван Эккер.

— Я благоденствовал в ту пору. У меня была большая и хорошо обставленная квартира. Одевался я всегда по последней моде. Были у меня деньги, были сбережения. О питании и говорить нечего. Стол у меня был самый роскошный, самый утонченный. Я ни в чем не нуждался. А разве я так выглядел, как сейчас? Нет, тогда я был здоровым, крепким, сильным, стройным, цветущим человеком… Так жил я до 1940 года. Но вот пришли немецкие оккупанты. Они запретили танцы, закрыли мои школу. Летом прошлого года на мою амстердамскую квартиру неожиданно нагрянули гештаповцы. Обнаружив несколько танцующих пар, они сочли их подпольщиками, заговорщиками, участниками движения Сопротивления.

Все мужчины были арестованы и походным порядком отправлены в Германию, в цухткацет.

Провожали д-ра Вацлава Ража. На прощанье он крепко пожал мне руку. Я горячо благодарил его за спасение.

— Что вы, что вы, — смутился он, — моей заслуги тут нет. Не меня вы должны благодарить, а свою «добрую натуру».

Он, конечно, неправ. Натура натурой, а попади я не к нему, меня уморили бы. Раж добился того, что я без промедления был отправлен в операционную. Он собственноручно оперировал меня, все время следил за ходом болезни, старался создать наилучшие условия для такого тяжелого больного, каким был я. Кроме того, д-р Раж на целых 1½ месяца сверх срока задержал меня в госпитале. Он добился этого благодаря своему влиянию на д-ра Кениша.

С отъездом Ража уйдет почва из-под ног. Дня три или самое большее неделю полежу, а там все равно выпишут.

Что тогда?

Снова проклятый штрафлагерь с его вахманами, полицаями, Фусом, террором, голодом, грязью.

А может быть, и того хуже: Тот лагерь.

Так-то вот и лежим мы друг против друга: у одной стены «чистая» солдатня, у другой — «нечистые» пленяги. Где-то посредине должна бы проходить пропасть. Однако ее почему-то нет. Ни реальной, ни символической. Нет также каких-либо явных признаков вражды, антагонизма. Фрицы даже не пытаются козырять перед нами своим расовым превосходством. Их нордическое сознание опустилось ниже нуля. Они стали очень скромными и, пожалуй, даже несколько заискивают перед «унтерменшами».

В чем дело? Чем объяснить эту перемену?

Тут много думать не надо, чтобы найти правильное объяснение. Ныне фронтовик стал уже не тот. Сейчас он шибко упал духом. Пока он в строю, еще как-то держится, но как только попадает в госпиталь, мигом разлагается морально. Теперешний фронтовик настроен крайне дефетистски, пораженчески. Он понимает неизбежность гибели Райша и покорно ждет ее.

Лежащий на левом фланге ефрейтор Фриц Краузе недавно сказал:

— Скоро конец. Чем скорее, тем лучше.

В другой раз унтер-офицер Вернер Фишер шепнул мне:

— Русские подходят к Берлину. Нашему командованию никакими силами не удержать столицу. А там и конец.

— Что вы, камрад Фишер, — иронизировал я, — у фюрера есть такой могучий помощник, как генерал Власов. Этот со своими христолюбивыми роашниками спасет Райш.

— Что такое Власов? — с гримасой презрения возразил мне Вернер Фишер. — Он не стоит даже того, чтобы называть его вслух. Ведь это обыкновенный предатель. Не помню, где читал я про одного знатного поляка, несколько раз переменившего веру. Он менял ее смотря по тому, какому государю служил. В свите русского царя он был православным, при дворе прусского короля — лютеранином, в серале турецкого султана — правоверным магометанином. Генерал Власов не лучше этого поляка. Почти каждый фронтовик поет сейчас дифирамбы русским! О, русские — хорошие, замечательные люди. Я много их видел и навсегда сохраню самые приятные воспоминания о них.

Да, по всему видно, что нордический дух падает, смердит и разлагается.

Я не могу сказать дурного слова о наших медсестрах. Особенно нравится мне одна хорошая черта, присущая всем им: у них нет любимчиков. Одинаково добросовестно и пунктуально обслуживают они всех и каждого из раненых пленяг, независимо от цвета их глаз. Как это ни странно, нам они уделяют не меньше внимания, чем немцам.

Швестер Мария приветливо улыбается всем пленягам, но особенно симпатизирует мне и голландцу Ван Эккеру. Правда, мы ей очень помогаем в роли «братьев милосердия», ухаживаем за тяжелоранеными пленягами. Швестер Мария никогда не забывает снабдить русских, французов, итальянцев, голландцев добавкой. Она рассуждает так: немецкие солдаты получат «пакет», а где его возьмет пленяга?

О швестер Рут я уже говорил. Она не просто дружелюбно и приветливо, а прямо-таки сердечно относится к нам. Я у нее даже заметил какое-то влечение к славянам. Да и лицо у швестер Рут скорее славянское, чем немецкое.

Молоденькая швестер Анни — типичная немочка добрых старых времен. Хотя она и сильно косит, но это нисколько не портит ее приятного лица, швестер Анни мягкая, чуткая, сентиментальная девушка. Она не отходит от тяжелораненых и умирающих, не делая различия между русскими, немцами, французами, итальянцами. Слезы так и льются у нее из глаз, когда она видит их страдания.

Совсем другой склад характера у швестер Хелены. Она нравится мне своим удивительным спокойствием, молчаливостью, внутренней собранностью, уравновешенностью, сосредоточенностью и смелостью. Никогда ни у одной женщины я не встречал такой силы воли, такого самообладания. Во время самой крупной бомбежки, когда другие сестры дрожат от страха, она спокойно сидит на стуле и вышивает или вяжет. При этом у нее не дрогнет ни один пальчик, ни один мускул на лице. Другие просто замирают от ужаса, а у нее нельзя заметить и тени волнения. А ведь ей недавно только исполнилось 18 лет.

Морис уже второй месяц лежит неподвижно на спине. У него правая нога на вытяжении. Лежит он спокойно, говорит мало, больше думает.

Вчера вечером швестер Мария заметила у него слезы. Морис не стонал, не рыдал и даже не вздыхал, но слезы капля за каплей сочились из глаз и растекались по щекам.

— О, арме юнге! — сказала швестер Мария. — Фраген зи маль, херр Гюрджи, об хат эр хаймве?[948]

— Авэ ву, камарад Морис, шагрэнь, маль дю пэйи?[949]

— Owey![950] — с каким-то глухим стоном вырвалось из груди юного француза. Слезы ручьем полились из глаз. Сердце так и защемило у каждого из нас.

— Nostalgie. Mal du patrie[951].

Нет, в подлунном мире не найти ничего сильнее этой боли.

Бомбят непрерывно.

Наши подходят к Берлину. В «Völkischer Beobachter» передовая об обороне столицы Райша. Автор пишет: «Берлин не будет взят русскими, если население столицы проявит организованность, дисциплину и стойкость. Берите пример с ленинградцев. Наши войска стояли у самых ворот Ленинграда, но нам так и не удалось его взять. Почему? Да потому, что местные власти и граждане этой бывшей столицы России сумели сплотиться и создать мощную оборону».

Сегодня, 1 марта, выписали из госпиталя. Ходил по келлерам, сердечно прощался с друзьями.

У Зои и Раи настроение ультрапессимистическое. Они уверены в своей скорой гибели.

— Что вы, друзья мои, — успокаиваю я их, — сейчас нет никаких оснований для пессимизма. У меня эсхатологическое настроение было в 41‐м году, да и то недолго. А теперь я уверенно, бодро, смело смотрю в будущее.

А вот у швестер Рут настроение прямо-таки эсхатологическое. Вид у нее болезненный, усталый. Она едва не плачет.

— Это безумие — продолжать сопротивление. Мы должны выбросить белый флаг. Надо выйти всем на улицу, как это сделали кельнские женщины, и потребовать безоговорочной капитуляции.

— Вы правы, швестер Рут. Однако не забудьте и о том, как жестоко Гитлер с ними расправился.

Д-р Франтишек Поспишил крепко пожал мне руку:

— Скоро конец!

Во двор я вышел вместе с Ван Эккером. Там нас уже ждали вахманы. Они развели нас: его увезли в цухткацет, меня в штрафкацет.

И вот тот же самый барак со всеми его атрибутами: грязью, вонью, клопами, блохами, матом, голодом, криком и руганью вахманов, побоями. Когда же будет конец этой нечеловеческой жизни!

Чем хуже дела у фрицев, тем лучше становится их отношение к пленягам. Парадоксально, но факт.

Стоит только посмотреть на наших вахманов, полицаев, форарбайтеров. Да их просто узнать нельзя. Самые хищные из этих стервятников превратились, можно сказать… ну, если не в голубков, то, во всяком случае, в петушков. В зверюге Рыцаре, всегда безжалостно терзавшем пленяг, внезапно прорезались (чудеса, да и только) какие-то внешние черты всамделишного рыцарства. Он теперь почти не дерется, редко ругается, сквозь пальцы смотрит на уклоняющихся от работы, на маскирующихся, которых сейчас тьма-тьмущая. Чует, стерва, что Райшу приходит капут.

Кормят нас сейчас хуже: 150 граммов хольцброта и 2–3 маленькие картофелины. Давно бы все, конечно, сыграли в ящик, если бы не вера в близкую гибель Райша.

Алярм почти никогда не прекращается. Особенно часто и успешно англо-американцы бомбят железнодорожные пути, дугой охватывающие наш штрафлагерь. Сейчас нацистские власти используют пленяг почти исключительно на восстановительных работах: мои товарищи засыпают воронки, укладывают шпалы, укрепляют рельсы. В общем это сизифова работа[952]: едва фрицам часам к 16‐00 удастся чуточку исправить дорогу, как в 17‐00 вновь налетают американские самолеты и от плодов нашего подневольного труда остается только пшик. Впрочем, нас это нисколько не печалит. Пусть бомбят на здоровье. Чем больше, тем лучше. Тот день, когда в клочья разлетится Немечина, будет счастливейшим днем нашей жизни.

С неба, как хлопья снега, падают листовки. Ребята подбирают и пачками приносят мне. Я в курсе всех новостей. Последние сообщения: прорыв под Ремагеном, Мозель форсирован, 360 американских танков идет на Майну[953].

Меня безвыходно держат в бараке, на работу не гоняют. Не сегодня, так завтра решится моя судьба. Если в ближайшие дни не будет прорыва под Франкфуртом-на-Майне, тогда неизбежно мое путешествие на край ночи, в Тот лагерь.

Днем 12 марта кривоносый вахман Краузе комически расшаркался передо мной:

— Ишь гратулире херцлишь, майн либер херр Гюрджи![954] Завтра вас направляют для отдыха и лечения в кранкенлагерь. Желаю хорошо поправиться.

Ехидная скотина этот Краузе. Какая злая ирония. Так шутить может только палач. Впрочем, чего же можно ждать от представителя почтенной «научно-исследовательской» корпорации, именуемой «Sicherheitdienst»[955].

Итак, завтра в Тот лагерь.

Давно уже этот дамоклов меч висит надо мной. Я всегда чувствовал его незримое присутствие, но как-то хотелось верить в возможность увернуться от удара. И вот волосок перетерся, и меч упал. Неужели это конец? Быть не может. Нет, не наступил еще миг, когда под шорох падающего занавеса некто в черном торжественно возглашает за сценой: «La comedia finita!»[956] Комедия не окончена, ибо не пройдены еще все круги Райша.

Вечером товарищи успокаивали меня:

— Ничего, Георгий, не волнуйтесь, не переживайте. Все обойдется. Нам надо продержаться дней 5–7. Не больше. А там капут фрицам. Райш полетит в тартарары.

Все это логично и убедительно. Но столь же логично и другое соображение: не надо много дней, чтобы угодить прямехонько в пасть современного Молоха. Ведь путь из Штербенлагеря[957] в жерло кремационной печи измеряется не днями, не часами, а минутами.

Рано утром 13 марта поволокли в Тот лагерь. Он расположен в лесу под Франкфуртом-на-Майне. С первого взгляда лагерь не производит впечатления чего-то ужасного. У него, пожалуй, вполне благообразный вид, если только этот эпитет можно применить к четырем блокам, окруженным штахельдратом. Я бы сказал даже, что внешне он ничем не отличается от обычного лагеря для военнопленных.

Впрочем, небольшое отличие есть. Что там за клубы дыма кучерявятся над верхушками буков? Может быть, это военный завод, спрятанный в чаще от взоров воздушных разведчиков? Увы, совсем не то. Это трубы крематория, днем и ночью чадящие над лесом, где каждый кустик напоен слезами юного Вертера[958].

Но можно ли в этот час говорить о каких-то там слезах! Ведь самые горькие и лучшие из них, даже те, которые пролиты благородными героями сентиментального века, чуть ли не на сто процентов состоят из воды. Другое дело вот этот дым над крышами Штербенлагеря. Вместе с неперегоревшими частями углерода он возносит к небу тучи пепла от сожженных доходячих тел. Кто знает, сколько десятков тонн этого праха уже разнесено ветром по всей планете.

Так думал я, завидев густой черный дым над верхушками буков. Между тем мой итинерарий[959] подходил к концу. Со скрипом открылись ворота и вновь захлопнулись за мной. Я невольно оглянулся на этот звук и вспомнил слова, всюду преследовавшие меня в злосчастном году. Сердце сжалось от ужаса, впавшие глаза бегали по сторонам, а посиневшие губы силились прошептать: «Lasciate…», но замирали на полуслове. Да, я загнан в угол, на самый край ночи, в страну Эреба[960], откуда нет возврата.

С этой зловещей мыслью в голове, с тяжелым чувством на сердце вошел я в барак. Боже ты мой, с чем сравнить страшную картину, представшую глазам? Да тут недостало бы фантазии великого Данте. Я, кажется, единственный живой среди этих трупов и полутрупов. Тут почти невозможно обнаружить ходячего доходягу. Основную массу населения этого страшного лагеря (если только скопление полумертвецов можно назвать населением) составляют те, кто уже потерял способность самостоятельно переходить из горизонтального положения в вертикальное.

Чем болен вот тот Доходей Доходеич[961] с мутным взглядом и хриплым дыханием? Спрашивать бесполезно. Он едва ли понимает характер своего заболевания. Да и к чему тут вопросы, когда и так все ясно? Историю его болезни можно рассказать в двух словах: «Жила-была в Райше коняга-пленяга. Долго и трудно тянула она непосильный груз и вдруг упала. Сколь ни нахлестывал ее хозяин, но так и не смог поднять на ноги. Тогда он пнул ее в пах и сказал: „Кормить и лечить тебя больно накладно. Отправляйся-ка ты на живодерню!“» Вот и вся недолга. Таким путем и попали эти доходяги в Тот лагерь. А кто попал сюда, тот выйдет отсюда только через жерло кремационной печи.

«Lasciate…».

Питание и санитарно-бытовые условия здесь хуже, чем где бы то ни было в цухткацете. Почти все доходяги спят на голых досках. Редко у кого есть штрозак[962]. Кормят микроскопической порцией хольцброта (не более 100 граммов) и баландой из гнилой капусты. Словом, здесь все делается для того, чтобы ускорить отправку доходяги в крематорий.

Разумеется, не может быть речи о каком-нибудь уходе за больными. Да и кому они нужны, кто станет о них заботиться! Так называемые санитары (они из пленяг) фактически выполняют роль зондеркоманды. Поминутно можно видеть, как они вытаскивают из блока мертвые (бывает, что и живые) тела. Правда, есть у них и более приятная обязанность: разносить пищу. Зондеркоманда ревностно исполняет эту гуманную функцию, тем более что она приносит немалую выгоду: львиная доля хольцброта остается в руках санитаров.

— Послушайте, ребята, что вы делаете? Ведь вы последний кусок вырываете изо рта товарища. Надо же думать не только о себе, но и о других!

— Пусть каждый думает о себе. Тогда всем будет хорошо. А что касается вот этих доходяг, так зачем им хлеб. Ведь все равно завтра или послезавтра их свезут в крематорий. Хлеб живым нужнее, чем мертвым. Да и тебе-то дня через три-четыре он не понадобится вовсе.

Шутники, ей-богу. Ну, ни дать ни взять — шекспировские могильщики.

В эту долгую ночь я так и не сомкнул век. Не потому, конечно, что ложем мне служили голые, сучковатые, плохо обработанные доски. И не пустое брюхо лишило меня сна. За три года каторжной жизни в Райше я привык и к жесткой койке, и к скудной пище. Сами по себе они никогда не возмущали мою душу и почти не пробуждали никаких мыслей или эмоций.

Нет, причина моей бессонницы совсем иная. Тяжелые впечатления дня — вот что не давало ни минуты забвения, покоя. Слушая предсмертный хрип доходяг, отходящих в лучший мир, я думал о том, что завтра их неостывшие тела, брошенные на железные тележки, с грохотом вкатятся в жерла печей. И не пройдет, быть может, двух-трех дней, как и меня по той же самой огненной дорожке прокатят на небеса…

Тут ход моих мыслей был неожиданно прерван, потому что окна блока внезапно загорелись, засияли ярким светом. Я сразу же распознал причину этого явления: королевские воздушные силы, сочтя наш Тот лагерь за военный завод, развесили вокруг него китайские фонарики.

Когда мы выбрались из блока на лагерную площадь, она была уже полна. Здесь и там кучками стояли доходяги и, задрав головы к небесам, любовались нарядной «елочкой». Она искрилась, лучилась, сверкала, сияла всеми цветами радуги и даже медленно поворачивалась вокруг своей оси. Что и говорить, торжественная феерия!

Этот восторг любования я прочел в глазах всех доходяг. Даже самые безнадежные из них, казалось, как-то загорелись и оживились. Я думаю, в этот миг они верили в чудо, в то, что фестиваль королевских воздушных сил спасет их от гибели во чреве раскаленной печи.

Они оказались правы, эти morituri[963]. Английские бомбы, погубившие в эту ночь десятки доходяг, многим из нас спасли жизнь. А случилось это так. Ярким пламенем пылали блоки, и вокруг бушевало море огня. Беспомощно озираясь по сторонам, я услышал вдруг за спиной грохот.

Это рухнули охваченные пламенем ворота лагеря. Тотчас же толпа ринулась в образовавшийся пролом. Никто не пытался нас задержать, ни единый выстрел не прозвучал нам вслед. Дело в том, что вахманы и их начальники, до смерти напуганные бомбежкой, даже и не пытались выглянуть из келлеров и бункеров.

Итак, я снова на свободе. Надолго ли?

Всю ночь бродил в лесу. На рассвете услышал гомон голосов. Притаившись в кустах, осторожно выглянул. Оказалось, что я выбрался к автостраде. Она была вся запружена народом. Толпы женщин, детей и стариков брели па дороге, толкая перед собой груженые тележки, тачки, велосипеды, детские коляски. Все эти люди безостановочно двигались почему-то в одну сторону, куда-то на восток.

Может быть, подойти ближе, вмешаться в толпу и вместе с ней бродить по свету? Нет, это рискованно, опасно. Можно легко попасться в лапы гештаповских ищеек, шныряющих, вероятно, в этом людском потоке.

Я повернулся спиной к автостраде и вновь углубился в лес. По правде сказать, очень хотелось есть, но, кроме травки и каких-то ранних цветочков (не мастер я их различать), ничего съедобного нигде не было. За неимением других деликатесов питался цветочками, листочками и травкой.

Срывая на одной большой полянке цветочек, наткнулся на листок бумаги. Развернул: приказ генерала Эйзенхауэра от 14 марта 1945 года. Вот краткое содержание приказа: «Города Манхайм-Людвигсхафен и Франкфурт-на-Майне с прилегающими к ним территориями объявляю зонами смерти. Приказываю воздушным силам союзников смести их с лица земли. Гражданскому населению предлагаю в течение пяти дней покинуть указанные города и удалиться за пределы зоны смерти, обозначенной на прилагаемой карте».

Так вот в чем дело! Теперь понятно необычайное волнение на автостраде. Это беглецы из Франкфурта-на-Майне, бредущие бог весть куда.

Сунув листовку в карман, пошел дальше. Солнце начало уже склоняться к горизонту, когда я выбрался к железной дороге. Гляжу: станционных зданий нигде нет, а почему-то стоят тут два товарных поезда. Всюду на путях копошатся люди, а вдоль полотна похаживают солдаты с автоматами. Когда получше пригляделся, то понял, что копошатся пленяги, а охраняют их «желтопузики».

Надо бы спрятаться, да очень хочется есть. А вдруг оба поезда набиты колбасами да окороками? То-то был бы пир на весь мир. Нет, уходить нельзя. Подождем маленечко. Авось подвернется какой-нибудь удобный случай.

Где-то вдалеке проревели гудки: алярм. Не прошло и минуты, как налетели самолеты. «Желтопузики» и вахманы согнали пленяг с железнодорожного полотна и удалились с ними в лес. Ну, теперь пора вступать в действие мне.

Я подбираюсь к одному из поездов, срываю пломбы с нескольких вагонов, но не нахожу ничего, кроме чемоданов и ящиков с немецким барахлом. На кой мне ляд оно сейчас? Лишь в одном вагоне нахожу несколько мешков с собачьими галетами. Вот это здорово! Набиваю ими карманы, кладу за пазуху и, конечно, в рот.

Между тем раздается сигнал энтварнунга, и «желтопузики» возвращаются к поездам. Я не успеваю выскочить из вагона и скрыться в лесу. Немцы обнаруживают сорванные пломбы и начинают поиски виновника. Что делать? Надо как-нибудь ретироваться.

Выскакиваю из вагона и бегу поперек железнодорожного полотна по направлению к лесу. «Желтопузые» за мной. Правда, их только двое. Потом остался только один. Он-то и настиг меня у самой опушки леса.

Пригрозив расстрелом при попытке к бегству, «желтопузый» повел меня куда-то вдаль от поездов. Уж не кончать ли, в самом деле?!

Не прошли мы и двух километров, как я услышал крик за спиной:

— Хальт![964]

Я обернулся и… опешил от неожиданности. Это был Рыцарь — самый жестокий из вахманов штрафлагеря.

— Херр Гюрджи! Ист дас вар?[965]

Глаза Рыцаря приветливо смотрят на меня, на лице широкая улыбка. Можно подумать, что он действительно рад неожиданной встрече.

— Комм мит![966] — говорит он и тянет меня за руку к себе. Но «желтопузик», крепко вцепившись мне в плечо, ни за что не хочет расстаться со своей добычей.

Разгорается спор. К Рыцарю спешат на выручку еще два вахмана из штрафлагеря. Под давлением превосходящих[967] сил противника «желтопузик» вынужден уступить и отступить. Махнув рукой с досады, он удаляется восвояси.

Лишь два недолгих дня прошло с тех пор, как меня увезли из штрафлагеря в Тот лагерь. И вот я снова здесь, в том же самом блоке штрафлагеря и даже на той самой койке.

Моих товарищей по блоку каждый день гоняют (иногда возят) на железную дорогу. Они должны восстанавливать то, что непрерывно разрушают англо-американские самолеты. По всей 17-километровой дистанции пути от Франкфурта-на-Майне до Ганау разбросаны группы наших пленяг, работающих под охраной «желтопузиков» и вахманов штрафлагеря. Вот почему встреча с Рыцарем вовсе не была столь случайной и удивительной, как это казалось мне вчера.

Удивительно другое. Вырвав меня из рук «желтопузика», Рыцарь фактически спас мне жизнь. Но зачем он это сделал?

Странным мне кажется и то обстоятельство, что ни Рыцарь, ни другие вахманы даже и не замахнулись на меня ни разу. Наоборот, они были столь дружелюбны, любезны и заботливы, что организовали мне мягкую подстилку в «Круппе»[968].

И вот, наконец, привезли в штрафлагерь. Я был уверен, что меня сразу же впихнут в чистилище, то есть в карцер. В нормальных условиях так бы это и было сделано. Но тут произошло какое-то экстраординарное нарушение священного фашистского статута: вместо заключения в целле вахманы торжественно ведут меня в барак и устраивают на одно из лучших мест.

— Ребята, — говорю я, — что это они такие хорошие, такие ласковые стали? Или это только мне кажется?

— Нет, они и в самом деле теперь прямо-таки шелковые. Порой даже лебезят перед нами. Чуют скорый конец Райша, вот и стараются замолить свои грехи.

Ребята принесли мне американскую листовку. Она на немецком языке. Вот ее содержание: «После объявления Франкфурта-на-Майне зоной смерти началось паническое бегство немцев из этого города и из его окрестностей. Огромные толпы людей движутся по всем дорогам на восток. Наши джебосы (Jabos)[969] непрерывно летают над этими людскими потоками и контролируют движение. Пока самолеты не сбрасывают бомб на беженцев и не обстреливают их из пулеметов».

Это было в ночь с 18 на 19 марта. Меня разбудил то ли немецкий, то ли союзный самолет. Он гудел где-то высоко над головой и долго-долго носился над сонным городом.

Вдруг взрыв, другой, третий. Койка затряслась, ходуном заходил барак. Я быстро оделся и, накинув на голову хольцодеяло, вышел на аппельплац. Поглядел вдаль: город весь обведен гирляндой фонарей, а в центре круга разноцветными огнями играет «елочка».

Ну, Ганава-канава, держись! Наступает твой последний час!

Наш лагерь в стороне от «елочки» и фонарей. Это значит, что ему не угрожает непосредственная опасность. Но рядом проходят автострада и железнодорожная магистраль, недалеко расположены аэродром и боевые склады, казармы и танкодром. Бомбы, адресованные этим объектам, могут вольно или невольно влететь в штрафлагерь.

Где-то совсем рядом взорвалась фугаска. Мощная воздушная волна, чуть не опрокинувшая меня на спину, вырвала из рук хольцодеяло, сорвала с головы берет и повязку. К счастью, они не успели далеко улететь. Не прошло и пяти секунд, как ребята со смехом передали мне по конвейеру все унесенные взрывной волной предметы.

В Ганау ад кромешный. Никогда еще город не испытывал такой страшной бомбежки, хотя во время предыдущих налетов он был разрушен почти на 100 процентов. Бомбы сыпались градом, лились дождем. Феерическое представление, в котором участвовало несколько сот летающих крепостей, длилось около 40 минут[970].

Когда канонада смолкла и страсти утихли, пошли гурьбой в обход по лагерю. Впрочем, достаточно было беглого взгляда, чтобы дать точную оценку результатов бомбежки. Все деревянные бараки разнесены в щепы. Каменный блок пробит насквозь вагонным колесом. При этом тяжело ранен Павло. Других жертв не было, если не говорить о мелких ранениях и контузиях.

Но самый главный результат обхода: на северной стороне взрывная волна повалила столбы с колючей проволокой и образовала открытый проход. И вот толпа пленяг широким потоком стала выливаться из штрафлагеря и растекаться по всему окружающему пространству. Одни отправились в лес, другие — в город Ганау, а третьи — на пикировочные операции в район разбомбленной товарной станции.

В лесу набрел на Зою, Раю, Тину, Нину и других друзей из госпиталя для военнопленных. Встреча была радостной, сердечной.

Недолго мы топтались по лесным тропам и полянам. Посовещались, поспорили и решили идти всем скопом в Ганау. Пришли и убедились, что поступили правильно. Города больше нет, он полностью уничтожен и лежит во прахе или, как говорят немцы, im Schutt und Asche gelescht[971].

Ганау сейчас выглядит хуже, чем Чуфут-Кале или Мангуп-Кале[972]. Там хоть есть глубокие борозды дорог, ведущие из крепости и в крепость. Здесь же вся территория города засыпана равномерным слоем мусора, обломков зданий. Совершенно невозможно определить, где тут проходила улица, а где стояли дома. Среди этой мертвой равнины редко можно заметить чудом уцелевшую колонну или часть обрушившейся стены. Словом, по милости американского бога войны (у них в этой роли подвизается авиация, а у нас артиллерия) город стал образцовым покойником. Да будет земля тебе пухом, моя разлюбезная Ганава-Канава, место моего злосчастного экзиля! Requiescat in pace![973]

Помню, кто-то из наших пленяг сказал однажды немцу, расхваливавшему прелести родного города: «Тоди твий штадт шен и гут, колы вин капут!»[974] Сколько правды, сколько подлинного эстетического чувства в этих словах. Не знаю, как другие, но я люблю мертвые города Райша.

Мертвые города хороши еще и в том отношении, что в них, как правило, отсутствуют власти. Да и зачем они там, где нет живых людей и где все дома сровнены с землей? Нет никаких властей и в Ганау. Бецирксляйтер со своей свитой, гештапо, полиция, бургомистр, прочие административные и судебные учреждения выехали за пределы Ганау. Они обосновались в окрестных поселках и оттуда вершат судьбами округа. Ни один рогатый шупо даже и не заглядывает на развалины города, потому что здесь нечего делать.

Жителей в Ганау почти что не осталось совсем. Редко-редко откуда-то из-под земли осторожно выползает немец и, пробежав два-три десятка шагов, скроется в соседней норе. Это местные троглодиты. Неудобства вольной жизни они предпочитают всем благам современной цивилизации, высшим выражением которой являются, как известно, такие организации, как SS и SD.

Мы тоже разбрелись по подвалам, предварительно расчистив и замаскировав входы и выходы. При этом пришлось вытащить и схоронить десятка два немецких трупов. Главные преимущества подземной жизни — полная свобода и обилие пищи. Дело в том, что в немецких подвалах мы нашли quantum satis[975] картофеля и овощей. Кроме того, ребята обнаружили в немалом количестве консервы, колбасы, ветчины и прочую снедь. Словом, пищей мы сейчас обеспечены.

Немцы-троглодиты утверждают, что во время бомбежки 19 марта погибло 14 тысяч ганаусцев. Они все задохнулись в подвалах, ибо входы и выходы из них были засыпаны мусором и обломками обрушившихся домов.

14 тысяч — это немалая цифра. По официальным данным до войны в Ганау было около 40 000 жителей. Перед последней бомбежкой в городе оставалось приблизительно 25 000 тысяч (7 погибло, 8 тысяч эвакуировалось в «безопасные места»). Сейчас в Ганау не более 5–6 сотен немцев, ведущих такой же троглодитский образ жизни, как и мы.

Кстати, о бомбежке 19 марта: вчера ребята принесли мне американскую листовку на немецком языке. Вот ее содержание: «После объявления Франкфурта-на-Майне зоной смерти оставшееся в городе немногочисленное население с ужасом ожидало исполнения приказа генерала Эйзенхауэра.

Ночью они услышали шум авиамоторов. В воздухе появилось свыше 1000 „Летающих крепостей“[976]. Однако самолеты пролетели над Франкфуртом и сбросили бомбы на Ганау».

Джебосы (Jabos) летают круглосуточно. Мы к ним привыкли, как к необходимому атрибуту жизни. Они непрерывно сбрасывают бомбы на казармы, аэродромы, склады, мосты и другие военно-стратегические объекты.

Слухи: занят Дармштадт[977]. Скоро будут здесь.

Ходят слухи, что занят Ашаффенбург. Значит, нас обошли. Американцы уже на том берегу Майны. Сейчас идут бои за переправу. Руины города усиленно обстреливаются, так как немцы используют их в качестве оборонительных рубежей, артиллерийских позиций.

Артиллерийская канонада не прекращается. Опасно высунуть нос из подвала. Впрочем, русаку на все ровным счетом наплевать. Не успеешь оглянуться, а он где-нибудь уже разжег костер и варит картошку. Немного поодаль другой русак поджаривает на огоньке ветчину. Подходят немецкие солдаты-фронтовики:

— Прячьтесь! Увидят эсдэковцы, устроят на вас облаву. Тогда вам конец. Лучше хорошенько спрячьтесь. Мы сами рады были бы забраться в какой-нибудь ферштек, да нельзя. Приказ есть приказ. Приходится тянуть лямку.

Однако слова не действуют на наших ребят. Они продолжают бегать по руинам, разводить костры, шакалить.

Ночью канонада немного стихла. Фольксштурмовец сказал:

— Американцы были уже здесь, но мы их прогнали.

Видно, ами[978] — неважные вояки. Немцы располагают здесь очень скудными силами. В основном это фольксштурмовцы. Воевать они не хотят и ждут лишь момента, чтобы спрятаться. Американцы же вдесятеро сильнее. Но они пасуют, как только почувствуют малейшее сопротивление со стороны немцев.

Рано утром 26 марта нас разбудил сильный крик:

— Хлопцы, облава! Нас окружают!

— Кто, кто, Ивашка?

— Эсэсовцы и фолькштурмовцы. Выкуривают нашего брата из келлеров и строят в колонны. Хотят куда-то гнать. А куда? Ой, лихо нам, хлопчики! Чует мое сердце, что они готовят нам расстрел.

Выглянув наружу, мы убедились в справедливости слов Ивана Гончаренко. Кольцо блокады, постепенно смыкаясь и суживаясь, все ближе подступало к нашему убежищу. Вооруженные автоматами эсэсовцы и фолькштурмовцы то и дело выводили из близлежащих нор троглодитствующих пленяг и гнали их на дорогу.

— Каюк, ребята! Спасайся кто может!

Но спастись уже нельзя, потому что все пути отхода отрезаны. Остается только поглубже забиться в норы и ждать.

Не прошло и получаса, как над сводом келлера послышался тяжелый топот нескольких пар ног, обутых в кованые сапоги. Затем кто-то просунул голову в щель и крикнул зычным голосом:

— Алле раус! Шнелля![979]

Забившись по углам, мы стараемся не подавать никаких признаков жизни.

— Альзо, хаб гезагт: раус! Руки верш унд раус![980]

Не получив ответа, немец разряжает чуть ли не всю магазинную коробку в невидимое ему пространство подземелья. К счастью, пули не задели никого из нас.

Не добившись успеха, эсэсовцы стали забрасывать подвал дымообразующими шашками. Они-то и побороли наше упорство. Со слезящимися глазами, кашляя и чихая, мы один за другим выскакиваем из келлера. Фольксштурмовцы окружают нас и гонят на тополевую аллею, где эсэсовские чины уже формируют большую колонну.

Вот ведут новую партию. Это военно-интернированные итальянцы. Их человек тридцать. Они бодро шагают и весело поют: Santa Lucia, Santa Lucia[981]. У каждого из них на плече крафтзак с мукой. Эти-то мешки и придают, вероятно, бодрость сынам Авзонии. Шагая в такт песне, они небось думают про себя: «Будь что будет, а паста ашутта у нас будет!»

Никто из конвоиров даже и не пытается захватить у «макарони» их драгоценный груз. Фольксштурмовцы глядят на вокалистов с некоторой долей сожаления, а в глазах эсдэковцев и эсэсовцев можно прочесть презрительную иронию: «Тащите, мол, дурачье, тащите, коли вам любо. Все равно далеко не пронесете. Через час-другой ваши бренные тела будут превращены в мешки с костями».

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, когда раздалась громкая команда:

— Антретен![982]

Дрогнула тысячеголовая колонна и, понукаемая окриками конвоиров, двинулась по тополевой аллее.

Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний![983] Всего согнано в колонну не менее 5000 человек. Половину составляют русские, другую — французы, бельгийцы, голландцы, итальянцы, поляки и прочие народы. Преобладают, конечно, военнопленные, но есть и цивильные. На каждую сотню мужчин приходится 3–4 женщины.

Я шагаю в голове колонны. Рядом идет мой «лейб-медик» Рая. Через плечо у нее висит большая кожаная сумка с набором хирургического инструмента, медикаментов и перевязочных средств. Рая ведет меня под руку, так как из‐за большого костного дефекта черепа видит во мне совершенно беспомощное существо, «стеклянного студента»[984].Через 3–4 десятка шагов я начинаю примечать, что роли наши постепенно меняются и Рая все чаще опирается на мою руку.

Между тем затихшая было к ночи канонада возобновилась и усилилась. Англо-американские полевые и дальнобойные орудия без перерыва лупят по мертвому городу Ганау, на руинах которого фрицы расположили свои огневые позиции. Справа и слева от нас на всем пути колонны то и дело вспыхивают костры взрывов. Однако эта бешеная и внешне очень эффектная пальба весьма мало эффективна. Она не причиняет никакого ущерба ни фрицевским позициям, ни растянувшейся на целый километр пленяжьей колонне.

— Эх, горе-артиллеристы! — иронизируют мои товарищи слева. — Бьют-бьют по развалинам, а все без толку. Сюда бы двинуть одну нашу батарею, через полчаса от фрицев только мокренько бы осталось.

Реющий над руинами города американский самолет-корректировщик повисает над колонной.

— Хлопцы, — раздаются голоса, — у кого есть белые тряпки, клади их на голову! Рви подштанники и рубахи. Американцы не будут стрелять в тех, кто накроется чем-нибудь белым.

Кое-кто действительно накрылся белым тряпьем. Однако подавляющее большинство пленяг отнеслось неуважительно к рекомендованному средству противовоздушной обороны. Пошли шутки, насмешки, иронические замечания:

— Вот еще выдумал! Стану я рвать единственные кальсоны.

— Выходит, голову накрой, а дупу открой.

— А мне и рвать-то нечего. Последние подштанники не далее как вчера изорвались в клочья.

— Что ж ты, дурашка, не сберег те лоскуточки? Дал бы кажному по тряпице, гляди, полколонны спас бы от смерти. Слышал ведь, что говорят Мандрыка и прочие мудрецы: рваные кальсоны, если ими правильно пользоваться, лучшее средство ПВО.

Давно и не нами замечено, что трагической маске всегда сопутствует шутовской колпак. Стоит только безглазой махнуть косой, как где-нибудь рядом обязательно прозвенят бубенцы скомороха. Ну как тут не вспомнить гениального Шекспира и не поклониться его удивительному знанию всех антиномий жизни.

Однако вернемся к нашим баранам, то бишь к белым тряпкам, покрывшим светлые головы наших мудрецов. Надо сказать, что это патентованное средство ПВО не произвело никакого впечатления на корректировщика. Собственно говоря, сам факт висения американца над пленяжьей колонной нельзя было считать благоприятным признаком. Мы осознали опасность лишь тогда, когда дальнобойная американская артиллерия перенесла огонь на нас. В это время колонна проходила сквозь теснину, образованную двумя каким-то чудом уцелевшими стенами пятиэтажных домов. Три снаряда последовательно разорвались впереди меня. И тут же, почти в то же самое мгновение обрушились обе стены, державшиеся на честном слове. Сплошное облако дыма и пыли окутало с ног до головы пленяг и конвоиров. Сначала в толпе произошло обычное в таких случаях замешательство, но потом безотказно сработал безусловный рефлекс самосохранения: каждый, кто только мог, бросился бежать давай бог ноги.

Забыв про «стеклянную голову» и доброго своего «лейб-медика», козлом запрыгал и я прочь от места взрыва. Но не пробежал я и двух десятков шагов, как услышал за спиной резкий крик, переходящий в плач: «Гео-о-о-оргий Никола-а-а-аевич!»

Словно кто-то схватил меня за шиворот и потянул назад. Я мгновенно остановился и оглянулся. Рая сидела в кювете, а из глаз у нее беззвучно лились слезы. Хлынувшая после взрыва толпа, по-видимому, свалила ее с ног и бросила наземь.

С низко опущенной головой, краснея от жгучего стыда, я подошел к Рае. К счастью, она была невредима, но, падая, ссадила себе колени и слегка подвернула ногу. Я поднял ее, и мы поспешили прочь. Рая доверчиво прижалась к моему плечу, а мне было совестно взглянуть ей в глаза.

Влезаем в келлер, набитый до отказа беглецами. Здесь так темно, что женскую фигуру невозможно отличить от мужской. Стоим плотной массой, затаив дыхание. Лишь приглушенные стоны, доносящиеся из разных углов подвала, нарушают зловещую тишину. Каждый с тревогой и тоской думает: «Вот сейчас придут эсэсовцы, выведут нас из келлера и всех прикончат!» Но фрицы так и не пришли за нами. Как мы узнали потом, им было некогда. Они окружили тех, кому не удалось бежать (а таких было свыше 90 %), и погнали их дальше.

Услышав стоны, Рая принимается за дело. Она вынимает из хирургической сумки стеариновую свечку, я зажигаю ее и поднимаю над головой. На огонек стекаются раненые. Их около двух десятков. Наряду с легкими случаями есть и тяжелые. Рая обрабатывает и перевязывает раны, действуя умело, быстро и ловко. Одной девушке она даже накладывает швы на живот. Я «ассистирую» и зарабатываю комплимент.

Проходят часы томительно-тревожного стояния в келлере. Никто не отваживается выйти на поверхность, чтобы не быть схваченным эсэсовцами. Отчаяние и безнадежность все еще крепко держат наши души в своих когтях.

Вдруг под сводами подвала прокатывается чей-то возбужденно-радостный крик:

— Americani, signori, americani![985]

Это кричит итальянец. У него растерянный вид, безумные глаза, всклокоченные волосы. Так и кажется, что он вот-вот грохнется наземь или, того хуже, бросится всех душить. Парню, видимо, нелегко освоиться с мыслью, что ужасы плена позади и что при выходе из келлера нас ждет желанная свобода. Вслед за макарони в подвал входит троглодитствующий немец:

— Альзо, камраден, волльт ир ништ раус? Кришь ист фетишь фюр унс. Эс ист гут[986].

Бросаемся наверх и смотрим по сторонам. По руинам движутся цепочками неопрятные молодые люди в защитных комбинезонах. Если бы не стальные каски и не автомашины, их можно было принять за рабочих, пришедших на раскопки мертвого города Ганау.

Так вот они какие, эти солдаты звездно-полосатой республики! По правде сказать, мы несколько разочарованы слишком уж ординарным, простоватым, невоинственным, индустриальным видом ами.

Пока мы обмениваемся первыми приветствиями со своими освободителями, немцы суетятся вокруг нас. Они расстилают возле своих келлеров простыни, втыкают в землю шесты и развешивают на них белое тряпье. Все это должно означать: «Мы складываем наше оружие у ног победителей». То и дело можно слышать голоса:

— Готт зай данк! Аллес ист форбай, аллес ист форбай. Нун кришь фетишь фюр унс![987]

Группа немок с тревогой наблюдает за тем, как ами выводят из траншеи дюжину юных гитлеровских артиллеристов, только что прекративших пальбу. Когда же пленных заставляют поднять руки вверх и стать лицом к полуобрушившейся стене, из уст сентиментальных дщерей фатерлянда вырывается скорбное «Miserere»[988]. Воздев очи горе, молитвенно сложив руки, они с ужасом ждут залпа. Но так и не услышав выстрелов, благочестивые фрау переводят взоры с небес на грешную землю и видят самую идиллическую сценку: обыскав пленных фрицев, ами сажают их в кружок и угощают сигаретами, конфетами и жевательной резинкой.

— Готт зай данк! — шепчут взволнованные фрау. — Эс ист гут. Нун кришь ист фетишь. Эс киммт ди фриде![989]

[Следующая страница в рукописи отсутствует.]

…похлопали друга по ляжкам, отвели маленечко душу, ну а потом стали думать о теле. И пошли хлопцы бомбить, пикировать, комсить, шакалить. В качестве объектов этих операций избрали немецкие казармы, разбомбленные на товарной станции поезда, окрестные деревни. Натащили массу хороших вещей и продуктов: костюмов, пальто, обуви, белья, плюшевых одеял, табаку, сигар, картонных коробок-пакетов с эмблемой Международного Красного Креста. Наши следопыты в двух местах разыскали винные погреба и нагрузились рейнвейном по самую макушку. Словом, не жизнь, а масленица.

Одной лишь Рае нет дела до пикировок и шакальства. Не успели мы перекинуться парой слов с неким американо-чехом, как она потащила меня к месту рокового взрыва, погубившего одних и подарившего жизнь и свободу другим пленягам. Мы обошли все распростертые на земле тела, но не обнаружили ни одной живой души. Здесь было около 100 пленяжьих трупов.

Но где же раненые? Неужели их перестреляли эсэсовцы?

Долго бы мы простояли в раздумье, если бы нас не окликнула немка, высунувшаяся из келлера. От нее мы узнали, что раненых подобрали и унесли в свои убежища троглодитствующие граждане Ганау.

Рая тотчас же принялась за врачебный обход. В семи келлерах мы нашли около 80 раненых. Они лежали на чистых подстилках, были уже перевязаны и накормлены немцами.

После обхода мы по совету немцев отправились в Гросс-Аухайм. Это рабочее предместье Ганау, протянувшееся вдоль берегов тихой Майны. К нашему удивлению, здесь не оказалось ни одного разрушенного или поврежденного дома. Разыскав главного врача местной больницы, договорились с ним о госпитализации наших товарищей, пострадавших во время утренней катастрофы. Весь остаток дня мы посвятили транспортировке раненых. Использовали для этого двухколесную ручную тележку, найденную на развалинах Дунлопа. Уложив на нее рядком двух раненых, мы тащились с ними за три километра в Гросс-Аухайм, сгружали их там, переносили в больничные палаты и порожняком возвращались в пещерный город Ганау за новой парой пленяг.

Домой вернулись поздно ночью. Никто еще не спал в нашем убежище. Под сводами келлера «шумел камыш» и рекой разливался рейнвейн. Пятерка вдрызг пьяных ами орала во всю глотку «Катюшу», смешно перевирая русские слова.

— Ну что, хлопцы, наладили смычку с американцами?

— Эге, полный контакт! Да и то сказать, больно хороши ребята. Ни в какое сравнение не идут с жабоедами и макарони. Ну что ни возьми, во всем они похожи на нас, а главное, доктор Рая, душа у них прямо-таки русская.

— У них, может быть, душа и русская, а в вас, хлопцы, ее нет. Вам лишь бы шакалить да комсить, а до страданий земляков и дела нет. Американцы вам, стало быть, дороже. Ну почему никто из вас не пришел возить раненых в Гросс-Аухайм?

— Не сердись, доктор Рая, лучше выпей с нами. За нашу свободу и за дружбу с американцами! А завтра — вот увидишь — все пойдем помогать тебе. Клянусь честью!

Рано утром мы с Раей снова запряглись в тележку. День выдался по-весеннему теплый и ясный, на деревьях лопались почки, на полях зеленела травка. Хорошо сейчас полежать на берегу тихоструйной Майны или забраться в глубь букового леса, где прячутся робкие косули с глазами как у тоскующей девы. Но нет, надо возить раненых в Гросс-Аухайм. В тот день сделали 11 рейсов.

Несмотря на клятвенное обещание, ни единая душа не пришла на помощь. Как и вчера, вся братия занята бомбежкой, пикировкой, шакальством. Ребята втащили столько барахла, что в келлере стало тесно. Мешки, рюкзаки, чемоданы, солдатские ранцы набиты всякой всячиной. У каждого экс-пленяги несколько хороших выходных костюмов, 2–3 пары обуви, демисезонное и летнее пальто, шерстяной или шелковый плащ, тонкое белье и прочие принадлежности мужского туалета. Я не говорю уже о куреве и еде: их quantum satis. Ребята лопают шоколад как картошку.

Жизнь пошла теперь свободная, легкая, веселая, гулливая. Ни на минуту не прекращаются пьянки да гулянки. Русские и украинские песни звенят над Майной.

Три дня возили раненых в Гросс-Аухайм. Когда распихали всех по палатам, решили позаботиться о себе. Ведь все мы теперь на самообслуживании.

Сегодня в полдень отправился, наконец, на охоту. Первым делом заглянул на товарную станцию. Но боже ты мой всеблагий и милостливый, что я там нашел! Честное слово, после Мамаева побоища было куда лучше. Я шел по перрону, сплошь засыпанному сахаром, галетами, печеньем, сигаретами, конфетами, табаком. Всюду проткнутые ножом, но непочатые консервные банки, раздавленные каблуками пакет-посылки М[еждународного] К[расного] Креста, картонные коробки с крепким бельгийским табаком. Новенькие, ни разу не ношенные костюмы, тонкое белье, ботинки разбросаны по всем платформам и путям. Все это затоптано сапожищами, заляпано грязью.

Я сам видел, как наши хлопцы разрывали руками пакет-посылку Международного Красного Креста, вытаскивали из нее шоколад и бон-бон, а все прочее выбрасывали на перрон. Рядом скуластый паренек деловито перебирал консервы. Он брал из кучи банку и вертел ее в руках, пытаясь прочесть английскую надпись. Не разобрав ни аза, протыкал банку ножом и принюхивался. Потом швырял ее в открытую дверь вагона, приговаривая:

— Опять мясо с бобами. Чтоб вам пусто было!

Видел я группу цивильных, игравших в русскую удалую игру. Они мне почему-то напомнили статую Логановского, воспетую А. С. Пушкиным[990]. Эта богатырская забава заключалась в следующем: игроки метали отточенные хайотовские кинжалы в барахло, развешанное на перильцах дебаркадера. Надо было бросить так, чтобы кинжал прошел насквозь. Задача трудная, головоломная, требующая большого мастерства. При мне никто так и не решил ее полностью, но прорези в добротных костюмах свидетельствовали о половине успеха.

— Эх, ребята, ребята! Ну зачем вы портите ценное имущество?

— А тебе что, жаль немецкого добра?

— Не немецкое оно теперь, а наше кровное, пленяжье.

— А коли наше, так не об чем разговаривать. Мы сами вольны с ним делать, что захотим.

Вот и поговори с такими удалыми молодцами. Нет, видно, не скоро еще мы одолеем в себе хищника.

Но аллах с ними, с этими Васьками Буслаевыми[991]. Покинув их, я направляюсь к одному из вагонов с широко разверстой пастью-дверью. Только хочу закинуть ноги в эту пасть, как откуда-то, словно из-под земли, вылезает ами. Жестами и никому не понятными словами он просит меня и удалых игроков покинуть товарную станцию. Впрочем, явно беззлобный и добродушный вид американца, дружелюбно-приветливый тон и широкая улыбка на лице действуют на нас скорее поощрительно. Ответив ему улыбкой на улыбку, мы продолжаем заниматься своими делами.

В этот день мне удалось запастись одеждой, куревом и продовольствием.

По непонятной мне причине Ганау стал центром притяжения для бывших пленяг и цивильных. Они стекаются сюда чуть ли не со всех концов Западной Германии. Наша пещерно-подвальная колония растет не по дням, а по часам. Не ошибусь, если скажу, что сейчас она насчитывает не менее 7–8 тысяч членов.

Среди вновь прибывших товарищей нет ни одного, кто бы мог рассказать о судьбе пленяг, угнанных эсэсовцами из Ганау 26 марта. И хотя о них ни слуху ни духу, но с каждым днем все упорнее и убежденнее становятся речи о гекатомбе. Нет никаких оснований сомневаться в этом. Да, черт возьми, я не могу пожаловаться на судьбу. Она милостива ко мне, неизменно благосклонна. Волею сей божественной особы мне дьявольски везет в играх, где ставкой служит жизнь. Сколько раз на протяжении последних четырех лет я выигрывал ее, буквально вырывал из когтей азартнейшего игрока Вельзевула. Так было и 26 марта. Американские снаряды, взорвавшиеся в голове нашей колонны, оказались теми спасительными козырями, которые уберегли меня и многих моих товарищей от эссэсовских выстрелов в затылок.

Вместе с Мыколой Супруном ходил в казармы, что возле аэродрома. Вещевые и продовольственные склады набиты добром. В огромных запечатанных крафтзаках очищенный и промытый горох, фасоль, бобы, крупы. Рядом ящики с мармеладом, бутылки с яблочным вином. На стеллажах килограммовые буханки ржаного хлеба. Они завернуты в целлофан, а затем в плотную бумагу. На обертке каждой буханки выштампована, а на корке хлеба выдавлена дата выпечки. Читаем: 1940, 1942, 1939, 1941, 1938. Да, есть хлеб и 1938 года выпечки, причем его много. Разрезаем одну буханку семилетней давности. Прóбой остаемся довольны: хлеб хотя и черствый, но отличного качества и вкусный. Впрочем, черствым он покажется только русскому человеку, ибо немецкая душа не приемлет свежего хлеба. Любителю же свежих булочных изделий можно порекомендовать следующий рецепт: надо нарезать буханку и подогреть в духовке отдельные ломтики. От этого хлеб становится мягким и ароматным, как только что вытащенный из печи. Способ испытан нами на месте (в казарме) и дал хорошие результаты. По всему видно, что фрицы удирали из казарм поспешно. На тумбочках на столиках лежат неубранные приборы для бритья, забытые второпях часы, валяющиеся под двухъярусными койками котелки и ранцы. Огромные кухонные котлы полны приготовленной пищи, к которой так никто и не притронулся.

6 апреля перебрались в казармы на Лямбуаштрассе. Не знаю, кто такой сей Лямбуа, но здесь ему установлен памятник и выбита в честь него медаль[992]. Раньше каждый год торжественно праздновали традиционный Lamboyfest[993].

На Лямбуаштрассе нет, кажется, ничего, кроме солдатских казарм и домиков для офицеров. По непонятной иронии судьбы эта улица оказалась единственным уголком Ганау, мало пострадавшим от бомбежек. Здесь почти все цело, если не считать выдавленных воздушной волной окон и дверей. Впрочем, никакой магии тут нет, все можно объяснить легко и просто. В то время как легкие гражданские сооружения валились от сравнительно небольших колебаний почвы и воздуха, солидные казарменные постройки выдерживали напор даже мощной воздушной волны.

Нас, советских граждан, собралось в казарме на Лямбуаштрассе свыше 5 тысяч. Есть тут военнопленные и цивильные, имеются женщины и дети. Напротив, через улицу, в таких же казарменных корпусах живут французы и, в очень небольшом количестве, итальянцы. Их тоже около 5 тысяч. Женщин среди них нет, а посему они часто обращают взоры в сторону русского лагеря. Что же касается голландцев и бельгийцев, то они, не дождавшись организованной репатриации, почти все отправились по домам.

Комнат в нашем корпусе много, но все они не очень велики: самая большая не более 35 кв. метров. Многие ребята выбросили из казармы двухъярусные железные койки и вместо них поставили хорошие деревянные кровати. Положили на кровати перины и пуховые подушки, застелили простынями и пододеяльниками, накрыли постели плюшевыми одеялами и покрывалами. Из офицерских домиков натащили всякой мебели: диваны, кресла, мягкие стулья, круглые столы. В комнатах появились вазоны с комнатными растениями, на окнах — гардины и занавески, на дверях — портьеры, на стенах — ковры и картины. Словом, некоторые хлопцы обставляют свои комнаты с таким комфортом, будто намерены остаться в Ганау на всю жизнь.

Мы с Мыколой Супруном и Михаилом Сердюковым заняли бывшую каптерку. Вся ее обстановка — трехъярусный стеллаж с широкими полками, два стола и небольшой столик. Во всем лагере нельзя найти второй комнаты, которая была бы так же скудно и бедно обставлена. Спим на голых полках стеллажа: внизу — Михаил, над ним — Мыкола, а на верхотуре — я. Матрацев, подушек и простынь у нас нет. Подстилаем под себя пленяжье хольцодеяло, покрываемся другим. Все считают нас чудаками, чуть ли не аскетами, сознательно умерщвляющими свою плоть.

— Ну чего стараетесь, все равно в рай не попадете!

— Плевать хотели мы на рай и Райш. А в комфорте мы не нуждаемся, так как не собираемся здесь задерживаться. Наша мечта — поскорее выбраться из Райша.

В городе объявлен комендантский час. Разрешено выходить на улицу с 9 до 12 и с 15 до 18. Но это правило соблюдают только немцы. Мы никаких приказов не признаем, ходим когда угодно и куда угодно. Благо ворота лагеря всегда открыты и никем не охраняются.

Живем мы свободно и весело, словно черноморские клёшники конца 17‐го года[994]. Что ни день, то праздник. Властей не ведаем — ни военных, ни гражданских. Чистая анархия времен «Алмаза» и «Яблочка»[995]. Впрочем, ни один боцман и ни один капрал не пытается занести над нами палку. Американцам дела нет до внутреннего быта экс-пленяг, а из нашей среды пока еще никто не выскакивает вперед.

Впрочем, кое-кто уже начинает делать робкие шаги в этом направлении. По территории лагеря ходит странный субъект с нарукавной повязкой, на которой крупными печатными буквами написано: «Русский офицер». Надпись у всех вызывает недоумение.

— Что означает эта повязка?

— То, что я русский офицер.

— Но какой?

— Обыкновенный, русский.

— И я русский офицер, но только советский. А вы?

Он промычал в ответ что-то такое невразумительное, в чем нельзя было усмотреть ни отрицания, ни утверждения, ничего вообще определенного.

«Русский офицер» и иже с ним ведут себя сейчас тихо и скромно.

И все же иногда, как бы невзначай, они дают понять нам, что составляют высшую иерархию лагеря, его комендатуру. Ни ухом ни рылом не признавая власти этих самозванцев, ребята тем не менее не препятствуют их хозяйственной деятельности. А по части снабжения наши коменданты — доки и кое‐чего достигли. В частности, они наладили варку горячей пищи, организовали раздачу сухого пайка.

Наш рацион состоит из трофейных продуктов, захваченных союзными войсками в Ганауской округе. Распределением пайка занимаются пресловутые «русские офицеры» и их клевреты. Они получают его со складов, подведомственных американской «комендатуре по делам бывших военнопленных». Паек этот не бог весть какой роскошный, но все же он во много раз лучше той убогой снеди, которую выдавали нам в гитлеровских концлагерях. Во всяком случае, никто из ребят не жалуется на питание, так как казенный рацион мы всегда дополняем за счет источников самоснабжения. Есть среди нас герои, которые без отдыха и срока «бомбят» окрестные немецкие села. Каждый божий день они носят оттуда молоко, сметану, творог, колбасы, мясо и прочую снедь, а случается и так, что приводят на веревочке живую корову.

Комсят не только жратву, но и барахло. Набеги на жилища, налеты на прохожих стали рядовым явлением в общественной жизни Ганау. Объектами нападения чаще всего бывают женщины. Иной раз наш храбрый козак так трахнет какую-нибудь фройляйн, что бедняжка с размаху брякнется наземь. Она беспомощно барахтается в пыли, а он спокойно стаскивает с нее наручные часы, браслет, кольца, а то и юбку.

Из-за этих подвигов несколько омрачилась наша некогда безоблачная дружба с французами. Сыны галантной Галлии тотчас же бросаются на помощь немке, ставшей жертвой «русской агрессии». Разгорается словесный поединок, где восточным страстям моих соотечественников противостоит рационализм французов, их «острый галльский смысл»[996].

— Жан, — говорит русак, — этого я от тебя не ожидал. Кого ты защищаешь? Бошку. Или ты ослеп? Ведь это бошка, бошка!

— Иван, — отвечает француз, — я больше тебя ненавижу бошей. У тебя это чувство каких-нибудь 5–6 лет, а я унаследовал его от отцов и дедов. Ведь за последние 75 лет боши трижды оскверняли землю прекрасной Франции. Разве это недостаточное основание для ненависти?

— Вот и я, Жан, говорю про то же самое. Не понимаю, как ты можешь защищать бошку.

— Но ведь это женщина, Иван. Неужели ты этого не понимаешь? А разве можно оскорблять женщину, поднимать на нее руку?

По правде сказать, не только немцы, но и наши земляки нередко становятся жертвой «русской агрессии». В лагере и за его пределами вспыхивают взаимные споры. Удалые козаки чем попадя бьют друг друга и режут хайотскими кинжалами. Не далее как вчера видел такую картину: некий здоровенный «васька буслаев» схватил за ноги тощего, как былинка, молодца и трахнул его головой о каменную стену. А третьего дня группа цивильных ворвалась в одну из комнат соседнего корпуса, выкрикивая выразительные словечки и круша все на своем пути. Хлопцы повеселились на славу, а покидая комнату, кое-кому пустили кровь. Жертвами этого буйного веселья оказались трое: двух свезли в госпиталь, одного на кладбище.

Нельзя сказать, чтобы вся масса русских репатриантов была одержима подобными зловредными наклонностями. Я могу, например…

[Далее в рукописи отсутствуют 23 страницы.]

…[пой]мали Москву и дали нам прослушать передачу на русском языке.

Для нас это были особенно торжественные и радостные минуты, потому что впервые за три с половиной года мы слышали голос из Москвы, из России. Голос вселял в нас бурную радость еще и потому, что говорил о разгроме Райша, о безоговорочной капитуляции фашистской армии. А раз пришла Победа, думали мы, значит, скоро наступит и час возвращения на Родину.

Ни в этот вечер, ни в последующие дни нам так и не удалось созвать митинг, посвященный Победе. «Русские офицеры» и прочие лагерные власти более чем холодно отнеслись к предложению собрать народ во дворе, а массы вовсе не склонны были митинговать. «К чему тратить время на пустые слова, — говорили ребята, — когда вдвоем с милой чарочкой куда веселее можно отпраздновать долгожданную Победу».

В это ясное весеннее утро решительно все манило нас на лоно матери-природы: и ласковое солнышко, кротко светившее с бледно-голубого неба, и распустившаяся под самым окном казармы махровая сирень, и благоухающая яблонька, стыдливо выглядывающая из‐за высокого каменного забора, и изумрудная листва окрестных лесов. И вот сразу же после легкого завтрака чуть ли не все обитатели лагеря высыпали на берега Фульды. Многие ребята так и остались тут, чтобы всласть понежиться на мягкой траве-мураве, другие же переправились через «русский мост» и двинулись в сторону древнего католического монастыря.

Шли мы медленно и на ходу обсуждали события быстротекущей жизни.

В разгар дружеской беседы где-то за спиной послышалось многоголосое пенье. Обернувшись, мы увидели огромную толпу, торжественно шествующую по дороге к монастырю. Это была религиозная процессия. Впереди катилось духовенство: кардинал, епископы, патеры, монахи и монахини. За ними семенили мальчики в стихарях и юные девицы в белоснежных одеяниях. А за головной группой плелась тысячеголовая, тысячеголосая толпа. Она почти вся состояла из женщин. И сколько их тут ни было, все они пели и все плакали.

Мы с некоторым недоумением смотрели на этих женщин, проливающих горючие слезы.

— Заген зи маль, гнедише фрау, — спрашиваем мы одну из рыдающих дам, — вас ист ден лёс?[997]

Но женщина еще ниже склоняет голову, еще крепче прижимает к глазам мокрый от слез платок.

Не дождавшись ответа, мы повторяем вопрос.

— Абер варум вайнен зи, либе фрауэн? Вайль Гитлер ист капут, гельт?[998]

Услышав это имя, женщины вздрагивают и плюются на все стороны.

— Пфуй, пфуй, пфуй! Эррете унс либе готт! Хёрт ир маль, майне херршафтен: вир зинд католишь, аба Хитлер ист дер файнд дес католицизмус. Об висст ир ништ, дасс Хитлер ист Антихрист? Анатема, Анатема, Анатема![999]

Под торжественный звон колоколов вошли мы в монастырь, пристроившись в хвосте религиозной процессии. На площади перед храмом мы разговорились с еще не старой немкой. Вот что она нам поведала.

— Разве вам неизвестно, господа, что Гитлер — злейший врат католицизма? Он всеми фибрами своей нечестивой души ненавидел святую римскую церковь и стремился во что бы то ни стало искоренить ее. Миллионы правоверных христиан подверглись жестоким гонениям, каких не было даже во времена Нерона. Десятки тысяч мирян и духовенства Гитлер бросил в тюрьмы, загнал в кацеты. Не избежали этой участи многие епископы и кардиналы. Монастырь в Фульде[1000] фактически был закрыт. Традиционные религиозные процессии, которые так торжественно и красиво оформлялись в прежние годы, были запрещены под страхом самого сурового наказания. Так продолжалось более 10 лет. Но господь внял молитвам верующих католиков, и Антихрист пал. Католическая церковь торжествует победу над князем тьмы. Сегодня, впервые за последние 12 лет, по улицам Фульды прошла традиционная религиозная процессия. Во главе шествия вы могли видеть кардинала, епископов, священников, совсем недавно освобожденных из кацетов.

— Но скажите нам, гнедише фрау, почему так горько плачут женщины?

— Вот по этой самой причине они и плачут.

— Нам что-то невдомек. Какая тут причина? Зачем надо проливать слезы, раз Антихрист пал, а Христова церковь торжествует победу?

— Как это вам непонятно, господа русские? Ведь полоса жестоких гонений на святую римскую церковь безвозвратно прошла, канула в вечность. Теперь уже нет никаких запретов на религиозные процессии. А в час «Ave Maria» с церковных башен свободно могут литься торжественные звуки благовеста в честь пречистой Мадонны. Надо ли удивляться, что у женщин текут слезы? Ведь это так естественно.

Женщина немного помолчала. Потом она добавила, скорбно повесив голову:

— Конечно, это не единственная причина наших слез. Женщины плачут еще и потому, что в этот час они невольно вспоминают о своих детях, отцах, братьях, погибших по злой воле обоих антихристов.

Нас привезли в Фульду 20 апреля. Тогда мы пользовались почти абсолютной свободой передвижения внутри и вне гинденбурговских казарм. Каждый из нас в любое время дня и ночи мог выйти за ворота лагеря, не страшась ни военных, ни гражданских властей. Когда поздно вечером мы возвращались в казармы, ни единая американская или русская душа не пыталась нас остановить и потребовать объяснения о причинах столь длительной отлучки.

Неделю спустя американцы ввели весьма стеснительные ограничения, ряд труднопреодолимых рогаток. Выйти из лагеря можно было только с разрешения коменданта, а увольнительные записки выдавались не чаще одного раза в неделю. Конечно, мы продолжали совершать наши почти ежедневные прогулки в город и в пригородные места, но для этого приходилось прибегать ко всякого рода уловкам и трюкам.

Но вот пришел конец и этой полуволе. Американцы усилили охрану лагеря, блокировали все входы и выходы. Стало совершенно невозможно даже нелегально переправиться через забор, ибо по ту сторону днем и ночью бродят американские патрули.

Итак, мы снова в плену, снова в концлагере. Куда ни повернешься, всюду колючая проволока, всюду стальные каски часовых. Конечно, эту американскую неволю никак нельзя сравнить с немецкой. Ведь нас сейчас не бьют, не расстреливают, не истязают. От тяжких мук голода, томившего нас в течение трех долгих лет, остались лишь обрывки воспоминаний, ибо мы теперь ежедневно получаем 300 г хлеба, 20 г жиров, 20 г сахара, 20 г мармелада, 100 г мясных консервов, 1/2 л супа. Словом, физически мы почти благоденствуем. Морально же мы страдаем едва ли не так же, как в немецком плену.

Иногда в голову приходит грустная мысль, что свобода — это лишь призрак и что я никогда не вырвусь из дьявольских объятий штахельдрата.

24 мая всех бывших русских военнопленных посадили в десятитонки и привезли в Гиссен. Разместили нас в солдатских казармах, спрятанных под сенью густолиственных лесов. Режим, питание и все прочие условия здесь совершенно такие же, как в Фульде. Живем мы за штахельдратом и поэтому понятия не имеем о Гиссене, о его красотах и достопримечательностях. Впрочем, от этого центра Обергессена, некогда славившегося своим старинным университетом, мало что осталось. Во всяком случае, мы видели вокруг себя одни только руины, когда проезжали по улицам города.

Говорят, что где-то здесь проходит межзональная граница. Это можно заметить уже с первого взгляда, ибо с самого раннего утра до поздней ночи по лагерю слоняются стайки американских и британских солдат. Несмотря на общность происхождения, они мало похожи друг на друга. Удивительно, как они отклонились от генотипа, причем не только в характерологическом, но и в физическом отношении. Поражает и тот факт, что американцы и британцы не проявляют какой-либо взаимной склонности или привязанности.

У нас сложилось неважное впечатление о сынах Альбиона. Они слишком сдержанны, чопорны, чрезмерно строги и сухи, а порой даже неучтивы и нелюбезны[1001]. Британцы редко заговаривают с нами. На самые сердечные приветствия русского, француза, итальянца, голландца, чеха, поляка либо гражданина какой-нибудь другой континентальной державы они отвечают едва заметным кивком головы. Впрочем, из этого правила есть исключение: при встрече с американцем британец как-то невольно склоняет выю, а на его бесстрастном лице обязательно промелькнет подобие улыбки.

Да, британцы совсем другие люди. Они не идут ни в какое сравнение с американцами. Недаром все наши ребята в один голос твердят: «Что там ни говори, а у американца русская душа!» Возможно, в этом есть доля истины.

Рано утром 28 мая нас построили во дворе лагеря. Посадка в машины была назначена [на] 10‐00, но началась она с опозданием на целых два часа.

Тут я имел возможность лишний раз убедиться, насколько преувеличены рассказы об американской пунктуальности и организованности. Нет, по-видимому, никто еще не превзошел немцев в этом отношении.

Но вот, наконец, большие открытые машины с прицепами поданы. И как раз в этот момент сквозь толпу проталкивается Мария Ленинградская. Она радостно, как самого близкого и родного, приветствовала меня. Мария уже давно в Гиссене, а я не знал этого. Как жаль! Ведь я так жаждал встретить кого-либо из дармштадтцев и поговорить о тех, кто «verschwand» und doch «wird mir zu Wirklichkeiten»[1002].

— Скажите, Мария, где ваша двоюродная сестричка Аня?

— Не знаю, Георгий Николаевич. Мне известно только то, что за саботаж и итальянскую забастовку[1003] на «Тева» ее посадили в тюрьму. Потом я слышала, что ее оправили в каторжный концлагерь. Не могу сказать, жива ли она. Да и спросить здесь не у кого. Вот скоро вернусь на родину, тогда и начну разыскивать Аню.

Я промолчал, хотя мне и хотелось сказать: «Не ищите, Мария, потому что надежды нет никакой. Аня Ленинградская мертва, конечно, как мертвы Мария и Галя Хроленко, Аня Мироненко, Куклёнок и еще многие-многие наши друзья. Увы, все лучшее, все самое чистое и светлое рано уходит из этого мира!» Подъехала десятитонка с прицепом, и началась посадка. Я стоял в нерешительности, ибо мне так не хотелось расставаться с Марией, а ее ни под каким видом не пускали в машину. Минуты две продолжались эти колебания.

Но в конце концов они были преодолены, я сердечно простился с Марией и полез на прицеп. Нас привезли на небольшую станцию где-то в окрестностях Гиссена и посадили в ветхие пассажирские вагоны. По какой-то никому не ведомой причине со всех диванов содрана обивка. Говорят, что это сделали американцы, ибо они боялись подорваться на минах, возможно спрятанных где-нибудь в вагоне. Как бы там ни было, а торчащие во все стороны жесткие ребра пружин не позволяют удобно усесться или улечься на диване.

Перед посадкой в вагоны нам выдали паек на два дня. Это большой картонный ящик с надписью «Ration 5». В ящике четыре коробки: две составляют «First half of ration 5», а другие две — «Second half of ration 5»[1004]. Первая половина пятого рациона целиком состоит из разнообразных консервированных продуктов в жестяной таре: паштета, рыбы, колбасы, курицы, томатов, орехов, гороха, конденсированного молока, какао, сыра, масла. Вторая половина пятого рациона — это печенье, галеты, сахар, конфеты, шоколад, фрукты, сигареты, жевательная резина, пипифакс, порошки для обезвреживания воды. Каждые два человека из нашей партии репатриантов получили по одному ящику пятого рациона. Этого нам с избытком хватит дня на четыре.

Дорога только что восстановлена на скорую руку, а поэтому поезд движется медленно и часто стоит. На станциях и полустанках нас встречают стайки бледных, голодных, истощенных детей. Размахивая руками, они кричат нам, просят хлеба. Мы не остаемся глухи и немы к их мольбам, и вот уже из окон вагонов летят на перрон галеты, конфеты, консервы, печенье и… камни. Я вижу, как небольшой кругляшок отскакивает от щеки мальчугана с печальными голубыми глазами. Почувствовав удар (правда, довольно слабый) и осознав его причину, мальчик закрывает лицо руками и горько-горько плачет.

И тут в вагоне возникает раскол и начинается свара.

— Негодяи, — раздаются гневные голоса, — как вам не стыдно бросаться камнями в детей!

— Немцы уничтожали наших детей, — петушатся храбрые камнеметатели, — а мы, по-твоему, должны их бубам и меделям бросать шоколад? Нет, уж лучше камни!

— Что ж ты, дурья голова, с ребятенками хочешь свести счеты? Эх ты, герой! Да ты глянь на них, ведь это дети бедняков.

— Ежели ты такой храбрый, так убивал бы эсдэковцев и эсэсовцев. Перед нацистом небось пасуешь, а против голодных пролетарских детей ты молодец хоть куда.

— А я вот что скажу, ребята, мне жаль всяких детей: и черных, и белых, и русских, и немецких. Ей-ей, не могу без слез смотреть на голодающих, на страдающих детей.

— Да и в чем провинились эти немецкие дети, чтобы их побивать камнями? Я считаю, что ребята ни в чем не виноваты.

— А я думаю, что только трусы нападают на детей, на женщин и вообще на беззащитных людей.

Нескоро улеглось возбуждение. Впрочем, в нашей среде нашлось немного людей, прячущих свою мелкою душонку под пестрым тряпьем лжепатриотизма. К чести моих сотоварищей по вагону, почти все стали на защиту детей. Никто из немчат не ушел без подарка.

Поезд медленно подкатил к полустанку, затерянному в глуши лесов. Колеса и тормоза еще тянули свою нудную песню, а братва уже высыпала из вагонов. Разминая затекшие руки и ноги, расправляя натруженные долгим сидением спины, любуемся хорошеньким станционным домиком с красными наличниками и с зеленой кровлей из поливной черепицы. Он стоит посреди широкой поляны, сплошь поросшей сочной травой и душистыми цветами. А вокруг, куда ни кинешь взор, всюду лес да лес, да изумрудные шишки гор. И так хорош этот уютный домик, так он удачно «вписан» в чудесный ландшафт, что нельзя оторвать глаз.

А как называется этот очаровательный полустанок? Спросить, что ли, вон у того долговязого «менша», бредущего вдоль железнодорожного полотна?

— Эй, камрад! Заген зи эмоль, ви хайст дизе орт?[1005]

Но вместо учтивого ответа камрад посылает меня к… матушке. Да-да, к нашей родной русской матушке. Тут только я догадываюсь, что передо мной не фриц, а самый настоящий русский. Ведь сразу-то трудно в иную пору разглядеть под немецким платьем русское обличье.

Иду вдоль стен полустанка, обхожу домик с тылу… Отсюда начинается широкая просека-аллея, ползущая по склону горы вверх. А далеко-далеко в конце аллеи, на верхушке лесистого холма бронзовый колосс крепко сжимает меч.

— Да ведь это победитель Вара!

В самом деле, это Арминий. А вокруг него — знакомый с детства Тевтобургский лес. Здесь когда-то вождь свободолюбивых германцев разбил наголову римских захватчиков[1006].

Поезд стоит час, другой, третий. Ребята тем временем успели сходить в окрестные деревни на «бомбежку». Вернулись с данью, развели костры и развесили над ними «параши».

Воздух напоен запахом дыма, леса, цветов и еще чего-то духовитого, что источают «параши». Я лежу на травке, вдыхаю эти ароматы, а взгляд мой устремлен на запад, куда вереницей бегут телеграфные столбы. Но не они привлекают мое внимание, а две крошечные фигурки, медленно подвигающиеся к кострам. Вот они подошли ближе. Теперь я вижу, что это дети — мальчик лет семи-восьми и трех-четырехлетняя девочка. Голубые глазки, русые волосики, а главное, чистенькие, новенькие, по фигуре сшитые костюмчики не оставляют сомнения, что передо мной немчата.

Ребята подошли к поезду. Мальчик поднял девочку и поставил ее на ступеньку. Потом, держась за поручень, влез на лесенку сам. А на площадке вагона стоял в это время Саша Князев. Он грозно посмотрел на ребят, да как вдруг рыкнет на них:

— Лё-о-ос, сакраменто нох эмоль. Вег фон ваген, ду ляусбуб![1007]

Девочка вздрогнула, сделала большие глаза и скривила ротик — вот-вот заплачет. А мальчик накуксился и сказал с обидой в голосе:

— И вовсе я не ляусбуб, а Валя Смирнов.

— Как так Валя Смирнов? Да ты что, русский?

— Ну да, русский.

— А девочка… Кто она?

— Моя сестренка. Нина.

— Что ж ты, Валя, раньше не сказал, что русский? А я-то, дурак, на тебя: «Ляусбуб». Ну, извини, брат, извини меня, идиота!

Тут сбежались чуть ли не все наши экс-пленяги, схватили детей, стали их обнимать и целовать. Потом внесли ребят в купе, посадили на диван и давай их угощать кексом, бисквитом, шоколадом, конфетами, орехами. Гостинцев нанесли столько, что уже некуда было складывать их.

— Вы откуда сейчас, Валя?

— Из Замендорфа.

— Далеко отсюда?

— Далеко. Говорят, семь километров.

— А зачем вы сюда пришли, на этот полустанок?

— Как зачем? Чтобы сесть в поезд.

— Куда же вы хотите ехать?

— В Россию.

— Но куда? В какой город?

— Н-не знаю… Куда-нибудь… Но только в Россию.

— Как же так, Валя? Ты не знаешь, куда ехать, а все-таки едешь?

— А что, здесь оставаться, что ли? В этой проклятой Немечине?! Нет, ни за что. Мы хотим домой, в Россию. Больше никуда не хотим.

— А к кому вы поедете?

— Н-не знаю.

— Есть у вас там отец или мать?

— Нет.

— Дедушка, бабушка?

— Нет.

— Брат или сестра?

— Нет.

— Ну хотя бы родственники какие-нибудь?

— Не знаю…

— Куда же вы поедете?

— Куда-нибудь… лишь бы только в Россию…

По правде сказать, нелегко было нам вести этот бесчеловечно жестокий, этот поистине инквизиторский допрос. Ведь мы бередили не только детские, но и свои все еще кровоточащие раны. Нам, старым каторжникам Немечины, прошедшим через все ступени и круги дьявольского Райша, хотелось плакать навзрыд, когда мы слушали безыскусный рассказ детей об их злоключениях за последние полтора года. Вот что мы узнали…

…Дети родились в небольшом украинском городке. И отец, и мать были учителями начальной школы. Жили они в маленьком домике с довольно большим садом. Там провели все годы оккупации, там оставались до прошлогодней весны. И вот однажды разнеслась весть: «Русские близко, русские не за горами! А немцы жгут хаты и угоняют жителей в Германию». Отец сказал: «Надо во что бы то ни стало остаться здесь. Спрячемся, пока не освободят нас русские». Так и сделали. Родители вырыли в саду большую яму, покрыли ее бревнами и досками, завалили их землею, а сверху сложили огромный стог сена. Получилась просторная и хорошо замаскированная землянка. Туда-то и спряталась вся семья. Но кто-то выдал… Пришли эсэсовцы, раскидали сено и бревна, выгнали семью из убежища и тут же убили отца и мать. А Валю и Нину, их четырнадцатилетнюю сестру Лену и бабушку Марию Степановну увезли в Германию, в лагерь для цивильных. Но не прошло и года, как дети остались одни-одинешеньки во всем свете: осенью умерла старенькая бабушка, а этой весной погибла во время бомбежки сестра Лена. Трудно, невыносимо тяжело было бедным сиротам, и все же они выжили. Когда же пробил час свободы и цивильные вышли из‐за проволоки, ребята поселились в лагере для репатриантов. Отныне жизнь пошла сытая и привольная. Нина и Валя не испытывали теперь недостатка ни в чем, а все-таки рвались домой, в Россию. Каждый божий день ходили они на железную дорогу, чтобы сесть в какой-нибудь проходящий поезд, но, увы, ни один пассажирский, ни товарный состав так и не остановился на полустанке близ памятника Арминию. И вдруг ребятам повезло! Только-только вышли они сегодня утром из лагеря (конечно, никому не сказав о своих намерениях), как где-то вдалеке услышали гудок паровоза, а через четверть часа мимо них медленно прополз пассажирский поезд, битком набитый пленягами-репатриантами. Недолго думая, ребята отправились на полустанок, затерявшийся в Тевтобургском лесу. И вот они едут с нами домой, в дорогую отчизну.

В Магдебург прибыли мы 30 июня, во второй половине дня. Здесь проходит межзональная демаркационная линия, по сю сторону — советские войска. Оба берега соединены временным мостом, построенным нашими саперами. По этому понтонному «Мосту дружбы» завтра мы должны перебраться к своим.

Магдебург, как и все города Западной Германии, разбомблен чуть ли не до основания[1008]. Уцелело не более двух-трех десятков домов, в том числе и солдатские казармы, превращенные американцами в пересыльный лагерь для репатриантов. Сюда-то и привели нас после выгрузки из поезда.

Погода так хороша, что никто из нас не пожелал ночевать в захламленных корпусах. Мы решили расположиться тут же; на казарменном плацу расстелили свои пленяжьи хольцодеяла и, не раздеваясь, легли на них.

Вечер еще не вступил в свои права, а жизнь в лагере замерла. Стало так тихо, что слышно было, как на деревьях шелестят листья. И вдруг в эту идиллическую тишину вечера ворвались истошные крики и рев толпы. Я вздрогнул, приподнялся на локте и посмотрел туда, откуда волной нахлынули звуки.

— Что там за шум, ребята?

— Ничего особенного. Поймали полицая. Ну и кончают его.

Действительно, сейчас у нас самосуд вовсе не какая-нибудь диковинка. Он стал, можно сказать, самым обыденным явлением в быту репатриантов. В иной день хлопцам удается растерзать двух, а то и трех гадов. Делается это очень просто. Обычно начинается с того, что кто-то, указывая перстом на кого-то, крикнет зычным голосом: «Полица-а-ай! Бей его, я его знаю!» Ничтоже сумняшеся репатрианты хватают первый попавшийся под руку предмет и набрасываются на «оглашенного». Лупят его и кулаками, и ногами, и палками, и камнями, и ломами, и лопатами. Тут ему и приходит конец.

Все это было бы хорошо, если бы самосуд всегда совершался по божьей правде. В том-то и беда, что бывают (очень даже нередко) самосудебные ошибки. Помню, в Гиссене разыгралась на моих глазах такая сценка: Ваня Сенюшкин заметил в толпе репатриантов зверюгу-полицая, по вине которого погибли в шталаге десятки пленных. И почти в тот же самый момент полицай увидел Ваню. Оба онемели от неожиданности, раскрыли рты и пялили друг на друга зенки. Первый пришел в себя и быстро среагировал полицай. Простирая руку в сторону Сенюшкина, он крикнул: «Бей его, это полицай!» Все бросились кончать Ваню… Быть бы ему «под кущами райских садов», если бы не подоспела на помощь группа друзей и товарищей Сенюшкина по шталагу. Они с трудом отбили Ваню от разъяренной толпы. Что же касается главного виновника этой ошибки, настоящего полицая, то его и след простыл. Крикнув: «Бей его!», он тут же смылся.

Впрочем, зачем вспоминать о том, что некогда было в Гиссене, когда не менее интересная сценка только что разыгралась в городе, вошедшем в историю науки через свои полушария[1009]. Итак, в пересыльном лагере для репатриантов все шло своим естественным ходом, как вдруг прогудел клаксон и в толпу самосудчиков врезалась легковая машина.

— Безобразие, хулиганство, бандитизм! — взревел чей-то громовой бас. — Да как вы смеете! Кто дал вам право творить суд и чинить расправу?

— Товарищ майор, товарищ майор! — робко защищались репатрианты. — Это он бандит, а не мы. Его мало убить, надо растерзать на части. Ведь он полицай.

— Молчать! Не ваше дело судить его. Вы что же думаете, военный трибунал без вас не разобрался бы?!

Услышав голос майора, мы ринулись к машине. Возле нее лежал окровавленный труп молодого мужчины, только что казненного толпой. Но нас ни в какой степени не интересовало мертвое тело полицая. Мы глядели во все глаза на нестарого офицера, склонившегося над трупом. Правда, не сам он привлекал наши взоры и не его скуластое лицо, а мешком сидевший на нем мундир и золотые погоны. Да-да, всамделишные погоны! В последний раз я видел такие погоны (именно этого образца) в 19‐м году, когда мне было 15 лет. Но в то время их носили офицеры Добрармии[1010], а сейчас… Мы таращим глаза на мундир, на погоны и никак не можем понять: наш это офицер или не наш? Вроде наш и вроде не наш! Если наш, то почему он в погонах? Если не наш, то с какой стати он выступает перед нами в качестве представителя советского командования?

Нет ничего странного в этих сомнениях, колебаниях. Дело-то ведь в том, что мы не были психологически подготовлены к этому зрелищу. Кто когда мог подумать, что в Советских вооруженных силах введут погоны?[1011] Помню, в 38‐м году меня чуть-чуть не разорвали на куски друзья-командиры, когда в товарищеской беседе я высказал предположение, что через несколько лет в Красной армии будут носить погоны.

Долго мы, разинув рты, глядели на майора. А он в это самое время молча смотрел на труп. Потом, махнув рукой, сел в кабинку. И когда машина уже тронулась, он высунулся из окошка и крикнул:

— Завтра в полдень через мост к нам!

В 15‐00 строят на плацу, рассчитывают, разбивают на сотни. Командуют всем суетливые американцы. Им помогают молчаливые британцы в беретах цвета хаки.

По рядам прошел слушок, встревоживший репатриантов. Пошли негромкие разговоры да перешептывания. И вдруг кто-то бухнул, будто молотом ударил по наковальне:

— Бросай, хлопцы, барахло! Ведь нам идти два километра.

— Врешь!

— Клянусь! Меньше двух не будет. А может, и с гаком.

— Как же быть, ребята? Больно уж далеко. Сами не дойдем и барахла не доволокем.

В самом деле, нелегко пройти два километра, когда ты, как ишак, обвешан чемоданами, ранцами, рюкзаками. Неподъемный груз прямо-таки придавливает тебя к земле, а расстаться с ним как-то жалко. Вот и стоишь, качаешься, чуть с ног не валишься.

Не все, правда. Есть и такие, что спокойно и деловито перетряхивают чемоданы. Вижу, как под ноги им падают продукты, носки, белье, сапоги, плащи, ботинки и другие малоценные вещи. Через две минуты огромный плац, как сыпью, покрывается кучками, составленными из спикированного нами в Западной Германии барахлишка.

Но вот команда подана, и многотысячная колонна тронулась. Идем не спеша, согнувшись в три погибели под тяжестью груза. Во главе каждой сотни шагает томми с автоматом на ремне. А сотен этих немало, почитай, три-четыре десятка наберется.

Идем по разбитым улицам западного Магдебурга, а навстречу нам движутся французы с трехцветными флажками в руках. Размахивая ими, они весело приветствуют нас по-русски. Мы отвечаем по-французски.

— Стой! — проносится по рядам. — Перекур.

Стали. Короткий привал. Возле нас — пятиэтажный корпус. Все его окна настежь. Из проемов торчат головы сынов Альбиона. Рты плотно закрыты, но в глазах у британцев — затаенная усмешка. Чувствуется, что они приготовились к какому-то забавному зрелищу. И вот из окон казармы штука за штукой полетели вниз сигареты. Ястребками набрасываются на них экс-пленяги, сбивая друг друга с ног. И пошла потеха: в воздухе кружатся «честерфильды», а на тротуаре сталкиваются лбами репатрианты, чающие во что бы то ни стало ухватить английское зелье. А томми того только и надо: они хохочут, ржут, ну и прямо-таки помирают со смеху.

Я гляжу со стороны на этот спектакль, но мне совсем не смешно. Наоборот, я заражаюсь досадой и гневом. Ей-богу, не могу понять, что побуждает моих милейших коллег с таким азартом набрасываться на сигареты и тем самым забавлять скучающих британцев. Неужели не стыдно из‐за какого-то «честерфильда» паясничать перед томми? Понять это тем более трудно, что у каждого из экс-пленяг quantum satis сигарет и всякого прочего курева.

Я до такой степени распаляюсь гневом, что, когда Володя Марченко протягивает мне пять сигарет (чуть ли не половину своего улова), резко отвожу его руку и, не сдерживая себя, кричу:

— Как не стыдно, Володя! Разве мы такие уж несчастные, чтобы за грошовые сигареты ломать петрушку на потеху ами и томми?

Володя смущен. Он отходит в сторону, даже не пытаясь оправдываться.

Снова строимся по сотням и продолжаем движение к Эльбе. Поворот направо, потом налево, и вот, наконец, мост. Перед ним арка, а на ней герб СССР. Вдали, на другом конце моста, протянуто широкое полотнище с аршинными буквами «Добро пожаловать, дорогие соотечественники и соотечественницы!». Перед аркой — лавочка, а на ней группа советских офицеров. Проходим мимо них четким парадным шагом, равняясь налево.

— Военнопленные?

— Так точно, товарищ полковник, военнопленные!

Впереди, на левом фланге, шагает Катя. Это единственная женщина в нашей сотне.

— Вы тоже военнопленная? — спрашивает ее молодой капитан.

— Да, я военфельдшер первого ранга.

— Откуда?

— Из Москвы.

— Из какого района?

— Бауманского.

— Вот как? Значит, мы земляки. А помните кино «3‐й Интернационал»[1012]?

— Конечно, помню. Ну что он, цел?

— Цел.

— Скажите, Москва сильно пострадала?

— Нет, не сильно. Москва такая же красавица.

Идем по качающимся доскам моста. Часовые на понтонах приветствуют нас:

— Здравствуйте, товарищи!

За мостом видим группу офицеров и солдат, регулирующих движение колонны. Они то и дело выкрикивают:

— Военнопленные, направо в сквер!

— Цивильные, налево в приемник!

— Больные и раненые, в санчасть!

— Женщины и дети, в приемник!

Тут не обошлось без душераздирающей сценки. Дело в том, что Нина и Валя, которых мы посадили в Тевтобургском лесу в свой вагон, не хотели уходить от нас. А когда два сержанта взяли их за руки, чтобы вывести из наших рядов, ребята стали вырываться, реветь благим матом, кусаться.

— Оставьте их нам, — взмолились мы, — жалко смотреть, как они надрываются.

— Нельзя, — ответил полковник. — Вас мы сейчас отправим в казармы. А что там делать ребятам? Им гораздо лучше будет в детском саду. Можете не беспокоиться, советское правительство позаботится о них.

Делать нечего, пришлось проститься с Ниной и Валей.

Я тоже пошел в сквер, хотя мог бы отправиться в санчасть. Но у меня свои мотивы: хочу пройти пешком все расстояние до казарм, чтобы проверить свои физические силы и способности.

В сквере нас ждали старший лейтенант, лейтенант, старшина и сержант. Их первое обращение к нам — призыв освобождаться от вещей.

— Разгружайтесь, ребята, бросайте свое барахло! Вот приведем вас в лагерь, переоденем в военную форму и отберем все вещи. Так на кой черт тащить на себе то, что все равно придется бросить в конце нашего похода? Ведь идти нам более 100 километров.

Резонное замечание. Ребята вняли ему и начали разгружаться. Через две-три минуты нельзя было узнать сквера. Пышнокудрые липы, словно новогодние елки, склонили свои ветви под тяжестью… Нет, не хлопушек и не игрушек, а вполне добротных носильных вещей. Да-да, все деревья были обвешаны шелковыми сорочками, костюмами, плащами, пальто, дамскими платьями. И всюду, куда ни глянь, валялись ботинки, сапоги, носки и прочее барахло.

Когда разгрузка закончилась, старший лейтенант приступил к формированию батальона. Быстро рассчитались, разбились на подразделения и снова построились, но уже повзводно и поротно. Командиров взводов и рот старший лейтенант назначил из числа экс-пленяг.

— Равняйсь! Смирно! В походную колонну, поротно, левое плечо вперед, шагом… марш!

Пошли, переваливаясь с боку на бок. Хоть и пытаемся держать строй, но на воинство все равно ни капли не похожи. А всему виной чемоданы, рюкзаки и телячьи ранцы, не дающие нам ни шагу ступить свободно. Как ни старались мы разгрузиться в англо-американском и советском секторах Магдебурга, а барахла убавилось чуть-чуть.

Седьмой день топаем по автостраде, перерезающей Германию с запада на восток.

Что за диво эта немецкая автострада! Ей-богу, трудно даже представить что-нибудь более совершенное. Она вся насыпная, с железобетонным основанием. Ее верхний покров образуют большие квадратные плиты, сделанные из какого-то прочного материала. Полотно гладкое как зеркало. Век ищи, не найдешь ни бугорка, ни колдобинки. Посредине дороги проходит полоска, засаженная деревьями, кустарником и травой. Ширина каждой половины полотна не менее 12–15 метров. Автострада нигде не пересекается в одной горизонтальной плоскости какими-либо другими дорогами: они проходят выше или ниже ее. Все это создает такие условия, при которых невозможно предположить какое бы то ни было столкновение машин. Тем более что гужевой транспорт, велосипедистов и пешеходов не пускают на автостраду. Для них устроены специальные дороги и дорожки справа и слева от магистрали. Еще одна особенность автострады: она нигде не проходит через деревни, села, города. Идешь-идешь, а вокруг тебя леса. Даже как-то не верится, что ты в Германии. Порой кажется, будто шагаем мы по необозримым таежным пространствам Восточной Сибири.

У меня такое впечатление, что Восточная Германия значительно беднее Западной. Во всяком случае, об этом невольно подумаешь, когда сойдешь с автострады и заглянешь в иное село, а то и в город. Конечно, и здесь чувствуется довольно высокий уровень материально-бытовой культуры, но все же ниже, чем в Западной Германии. Да и народ не такой живой, веселый, добродушный, как в Гессене.

Всюду вдоль автострады лежат на земле и висят на деревьях различные предметы одежды и обуви. Судя по этому признаку, впереди нас уже прошли десятки тысяч репатриантов. Трудно найти ветку, на которой не висело бы что-нибудь из барахла. Немало поработали и мы, чтобы умножить эти богатства «природы».

В пути встретили Мишу Машкина. Он еще больше вытянулся и вместе с тем как-то сгорбился. Вид у него, впрочем, здоровый и вполне благопристойный. Встретились мы с ним сердечно. Пошли расспросы о Дармштадте, о друзьях. Я узнал много печального: увы, нет в живых Беломара, Козлова и многих других. Зато Мацукин цветет «як та квитнева рожа»[1013]. Он умеет приспособиться к любой среде, к любой власти. Хотел назвать его хамелеоном, но вовремя вспомнил, что к сей рептилии все питают отвращение. А Мацукин, какие бы подлые поступки он ни совершал, был и остается любимцем публики. Во всяком случае, из слов Машкина видно, что Николая Мацукина и сейчас обожают все репатрианты Дармштадта, отлично знающие его связи с начальником гештапо.

Поговорили с Машкиным о первом пленном годе, о баланде из гнилой кольраби, о карцере и о прочем.

— А помните, Миша, ажурные листочки, которые вы срезáли с пайки? Саша Романов злился тогда на вас за непатриотическую манеру кушать хлеб. Он все внушал вам, чтобы вы не уподоблялись фрау или фройляйн. Однако все его попытки были напрасны. Вероятно, вы и сейчас едите хлеб по-прежнему, как фрау.

— Нет, что вы, Георгий! Я совершенно отвык от этой пагубной привычки. У меня сейчас вполне патриотическая манера есть хлеб. Я даже ножом не пользуюсь: беру буханку и почти всю разом запихиваю себе в рот.

Кстати, о хлебе насущном… Уходя из Магдебурга, мы побросали во дворе казармы все продукты. Там их горы остались, а в наших карманах не найти и хлебной крошки. Освободились от продовольствия, чтобы больше унести барахла. Все думалось: наши-то, конечно, накормят в пути. Не тут-то было. Почти всю дорогу мы шли абсолютно без всякой пищи. За семь дней пути каждый из нас получил: 5 сухарей, 200 граммов сушеного картофеля, 1/2 банки мясных консервов, 100 граммов ветчины, 50 граммов сахара. Вот и весь наш недельный рацион. А прошли мы ни мало ни много 200 километров с гаком. Признаться, в последние дни похода братва еле тащила ноги, несмотря на то что почти все уже успели полностью разгрузиться.

Вчера, 6 июня, прибыли в лагерь № 236. Он расположен в сосновом бору, где-то в районе Тёпхена. Впрочем, может быть, я ошибаюсь и город называется Теплицем или Тойпицем. Могу поручиться лишь за то, что недалеко отсюда знаменитый Потсдам[1014].

Путь от Магдебурга до Тёпхена (около 300 км) мы прошли за 7 дней. Ночевали в лесу, обычно на берегу какого-нибудь озера (для нас они все безыменные). Почти все барахло, вывезенное нами из Гессена, развесили на деревьях, растущих вдоль автострады.

В пути потеряли шестерых. Нет, они не убежали, не дезертировали. Они ушли из жизни навсегда: двое утопилось, двое повесилось, один отравился, один перерезал себе горло бритвой.

Когда старшему лейтенанту, командовавшему нашим батальоном, сообщили о шести самоубийцах, он сказал, не задумываясь: «Собакам — собачья смерть[1015]. Раз покончил с собой, значит, виноват перед Родиной. Туда им дорога!» Но старший лейтенант — невежда: он не знает психологии, не понимает и не хочет понять, что творится в душе бывшего пленяги, пережившего ужасы Райша и бредущего сейчас к пенатам своим. Нет, закоренелый негодяй, подлый изменник и предатель, всякого рода продажная тварь цепко держится за жизнь. Человек, лишенный моральных устоев, никогда не решится учинить над собой насильственную смерть. Легко расстаются с жизнью только невинные души, чувствительные натуры, идейные люди. Именно такими и были эти шестеро, покинувшие нас в пути.

Не сделал я и пяти шагов по территории лагеря № 236, как навстречу мне попался Анатолий Диксонов. Их батальон пришел в Тёпхен позавчера. Мы встретились как старые и верные друзья, связанные и общностью идей, и общностью бытия. Хоть и «трудное» (в старославянском смысле слова)[1016] бытие досталось на нашу долю, но оно надолго объединило нас крепкими узами.

Неожиданная встреча в Тёпхене чуть-чуть не исторгла слезы из наших глаз.

В лагере № 236 около 20 000 бывших военнопленных. Живем мы в больших палатках. Кормят нас довольно прилично: 500 граммов хлеба и два раза в день суп.

В Тёпхене расформировали старые батальоны и сформировали новые: солдатские и офицерские. Всех солдат пока оставляют в лагере № 236, а офицерам объявили о походе куда-то на север.

Рано утром 10 июня офицерский батальон вышел из Тёпхена. Несмотря на то что продуктами нас обеспечили и лишнего груза у нас не было, колонна продвигалась медленно, со скоростью не более трех километров в час.

Первую ночь провели в большом селе, прямо на его центральной площади возле кирхи и ратуши. Здесь мы и проспали до первых петухов.

Но не все улеглись сразу. Многие, несмотря на усталость, отправились пикировать, комсить, шакалить. А более смирные и кроткие из братвы занялись попрошайничеством.

Курьезный случай произошел с Володей Шпаком (он сам рассказал мне об этом). Сей кадровый капитан Красной армии подошел к открытому окну, у которого сидела молодая немка.

— Гебен зи, битте, брот, либе фрау[1017]. Драй таг никс эссен[1018].

— Либе готт, ви вундерлишь[1019], — сказала немка. — Каковы русские, удивительный, странный народ. Вы завоевали полмира, а просите хлеб у нас, у побежденных.

Следующая наша ночевка была в Berlin-Lichtenrade, в 28 километрах от центра немецкой столицы[1020]. Ночь прошла без всяких происшествий, если не считать привычное шакальство, ставшее нашей второй натурой. В 6 часов утра вышли из Berlin-Lichtenrade. Пересекаем Berlin Ring[1021], идем по Berlinerstrasse[1022]. Вот и Tempelhof, рабочая окраина Берлина. Здесь много зелени и почти совсем нет руин. И вот мы вышли на Wilhelmstrasse[1023]. Здесь начинается зона смерти. Уже издалека слышен резкий трупный запах, который усиливается по мере приближения к центру Берлина. Проходим мимо Министерства авиации — официальной резиденции Геринга. Это огромное, серое, тяжелое, нелепое здание из крупных каменных блоков[1024]. Сейчас оно выглядит еще безобразнее, так как разрушено более чем наполовину.

В центре города почти нет целых домов. Но нельзя найти и совершенно развалившихся зданий, какими полна Западная Германия. Всюду, куда ни бросишь взгляд, стоят каменные коробки без окон и дверей, без крыш и перекрытий. Чувствуется по всему, что тут трудилась не столько американская, сколько английская авиация, причем она пользовалась преимущественно зажигалками, фосфором и напалмом. Показать бы здешним жителям Ганау, они наверняка воскликнули бы: «Ну, Берлин вышел из войны почти неповрежденным!»

Кто сказал, что Берлин — немецкий город? Нет, сейчас он полностью обрусел. По оживленным улицам стаями ходят наши солдаты и офицеры. Их быстрая, мажорная речь заглушает все прочие звуки на Wilhelmstrasse, на Potsdamerplatz[1025]. Русская песня звенит в воздухе, русская гармонь заливается во всех переулках, скверах, парках. На деревянных помостах, воздвигнутых на перекрестках, стоят русские девушки в защитных накидках и цветными флажками регулируют движение. Даже как-то не верится, что здесь недавно жили немцы. Сейчас их днем с огнем не сыщешь в Берлине. Я встретил только двух немцев. Они, как призраки, проскользнули мимо нас, прижимаясь к стене и боязливо озираясь по сторонам.

Идем по Müllerplatz[1026], мимо рейхстага, вдоль по Unter den Linden[1027]. Должен сказать, что пресловутые липы на улице со столь поэтическим названием оказались весьма жалкими растениями.

Вышли на окраину Берлина, в Моабит[1028]. Это рабочий район, застроенный большими кирпичными домами конструктивистской архитектуры. Здесь почти все здания целы.

Теперь, когда мы вышли за черту города на Oranienburgstrasse[1029], можно высказать общее впечатление о Берлине: он некрасив, неуютен. Улицы узкие, зелени мало, на всех строениях лежит печать казенщины. Во всяком случае, столицу Германии никак нельзя сравнить ни с Франкфуртом-на-Майне, ни с Майнцем, ни с Дармштадтом, ни с Фульдой. Про эти города Западной Германии можно без преувеличения сказать, что они красивы, а Берлин можно уподобить полицейской будке.

Вчера ночевали в Биркенвердере[1030]. Расположились бивуаком в самом центре обширнейшего автомобильного кладбища. Перед сном, по въевшейся в нашу пленяжью шкуру привычке, комсили, пикировали, шакалили и бомбили немцев. Группе отважных разведчиков нашего офицерского батальона удалось обнаружить в земле большой склад консервов. Этого им теперь хватит надолго.

На следующий день перед заходом солнца прибыли в Ораниенбург. Разместили нас в бывших казармах эсэсовской дивизии «Мертвая голова»[1031]. В 50 метрах отсюда цухткацет (каторжный концлагерь) Саксенгаузен[1032].

Теперь эти казармы называются лагерем № 229[1033]. Живем в деревянных бараках, разделенных на небольшие комнаты. Они оборудованы скромно: железные двухъярусные койки, шкафчики, стол, несколько стульев. Нашему отделению (10 человек) досталась хорошая, светлая комната. Я, как всегда, выбрал себе место на верхнем ярусе.

Кормят нас вполне прилично: 600 граммов хлеба и три раза в день довольно густой суп с мясом. Словом, тут у меня нет никаких жалоб. А вот с духовной пищей дела обстоят неважно: нет ни книг, ни журналов, ни газет, ни прочего чтива.

Рано утром ходил в санчасть батальона. Врач (он тоже из бывших военнопленных) очень внимательно обследовал меня, измерил костный дефект черепа (13 × 9 см), осмотрел обе другие раны (левая нога, правая рука) и сделал заключение: полностью освободить от строевых занятий и от работ по лагерю.

Прямо из санчасти пошел в Особый отдел на беседу. Но беседы не было, а пришлось заполнять какую-то нудную анкету на четырех страницах. Проторчал там целый час.

Потом отправился на поиски чтива. Обошел все бараки, но нигде ничего не нашел. Осмелился заглянуть и в двухэтажный кирпичный дом, где разместился штаб батальона. Пошел бродить по коридорам и забрел в пустую комнату. Там не было ни стола, ни стула, но зато в углу навалом лежали книги.

Обрадовался им, словно это не книги, а золотые и платиновые бруски (помню, как засверкали глаза Асрияна[1034], когда он разыскал в подвале, под развалинами завода, целую кучу этих брусков). Часа три просидел на корточках, разбирая случайно найденный клад. Больше всего оказалось, конечно, немецких книг, но классиков я не нашел совсем. Зато удалось обнаружить десятка три хороших русских, французских и английских книг. Тут и классика, и литературоведение, и лингвистика, и фольклористика. Всем были хороши книжицы, коли бы не антихристова печать на них: какую ни раскроешь, всюду штамп — «Dolmetscherschule Waffen[1035]SS».

Дело в том, что в этом здании до самого последнего времени готовили эсэсовцев-переводчиков. Теперь у меня есть что читать.

Овчинников — кадровый офицер Красной армии. Его последний чин — подполковник артиллерии. Он не первой молодости, роста довольно высокого, умен, порядочен, интеллигентен, скромен. На нем неизменный американский мундир, штаны навыпуск и пилотка. Всю дорогу от Магдебурга до Ораниенбурга Овчинников нес небольшой деревянный ящичек с ручкой. Других вещей у него не было: ни чемодана, ни ранца, ни рюкзака, ни узелка. Зато со своим ящичком (по-моему, это мольберт) он никогда не расстается. Вот уж действительно — omnia mea mecum porto[1036].

Я пользуюсь особым доверием Овчинникова, поэтому он показал мне содержимое своего ящичка. Там оказались чайные чашечки. Не сервиз, а всего три или четыре чашечки.

— Везу подарок жене. Жаль, конечно, что не удалось достать сервиза, но и это неплохо.

— Что это, сакс?

— Да, Майсен[1037]. Не какой-нибудь, а очень старинный. Вы-то понимаете, Георгий Николаевич, а для ребят это дешевые безделушки, вроде самодельных медных колечек. Ну и слава богу, что не понимают. А знали бы настоящую цену, тогда бы, пожалуй, тю-тю мои чашечки.

В этом отношении Овчинников очень похож на Гришу Гринштейна. Сей молодой человек (ему не более 25 лет) вынес из Магдебурга только две вещи: костюм (он у него один и поэтому всегда на нем) и скрипку. Гриша перед войной был аспирантом Московской консерватории. В течение трех пленных лет (удивительно, как он жив остался: у него и внешность и выговор — классически еврейские) он ни разу не держал в руках смычка. Зато теперь Гринштейн не надышится на свою скрипку. Днем он носит ее по всему лагерю, а ночью крепко сжимает в своих объятьях. Такая привязанность к жалкой скрипчонке в стареньком футляре смешит ребят. Они думают, что Гриша спятил. А наш скрипач молчит и хитровато улыбается.

— Хотите, Георгий Николаевич, я скажу вам правду? — шепнул мне вчера Гриша. — Когда в марте пришла свобода, я думал только о том, как мне достать хорошую скрипку. И мне, знаете ли, повезло. Я нашел в келлере скрипку, да еще какую! Я ее не обменяю на пуд золота. Ведь это-то! — чтобы нас никто не услышал — ведь это настоящий Страдивари[1038]. Вы понимаете, что это такое Страдивари. Но только молчок. Тс! никому ни слова, ни полслова.

По правде сказать, Грише бояться нечего и некого. Я уверен, что балалайка какого-нибудь Иванова на наших ребят произведет большее впечатление, чем скрипка Страдивариуса.

Весь вечер и половина ночи прошли в спорах. Начали с шакальства и бандитизма, а кончили безднами русской души.

Сыр-бор загорелся после рассказа Овчинникова. Вот что он поведал нам:

— Вчера я отправился в лес, чтобы набрать там ягод. Зашел в чащу, потерял ориентировку и заблудился. Я туда, я сюда, а выбраться на дорогу не могу. Вдруг слышу голоса, крики. Я пошел в ту сторону и вышел на широкую тропу. Меня нагоняют трое цивильных. Поздоровались. Они говорят мне: «Идемте с нами». — «Куда?» — «Тут недалеко бесхозяйный дом с садом. Наберем там смородинки». — «Идем». Подошли к небольшому домику в лесу. Как водится в таких случаях, сразу выискался атаман. «Мы с Ванькой войдем в дом, — говорит он, — ты, Мишка, стань у дверей, а вы у калитки. Если кто из немцев выбежит из дома, бейте его палкой по голове!» Спустя две минуты слышу визг, а еще через минуту выбегают во двор две женщины, стуча и гремя в кастрюли, как в гонг. Увидев такое дело, я, ребята, давай бог ноги с того места. Пробежав десятка три шагов, оглянулся. Смотрю — из дома выползают мои случайные знакомые с огромными узлами за спинами. Я еще быстрее пустился бежать от того места. И хорошо сделал, потому что вскоре после этого (я спрятался в кустах) видел, как военная машина увозила арестованных мародеров вместе с награбленным добром.

— Ну что за люди! Ни совести, ни чести, ни принципов. Им бы только комсить, шакалить, пикировать, бомбить.

— Вы не знаете русского человека, — говорит Яценко. — Помните «две бездны» — вот диапазон русской души.

— Не спорю, Достоевский знал русского человека. Но какого? Ну конечно, изломанного в каменной коробке чиновничьего Петербурга. Давайте сделаем экскурс в классику и поищем других примеров. Чем, например, плох Васька Буслаев? Очень даже хорош. Я бы сказал, что этот наираспрерусский из всех былинных богатырей сидит в каждом из нас. А разве апостолы Блока[1039] — не Васьки? Самых чистых кровей Васьки. Все они ухари, озорники, хулиганы, пьяницы: «На спину б надо бубновый туз»[1040]. Но тем не менее они герои, и у них есть Христос. А у нас? Мы озорники без удали, хулиганы без крупицы геройства. В нас, пленных лаодикийцах[1041], — только половина от Васьки Буслаева, а другая от Комарова с Рогожской заставы[1042] и от… Тартарена из Тараскона[1043].

Наш батальон перевели в блоки бывшего цухткацета[1044] Саксенгаузен. Здесь каждый блок отделен от другого колючей проволокой. Первым делом мы сняли штахельдрат, разгородились. Теперь хоть можно свободно ходить по всей территории Саксенгаузена.

Всю нашу 3-ю роту поместили в 21‐й блок. Здесь койки — в три яруса. Я по своему старому обычаю полез на третий ярус. Конечно, там одни только голые доски, но меня это вполне устраивает. Одеяло у меня есть (то самое, которым я пользовался в ганауском штрафкацете), а опричь сего мне ничего не надо.

Санитарные условия в Саксенгаузе[не] вполне удовлетворительные. Я бы сказал даже, что они идеальные по сравнению с той материальной средой, которая окружала меня и моих товарищей в дармштадтском арбайткацете и в ганауском штрафкацете[1045][1046]. Начать с того, что в каждом блоке цухкацета есть большая умывальная комната. В центре ее — огромный «гриб»: фонтан с четырьмя-пятью десятками сосков; в углах — душевые кабинки; вдоль стен — бетонные корытца для мытья ног и стирки. Ну и, разумеется, аборт. Он размещен тут же в блоке. Кто волею немилостивой судьбы попал в цухткацет, тот действительно мог соблюдать все требования санитарии и гигиены, тем более что лагерное начальство строго следило за этим.

В центре цухткацета, на краю аппельпляца[1047] стоит одноэтажное деревянное здание с огромными венецианскими окнами. Оно буквально осаждено со всех сторон буйно разросшимися кустами сирени. Этот идиллический уголок Саксенгаузена именуется кранкенревиром[1048]. Внутри здания чистота и порядок. В светлых просторных палатах стоят одноярусные железные койки. Но что самое удивительное — на койках лежат мягкие матрацы, а на них — простыни, пододеяльники и байковые одеяла.

В шпитале и сейчас немало больных из числа бывших заключенных Саксенгаузена. Это преимущественно французы, бельгийцы, голландцы и немцы, но есть среди них и русские. Я беседовал со многими заслуженными узниками сего каторжного лагеря, в течение многих месяцев носившими цебраанцуги.

— Ну как, тяжело было в цухткацете? — спросил я одного русака.

— Нелегко, конечно. Однако бывает хуже.

— Вот как! Где же это может быть хуже?

— Да хоть бы в Кальварии.

— Это что же за Кальвария?

— Есть такое местечко в Литве. Там фрицы загнали за штахельдрат 20 000 пленяг. Вот где нашего брата видимо-невидимо перемерло. К весне 1942 года, когда нас перебрасывали в Немечину, в живых остались две-три сотни[1049]. Да, натерпелись мы там страстей.

— Кальвария. Слово-то какое многозначительное. А знаете ли вы, дорогой товарищ, что католики называют Кальварией место, где мучили и распяли Христа? У православных — Голгофа, а у латинян — Кальвария. Ничего не скажешь, удачное название для места, где распинали пленяг. А сколько этих самых Кальварий было на территории, временно оккупированной нацистами! Ведь каждый из нас испытал крестные муки в Кальварии.

— Вот как! А я не знал, что Кальвария — это Голгофа. Ну что же, это действительно правильное название для того литовского местечка, где смерть скосила чуть ли не 99 % пленяг. Как вспомнишь об этом, так и цухткацет покажется первоклассным санаторием.

— Ну а как кормили в Саксенгаузене?

— Обыкновенно. Как во всех кацетах. Хорошего мало, но все же лучше, чем в лагерях для военнопленных. Во всяком случае, хлеба и баланды давали больше. Да и с гигиеной было неплохо: клопов и всякую прочую унгецифер[1050] здесь разводить не давали. От чего житья нам не было — это от суровой дисциплины. Кроме того, в арбайтскацете пленяге кой-когда удавалось спикировать что-нибудь съестное, а здесь о такой возможности не мечтай. Эх, собачья, в общем, жизнь! Не всем же удавалось попасть в шпиталь. А там действительно было хорошо.

Слушаешь эту бывальщину и как-то не веришь. С одной стороны, издевались над людьми, мучили и убивали заключенных; с другой стороны, кормили их и лечили.

Впрочем, вероятно, так и было[1051].

Саксенгаузен, ставший нашей резиденцией, укреплен лучше любого средневекового замка. Он окружен несколькими рядами высоких каменных стен, увенчанных вышками. Внутри каменного кольца — заграждения из колючей проволоки (раньше она всегда была под током). Удрать отсюда совершенно невозможно.

Нас очень прилично кормят, не бьют и не неволят работой, но все-таки мы чувствуем себя узниками. Дело в том, что кроме блока и аппельпляца мы ничего не видим, так как нас никуда не выпускают из лагеря. А как хочется на простор, в природу, куда-нибудь в лес, в горы, на речку. Здесь и небо какое-то тяжелое, неприветливое, колючее.

Ах, как надоела эта жизнь за колючей проволокой!

— Пошли, ребята, в баню!

— В какую баню?

— Да есть тут такая баня-душевая. Недалеко, в другом дворе кацета. Я был там. Ох и интересно, ребята! Ей-богу, не пожалеете, если пойдете[1052].

— Ну что ж, пойдемте, раз это интересно.

Двор, где стоит баня-душевая, отделен от основной территории кацета высокой каменной стеной. В ней есть пролом. Им-то мы и воспользовались, чтобы попасть в упомянутое санитарное заведение.

Баня-душевая на первый взгляд — самое ординарное заведение этого типа. Необычными показались лишь две вещи: круглое окошко с толстым стеклом и четыре рельсовые дорожки, ведущие из душевой в соседнее помещение. Пошли и мы туда. Вышли в просторную, колбасой вытянутую комнату. Там рельсы неожиданно изгибались кверху и по наклонной плоскости въезжали в жерла огромных печей. Мы полезли в одну из них и выволокли оттуда жаростойкие стальные носилки на колесах. Они устроены так, что их легко можно вкатить по рельсам в печь и снова откатить в душевую. На носилках лежали неперегоревшие человеческие кости. Такие же кости валялись и на полу, возле зияющих пастей печей. Тут-то нам стало ясно, что это за «баня-душевая».

После осмотра печей мы вернулись в «душевую» и шаг за шагом восстановили последовательный ход «гигиенической» процедуры, которой здесь подвергались заключенные кацета. Их приводили в предбанник, заставляли раздеться, загоняли в душевую и запирали. Затем открывали краны и впускали в комнату газ. Баллоны с удушливыми средствами находились в помещении с круглым окошком. Здесь сидели палачи и сквозь смотровое стекло наблюдали за тем, как корчились жертвы. Затем трупы замученных людей клали на тележку-носилки и отправляли в кремационную печь. Отсюда кости попадали на мельницу, где их превращали в муку. Во дворе крематория — длинный сарай. У входа большие деревянные ящики с красным крестом. Взглянув, подумаешь: медикаменты. Мы вскрыли один ящик и обнаружили там… человеческие волосы, снятые не только с головы, но и с лобка. Говорят, что их использовали для набивки матрацев. Ящики с красным крестом сложены шпалерами в несколько рядов. Их десятки, нет — сотни. Они приготовлены к отправке.

Тут же большие бочки, наполненные каким-то беловато-серым порошком.

— Что это, известь?

— Нет.

— Сода?

— Нет.

— Неужели мука?

— Ну конечно, мука.

— Мука-то мука, да только костяная.

Да, это так. Сырье для муки — кости людей, сожженных в кремационных печах Саксенгаузена. Надо сказать, что технологический процесс в этом термическом цехе цухткацета был организован весьма рационально: мягкие ткани сгорали до конца, а кости доводились до такого оптимального состояния, при котором получалась мука высшего качества.

Недалеко от склада готовой продукции — огромный деревянный сарай с широко разверстыми пастями дверных проемов. Вдоль боковых стен — ряды полок, а на них — ботинки. И почему-то все больше детские. Да-да, несколько тысяч пар детских ботиночек. Есть там совсем крохотные — на двухлетних и даже годовалых младенцев. Подумать только, сколько мук претерпели бедные малютки, прежде чем их тела ввергли в печи! Не знаю, как кому, а мне и эти простые детские ботиночки говорят больше, чем тысячи томов исследования о бесчеловечных действиях гитлеровцев.

У задней стены сарая в кучу свалены документы, тетради, блокноты, письма, фотографии. Вот целая рукописная книга стихов и поэм на польском языке. А вот «легенда о Мадонне». Она тоже написана по-польски. Из документов видно, что все эти вещи и материалы принадлежали в основном польским гражданам, вывезенным из Лицманштадтского (Лодзинского) гетто. Побывали мы и в тире. Он устроен в земляной выемке по соседству с крематорием. Этим тиром пользовались не для учебных и не для спортивных целей… Впрочем, спортивный интерес, вероятно, был у тех, кто в тире Саксенгаузена упражнялся в стрельбе по мишеням. Но только мишенями здесь служили не концентрические круги с яблоком в центре, а живые люди.

А вот еще один «спортивно-гимнастический снаряд», задвинутый в дальний угол тира. Это передвижная виселица. На ее стойке зарубки-отметки. Их много — два-три десятка. Это палач вел счет своим жертвам.

Индустриализация смерти! Вот самое сильное впечатление от осмотра крематория. Да-да, уничтожение людей, поставленное на индустриальную ногу и достигшее высокой степени рационализации. Здесь ничто человеческое не разлеталось прахом и не вылетало в трубу. Здесь даже волосы и кости людей утилизировались для блага Райша.

Вечером говорили о России. Как всегда, выскочил вперед политпоп Богомолов. Надуваясь и любуясь красотой своего голоса, он стал метать перед нами бисер цитат:

— Ты и убогая, ты и обильная… Эти слова Салтыкова-Щедрина были сказаны товарищем Сталиным на семнадцатом съезде партии.

Откуда-то из дальнего угла блока летит реплика:

— Не Салтыкова-Щедрина и не Сталина, а Некрасова!

— Нет, Салтыкова-Щедрина, а сказал их Сталин! Я-то лучше знаю. Ведь я проводил занятия с комсоставом нашего полка по материалам семнадцатого съезда.

— Да говорят тебе, Некрасова, чертов ты политрук!

— А я говорю тебе, Салтыкова-Щедрина! Понял?.. Да хоть бы и Некрасова. Разве в том дело, кто эти стихи написал? Важно то, что товарищ Сталин цитировал их на семнадцатом съезде партии.

— Вот как! По-твоему, стихи Некрасова сами по себе гроша ломаного не стоят. Ты думаешь, что они приобретают ценность лишь тогда, когда превращаются в цитаты из сочинений товарища Сталина. Эх ты, голова садовая!

Что правда, то правда. Для Богомолова Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Толстой имеют значение лишь постольку, поскольку о них что-то сказал «наш родной отец».

Вот он, классический политрук au naturel[1053]. Что ему Гекуба?! Он не в состоянии непосредственно воспринять и прочувствовать всю красоту художественного образа, все краски поэзии. Он воспринимает их только отраженно, через цитаты из произведений классиков марксизма-ленинизма.

Поздней ночью, когда на аппельпляце затихли все шумы, в блоке разразилась дискуссия. Предмет обсуждения — любовь. Спорили до хрипоты. Поминали и любовь к женщине, и любовь к матери, и любовь к родине.

Начали с любви к женщине. Горячо отстаивая свою точку зрения, Батяйкин сослался на Чернышевского. Он не закончил еще своей мысли, а Богомолов уже парировал ее выпадом:

— Нашел кого цитировать. Твой Чернышевский знал меньше любого простого колхозника.

Я вспомнил книгу Стендаля о любви. От француза Бейля[1054] почему-то очень легко было перейти к греку Платону. Долго спорили, но в конце концов сошлись на том, что истинная любовь — платоновская. Не платоническая, а именно платоновская, когда мужчина и женщина, сливаясь физически и духовно, образуют единое существо.

Потом заговорили о любви к матери. Но спор не успел еще разогнаться, как снова выскочил вперед политпоп Богомолов.

— Мать свою люби, — сказал он, — да только в меру. А любовь свою всю, целиком отдай родине. Она дороже матери.

— Стало быть, люби по мерке, по уставу. Ты это хочешь сказать, Богомолов? А по-моему, так рассуждать могут только политруки. Кто говорит: «Родина дороже матери!», тот не любит ни родины, ни матери. Ведь эти два чувства неразъединимы. Недаром русский человек искони называет родину матерью.

Как-то на днях Асриян сказал мне в интимной беседе:

— Я никогда не был националистом, всегда любил русских, но в плену я их возненавидел. Они называли нас, кавказцев, черножопыми, отнимали пайки, били и продавали.

— Правда, Амбарцум. Но разве все?

— Конечно, все! — подтверждают азербайджанцы Мамедов и Ибрагимов.

— Не согласен. Лично меня никто не называл черножопым. Значит, не все плохие, есть и хорошие.

— Так-то оно так, но сколько среди пленяг людей, зараженных звериной ненавистью к другим народам. Мне до сих пор непонятно, как это чувство могло возникнуть у граждан страны, где интернационализм — один из ведущих принципов общественной жизни.

Правда, все наши великодержавные националисты называли себя патриотами, России верными сынами. Но боже ты мой, как своеобразно понимали они (и до сих пор понимают) любовь к отечеству! Сплошь и рядом можно слышать такие речи:

— Немцы шамают брюкву да картошку да ажурные бутерброды. Русские едят сало, борщ с большим куском мяса, галушки, блинчики и прочее. А коли захочется пожевать хлебца, то русский отрезает от буханки кусок в полкило да намазывает на него граммов триста масла. Вот это по-нашенски, а не по-фрицевски.

С точки зрения сих «патриотов», величие русского народа заключается в том, что он хорошо и много ест, а жажду заливает… не только квасом.

А квас-то у нас, как известно, первый класс. Нигде в мире нет другого такого. Сей русский квас приобрел уже символическое значение. Недаром говорят о квасном патриотизме.

Но квасом не исчерпываются национальные богатства нашего народа. У нас есть русская водка, крепче и занозистей которой нигде не сыщешь. Больше того, у нас есть лучший в мире мат. Я выразился неточно: единственный в мире мат. Какай еще народ владеет чем-либо подобным? Воистину, мы можем гордиться этим культурным благом.

К сожалению, так или почти так думает большинство моих товарищей. С их точки зрения, истинный патриот должен любить все русское, в том числе и русский мат, и русское хулиганство.

А по-моему, любви не бывает без ненависти. Кажется, Тибулл сказал: Amo et odo[1055]. Вот сущность подлинной любви и к женщине, и к родине. Надо любить и ненавидеть. Какая же это любовь, когда человек видит в своем народе дурные привычки (например, пьянство и мат) и мирится с ними? Величие Данте в том, пожалуй, и состоит, что он апостол любви и ненависти. А Чаадаев? Разве он не любил Россию, когда страстно проклинал ее? Нет, прав Некрасов: «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей»[1056]. Этот мотив звучит и у Александра Блока: «Россия — сфинкс. Ликуя и скорбя, и обливаясь черной кровью, она глядит, глядит в тебя и с ненавистью, и с любовью»[1057].

А где нам, пленягам, призанять этих чувств? Мы нищие духом, у нас нет ни любви, ни ненависти.

«Тебе говорю я, ангел Лаодикийской церкви! Тебя извергнут за то, что ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч!»[1058]

Но в нас нет ни льда, ни пламени. В наших жилах течет тепловатая кровь.

Некоторые репатрианты затеяли переписку с родными и близкими. Может быть, в этом нет ничего плохого, но и хорошего тут тоже немного. Я могу сказать только одно: несмотря на побуждения со стороны батальонного начальства, подавляющее большинство ребят ничего не пишет домой и вообще неодобрительно относится к такой переписке.

Означает ли это, что противники почтовой связи не любят своих родных? Вовсе нет. Скорее наоборот: именно любовь к близким толкает их на отказ от переписки. Мотивировка тут самая простая: «Никто не знает, что нас ждет впереди. Сейчас родные не числят меня в живых. И вдруг они получат письмо, из которого узнают, что я жив и здоров. Старики, конечно, обрадуются и с нетерпением будут ждать приезда сынка. А завтра меня, грешного, может быть, возьмут за жабры да отправят куда-нибудь на Колыму. Что тогда? Снова для родных наступят черные дни, потому что я опять пропаду, исчезну, кану в неизвестность. Нет, уж лучше совсем не подавать близким никакой надежды».

Так думает большинство экс-пленяг.

Но есть и сторонники почтовой связи. Они пишут домой и получают ответные письма. Ну а к чему приводит эта переписка? К самым разнообразным коллизиям и ситуациям: комическим, драматическим, сентиментально-идиллическим. Вот несколько примеров.

На вопрос жены «В каком ты теперь чине, Женя?» Зимин ответил: «Ты, конечно, помнишь, Клава, что в самом начале войны я был лейтенантом. Потом меня произвели в старшие лейтенанты, а в конце 41‐го года в капитаны. Ну а сейчас я репатриант». Недавно Зимин получил ответное письмо. Жена пишет: «Я знаю, Женя, что ты был лейтенантом. Известно мне и то, что ты был произведен в старшие лейтенанты, а потом в капитаны. Но как ты стал патриархом?! Этого я никак не пойму».

Родионову жена пишет из Томска: «Я получила извещение, что ты в 41‐м году убит под Киевом и там же похоронен. Долго плакала я и рыдала, но ведь слезами горю не поможешь. Да и жить хочется. Вот я и вышла снова замуж. Сейчас у меня народился ребенок от этого мужа. Поэтому прошу тебя: не переходи нам дорогу, не мешай нашему счастью. Найди себе хорошую девушку и живи с ней в любви да в радости, а меня забудь навсегда».

На полевую почту ежедневно приходят письма такого содержания. Не все одинаково относятся к ним: одни тяжело переживают разрыв с женой, другие бравируют этим. А вот реакция Сапрохина (это врач из нашего батальона) была совсем необычной: рано утром его нашли в темном углу блока с перерезанным бритвой горлом. Мы знали, что все последние недели он жил мечтой о скорой встрече с любимой женой. Что же побудило его уклониться от рандеву? Письмо, найденное в луже крови, все разъяснило: жена известила Сапрохина, что она его не ждет, потому что вышла замуж.

Зато как счастлив Дмитрий Петрович, щеголяющий в цебраанцуге со следами шестиконечной звезды на спине (почему, неизвестно, ведь он чистокровный русак). И ему приходят письма от жены, причем чуть ли не ежедневно. Она пишет, что была, есть и будет верна своему Мите, что любит только его одного и с нетерпением ждет его приезда. Дмитрий Петрович ног под собой не чувствует. Того и гляди у него вырастут крылья, и он воспарит над грешной землей Саксенгаузена.

Перед своим пленением Богданов был комиссаром полка, а значит, и записным пропагандистом диалектического материализма. Но то было давно, а теперь он проповедует urbi et orbi[1059] доморощенную теорию космического пессимизма:

— Как велик, беспределен мир и как ничтожен человек. А что такое социальные катаклизмы по сравнению с космическими? Буря в стакане воды. Вся-то наша планета — пылинка, затерянная в мировом пространстве. А по этой пылинке взад и вперед ползают какие-то двуногие вирусы, вообразившие себя царями природы. Вот она, жалкая картина мироздания, вот оно, человеческое общество со всеми его мелкими страстями. Настанет день, и эта пылинка с населяющими ее двуногими вирусами упадет на солнце и вся без остатка сгорит в его пламени. И не останется ни малейшего воспоминания о нас, о нашей планете, о наших войнах и социальных катаклизмах, о наших радостях и страданиях.

Да, здорово плен ломает, корежит, выворачивает человека наизнанку.

После обеда наш остряк-самоучка Германов собрал около себя большую группу пленяг-репатриантов. Он развел турусы на колесах, рассказал несколько забавных происшествий из жизни. Вот одно из них.

— Дело было в Ашаффенбурге. После освобождения из плена мы захватили большую комнату с мебелью, а потом пустили к себе девок. Всего нас в этой штубе было 10 пленяг и 6 девчат. Ну ничего, значит, живем-поживаем, добра наживаем. Но вот однажды ночью, когда все легли спать, в комнату вошли черные ами. Их было трое — высокие, здоровые, мускулистые. Ну и дали же они жизни девкам! Девчата орут, визжат, скулят, а негры делают свое дело. Словом, вчистую обработали всех девок. А мы лежим на койках и ржем как жеребцы. Ей-богу, ребята, чуть не лопнули от смеху.

Рассказывая это, Германов весь трясся от гомерического хохота. Надо сказать, и слушатели не отставали от него.

Соревнуясь с Германовым, Разин рассказал другой не менее забавный случай. Однажды в Дармштадте он за коробку «файв рейшн»[1060] продал ами русскую девушку. Разин хвастал этим поступком, как героическим подвигом.

Он и был героем в глазах очень многих ребят.

Весь вечер говорили о морали, об этике. Говорили о том, что хорошо и что плохо, что дозволено и что не дозволено. С первой же минуты диспута стало ясно, что сторонникам коллективистской морали быть на лопатках. Зато защитники индивидуалистической этики могли праздновать абсолютную победу.

Сколько ни думаю, а никак не могу разрешить вопроса: откуда и как волчья мораль проникла в наши души? Ведь нас почти тридцать лет воспитывали в духе коллективизма, братской солидарности, интернационализма. Сколько времени и труда вложено в это дело, а плодов не видно. Как ни странно, подавляющее большинство пленяг-репатриантов руководствуется в своем поведении принципом: Homo homini lupus est. Эта точка зрения возобладала в вечернем споре. Сторонники индивидуалистической морали утверждают: все можно, все дозволено. Правило своего поведения они возводят во всеобщий закон. Для них личное всегда прежде общественного. Их категорический императив: «Брюхо превыше всего».

Не изменническая ли это мораль?! Раз желудок прежде всего, значит, за кусок хлеба можно пойти на все. А разве так не было? Разве за пайку хлеба, за шиссель[1061] баланды не выдавали друг друга? Разве не было случая, когда группа пленных офицеров согласилась за три буханки хлеба изготовить макет, пародировавший советскую деревню?

Нам давно уже объявили, что 21 июля батальон походным порядком пойдет во Франкфурт-на-Одере. Мы совсем было приготовились к выходу, как вдруг узнали, что отправка отменена. Оказывается, существует правило, запрещающее вести офицеров пешком более 30 км (от Ораниенбурга до Франкфурта-на-Одере 130 км).

Транспорта мы так и не дождались и 24 июля в 7 часов утра вышли из Саксенгаузена. Маршрут: Бернау — Штраусберг — Мюнхенберг[1062] — Франкфурт-на-Одере.

Как мы ни разгружались, а барахла все-таки у каждого много. Чем-то похожа на ишака и моя персона: за спиной — рюкзак, впереди на крюках заплечных ремней — чемодан, с правого боку французская солдатская сумка, с левого боку — французский котелок с крышкой.

Шли мы медленно и часто останавливались для отдыха. Правда, никто нас не подгонял, никто не требовал соблюдения походного порядка. Да и куда спешить, коли продуктов у каждого на пять суток.

Ночевали в лесу, под Бернау. Города не видели, так как обошли его стороной и остановились в 10 км. Спали прямо на траве и хорошо освежились за ночь. Рано утром 25 июля двинулись дальше.

Не прошли мы и трех километров, как ко мне подошли Синельников и Поздняков (славные, учтивые молодые люди) и, протягивая детскую колясочку, сказали:

— Возьмите, Георгий. Положите вещи в коляску и толкайте ее. Вы и не заметите, как дойдете до привала.

— Но где вы ее взяли?

— Нашли тут недалеко.

— Нет, лучше возьмите ее вы сами. Она вам больше пригодится.

— Да вы не стесняйтесь, Георгий. Право, мы ничего плохого не сделали. Коляску эту мы нашли на улице.

Я немного поломался и все-таки взял колясочку. Когда сложил в нее рюкзак и чемодан, сразу почувствовал облегчение. Но недолго длилось мое счастье: полчаса спустя пришлось снова взвалить груз на плечи. Случилось это во время привала, когда майор собрал батальон и обратился к нам с увещательной речью:

— Несмотря на неоднократные предупреждения, мародерство продолжается. Не далее как сегодня украдена у немки детская колясочка. Старшина видел, как двое из нашего батальона совершили этот проступок. Они выбросили ребенка из коляски и мигом уволокли ее. И это сделали офицеры Синельников и Поздняков. Мне стыдно за вас, товарищи.

— Товарищ майор, старшина вас неправильно информировал. Мы не выбросили ребенка. Разве мы варвары! Мы осторожно вынули его из коляски и так же осторожно положили на землю. Ребенок даже не проснулся.

— Все равно нехорошо. На первый раз я вам прощаю, а сделаете еще что-нибудь подобное — передам дело в трибунал.

Хотя никто не заподозрил меня в соучастии, но мне все же было очень неприятно. Поэтому я предпочел снова превратиться в ишака.

Вторую ночь провели на окраине Штраусберга. Сам городок почти не тронут войной, а окрестные деревни сильно разрушены артиллерией. Между прочим, это характерно для всей восточной зоны, если не обманывают меня зрительные восприятия и впечатления. А вот на западе совсем наоборот: там деревни целы, а города превращены в кучи обломков и золы. Бросается в глаза, что жителей очень мало не только в селах, но и в городах этого района.

27 июля расположились на ночлег у озера, в 13 км от Франкфурта. Полковник Святецкий[1063] собрал командиров рот (все они из пленяг-репатриантов) на совещание. Он сообщил, что в общем доволен маршем. К счастью, его предположения не оправдались: за все четыре дня похода было замечено только 8 случаев мародерства.

28 июля в 8 часов утра батальон прибыл во Франкфурт-на-Одере. Нас разместили в лагере, где при фашистском режиме жили юноши и девушки, отбывавшие всеобщую трудовую повинность.

В лагере довольно либеральные порядки. Никто не давит на нашего брата и не пытается загнать в колодки дисциплинарного устава. Я бы сказал, не составляет большого труда получить увольнительную записку и выйти за ворота лагеря.

Сегодня я воспользовался этой возможностью и побывал в городе. Он не очень сильно разрушен. У меня такое впечатление, что тут в основном поработали англичане и что оперировали они преимущественно «зажигалками»[1064].

Этим, вероятно, можно объяснить тот факт, что почти со всех домов сбриты кровли, а каменные коробки уцелели. По улицам города ходит трамвай, битком набитый нашей солдатней. В[1065] [продоволь]ственные магазины, где франкфуртцы могут получить по недавно выданным карточкам свое жалкое дневное пропитание. Перед входом в кино толпится народ, правда, все больше русаки.

По улицам нескончаемой лентой тянутся обозы. Это немцы, прогнанные поляками из Силезии, бредут незнамо куда. Мужчин среди них почти нет, если не считать обросших мохом стариков. Заморенные женщины, выбиваясь из сил, тянут ручные двухколесные тележки с домашним скарбом. Сбоку, цепляясь за борт тележки или за материн подол, плетутся голодные дети с грустными глазками…

Смотрю на эту невеселую картину и вспоминаю другую: толпы голодных русских женщин с малыми детьми идут-бредут с южного берега Крыма в степь, чтобы обменять кое-что из своей ветоши на кукурузную муку. Я видел это, когда нас гнали из Севастополя в Джанкой. И вот тогда-то я слышал слова русской женщины, которые забыть не могу: «Настанет день, господа офицеры, ваши бездомные и голодные матери, жены и дети, падая от истощения, будут плестись по дорогам Германии!»

Да, этот день ныне настал. Русские матери могут считать себя отмщенными.

И все-таки мне почему-то невесело от того, что исполнилось пророчество женщины из Ангары[1066].

Нет, нельзя смотреть без слез на этих бедных малюток, бредущих по улицам Франкфурта. Вот дети проходят мимо памятника Генриху фон Кляйсту[1067]. С невысокого цоколя задумчиво смотрит на них обнаженный юноша с лавровым венком на голове. Глаза его полны печали, а дума у него, вероятно, та же, что и у меня: «За что страдают невинные дети? В чем их вина перед миром, обрекшим их на голод и нищету? Почему они, именно они должны расплачиваться за грехи антихристов-фюреров?»

Впервые за последние четыре года ходил в кино. Показывали документальный фильм и музыкальную комедию «Свинарка и пастух». Комедия меня не очаровала[1068], а короткометражный фильм о Москве военных лет я смотрел с неослабевающим интересом. Да и не удивительно: ведь прошло уже больше четырех лет, как я оторван от Москвы. Трудно даже выразить словами, как необыкновенно приятно было видеть знакомые улицы столицы, а главное, родные русские лица. Правда, и во Франкфурте-на-Одере немало русаков, но, во-первых, это солдатня да репатрианты, а во-вторых, тут существенное значение имеет антураж.

Выйдя из кинотеатра, пошел бродить по улицам города. Центр его сгорел, а окраины почти целы. Куда ни шагнешь, всюду слышишь русскую речь, русские песни и, конечно, нашу тульскую трехрядку. Да, про теперешний Франкфурт-на-Одере можно сказать: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!»[1069]

На бульваре я остановился перед нагим юношей с лавровым венком на голове. Не надо прибегать к каким бы то ни было антропометрическим измерениям, чтобы уверенно сказать: «Это эллин классических времен». У юноши непринужденная поза: он сидит на широкой площадке цоколя, ноги отведены влево, правая рука опирается на лиру с порванными струнами. На лицевой стороне цоколя — барельеф-портрет и надпись выпуклыми буквами: Dem Andenken Heinrichs von Kleist. 1777–1811[1070]. На трех других сторонах — барельефы-иллюстрации к лучшим произведениям поэта: Zerbrochenen Krug, Käthchen von Heilbronn, Prinz von Gomburg[1071].

Памятник сделан с большим вкусом. Чувствуется, что сооружен он не правительством, а мыслящей и любящей искусство частью немецкого народа.

Долго стоял я в раздумьи перед Кляйстом, а когда двинулся в лагерь, на город уже ложились сумеречные тени. Не успел я пройти и двух десятков шагов, как вновь остановился перед другой пластической фигурой. Но на сей раз мой взор привлек к себе не нагой эллин, а самый обыкновенный немецкий мальчик в опрятном, хотя и латаном костюмчике. Юный немец (ему нельзя было дать больше десяти лет) стоял возле заборчика, положив на него локти и подперев ладонями подбородок. Мальчик был так красив, что я невольно сравнил его с изящной дрезденской фигуркой. Но он поразил меня не этими внешними данными, а мягким светом своих синих глаз, полных задумчивой грусти и резиньяции. Мальчик неотрывно смотрел туда, где медленно садилось солнце. И я взглянул на заходящее светило и почему-то подумал: «Вот солнце страны философов и поэтов!» Мне стало грустно от мысли, что оно, быть может, навсегда уходит из мира.

Вчера вечером был концерт на открытом воздухе. Сидячие места достались немногим счастливчикам. Подавляющее большинство публики устроилось прямо на земле. Но были и такие, которые полезли на крыши бараков.

Тишину и порядок нарушил внезапно появившийся майор. Зычным, но явно нетрезвым голосом он приказал галерке очистить крыши. Никто, разумеется, не подчинился горлопану. Тогда он сам полез на крышу и стал расталкивать публику. Но и тут его властные требования не имели успеха. Майор вытащил наган и приготовился стрелять в нарушителей порядка. На некоторых репатриантов это подействовало, и они слезли с крыши, другие же ребята навалились на майора, обезоружили его и сбросили вниз. Тут-то, наконец, удалось восстановить тишину и начать концерт.

В программе преобладала классика. Среди исполнителей почти совсем не было любителей. И певцы, п чтецы, и музыканты, подобно нам, простым смертным, провели годы за штахельдратом.

Публика хорошо принимала артистов. Каждый выход на сцену и каждый уход сопровождался бурей аплодисментов, а иногда и овациями. Певцу и певице пришлось бисировать.

Но вот вышел на сцену молодой тенор. Он спел три вещи, а под конец: «Выхожу один я на дорогу…»[1072]. Пел артист хорошо, а главное, с большим чувством. Когда он дошел до слов: «Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ничуть…» — из всех грудей вырвался тяжелый вздох, словно бурный ветер пронесся по рядам.

Через дорогу от нас стоят бараки, в которых живут немцы, увезенные гитлеровцами из Советского Союза. В этом лагере для фольксдойчев почему-то совсем нет мужчин, зато много детей и юных девиц. Они ходят к нам за водой, потому что их водопроводная сеть разбомблена и до сих пор не восстановлена. Когда немочки-репатриантки появляются в нашем лагере, вокруг них собирается кружок. Да это и не удивительно: во-первых, среди юных фольксдойчек немало хорошеньких, во-вторых, все они свободно владеют русским языком. А что ни говори, все-таки приятно поговорить на родном языке с миловидной землячкой.

Сегодня днем, проходя мимо водопроводного крана, я заметил большую группу экс-пленяг, окруживших шестерку немочек. Делать было нечего, и поэтому я тоже принял участие в дружеском собеседовании.

— А знаете что, девчата, — сказал Вася Немчинов, — ведь вас повезут в Сибирь!

Но на лицах девушек я не заметил никакого волнения. Наоборот, они весело смотрели на нас и даже улыбались.

— Что, не верите? А я не вру. Ей-богу, повезут вас на Колыму.

— Ну что ты, дурачина, стращаешь нас, — затараторила бойкая блондиночка. — Зря стараешься, все равно никого не напугаешь. Ты лучше постращай вон этих, райхсдойчев. Вот кто хуже пекла боится Сибири. А нам что: мы Сибири не боимся, Сибирь ведь тоже русская земля.

20 августа, ровно в 23 часа 30 минут батальон вывели из лагеря.

Улицы наполнились криком, шумом, гомоном, скрипом тачек и тележек. Ну прямо-таки татарская орда или цыганский табор, кочующий по степям Новороссии.

До вокзала добирались почти целый час. В поезд погрузились поздно ночью, примерно в два часа. В моем вагоне оказалось свыше ста человек.

Тут не то что лежать, а и сидеть негде. Поэтому многие ребята (в их числе и я) сразу же после посадки полезли на крышу. Правда, не только скученность погнала нас на верхотуру, но и любовь к чистому воздуху и к матери-природе. Ведь с давних пор известно, что езда верхом на вагоне — ни с чем не сравнимое удовольствие.

В 6 часов утра 22 августа поезд закряхтел и медленно пополз на восток.

Тихий полустанок где-то за Одером. Чуть ли не все репатрианты высыпали на перрон.

— Альтрайхсгренце[1073], — сказал Балабанов, указывая на речушку, протекающую невдалеке.

— Чего, чего?

— Железнодорожник говорит, что здесь проходила Альтрайхсгренце.

[На этом рукопись обрывается.]

КОММЕНТАРИИ

Текст воспоминаний публикуется по варианту, отложившемуся в ОПИ ГИМ. При подготовке к публикации сохранен без изменений авторский перевод большей части иноязычных и прежде всего немецкоязычных высказываний и терминов. Сноски, сделанные Сатировым, даны подстрочно. Машинописный текст с рукописной правкой, выполненной синими чернилами, содержит 366 пронумерованных страниц (с 8‐й по 412-ю). Отсутствуют страницы 1–7, 72, 265–266, 283–284, 291, 327, 338–360 машинописной нумерации и окончание. После страницы, пронумерованной цифрой 27, следует страница, ошибочно помеченная цифрой 29. Начиная с нее до страницы 72 рядом ручкой проставлены правильные номера. Это не первый машинописный экземпляр, о чем говорит не только интенсивность цвета шрифта, но и случаи, когда некоторые слова в последних строках оказываются непропечатанными из‐за неточной заправки копировальной бумаги. В большом количестве случаев плохо пропечатанные буквы в отдельных словах поправлены от руки.

Мемуарист предполагал проиллюстрировать текст схемами и планами. На отдельных страницах для них сделана разметка. Машинописный вариант, переданный в ОПИ ГИМ (№ 1), очевидно, ранее перепечатывался. В архиве публикатора имеется сканированный текст такой перепечатки — вариант № 2. Можно предположить, что один из перепечатанных текстов и был, как упоминалось в предисловии, передан в Гурзуф. Попытки его разыскать пока результата не дали. Сотрудники гурзуфского Музея А. С. Пушкина, который до 1999 г. был филиалом Ялтинского историко-литературного музея, сообщают, что текст мемуаров Г. Н. Сатирова среди его материалов, хранящихся в их фондах, отсутствует. Машинописные шрифты вариантов № 1 и № 2 имеют отличия. Рукописные вставки на иностранных языках и исправления в варианте № 2 сделаны иным почерком, чем в первом. Иногда встречаются ошибки. Так, в сноске на странице 184 вместо переведенного на русский немецкого выражения «Вынести парашу!» проставлено «Получайте пищу» (повторный перевод следующей сноски). Рукописные исправления варианта № 1 внесены машинописным способом в вариант № 2. В то же время некоторые машинописные примечания в варианте № 2 (очевидно, упущенные) вписаны от руки. Объемы текстов на страницах первого и второго варианта не всегда идентичны. До 73‐й страницы идет совпадение нумерации, со страницы 120‐й несовпадение достигает объема одной страницы, со страницы 134‐й — почти двух страниц и дальше продолжает увеличиваться. Вариант № 2 содержит страницы с 8‐й по 309-ю. Отсутствуют страницы 29–31 (имеющиеся в варианте № 1), 71, 224, 267, 338–360 (их нет и в варианте № 1). Отсутствуют также страницы 236 и 275 (при этом последовательность изложения не прерывается). После страницы 103 идет страница, пронумерованная как 103а, после страницы 142–142а. Некоторые листы не заполнены текстом полностью и содержат лишь несколько абзацев (страницы 223, 238, 241).

При подготовке текста воспоминаний к публикации авторская передача фонетического звучания немецкоязычной речи кириллицей оставлена без правки, с учетом как характерных диалектических особенностей той языковой среды, в которой вращался мемуарист, так и особенностей произношения иностранцев (прежде всего советских военнопленных), не позволяющих отличить реально употреблявшиеся искажения от опечаток. Иногда у автора встречаются разночтения. Так, например, в одних случаях слово «война» он пишет как «криш», а в других как «кришь», слово карцер — то как «целе», то как «целле». При редактировании подобные разночтения устранялись. Сохранены авторские написания таких слов, как фамилия одного из персонажей — «Штайнбрешер» вместо «Штайнбрехер», «гештапо» (и производные от него) вместо «гестапо», «райш» вместо «рейх», «Саксенгаузен» вместо «Заксенхаузен», «лёс» вместо более употребительного «лос», «эсэсман» наряду с «эсэсовец» и т. п. Иногда автор в передаваемые кириллицей немецкие слова вставляет «ö», которое заменено на «ё». Устранены мелкие орфографические ошибки в написании русских и немецких слов, что специально не оговаривается. Публикатор благодарит А. И. Рейтблата и Н. Н. Федорову за помощь в редактировании рукописи и комментировании некоторых фрагментов текста.

ПРИЛОЖЕНИЕ. ВОСПОМИНАНИЯ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ

(библиографический список публикаций 1995–2022 гг.)

Немецкий плен глазами врача / Публ. М. Г. Николаева // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 67–88.

Три месяца в фашистской тюрьме (солдатские мемуары) / Публ. Е. В. Старостина // Отечественные архивы. 1995. № 3. С. 71–88.

Твардовский И. Т. Родина и чужбина: книга жизни. Смоленск, 1996 (о финском плене).

Дьяков Н. Ф. Под чужим небом: солдатские записки 1941–1944. М., 1998 (о финском плене).

Небольсин Д. А. Дважды младший лейтенант. М., 1998.

Соколов Б. Н. В плену. СПб., 2000.

Иванцов Д. И. Во власти безумия: воспоминания. Новозыбков, 2001.

Страздовский В. А. Девяносто тысяч сто шестнадцать (воспоминания о пережитом). М., 2001.

Султанбеков Ф. С. Мужество останется в веках… (воспоминания джалильца). Казань, 2001.

Ломоносов Д. Б. Исповедь узника гитлеровских лагерей // Военно-исторический архив. 2002. № 10. С. 67–91; № 11. С. 65–101.

Акопов И. Э. Все так и было… (наброски воспоминаний). Ростов-на-Дону, 2003.

Белоусов Е. Д. Повесть военных лет [2004] // http://militera.lib.ru/memo/russian/belousov_ed/index.html

Новобранец В. А. Записки военного разведчика // Военно-исторический архив. 2004. № 4–12; 2005. № 1–3.

Астахов П. Зигзаги судьбы: из жизни советского военнопленного и советского зэка. М., 2005.

Анваер С. Кровоточит моя память: из записок студентки-медички. М., 2005.

Гулин А. А. И не комиссар, и не еврей…: моя неволя / Подгот. текста Л. Николаевой // Новый мир. 2005. № 7. С. 66–99.

Левинский Д. Мы из сорок первого. М., 2005.

Кузнецов Ю. Д. Без вести пропавший. М., 2005.

Обрыньба Н. И. Судьба ополченца. М., 2005.

Решетников В. П. Защитник своей Родины. 2‐е изд. М., 2005.

Иванов В. Г. Воспоминания советского военнопленного 1941–1945 [2006] // http://www.polk.ru/forum/index.php?showtopic=342&ysclid=l77up6tda48365009

Мищенко Л. Пока я помню… М., 2006.

Владимиров Ю. В. Как я был в немецком плену. М., 2007.

Деревенец А. Сквозь две войны: записки солдата // Сквозь две войны, сквозь два архипелага…: воспоминания советских военнопленных и остовцев / Сост. П. Полян, Н. Поболь. М., 2007. С. 13–252.

Терешонков Г. Вернуться на Родину. Записки беглеца из Норвегии и из власовской армии (1942–1956) // Там же. С. 267–290.

Тимохин В. И фашизм изнуряет меня… Воспоминания и песни о плене // Там же. С. 253–264.

Яковлев И. К. Мой рок в войне. Королев, 2007 (переизд.: Яковлев И. К. Война и Мир Ивана Яковлева. Кемерово; Ставрополь, 2020. Ч. 1. Мой рок в войне).

Акинфиев Г. В. Только Бог знает, как я выжил // Война глазами военнопленных: красноармейцы в немецком плену в 1941–1945 гг.: сб. документов. 2‐е изд., с изм. и доп. Пермь, 2008. С. 636–649.

Ермаков М. Гросслазарет в Славуте — лагерь смерти // Медицинский вестник. 2008. 8 мая.

Апель Ю. Доходяга: воспоминания бывшего пехотинца и военнопленного (сентябрь 1943 — февраль 1945). М., 2009.

Малофеев А. С. Воспоминания морского артиллериста, узника концлагерей и французского партизана. Май 1941 г. — февраль 1945 г. // Беглецы из плена: воспоминания танкиста и морского артиллериста. М., 2010. С. 189–300.

Тутов В. С. Воспоминания танкиста. 22 июня 1941 г. — 22 апреля 1945 г. // Там же. С. 12–187.

Григоров Г. Повороты судьбы и произвол: воспоминания 1928–1972. СПб., 2010. Кн. 2 (о финском плене).

Чиров Д. Т. Средь без вести пропавших: воспоминания советского военнопленного о шталаге XVII «Б» Кремс-Гнайксендорф: 1941–1945 гг. М., 2010.

Ятруполо С. З. Воспоминания о войне (о румынском плене) [2010] // http://militera.lib.ru/memo/russian/yatrupolo_sz/index.html

Вахромеев В. И. Выжить и вернуться: одиссея советского военнопленного. 1941–1945. М., 2011.

Кшановский С. А. Рядом со смертью (воспоминания военного врача). Киев, 2011.

Удоденко Н. П. Исповедь // Новый мир. 2012. № 12. С. 34–88.

Ельницкий Л. А. Три круга воспоминаний. Война и плен. М., 2012.

Он же. Три круга воспоминаний. Лагерный дневник. М., 2013.

Лилеев Н. И. Не повезет — не выживешь [2013] // http://arch.iofe.center/showObject/111259569

Яковенко М. В. Воспоминания времен Отечественной войны [2015] // https://iremember.ru/memoirs/mediki/yakovenko-mstislav-vladimirovich/

Полян П. М. «Если только буду жив…»: 12 дневников военных лет. СПб., 2021.

«…Мое четырехлетнее невольное путешествие на запад»: Из воспоминаний бывшего военнопленного Н. П. Ундольского (1941–1945 гг.) // Отечественные архивы. 2022. № 1. С. 97–99; № 2. С. 88–117.

Примечания

1

Тема плена не могла не быть затронута, конечно, в период Советско-финской войны 1939–1940 гг. Так, историк О. С. Смыслов упоминает об изданной Политуправлением Ленинградского военного округа брошюре Н. Брыкина и Н. Толкачева «Боец Красной армии не сдается», в которой военнослужащим разъяснялось, что, исходя из военной присяги, плен — это «измена Родине» и, следовательно, величайшее преступление и позор для советского бойца (см.: Смыслов О. С. Плен. Жизнь и смерть в немецких лагерях. М., 2014. С. 79).

2

Впервые полностью приказ был опубликован в «Военно-историческом журнале» (1988. № 9). Помимо всего прочего приказ предусматривал арест семей сдавшихся в плен командиров и политработников, семьи же сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи. Не лишним будет упомянуть и о том, что Г. К. Жуков, тогда командующий Ленинградским фронтом, отправил в штаб Балтфлота шифрограмму за № 4976, на основе которой начальник политического управления Балтфлота 28 сентября 1941 г. издал соответствующую директиву № 110/с. В шифрограмме сообщалось: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны» (РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 18, Л. 18–19). Эта мера вполне соотносится с мнением будущего маршала в отношении военнопленных, высказанным им Д. Эйзенхауэру после того, как он услышал от него, что американцы обеспечивали попавших в плен солдат вермахта по рационам, принятым для американских военнослужащих, в том числе и по причине нежелания дать противнику предлог плохо обходиться с пленными из Великобритании и США. По словам Эйзенхауэра, Жуков был поражен и воскликнул: «Но что вам до солдат, захваченных немцами?! Они попали в плен и уже все равно не могли дальше сражаться!» (цит. по: Dwight D. Eisenhower. Crusade in Europe. Baltimore, Maryland: The Johns Hopkins University Press, 1997. С. 510).

3

Цит. по: Арзамаскин Ю. Заложники Второй мировой войны. Репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. М., 2001. С. 7. Курсив мой.

4

Ср. с формулировками Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 898‐490 от 29 июня 1956 г. «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей», где фигурируют словосочетания «оказаться в плену», «попасть в плен», упоминается о таких обстоятельствах пленения, как исчерпанность средств к сопротивлению, ранение, контузия и проч. (ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. П. 1753. Л. 41–46).

5

В 1943 г. вышел даже систематический указатель сообщений о «немецких зверствах», опубликованных в советской печати с 22 июня 1941 г. по 30 июня 1942 г. См.: «Нам запретили белый свет…»: альманах дневников и воспоминаний военных и послевоенных лет / Сост. П. Полян и Н. Поболь. М., 2006. С. 13.

6

Ужасы фашистского плена // Красная звезда. 1941. № 244. 16 окт.

7

Саянов В. Советский воин в плен не сдается // Известия. 1941. № 212. 7 сент. А. Шнеер приводит свидетельство главного редактора «Красной звезды» Д. Ортенберга о полученном за день до публикации статьи В. Саянова указании и молниеносной реакции газеты: «В передовой со всей остротой был поднят вопрос, о котором до сих пор упоминали глухо, — о плене, отношении к нему советских воинов. „Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам — позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной“ — таков был ответ газеты» (Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии 1941–1945. М.; Иерусалим. 2005. С. 109–110).

8

Стеженский В. И. Солдатский дневник: военные страницы. М., 2005. С. 34.

9

Панферов Ф. Своими глазами. М., 1942. С. 22–35, 59–60.

10

Галибин А. «Год, который, не задумываясь, можно было бы вычеркнуть из жизни…»: дневник военнопленного, извлеченный из его могилы (26 июня 1941 г. — 5 сентября 1942 г.) // «Нам запретили белый свет…». С. 344.

11

Последние письма Сталину. 1952–1953 гг. М., 2015. С. 35. Курсив мой.

12

Война глазами военнопленных: красноармейцы в немецком плену в 1941–1945 гг.: сб. документов. 2‐е изд., с изм. и доп. Пермь, 2008. С. 629.

13

Шумейко М. Ф. Нацистские лагеря для военнопленных в Белоруссии глазами военврача Красной Армии Л. Атанасяна // https://www.stsg.de/cms/sites/default/files/dateien/texte/Shumejko_ru.pdf (дата обращения 25.08.2022).

14

Повесть впервые была опубликована в журнале «Наш современник» (1986. № 10. С. 96–153).

15

См., например, опубликованный П. М. Поляном «Дневник военнопленного Сергея Воропаева» (Знамя. 1996. № 6. С. 156–176).

16

Чумаков Ф. И. Мемуары. Ч. V. Хроника семейной жизни конца ХХ века (первый вариант, нуждающийся в выверке и редактировании). [2000] // ОПИ ГИМ. Ф. 501. Не обработано. С. 69–70.

17

Постановление Верховного Совета СССР от 20 сентября 1956 г. «О применении Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. „Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.“ к военнослужащим Советской Армии и Флота, сдавшимся в плен врагу в период Отечественной войны» // Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР. 1938–1958 гг. М., 1959. С. 615–616.

18

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. М., 2003. Т. 2. С. 73.

19

См.: Шолохов М. А. Собр. соч. М., 1986. Т. 7. С. 547–549.

20

См.: Голубков С. А. В фашистском лагере смерти: воспоминания бывшего военнопленного. Смоленск, 1958 (2‐е изд. 1963); Бондарец В. И. Военнопленные (Записки капитана). М., 1960; Волынский Л. Сквозь ночь // Новый мир. 1963. № 1. С. 113–143 (отд. изд.: М., 1974); Сабуров С. П. Всегда солдат / Лит. запись Ю. Новикова. М., 1963; Кобытев Е. С. Хорольская яма. Красноярск, 1965 (переизд. c доп.: Харьков, 1989); Злобин С. П. Пропавшие без вести. М., 1962. 2 т. (2‐е изд. 1964, далее ссылки на это изд.); Злобин С. В Минском лагере военнопленных: из записных книжек 1941–1942 гг. // Советские писатели на фронтах Великой Отечественной войны. М., 1966. Кн. 2. С. 134–157. Характеристику некоторых мемуарных произведений хрущевской эпохи см.: Ерин М. Е. Советские военнопленные в нацистской Германии. 1941–1945 гг.: проблемы исследования. Ярославль, 2005. С. 14–18.

21

Гринин Е. И. Золотые коронки. Волгоград, 1962. С. 4.

22

Злобин С. П. Пропавшие без вести. Т. 1. С. 395.

23

Волынский Л. Указ. соч. С. 122.

24

Бондарец В. И. Указ. соч. С. 14.

25

Так, С. А. Голубков, сожалеющий о том, что не сумел перед пленением застрелиться, уничтожение своего партбилета объяснял желанием предотвратить его использование диверсантами, забрасываемыми в советский тыл (Голубков С. А. Указ. соч. С. 6–7, 21, 24). Что же касалось сокрытия принадлежности к политсоставу, то он предлагал читателю удовлетвориться следующим заявлением: «Мне тяжело было отказываться от того, чем я гордился, — от своей причастности к политическим работникам, но отказ этот был внешним, внутренне я им оставался все это время» (Там же. С. 46).

26

Война глазами военнопленных. С. 191–192.

27

Злобин С. П. Пропавшие без вести. Т. 1. С. 388, 425, 645; Т. 2. С. 177.

28

Кобытев Е. С. Хорольская яма. Красноярск, 1965.

29

Сабуров С. П. Указ. соч. С. 57.

30

Война глазами военнопленных… С. 8.

31

Яковенко М. В. Воспоминания времени Отечественной войны // https://iremember.ru/memoirs/mediki/yakovenko-mstislav-vladimirovich/.

32

Яковлев И. К. Мой рок в войне: воспоминания о трех месяцах войны и четырех годах плена // http://warplen.chat.ru/.

33

Небольсин Д. А. Дважды младший лейтенант. М., 1998. С. 146.

34

Васильев А. С. Мемориал. М., 1986. С. 87.

35

Голубков С. А. Указ. соч. С. 57–58, 63–64.

36

Бондарец В. И. Указ. соч. С. 59–60.

37

Там же. С. 63–67.

38

Шумейко М. Ф. Указ. соч. С. 190.

39

Апель Ю. Доходяга: воспоминания бывшего пехотинца и военнопленного (сентябрь 1943 — февраль 1945). М., 2009. С. 14.

40

Чиров Д. Т. Средь без вести пропавших: воспоминания советского военнопленного о шталаге XVII «Б» Кремс-Гнайксендорф: 1941–1945 гг. М., 2010. С. 166–167.

41

«…Мое четырехлетнее невольное путешествие на запад»: из воспоминаний бывшего военнопленного Н. П. Ундольского (1941–1945 гг.) // Отечественные архивы. 2022. № 1. С. 112, 116.

42

Васильев А. С. Указ. соч. С. 49. Пост — здесь: часовой, охранник (от Posten, нем.).

43

Друян И. Л. Клятву сдержали / Лит. обработка А. А. Костюченко. Минск, 1975. С. 46.

44

Деревенец А. Сквозь две войны: записки солдата // Сквозь две войны, сквозь два архипелага…: воспоминания советских военнопленных и остовцев / Сост. П. Полян, Н. Поболь. М., 2007. С. 169. О побегах из‐за «нетерпимой жизни», стремления «любыми средствами изменить обстановку» см.: Цыганков Д. С., Цыганков В. Д. Отец: дневник майора Красной Армии 7 октября 1941 г. — 12 сентября 1945 г. М., 2000. С. 46–47 и др. Подробнее об историографических спорах относительно форм и характера Сопротивления, содержания самого термина см.: Ерин М. Е., Хольный Г. А. Трагедия советских военнопленных (история шталага 326 (VI К) Зенне. 1941–1945 гг.). Ярославль, 2000. С. 81–88; Ерин М. Е. Историография ФРГ о советских военнопленных в фашистской Германии // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 158–159.

45

Обрыньба Н. И. Судьба ополченца. М., 2005. С. 170 и др.; Небольсин Д. А. Указ. соч. С. 105; Апель Ю. Указ. соч. С. 185–186. В. Решетников вспоминает о том, как им в лагере зачитали приказ о расстреле в случае побега кого-либо из военнопленных каждого десятого из оставшихся (Решетников В. Защитник своей Родины: реальная история 20-летнего парня. 2‐е изд. М., 2005. С. 65). О похожем случае можно прочитать у Л. Волынского (см.: Волынский Л. Указ. соч. С. 138).

46

По этому поводу Ю. Апель, в частности, пишет: «Доводилось мне читать, что в лагерях военнопленных были и действовали группы сопротивления, группы помощи ослабевшим. В лагерях, в которых пришлось побывать мне, таких групп или не было вовсе, или они на меня не обращали внимания» (Апель Ю. Указ. соч. С. 64).

47

У некоторых авторов, публиковавшихся в хрущевский период, все же встречаются описания лагерных базаров, но с характерной оговоркой о том, что они «пришлись фашистам не по душе», призванной придать этому явлению оттенок непокорности. См.: Голубков С. А. Указ. соч. С. 167–168.

48

Сабуров С. П. Указ. соч. С. 36.

49

Отто Р., Келлер Р. Советские военнопленные в системе концлагерей Германии / Пер. с нем. М., 2020. С. 239. См. также с. 18, 263.

50

Кузнецов Ю. Д. Без вести пропавший. М., 2005. С. 122.

51

Никольская Э. С. Сатиров Георгий Николаевич (1904–1981) // ОПИ ГИМ. Ф. 459. Ед. хр. 2. Л. 1–3.

52

По сведениям из удостоверения офицера запаса — в г. Варгенис Ардаганского округа Карсской области.

53

ОПИ ГИМ. Ф. 459. Ед. хр. 2. Л. 1.

54

Копия письма — ГИМ 111 581, НВ 6660/1.

55

Здесь и далее ссылки на страницы настоящего издания.

56

В письме родственникам в Москву от 10 октября 1938 г. он сообщает о своем уходе из санатория и поступлении на работу в Госкурорт (см.: ГИМ 111581/7).

57

Их обзор предпринят в публикации старшего научного сотрудника Музея А. С. Пушкина в Гурзуфе А. В. Вертелы: Вертела А. В. Гурзуф довоенный глазами Георгия Николаевича Сатирова (по письмам к родным) // «Приду ли вновь, поклонник муз и мира…»: А. С. Пушкин и Крым. СПб.; Гурзуф, 2008. С. 145–149.

58

ГИМ 111581/8.

59

ГИМ 111581/10.

60

По постановлению Государственного комитета обороны № ГКО-690 от 17 сентября 1941 г. «О всеобщем обязательном обучении военному делу граждан СССР», вступившему в силу 1 октября 1941 г., была введена обязательная 110-часовая военная подготовка без отрыва от работы для граждан мужского пола от 16 до 50 лет.

61

ГИМ 111581/11.

62

Архивная справка Центрального архива Министерства обороны РФ № 11/13688 от 21 февраля 2001 г. (архив публикатора); в военном билете есть запись о ранении в правую руку и левую ногу. Отметим, что сам Сатиров пишет в мемуарах о ранении и пленении не под Ялтой, а под Севастополем (с. 50).

63

Сам автор упоминает о врачебном осмотре на советской территории, на котором врач определил, что «костный дефект черепа» составил 13 × 9 см (с. 308).

64

ГИМ 11581/12.

65

ОПИ ГИМ. Ф. 459. Ед. хр. 2. Л. 3.

66

В беседе с сотрудницей Музея А. С. Пушкина в Гурзуфе Д. М. Биньковской 26 августа 2022 г. выяснилось, что текст мемуаров Г. Н. Сатирова в музейных фондах отсутствует. Поскольку музей до 1999 г. был филиалом Ялтинского историко-литературного музея, мемуары могли быть отправлены туда.

67

«Русский человек и перед лицом смерти не пасует»: из воспоминаний военнопленного Г. Н. Сатирова / Подгот. текста, вводная статья и коммент. М. Г. Николаева // Отечественные архивы. 2003. № 6. С. 58–92. См. также: Николаев М. Г. Советские военнопленные в Германии 1941–1945 гг. (по воспоминаниям Г. Н. Сатирова) // Труды Государственного исторического музея. М., 2004. Вып. 143. С. 209–224.

68

См., например, с. 199. Иногда погоня за литературной образностью, очевидно, увлекает мемуариста, нанося ущерб достоверности в передаваемых деталях. Так, описывая свой путь в здание дармштадтского гестапо, когда по дороге конвоир жаловался ему на превратности судьбы, автор пишет: «Так в лунную летнюю ночь исповедовался передо мной Тайный. И хотя мистическая цитра его мятущейся души стенала и рыдала, он не отводил дула револьвера от моего затылка» (с. 230). Такие замечания, конечно, не следует воспринимать буквально.

69

В своем автобиографическом романе С. П. Злобин также часто передает немецкую речь на языке оригинала, причем иногда, как и Г. Н. Сатиров, ссылаясь на особенности диалекта (в его случае — саксонского), сохраняет отличающиеся от литературного немецкого языка особенности произношения. См.: Злобин С. П. Пропавшие без вести. Кн. 1. С. 678.

70

Конопатченков А. В. Концлагерь Маутхаузен 1938–1945. М., 2015. С. 53.

71

Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 67–88.

72

Чумаков Ф. И. Война и плен. Машинопись. 1989 // ОПИ ГИМ. Ф. 426. Д. 547. Предисловие. [Страница не пронумерована.]

73

Соколов Б. Н. Указ. соч. С. 8. Воспоминания, написанные, очевидно, в середине 1970‐х гг. (см. с. 222), к сожалению, изданы без полноценного источниковедческого комментария. При отсутствии декларируемого противопоставления, но по сути непривычно откровенно для своего времени написаны в 1981–1982 гг. воспоминания Н. П. Ундольского, создававшего их для родственного круга (см.: «…Мое четырехлетнее невольное путешествие на запад»).

74

ОПИ ГИМ. Ф. 459. Ед. хр. 2. Л. 2.

75

Ср. с позицией С. Злобина, который подобные стенания постарался объяснить стремлением попавших в плен снять с себя личную ответственность за случившееся: «Пленник не хочет взять на себя вину за то, что он не сумел защищать родину. Ему необходимо как воздух найти объяснение вне себя. И как ответ на мучительные поиски этого объяснения кем‐то недобрым снова посеяны были слова „измена“, „продажа“» (Злобин С. П. Пропавшие без вести. Т. 1. С. 349).

Для полноты картины приведем здесь и дневниковую запись И. Г. Генова (1896–1970), заведующего орготделом Крымского ЦИК, во время войны — командира второго района партизанских отрядов Крыма, члена подпольного обкома партии. Размещенная в интернете его рукопись отличается от опубликованного в советское время текста (Генов И. Г. Четыре времени года (дневник партизана). М., Воениздат, 1969). Вот не вошедший в книгу фрагмент про отступление нашей армии в 1941 г. в Крыму:

«3-XI–41. Никогда не забу[ду] отступление наших войск в эти дни. (Если беспорядочное бегство [вообще] можно назвать отступлением) [нрзб] из‐за отсутствия бензина по дороге стоят десятки брошенных автомашин, брошенных искалеченных лошадей, разбитых повозок брошенных с кручи в овраг пушках и полевые кухни. Мимо все время идут в разброт группами и в одиночку, грязные, оборванные, обросшие, измученные, уставшие и обозленные солдаты. Все [они] идут еле ноги волочат и никого из них никакого военственного вида идут не как солдаты, а как колхозники после работы. Каждый думает только о своем собственном благополучии, им кажется, что действительный секрет спасения от опасности — это спешить и они спешат: одни на Керчь, а другие на Севастополь.

Вот неделю, как я наблюдаю за этим позорным зрелищем, и до сих пор я ни разу не видел, нигде не видел старших офице[ро]в, а тем боле генералов их как бутто в армии у нас не было и нет. Одни только лейтенанты да капитаны, вот кого солдаты видят возле себя. Этим видимо и нужно объяснить ту их исключительную злобу, с какой солдаты провожают старших офицеров когда они [как угорелые] мчатся [мимо них] на своих „эмках“.

Что может быть позорне[е] пьяного офицера. Пьянка приняла массовое распространение, а это главная [причина] ослабления дисциплины. Рыженко Гриша и Коновалов Сергей мне рассказывают, как они сегодня доставали у солдат оружие. За одну флягу вина — винтовку, за флягу спирта — автомат. Таким образом они набрали десятки винтовок и несколько автоматов. Если солдат [а тем более [нрзб]] пропивает свое оружие это уже не солдат!! Коновалов говорит „Хорошо, что бегут, а не остаются и в плен не здаются. А то что бегут это ничего: побегут, побегут, да где небудь остановятся!“» (https://vk.com/wall-194495149_355) (дата обращения 25.08.2022).

76

Например: «Вообще, как посравнить да посмотреть положение французских и русских пленяг, — невольно приходит в голову мысль: разве наши милые „жабоеды“ — в плену, они — в раю…. Ну чем не завидная жизнь у французского пленяги, если он, конечно, не штрафник?» (с. 220).

77

Русская освободительная армия (РОА) — в расширительном толковании название вооруженных формирований, созданных из числа советских военнопленных и воевавших на стороне Германии и ее союзников в 1942–1944 гг.

78

В одном из фрагментов автор допускает похвалу сталинскому заявлению о том, что «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается» (с. 241). Однако трудно согласие с этим, безусловно, правильным соображением истолковать как приятие Г. Н. Сатировым сталинской политики.

79

В пользу такой датировки свидетельствует, например, авторский перевод термина Untermensh и как «недочеловек», и как «подчеловек», когда, очевидно, в советской литературной традиции еще прочно не утвердился исключительно первый вариант. То же можно сказать и о нередко предпочитаемом термине SS-ман (или эсэсман) вместо привычного «эсэсовец» (с. 202, 203, 215, 218, 226, 227). О хронологии написания текста говорит также и использование термина «доходяка» вместо общеупотребительного «доходяга», часто встречавшегося в лагерной прозе хрущевского периода (при публикации слово «доходяка» заменено на «доходягу»).

80

Обед (Mittag, нем.).

81

Дневная смена на предприятии (нем.).

82

Откуда вы?

83

С Кавказа (нем.).

84

Сталин тоже с Кавказа, не так ли?

85

Да, да (нем.).

86

Сталин — это хорошо, не правда ли? Красная армия тоже хорошо… Не бойтесь, Фриц Штайнбрешер не может быть предателем.

87

В адресных книгах Дармштадта за 1941 и 1942 гг. среди жителей пригородного Пфунгштадта (Pfungstadt) (далее сам персонаж сообщает Г. Н. Сатирову о том, что там находится его дом) фамилия Штайнбрехер не упоминается. Несколько лиц с такой фамилией проживало в самом Дармштадте, но ни одного с именем Фриц.

88

Шнек — стержень со сплошной винтовой поверхностью вдоль продольной оси, здесь: транспортирующее устройство для сыпучих материалов; триер — машина для разделения зерна и примесей.

89

Пивоваренные заводы.

90

Укрытие.

91

Родная мать (укр.).

92

Ну как, хорошо? Да, да, плохо. Плохие времена. Все гибнет. Ну, как в России?

93

Прекрасно.

94

Вот как? Сколько зарабатывает русский рабочий?

95

Достаточно. До двух тысяч в месяц.

96

Согласно классической советской работе А. Н. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» (М., 1948. С. 116–117), среднемесячная зарплата рабочих в союзной промышленности в 1940 г. составляла 375 руб. в месяц.

97

Две тысячи! Возможно ли это?

98

Конечно… А немецкий рабочий?

99

Квалифицированный рабочий — до 50 марок в неделю… А что вы можете купить на эти деньги?

100

О, множество хороших вещей.

101

Сколько стоит праздничный костюм?

102

До ста рублей.

103

В 1941 г. мужской костюм в среднем стоил 367 руб. См.: Скрытая правда войны: 1941 год: неизвестные документы. М., 1992. С. 293.

104

Недорого. У нас тоже до ста марок.

105

Да, но русский рабочий больше зарабатывает.

106

Разумеется. Итак, вы считаете, что русский рабочий живет лучше немецкого?

107

Я убежден.

108

Колючая проволока.

109

Истинная тюрьма.

110

Автором даны только обозначения. Сам план на странице отсутствует.

111

Кузня.

112

Комната вахманов.

113

Столовая.

114

Немецкая столовая.

115

Уборная.

116

Карцер.

117

Cristaline-werke Darmstadt — завод компании, зарегистрированной 20 октября 1933 г. химиком Джоном Питером Виллемсом недалеко от Трира. В 1937 г. компания получила название Deutsche Cristalline Motoroele, с 1940 г. Deutsches Cristalline-Werk Peter Willems, Trier. Основное направление деятельности — нефтепереработка и продажа продуктов собственного производства. В 1941 г. штаб-квартира компании переехала в Дармштадт. Завод известен производством высококачественных моторных масел и специальных смазочных материалов.

118

M. A. D. — Maschinenfabrik und Apparatebauanstalt Darmstadt — промышленное предприятие в Дармштадте, выпускавшее оборудование для пивоваренной промышленности.

119

Мысь — белка (устар. рег.). Отсылка к «Слову о полку Игореве», где есть выражение «мысью по древу».

120

Давай, дважды проклятые, нажми! Крепче!

121

Уполномоченный Арбайтсфронта.

122

Дойче арбайтсфронт — Германский трудовой фронт (нем.), общенациональная организация, заменившая в 1933 г. профсоюзы.

123

Ну как, товарищи?

124

Нехорошо.

125

Почему же?

126

Пищи нет никакой, всегда бьют.

127

Да, да. Верю. Но ничего не могу сделать. Война — нехорошее дело. Не правда ли, товарищи?.. Но почему война, почему война? Русский рабочий и немецкий рабочий — вот как должны жить! Не так ли?

128

Ну как, нравится вам Дармштадт?

129

О, вы неправы! Раньше это был красивый город.

130

Лорелея (нем. Lore Lay) — дева-чаровница, речная фея, героиня немецких легенд. Ее образ связан с высокой скалой на правом берегу Рейна у города Санкт-Гоарсхаузена. В одной из баллад (1801) К. Брентано изобразил Лорелею нимфой на скале, расчесывающей свои золотистые волосы и увлекающей своим пением корабли на скалы. Этот миф о Лорелее был развит в стихотворении Г. Гейне «Лорелея» (1824).

131

Речь идет о персонажах повести И. С. Тургенева «Ася». Замысел повести возник в период пребывания писателя на лечении в немецком городке Зинциг на реке Рейн, приблизительно в 25 км к юго-востоку от Бонна.

132

Прочь! Давай! Все — в барак. Живее там, ты, грязная свинья!

133

Помещение для приема пищи.

134

Вахман — охранник в лагерях различного типа.

135

Унтерменш — «недочеловек» (нем.); так национал-социалисты называли представителей «низших рас» — евреев, цыган, славян.

136

Ведь это тоже люди. У них приятные лица.

137

Как и у нас.

138

Начальник команды военнопленных.

139

Грязные русские.

140

Вошебойка, дезинфекционное заведение.

141

Кто вы по профессии?

142

Рабочий.

143

Не верю. Вы — интеллигентный человек. Скажите, вы — коммунист?

144

Нет.

145

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

146

Не беспокойтесь. Я не предатель. Я — коммунист.

147

У автора ошибочно — КРД. Имеется в виду Коммунистическая партия Германии (Kommunistische Partei Deutschlands, KPD).

148

Кацет (от аббревиатуры KZ) — концентрационный лагерь.

149

Гестапо (Gestapo, сокращение от Geheime Staatspolizei) — тайная государственная полиция Третьего рейха. Создана сначала в Пруссии декретом Г. Геринга 26 апреля 1933 г. Декретом от 17 июня 1936 г. ей был придан законный статус, имперским руководителем назначен Г. Гиммлер. После создания 27 сентября 1939 г. Главного управления имперской безопасности (РСХА) гестапо вошло в него в качестве IV управления (глава — Г. Мюллер). Нюрнбергским трибуналом признана преступной организацией. С лета 1941 г. к функциям гестапо добавились акции «отбора» советских военнопленных, а затем и выявление ячеек Сопротивления среди военнопленных. В 1941–1942 гг. в Германии имелось 20 управлений, которым подчинялись 40 отделений государственной полиции с 11 филиалами. Все без исключения пленные, лишенные вермахтом по самым различным причинам своего статуса, передавались гестапо, а оттуда в большинстве случаев попадали в концлагеря. См.: Отто Р., Келлер Р. Советские военнопленные в системе концлагерей Германии / Пер. с нем. М., 2020. С. 41–43.

150

Не правда ли?

151

Может быть, но…

152

Германия идет к гибели.

153

Будьте осторожны. Он фашист.

154

Свинство.

155

Наши немецкие товарищи, может быть, делают то же самое в русском плену.

156

Да здравствует коммунизм!

157

Да, да. Я знаю. Ты — агент Сталина.

158

Я тоже коммунист.

159

Да, да, конечно, вы нацист.

160

К черту нацизм, проклятое дело. Надо повесить Гитлера — этого сумасшедшего парня!

161

Как вы осмелились ругать своего вождя?

162

Это не мой вождь. Я исповедую коммунизм.

163

Кафе, рабочая столовая.

164

Что нового, Валентин?

165

Не знаю. В 12 часов особая сводка верховного командования вермахта.

166

ОКВ (нем. OKW — Oberkommando der Wehrmacht) — Верховное командование вермахта.

167

Старый жулик.

168

Внимание, внимание. Говорит Франкфурт-на-Майне: Севастополь пал.

169

Газета Гессенской земли.

170

«Гессенская земельная газета», с 1935 г. орган нацистской партии. В сентябре 1944 г. переименована в «Дармштадтскую газету». Последний номер вышел 24 марта 1945 г.

171

Севастополь пал. Германский флаг веет над городом и портом.

172

Имеется в виду Херсонесский мыс.

173

«Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось» (др. — рус.) — строка из «Слова о полку Игореве». «Никнет трава от жалости, а дерево с горем к земле преклонилось» (перевод Д. С. Лихачева).

174

Ничего не значит.

175

Шош — искаженное Жорж, Георгий.

176

Нидер-Рамштадт находится в нескольких километрах к юго-востоку от Дармштадта.

177

Ср. эту дискуссию с фрагментом воспоминаний военнопленного Д. Т. Чирова, работавшего в крестьянском хозяйстве в Австрии. Уже после вступления Красной армии на австрийскую территорию один из бауэров, с которым у автора сложились доверительные отношения, показал ему пистолет и сказал, что, если русские заставят его вступить в колхоз, он застрелит 13-летнего сына, жену и себя. См.: Чиров Д. Т. Средь без вести пропавших: воспоминания советского военнопленного о шталаге XVII «Б» Кремс-Гнайксендорф: 1941–1945 гг. М., 2010. С. 269.

178

В Сибири очень холодно, не так ли? Как ты можешь, Сергей, жить в Сибири? О, Сибирь — страна ужаса. Не правда ли, товарищи?

179

Что, что?

180

Верхоянск — хороший город, но там семьдесят градусов мороза, понимаешь? (нем.).

181

О боже, боже, какой ужас!

182

В Сибири хорошо. Ты едешь в Сибирь, Валентин? (нем.).

183

Спаси меня бог! В Сибири нехорошо.

184

…много сала и золота (нем.).

185

О да, в Сибири много золота. Это я точно знаю.

186

Конечно, каждый любит сало и золото. Я знаю, Сибирь — это Эльдорадо. Не так ли? Но я не могу переносить холода, и моя жена тоже не может.

187

Эвфемизм, основанный на сходстве начертания кириллического «х» с латинским «иксом».

188

Так, товарищи, Сибирь — страна ужаса. Не так ли? Но у нас в нашем немецком отечестве прекрасно, чудесно. Не так ли?

189

Германия — плохая страна, нечего есть, всегда бьют и всегда холодно.

190

Строка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Кавказ» (1830).

191

Строка из дореволюционной песни каторжников «Чубчик». Песня получила широкое распространение в 1930‐х гг. благодаря пластинкам с записью исполнения ее П. К. Лещенко.

192

Песня «Не для меня придет весна» известна в нескольких вариантах. В ее основе — романс Н. П. Девитте на слова морского офицера А. Молчанова (1838). В измененном варианте вошла в репертуар Ф. И. Шаляпина. Определение «каторжный» указывает на «советский» вариант песни со словами:

А для меня народный суд.

Осудят сроком на три года,

возьмет конвой меня жестоко

и поведет меня в тюрьму.

А из тюрьмы сошлют в Сибирь,

сошлют на дальнюю сторонку.

Сольют с народом арестантским,

побег и пуля ждет меня.

193

Пфенниги.

194

Работать!

195

Потаенное место, укрытие.

196

Да, да. Хорошо, хорошо. Работать всегда медленно. Не так ли?

197

Термин, образованный от немецкого глагола bewähren — зарекомендовать, показать себя. Аналог советского термина «ударник». Далее автор раскрывает его содержание.

198

Добавочная порция хлеба за хорошую работу.

199

Коммунистическая партия Германии.

200

Пфунгштадт — населенный пункт в Германии в земле Гессен, пригород Дармштадта.

201

Луи Огюст Бланки (1805–1881) — французский революционер, сторонник установления революционной диктатуры. Успех грядущей революции связывал с хорошо подготовленным заговором сплоченной организации, поддержанной в решающий момент народными массами. Неоднократно арестовывался, провел в общей сложности почти 37 лет в тюремном заключении.

202

Что нового, товарищ Либишь?

203

Не знаю. Я не читаю газет.

204

Почему же?

205

Всё ложь, всё обман.

206

Юстус фон Либих (1803–1873) — немецкий химик-органик, один из основателей агрохимии, уроженец Дармштадта.

207

Либих учился в Людвиг-Георгс-гимназии в Дармштадте в возрасте от 8 до 14 лет. Покинув гимназию без свидетельства об окончании, он подрабатывал, а после поступил на учебу в Боннский университет.

208

Высшее техническое училище.

209

Дармштадтская высшая техническая школа (Technische Hochschule zu Darmstadt) была основана в 1877 г. Позднее приобрела статус высшего учебного заведения. Известна своим приоритетом в деле преподавания курса электротехники (с 1882 г.) и основанием электротехнической кафедры, а с 1883 г. электротехнического факультета.

210

Но сейчас все гибнет!

211

Да, да. Германия гибнет!

212

Гессенский и Прирейнский.

213

Сейчас ничего этого больше нет. Германия идет к своей гибели.

214

Кок (фр.) — петух. Имеется в виду изображение петуха на шпилях католических и протестантских храмов. Оно связано с образом Христа, зажегшего, как полагают верующие, свет новой религии, подобно тому как петух своим криком возвещает о наступлении нового дня после ночных сумерек. Пробуждающий людей на заре от ночной спячки и призывающий к активной жизни, он вызывает ассоциации с Христом, проповедовавшим идеи нравственного пробуждения человечества от долгого духовного сна. Первые христиане до эпохи колокольного звона (V в. н. э.) собирались на утреннюю молитву с пением петуха, изображение которого и появилось позже на колокольнях.

215

Возможно, имеется в виду рядовой Федор Александрович Мацукин (1910 —?). Он попал в плен под Ельней 5 октября 1941 г. и находился в шталаге VI B Neu Versen.

216

Человек человеку волк (лат.).

217

Повар.

218

Украсть.

219

Переосмысление авиационного термина. На жаргоне военнопленных — совершить кражу, выбрав цель, действуя быстро и решительно.

220

Скомсить (скамсить) — украсть (синоним «пикирнуть») — от фр. comme ci, comme ça — ни то ни се, так себе, серединка на половинку, потихоньку. Происхождение этого выражения неясно. Часто употребляется в ответ на вопрос: «Как жизнь (как дела)?» Частота употребления французами, очевидно, и способствовала переосмыслению без всякой связи с семантикой. Может быть, неопределенность, уклончивость такого рода ответа имели сходство со скрытностью совершаемых действий при кражах у немцев. Выражение, очевидно, имело широкое распространение и встречается, например, в автобиографическом романе С. П. Злобина («…Отто шепнул, что на разгрузке команда сумеет „комсикомса“, то есть накрасть брюквы» (Злобин С. П. Пропавшие без вести. М., 1964. Кн. 1. С. 686)).

221

Пища хорошая, пища первоклассная.

222

Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «К Чаадаеву» (1818?).

223

Господин, поймите, я болен! (искаж. нем.).

224

Лентяй.

225

Не болен. Русские вечно голодны и готовы дрыхнуть, но только не работать. Бегом! (смесь искаженных русских и немецких слов).

226

Вон! Никакой еды. Ни хлеба и ни супа! (смесь искаженных русских и немецких слов).

227

Староста барака.

228

Геббельс Пауль Йозеф (1897–1945) — рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии (1933–1945), канцлер Третьего рейха (апрель — май 1945), комиссар обороны Берлина (1942–1945). Роберт Лей (1890–1945) — доктор философии, рейхсляйтер, обергруппенфюрер СА, заведующий организационным отделом НСДАП, руководитель Германского трудового фронта. 16 мая 1945 г. был арестован союзниками. В тюрьме покончил жизнь самоубийством.

229

Самые трудолюбивые и самые трудоспособные люди в мире.

230

Компатриотов.

231

Полурусский или полуполяк.

232

Медленно, всегда медленно!

233

Уборная.

234

Врач-полицейский.

235

Ничего нет, работай!

236

Задница (польск.).

237

Чан, параша (нем.).

238

Кондитерской (фр.).

239

Еды (укр.).

240

Хольцброт — эрзац-хлеб, приготовленный с добавлением опилок.

241

«Микадо» — слоеный торт, напоминающий более известный торт «наполеон».

242

«Как закалялась сталь» (1932–1934) — популярный в СССР автобиографический роман Н. А. Островского, который многократно переиздавался и вошел в школьную программу.

243

ППШ — пистолет-пулемет системы Г. С. Шпагина, принятый на вооружение Красной армии 21 декабря 1940 г.

244

Виноградные улитки.

245

Эгаль — здесь: то же самое, от фр. egale — равный.

246

Одно из прозвищ украинских националистов. Автор призыва «Геть від Москви!» («Прочь от Москвы!») — украинский писатель, поэт и общественный деятель Микола Хвылевой (наст. имя и фамилия Николай Григорьевич Фитилёв, 1893–1933). Антимосковская (читай: антисоветская) агитация поддерживалась немецкими оккупационными властями. Так, одна из статей в газете «Українська думка» носила название «Геть від Москви! Орієнтація на психологічну Європу».

247

Столовая (нем.).

248

Руки вверх!

249

Кругом!

250

Прочь! Следующий!

251

Имеется в виду сават — французское боевое искусство, в котором удары наносятся как руками, так и ногами.

252

Скоро Москве конец. Еще одна, самое большое две недели — и тогда война кончится.

253

Наступление на Восток.

254

Вольное изложение цитаты из послания великому князю Василию III старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея (ок. 1465–1542) — автора концепции «Москва — Третий Рим»: «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти».

255

Неточная цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы» (1918).

256

Русские — плохие товарищи. Никакого понятия о честности. Всё тащат, всё воруют. Я должен все прятать. Сегодня кто-то вытащил хлеб из моего портфеля.

257

Что, что? (нем.).

258

Да-а-а. У меня тоже мало хлеба.

259

Не понимаю.

260

Да-а. Я ведь тоже бедный человек.

261

Что тут произошло, Валентин?

262

Русские украли хлеб.

263

Да, да. Хорошо. Но ты не должен говорить шефу. Ведь эти бедные люди всегда голодны.

264

Я мыслю, следовательно, я существую.

265

Существую, следовательно, мыслю (лат.).

266

Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…») (1830).

267

Граф Уголино делла Герардеска (ок. 1220–1289) — свергнутый правитель Пизы. Выведен в «Божественной комедии» Данте, где рассказывается о его смерти вместе с сыновьями от голода.

268

Руджери дельи Убальдини (? — 1295) — итальянский архиепископ, чье имя также упоминается в «Божественной комедии» Данте. Переселение Руджери в Пизу совпало с началом конфликта между сторонниками Уголино и Висконти. Войдя в доверие к Висконти, Руджери способствовал разжиганию конфликта, закончившегося восстанием, в котором сторонники Уголино потерпели поражение. Согласно версии Данте, заимствованной из хроник, Руджери заключил Уголино вместе с двумя сыновьями и двумя племянниками в башню Муда (башня Гваланди), где они умерли от голода. У Данте в 9‐м круге Ада Уголино, отвлекаясь от поедания своей жертвы — архиепископа Руджери, рассказывает ему свою историю.

269

Корзинка для старой бумаги.

270

Черными книгами называют издания по черной магии и оккультизму.

271

«Новая Европа», «Новый европейский порядок» — политический строй, который нацистская Германия стремилась установить на оккупированных территориях. Считалось, что «новый порядок» будет построен на принципах народности и немецко-нордического вождизма. Это означало признание расового неравенства различных народов, объявление одних «народами господ», а других пригодными лишь к повиновению. Сообщество народов с их разными расово-биологическими ценностями должно создать, по убеждению теоретиков НСДАП, естественную целостность Европы, покоящуюся на законе «органической свободы». Подробнее см.: Буханов В. А. Гитлеровский «новый порядок» в Европе и его крах (1933–1945). 2‐е изд., доп. Екатеринбург, 2013.

272

Слова «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!» были произнесены В. М. Молотовым в обращении по радио к советскому народу 22 июня 1941 г. В выступлении И. В. Сталина 3 июля 1941 г. присутствовало схожее выражение: «…все <…> видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить».

273

Так в тексте. Видимо, имеется в виду Саша Сизенцов, упоминаемый далее.

274

Хорошо работает… должен хорошо работать.

275

Толстая свинья.

276

Refuschum — отказ (нем.). Здесь: место, где прячутся «отказчики».

277

Дневная (обеденная) баланда. От Mittag (нем.) — полдень.

278

Deutsche Allgemeine Zeitung (DAZ) («Немецкая всеобщая газета»; Берлин, 1861–1945).

279

Автор пишет фамилию по-разному: Осторотенко и Остротенко.

280

«Неделя» (нем.) — иллюстрированная еженедельная газета, выходившая в Берлине с 1899 по 1944 г., в которой сообщалось о популярных развлечениях, преступлениях, жизни знаменитостей.

281

Яд, отрава (укр.).

282

Мазь. Для наружного употребления.

283

Ср. с дневниковой записью бывшего военнопленного, писателя С. П. Злобина: «Больной спер ложку мази Вишневского, продает ее: ложка — пайка хлеба. Говорят: на хлеб с солью „вкусно!“ (пахнет дегтем)» (Злобин С. В Минском лагере военнопленных: из записных книжек 1941–1942 гг. // Советские писатели на фронтах Великой Отечественной войны. М., 1966. Кн. 2. С. 139).

284

Ну как, хорошо?

285

Прекрасно, Фриц, чудесно (нем.).

286

Вот как?

287

Так точно (нем.).

288

Сострадательно.

289

Имеется в виду Роберт Лей.

290

Тише, шеф идет.

291

Sakrament noch mal (нем.) — О черт! Проклятье!

292

Господин начальник Кишлер (нем.). Возможно, имеется в виду August Küchler. Проживал по адресу Annastrasse, 18.

293

Ты не должен употреблять наше немецкое приветствие — выражение преданности Гитлеру. Ты должен всегда говорить: «Доброе утро или добрый день, мой дорогой господин шеф». Понял?

294

Кроме того, он лентяй. Следующие две недели будет получать половину рациона и ни грамма табака.

295

Ученик.

296

Ну как, Хайне, вкусно?

297

Иди прочь, вшивый мальчишка!

298

А ты — мальчик, которого бьют.

299

Чему ты смеешься? Всюду и везде так. В России тоже так.

300

Нет, не так. В России мастер ударит раз — тотчас в тюрьму.

301

Не верю.

302

Сокращение от Schutzpolizei (нем.). Так называлось специализированное полицейское формирование по обеспечению общественной безопасности и порядка, составная часть земельной полиции. Прозвище полицейских «рогатые» возникло из‐за особенностей каски M1933 с характерным навершием — «гребнем». В 1933 г. она была снята с производства и заменена моделью M1935, а оставшийся запас передан пожарным и полиции.

303

Сверхчеловека.

304

Агент Сталина.

305

Отсылка к сатирической сказке М. Е. Салтыкова-Щедрина «Премудрый пискарь» (1883).

306

ИККИ — Исполнительный комитет Коммунистического интернационала.

307

Германия — прекрасная земля, не правда ли?

308

Что вы имеете в виду: природу Германии?

309

Да, природу тоже.

310

Не знаю ее. Я знаю только нашу галеру и ничего больше.

311

А немецкую культуру?

312

Для меня и моих товарищей немецкая культура — это голод, каторжная работа, карцер, концлагерь, брань и битье.

313

Может быть, вы ненавидите Германию?

314

Ненавижу ли я? Может быть. Да, я ненавижу… и люблю.

315

Цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы».

316

Люблю и ненавижу (лат.). Альбиус Тибулл (55–19 до н. э.) — латинский поэт.

317

Завтрак.

318

Искаженное «фертишь» — готово (от нем. Fertig). У автора здесь и далее — «фетишь».

319

Искаженное «фрау» — женщина (нем.)

320

Байрам — здесь: праздник (тюркск.).

321

Великдень — народное название Пасхи у восточных и некоторых южных славян.

322

Мондрый — умный, рассудительный; от mądry (польск).

323

Он думает всех перемудрить: и немцев, и русских. Мысли у него такие: если победит Гитлер — куплю себе хату на Украине, а если победит Сталин — куплю дом в Германии и заживу своим крестьянским хозяйством. Что так, что этак, а всё хорошо (укр.).

324

Целиком рубаи звучит так:

О, если бы покой был на земле!

О, если бы покой найти в земле!

Нет! — оживешь весеннею травою

И будешь вновь растоптан на земле.

Перевод И. Тхоржевского. Приводится по: Хайям О. Четверостишия избранные. Сталинабад, 1954.

325

«Принц Евгений, рыцарь славный» (Prinz Eugenius, der edle Ritter…) — начало популярной в Австрийской империи песни, посвященной повторному взятию Белграда в 1717 г. принцем Евгением Савойским во время Австро-турецкой войны 1716–1718 гг. Принц Евгений Савойский (1663–1736) — полководец Священной Римской империи, генералиссимус.

326

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции и Наварры (1643–1715). Автор имеет в виду эпизоды войны за Пфальц в 1688 г., когда Людовик приказал своим войскам занять Бонн и напасть на Пфальц, Баден, Вюртемберг и Трир.

327

Тиждень — неделя (укр.).

328

Мама, мать родная! Чуешь ли ты, как стонет, как погибает твое возлюбленное дитя? (укр.).

329

То есть штангельциркуль — прибор, предназначенный для высокоточных измерений наружных и внутренних линейных размеров, а также глубины отверстий.

330

Ты должен всегда трудиться, чтобы доказать, что немецкий рабочий — самый трудолюбивый человек в мире.

331

Это правда, Беломар?

332

Да, да. Верно.

333

Боже милосердный! Какой странный народ.

334

Геродот Галикарнасский (ок. 484 — ок. 425 до н. э.) — древнегреческий историк.

335

Заводской уполномоченный Арбайтсфронта.

336

Либкнехт Карл (1871–1919) и Роза Люксембург (1871–1919) — немецкие революционеры, лидеры левого крыла германской социал-демократии, основатели Коммунистической партии Германии. Были схвачены и убиты после подавления восстания берлинских рабочих, направленного на свержение социал-демократического руководства Германии и установление советской власти (январь 1919 г.).

Тельман Эрнст (1886–1944) — лидер немецких коммунистов, депутат рейхстага в 1925–1933 гг. Арестован 3 марта 1933 г., заключен в концлагерь. 18 августа 1944 г. расстрелян по прямому указанию Гитлера и Гиммлера.

337

Война — плохое дело. Почему мы должны воевать друг с другом? Ты рабочий и я рабочий. А значит, мы братья. Но скажи, Жорж, почему война?

338

Карл Либкнехт евреем не был.

339

Я не фашист, но я готов умереть за своего фюрера.

340

Кандалы, колодки — так советские военнопленные называли деревянную обувь — сабо, выдаваемую военнопленным. Согласно классификации Ю. А. Апеля, немцы для пленных делали три вида деревянной обуви: Holzklümpen — выдолбленные из дерева «полуботинки», их называли колодками или клюмпами, Holzschuhe — ботинки с дерматиновым верхом на трехсантиметровой подошве, и, наконец, Holzpantoffel — деревянная подошва с козырьком впереди, как на ночных тапочках. См.: Апель Ю. Доходяга: воспоминания бывшего пехотинца и военнопленного (сентябрь 1943 — февраль 1945). М., 2009. С. 91–92.

341

Ср. с воспоминаниями И. А. Лугина и Ф. Я. Черона: «Обувью служат большие деревянные колодки, очень неудобные для ходьбы. Быстро двигаться или бежать в колодках можно было только двумя способами, не отрывая ног от земли на манер лыжника или же высоко поднимая ноги, подобно породистому рысаку. Колодки стали опознавательным знаком советского пленного. Пленные других государств носили собственную обувь. В колодках нельзя было бежать, они слетали с ног на ходу. Быстро идти тоже не было никакой возможности. Для охраны почти 80 человек требовалось только два-три конвоира. В слякоть и дождь, в снег и жару колодки верно стерегли нас. Когда колонна в 76 человек шла на работу, то вся деревня слышала. Наши колодки громыхали по булыжникам. Зимой многие падали: колодки скользили по льду» (цит. по: Полян П. М. Жертвы двух диктатур: жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. 2‐е изд., перераб. и доп. М., 2002. С. 253). В такой обуви, естественно, было трудно совершить побег, о чем упоминает Н. В. Ващенко, замечая по этому поводу: «Первое, что приготовлялось к побегу, — это обувь» (Ващенко Н. В. Из жизни военнопленного // Палий П. Н. В немецком плену. Ващенко Н. В. Из жизни военнопленного. Париж, 1987. С. 270).

342

Гретхен (уменьшительно-ласкательное от Маргарита) — так звали возлюбленную Фауста, и это имя превратилось в нарицательное, как обозначение красивой немецкой девушки.

343

О, святая Мария, какой ужас! Ведь это совсем не люди.

344

Старый шеф.

345

Караульное помещение, комната вахманов.

346

Немец — гражданин гитлеровской Германии (в отличие от фольксдоча, то есть немца, живущего за пределами Германии и не являющегося ее подданным).

347

Имеется в виду Kennkarte (паспорт) — основной документ, удостоверяющий личность гражданина Германии. В нем имелись отпечатки указательных пальцев левой и правой руки, фотография в полупрофиль (позволяющая видеть левое ухо). Владельцу присваивался индивидуальный идентификационный номер. С началом Второй мировой войны Kennkarte стала обязательной для всех граждан Германии старше 15 лет, а с 1941 г. ее стали выдавать также лицам, проживающим на оккупированной территории.

348

Товарищ (по-татарски).

349

Обмен новостями (по-татарски).

350

Традиционные просьбы оставить покурить, выражающиеся символически в процентах. В стихотворении Ю. Друниной «Я курила недолго, давно — на войне…» (1974) встречаем такие строки:

Я курила недолго, давно —

на войне.

(Мал кусочек той жизни, да дорог!)

До сих пор почему-то вдруг слышится мне:

«Друг! Оставь „шестьдесят“ или „сорок“!»

И далее:

А за тем, кто дымит, уже жадно следят,

Не сумеет и он отказаться,

Если кто-нибудь скажет: «Будь другом, солдат…»

— И оставит не «сорок», так «двадцать».

351

Отбой.

352

Звания баннфюрера не было, званию штурмбаннфюрера в CC предшествовало звание гауптштурмфюрера. Штурмбаннфюрер — звание в СС, соответствовавшее званию майора в вермахте; оберштурмбаннфюрер — звание в СС, соответствовавшее званию оберст-лейтенанта (подполковника) в вермахте.

353

Смирно! Головные уборы снять!

354

«Лука Мудищев» — «классическое» произведение «срамной», или «потаенной», литературы, эротическая поэма, созданная в XIX в. и приписываемая автору непристойных стихов Ивану Баркову (1732–1768). Долго бытовала исключительно в устной и рукописной традициях.

355

Ср. с воспоминаниями другого военнопленного — Юрия Апеля: «Очень любили слушать о том, кто и как хорошо и интересно жил, учился, работал до войны, о том, что и сколько ел. Кому нечем было похвастать, помалкивали и глотали слюни. И никогда не говорили о женщинах. Этой темы не касались вовсе не потому, что в бараке жили одни бывшие или будущие монахи, просто все мы постоянным голодом были доведены до состояния, при котором образ женщины не вызывал и не мог вызвать никаких эмоций. Поверьте бывшему доходяге на слово, настоящий систематический голод делает человека совершенно неспособным на близость с женщиной, и даже мыслей об этом у доходяги не может возникнуть» (Апель Ю. Указ. соч. С. 131. См. также с. 189). Описанный автором эффект хорошо известен из мемуарной литературы о сталинских лагерях. Так, например, П. З. Демант, вспоминая о лагерной больнице, пишет: «Весьма характерным для нашего состояния было то, что, невзирая на присутствие молодых, иногда красивых санитарок и сестер в общих палатах, где сотни мужчин жили на одном пайке, никогда не возникало разговоров на эротические темы». В другом месте, описывая свое впечатление о знакомстве в лагерном бараке с книгой английского писателя Пристли, он замечает: «Сравнивая нашу судьбу с судьбой демобилизованных английских фронтовиков, я живо вошел в их положение и, дочитав до того места, где герой отказался провести месяц в коттедже с весьма соблазнительной молодой дамой, очень этим возмутился (из чего следует заключить, что мое положение и упитанность были не столь плачевными)…» (Кресс Вернон [Демант П. З.]. Зекамерон ХХ века. М., 1992. С. 74, 159).

356

Черный корпус.

357

«Черный корпус» — еженедельная газета, официальный печатный орган СС.

358

«Ось: Берлин — Рим — Токио» — наименование военно-политического блока (1940–1945) во главе с гитлеровской Германией, к которому примкнул и ряд других государств.

359

Эрвин Роммель (1891–1944) — генерал-фельдмаршал, один из самых популярных военачальников вермахта периода Второй мировой войны. С 14 февраля 1941 г. командующий Африканским корпусом (Deutsches Afrika-Korps), имеющим задачу оттеснить британские войска в Северной Африке в Египет. После захвата Тобрука (1942) — ключевого пункта британской обороны — удостоен звания генерал-фельдмаршала. После приостановки продвижения своих войск в конце октября 1942 г. отбыл в Германию на лечение и вернулся только после поражения корпуса в битве при Эль-Аламейне. Менее чем за две недели его войска отступили на 1000 км. 9 марта 1943 г. покинул Тунис и, сославшись на болезнь, улетел в ставку Гитлера на Украине, но не смог его убедить вернуть находящиеся на Африканском континенте армии в Европу. С 15 июля 1943 г. — командующий группой армий «B» в Северной Италии, с января 1944 г. — командующий группой армий «B» в Северной Франции. После неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. был заподозрен в участии в заговоре и с учетом популярности поставлен перед выбором между привлечением к суду и самоубийством. 14 октября 1944 г. принял цианистый калий и был похоронен с почестями, как национальный герой. В качестве причины смерти были названы последствия автомобильной аварии.

360

Эмпайр, Британская империя.

361

Цитата из стихотворения Л. Н. Толстого, написанного во время Крымской войны (1853–1855) и обороны Севастополя. В оригинале: «Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги, как по ним ходить». Стихотворение быстро обрело популярность и послужило основой солдатской песни под названием «Как четвертого числа…».

362

Название популярного до войны романа Бруно Ясенского (1901–1938), вышедшего в 1932–1933 гг. и неоднократно переиздававшегося вплоть до ареста автора в 1937 г.

363

Половинный рацион (нем.).

364

Имеется в виду раскаявшаяся блудница Мария Магдалина, согласно Евангелию присутствовавшая при распятии Христа и первой увидевшая его воскрешение. Была канонизирована как святая.

365

Наша честь — порядок и чистота.

366

Bahndebarf-Rodberg G. m. b. H. — немецкое акционерное общество, ведущее историю от основанного Артуром Родбергом в 1868 г. завода паровых котлов. Выпускало продукцию для железнодорожного транспорта: котлы, вагоны, рельсы и др. материалы. Demag — одна из крупнейших немецких компаний в области машиностроения. Она ведет начало от механической мастерской, основанной в 1819 г. в г. Веттер, в Рурском промышленном регионе. С 1910 г. компания стала специализироваться на производстве кранов (в том числе и самоходных на гусеничном ходу), компрессорного оборудования, паровых машин, прокатных станов, экскаваторов, локомотивов, железнодорожных вагонов и др. «Демаг» получил статус головного разработчика легких полугусеничных машин Sd.Kfz.10 для перевозки солдат и амуниции, установки вооружения и буксировки прицепов и орудий массой до 1 т. В годы Второй мировой войны Demag производила боевые бронированные машины. Reichsbahn Darmstadt Lokwerk — железнодорожная мастерская по ремонту локомотивов в Дармштадте. Merck — старейшая в мире немецкая фармацевтическая, химическая и биологическая компания, основанная в 1668 г. в Дармштадте. Röhm und Haas — компания, основанная в 1907 г. немецким химиком доктором Отто Ремом и бизнесменом Отто Хаасом в Эсслингене-на-Неккаре (земля Баден-Вюртемберг). В 1909 г. компания переехала в Дармштадт. В 1933 г. Отто Рем зарегистрировал бренд оргстекла, который продавался в Германии и США. Во время Второй мировой войны спрос на оргстекло и другие продукты из полиметилметакрилата со стороны военной промышленности помог компании добиться большого экономического успеха и роста.

367

Отдел труда.

368

Наш молодой шеф — верующий и хороший человек.

369

Порядка (нем.).

370

Из хаоса — порядок.

371

Ты в Педабоже был?

372

А где этот Педабож?

373

В России.

374

Понятия не имею. Может быть, маленький город?

375

Вовсе не маленький город. Большой город.

376

Педабож — большой город? Не знаю, никогда не слышал.

377

Да, да. Сейчас Ленинград, а раньше Педабож.

378

Как тебя звать?

379

Кеоки, Кеоки, не могу произнести.

380

По-немецки Георг.

381

Кеок, Кеок. Можно язык поломать. Ты сказал, по-немецки Кеок? Но в Германии такого имени нет. Напиши, пожалуйста, твое имя латинскими буквами.

382

Pardonner Georg, слесарь указан в адресной книге Дармштадта за 1941 г.: Erbacher Str., 1.

383

Пожалуйста, принесите молоток (гессенский диалект нем.).

384

Молоток.

385

Говор.

386

Средненемецкий диалект.

387

Верхненемецкий диалект.

388

Нижненемецкий диалект.

389

Равнинно-немецкий диалект.

390

Будущее время (нем.).

391

То есть непониманием.

392

Ты осел, ты проклятый! Снова сломал!

393

Моя жена не переносит неучтивость. Моя жена хорошо, первоклассно готовит еду. Моя жена любит театр.

394

«Король в Фуле и его возлюбленная» (нем.). Имеется в виду персонаж баллады И. В. Гёте «Фульский король» (1774). Г. Н. Сатиров иронически рисует своего героя в образе мужа, преданно хранившего свою любовь к жене. Ниже он приводит начальное четверостишие этого стихотворения.

395

Бедняк.

396

Здесь: бедняга, несчастный человек.

397

Предварительный сигнал тревоги.

398

Элефант (нем.) — слон.

399

Тревога.

400

Бомбы, бомбы на Англию.

401

Слова из немецкого марша времен Второй мировой войны «Bomben auf England» («Бомбы на Англию»).

402

Прекрасное отечество.

403

Победа.

404

Немецкий народ.

405

Война — плохое дело. Немецкий народ и наш фюрер — мы не хотели войны. Виновники ее — евреи.

406

Валентин, почему немцы не любят евреев?

407

О да, конечно. Моя жена тоже не любит евреев.

408

Проклятие!

409

О, евреи — нехорошие люди.

410

Хорошо понял. Ведь ты нарисовал автопортрет.

411

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

412

Эйпен-Мальмеди — часть территории Бельгии на границе с Германией. В настоящее время — часть округа города Вервье провинции Льеж.

413

Трансильвания (немецкое название Siebenbürgen — Семиградье) — историческая область на северо-западе Румынии. Согласно распространенной немецкой версии венгро-румынская провинция была когда-то колонизирована этническими немцами.

414

Программа, названная «25 пунктов», была оглашена Гитлером на собрании в пивной «Хофбройхаус» 24 февраля 1920 г. С 1 апреля она стала официальной программой НСДАП, а в 1926 г. ее положения объявлены «незыблемыми». Ее пункт № 22 гласил: «Мы требуем ликвидации наемного войска и создания народной армии».

415

Упомянуты следующие пункты программы: № 5 «Тот, кто не является гражданином Германии, может проживать в ней как гость, на правах иностранца»; № 8 «Вся дальнейшая иммиграция в Германию лиц негерманской расы должна быть приостановлена. Мы требуем, чтобы все лица негерманской расы, которые иммигрировали в Германию после 2 августа 1914 года, немедленно покинули рейх»; № 23 «Мы требуем открытой политической борьбы против заведомой политической лжи и ее распространения в прессе. С целью создания германской национальной прессы мы требуем, чтобы: а) все редакторы и издатели германских газет были бы гражданами Германии <…>; в) негражданам Германии запрещалось бы по закону иметь любой финансовый интерес или влияние на германские газеты. В наказание за нарушения данного закона такая газета будет запрещена, а иностранцы немедленно депортированы…».

416

Внимание, внимание! Говорит Франкфурт-на-Майне. Воздушная опасность, воздушная опасность. Сильные соединения вражеских самолетов над Юго-Западной Германией.

417

Полная или истинная тревога.

418

Подвал, погреб, убежище.

419

Правильно: Memento mori (лат.). Здесь: напоминание о смерти.

420

Отбой.

421

Аэродром.

422

κάτεργον — катергон (греч.) — большое гребное судно, более позднее название — галера, с работой гребцов на которой ассоциировался рабский, подневольный труд.

423

Колеса должны вертеться для победы.

424

Не верю.

425

Все-таки правда! Это знают все мои товарищи по работе.

426

Но, господин шеф, пища плохая и ее слишком мало.

427

Заткни глотку! Проклятый парень, ты становишься слишком дерзким. Тотчас в карцер, и следующие три дня — половинная порция хлеба и никакого супа.

428

Орел и свастика.

429

Все равно (польск.).

430

Имеется в виду дармштадтский завод Demag Motorenwerke AG, Берлин, история которого восходит к 1902 г. В 1906 г. инженер Август Кох вместе с бизнесменом Фридрихом Маем и тремя другими акционерами учредил Motorenfabrik Darmstadt AG (MODAAG). Известность компании принесло производство дизельных двигателей. Оно стимулировало расширение завода и дало толчок сотрудничеству с компанией Demag, что привело к объединению с принадлежащей ей Kämper AG из Берлина-Мариенфельде.

431

Здание, построенное в 1877 г. в период правления великого герцога Людвига IV для его супруги Алисы, первоначально предназначалось для катания на коньках. В 1895 г. было выкуплено семьей Финк и переоборудовано под театр с названием «Орфей» на 1200 мест. 1 октября 1940 г. национальная организация «Kraft durch Freude» («Сила через радость») взяла на себя управление театром и вторично реконструировала здание. В ночь с 25 на 26 августа 1944 г. оно было полностью разрушено во время авианалета.

432

Запрещено (нем.).

433

Инженер Вальтер Кишлер упоминается в адресной книге Дармштадта за 1941 г. (Adressbuch der Haupt- und Residenzstadt Darmstadt. Darmstadt, 1941).

434

Зав. складом.

435

Окурок, бычок.

436

О, бедные люди!

437

Газкокс — горючий газ, образующийся в процессе коксования каменного угля. Он находил применение как топливо в промышленных печах, газовых двигателях, как сырье в химической промышленности. Ранее широко использовался и в быту (газовые плиты, газовое отопление и т. п.).

438

Геринг Герман Вильгельм (1893–1946) — рейхсминистр авиации. С 29 июня 1941 г. официально являлся «преемником фюрера».

439

Мои соотечественники (нем.).

440

Старый мошенник (нем.).

441

Король жил в Фуле дальной,

И кубок золотой

Хранил он, дар прощальный

Возлюбленной одной…

Перевод Б. Пастернака.

442

Различные виды продуктовых карточек.

443

Тюрьма.

444

Концлагерь.

445

Полосатый (зебровый) костюм заключенного.

446

Солдатская шинель.

447

Иудушка Головлев — прозвище персонажа романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1880).

448

Дружище (нем.).

449

Трудящийся человек.

450

Заткни глотку, проклятый парень, ты становишься слишком дерзким.

451

Festhalle, Städtische — городской павильон для проведения праздничных мероприятий.

452

Гитлеровская молодежь.

453

Гитлерюгенд — молодежная организация НСДАП. Основана в 1926 г. в г. Веймаре как национал-социалистическое молодежное движение.

454

Союз немецких девушек.

455

Bund Deutscher Mädel (BDM) — молодежное и детское женское движение в составе гитлерюгенда для категории от 14 до 18 лет. Девочки в возрасте от 10 до 14 лет состояли в Юнгмедельбунде.

456

Песня на стихи австрийского поэта П. Грейнца (в переводе Е. М. Студенской). Автор музыки А. Турищев (1904).

457

«В полдневный жар в долине Дагестана…» — романс М. А. Балакирева (1904) на стихи М. Ю. Лермонтова (1841).

458

Процитирована народная песня «Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…», созданная на основе стихотворения Галины Галиной «Бур и его сыновья» (1899).

459

«Христос и Антихрист» — трилогия Д. С. Мережковского, состоящая из романов «Смерть богов. Юлиан Отступник» (1895), «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (1901) и «Антихрист. Петр и Алексей» (1904–1905).

460

О московском народном ополчении см.: Марков Ю. Московское народное ополчение // Новый журнал. 1976. № 123. С. 165–184.

461

Специальная сводка Верховного главнокомандования вермахта.

462

«Völkischer Beobachter» («Народный обозреватель», нем.) — ведущий орган нацистской пропаганды. С 1920 г. печатный орган НСДАП. С 1923 г. до 30 апреля 1945 г. выходила ежедневно. С 1933 г. газета являлась практически правительственным органом.

463

Старый мошенник (нем.).

464

«За Волгой».

465

«Frankfurter Zeitung» — газета, выходившая с 1856 по 1943 г. В период Второй мировой войны только она не была полностью подконтрольна Министерству пропаганды Геббельса. Закрыта в 1943 г. по указу Гитлера.

466

Московское высшее техническое училище (1918–1930), МВТУ им. Н. Э. Баумана (1943–1989).

467

Начало студенческого гимна, текст которого на латыни известен с XIII–XIV вв.: «Будем радоваться, пока мы юны».

468

Ср. со сценой из автобиографического романа С. П. Злобина, в которой военнопленные устроили 21 января 1943 г. тайное собрание по поводу траурной годовщины, где также выступил один из них с воспоминаниями о В. И. Ленине (Злобин С. П. Указ. соч. Кн. 1. С. 732–734).

469

Сегодня день памяти Ленина.

470

Здесь: уполномоченный (нем.) (выше Монн назван бетрибсобманном — уполномоченным Арбайтсфронта).

471

На 17 октября 1942 г. численность 6‐й армии составила 334 000 человек.

472

Советские военнопленные пользовались прозвищами не только в силу общеизвестных причин. Часто они вынуждены были скрывать свои настоящие имена и фамилии по причинам весьма специфическим: еврейской национальности, принадлежности к политсоставу, высоких воинских званий и должностей (что предполагало членство в ВКП(б)), рода службы и т. д. Так же поступали и те, кто соглашался сотрудничать с лагерной администрацией, занимая должности полицаев, переводчиков и др.

473

Украинцы, руки вверх!

474

У автора ошибочно — пробендеровский.

475

Героев Сталинграда.

476

Ср. с тем, как предельно осторожно затронута эта проблема в повествовании С. П. Злобина. Один из персонажей романа обращается к солагерникам 23 февраля 1943 г. со следующей тирадой: «И когда мы, советские люди, бойцы Красной армии, слышим в своей среде слова национального высокомерия, видим оскорбительное пренебрежение к какой-нибудь народности <…>, то так и знайте, что это гитлеровская агитация проникла в нашу среду, это фашисты сумели вбить в чью-то дурную башку свой расистский клин!» (Злобин С. П. Указ. соч. Кн. 2. С. 58).

477

Зебровый костюм — полосатая одежда заключенных.

478

«Эмден» — легендарный немецкий бронепалубный крейсер, отличившийся в годы Первой мировой войны своими действиями в Индийском океане. До капитуляции команды в ходе боя у Кокосовых островов с австралийским крейсером «Сидней» 9 ноября 1914 г. «Эмден» захватил 23 торговых судна, потопил русский крейсер «Жемчуг» и французский эсминец. Командир и команда строго соблюдали законы и обычаи войны на море, в результате чего не погиб ни один человек из числа команд и пассажиров захваченных торговых судов. В 1920–1921 гг. постановлением правительства Пруссии члены команды «Эмдена» получили право сменить свою фамилию на двойную, с приставкой «-Emden». К ноябрю 1927 г. этим правом воспользовались 15 членов команды (без учета случаев смены фамилии вдовами и детьми членов команды). К сентябрю 1933 г. было удовлетворено 91 заявление на смену фамилии, причем удовлетворялись не все заявления.

479

Паулюс Фридрих Вильгельм Эрнст (1890–1957) — немецкий военачальник (с 30 января 1943 г. — генерал-фельдмаршал), с 1 января 1942 г. — командующий 6‐й армией, входившей в группу армий «Б». В ходе боев в окруженном Сталинграде 31 января 1943 г. сдался в плен. Находился в различных лагерях для высокопоставленных немецких военнопленных, все попытки склонить его к сотрудничеству отвергал. Только 8 августа 1944 г. подписал обращение «К военнопленным немецким солдатам и офицерам и к немецкому народу», в котором заявлял о необходимости устранить Гитлера, а позже вступил в Союз немецких офицеров и Национальный комитет «Свободная Германия». С 1953 г. проживал в ГДР.

480

Цитата из «Слова о полку Игореве».

481

Аттила — правитель гуннов в 434–453 гг., завоеватель, объединивший под своей властью тюркские, германские и другие племена на пространстве от Рейна до Волги. Чингисхан (ок. 1155 или 1162–1227) — основатель и первый великий хан Монгольской империи, совершавший походы в Восточную Европу, Китай и Среднюю Азию.

482

Цитаты из стихотворения А. А. Блока «Скифы».

483

Гитлер как-то сказал: «Немец навсегда остается там, где он ставит ногу». Он прав, не так ли? Сейчас немецкие солдаты навсегда остались под Сталинградом.

484

Специальная сводка Верховного главнокомандования вермахта.

485

Реготать — хохотать, заливаясь (южн., малорос., арханг.).

486

О, Вильгельм, ты — комик.

487

Гисен — город в земле Гессен, расположенный на изгибе реки Лан — правого притока Рейна. Известен своим университетом. Первое письменное упоминание нового поселения относится к 1197 г. В 1248 г. получил статус города. В 1604 г. вошел в состав ландграфства Гессен-Дармштадт. С 1803 г. стал столицей провинции Обергессен в Великом герцогстве Гессен.

488

Вормс — город в земле Рейнланд-Пфальц примерно в 60 км от Франкфурта-на-Майне. В 1815 г. вошел в состав Великого герцогства Гессен в соответствии с решением Венского конгресса.

489

Гау — наименование партийных округов, территориально совпадавших с избирательными округами на выборах в рейхстаг. Отсюда — гауляйтер.

490

Имеется в виду супруга императора Николая II императрица Александра Федоровна (1872–1918), урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская.

491

Имеется в виду часовня Святой Марии Магдалины, построенная на средства императорской семьи по проекту архитектора Леона Бенуа в 1897–1899 гг. Освящена 26 сентября 1899 г.

492

Русская освободительная армия (РОА) — название вооруженных формирований, созданных из числа советских военнопленных и воевавших на стороне Германии и ее союзников в 1942–1944 гг. В расширительном толковании — совокупность большинства русских антисоветских частей и подразделений из русских добровольцев, включенных в состав частей вермахта.

493

После разгрома Белой армии П. Н. Врангеля в Крыму в 1920 г. ее остатки были эвакуированы в Турцию. Часть солдат и офицеров во главе с генералом П. Н. Врангелем были размещены на полуострове Галлиполи военным лагерем, просуществовавшим до 1923 г.

494

Иосип Броз Тито (1892–1980) — югославский революционер. С декабря 1937 г. возглавлял Коммунистическую партию Югославии. После захвата страны Германией организовал отряды сопротивления, на основе которых была создана Народно-освободительная армия Югославии, которую он возглавил 4 июля 1941 г. После окончания Второй мировой войны до дня смерти государственный и партийный лидер страны.

495

Солея — возвышение пола перед алтарной преградой или иконостасом в христианском храме.

496

Вон.

497

Цитата из «Песни о Волге», звучавшей в кинофильме «Волга-Волга» (1938) (автор текста В. Лебедев-Кумач, музыка И. Дунаевского):

Пусть враги, как голодные волки,

У границ оставляют следы,

Не видать им красавицы Волги

И не пить им из Волги воды.

498

Гёльдерлин Иоганн Кристиан Фридрих (1770–1843) — немецкий поэт.

499

«„Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце…“ Анаксагор» — эпиграф к книге К. Д. Бальмонта «Будем как солнце» (1903).

500

Людвиг I — великий герцог Гессенский (1753–1830). После выхода сестры замуж за будущего российского императора Павла I находился в России и принимал участие в Русско-турецкой войне в генеральской должности (1774). В 1806 г., став союзником Наполеона, был возведен в звание великого герцога Гессена и вступил в Рейнский союз. Памятник ему высотой 39 метров, воздвигнутый в 1844 г., расположен в центре дармштадтской площади Луизенплац.

501

Людвиг III Гессенский (1806–1877) — великий герцог Гессенский и Прирейнский (1848–1877). Людвиг Карл Альберт Вильгельм (1868–1937) — сын наследовавшего Людвигу III племянника Людвига IV, великий герцог, брат Александры Федоровны и Елизаветы Федоровны. Следовательно, Александра Федоровна приходилась Людвигу III внучатой племянницей.

502

Имеется в виду памятник Александру III в Петербурге работы П. Трубецкого (1909). Характеристика, данная автором, совпадает с нелестными оценками образа императора, высказанными многими современниками.

503

Речь идет о «Дармштадтской мадонне», или «Мадонне бургомистра Мейера», написанной Гансом Гольбейном Младшим (1497–1543) в 1526 г. в Базеле по заказу бургомистра города Якоба Мейера. Долгое время демонстрировалась в дворцовом музее. С января 2012 г. находится в бывшей церкви иоаннитов в городе Швебиш-Халль.

504

Сведений о нем, как и о многих других упомянутых автором советских военнопленных, в базе данных о военнопленных (https://ru.stsg.de/cms/node/11118) и обобщенном электронном банке данных (ОБД) «Мемориал» найти не удалось.

505

Exil (фр.) — ссылка.

506

Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Листок» (1841).

507

Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Тучи» (1840).

508

Бригадир.

509

Проклятие и еще раз проклятие.

510

Вы неспособный к работе.

511

Немецкие промышленники за использование труда советских военнопленных перечисляли определенную часть денежных средств государству и лагерям, сами же узники первоначально никаких денежных выплат на руки не получали. Только после выхода приказа отдела по делам военнопленных Верховного командования вермахта от 19 сентября 1941 г. из получаемых лагерем денежных средств им стали выплачивать 20 пфеннигов за рабочий день. Такие расценки подтверждаются дневниковыми записями Д. С. Цыганкова, находившегося в ноябре — декабре 1942 г. в рабочей команде на аэродроме в г. Швайнфурте-на-Майне (Цыганков Д. С., Цыганков В. Д. Отец: дневник майора Красной армии 7 октября 1941 г. — 12 сентября 1945 г. М., 2000. С. 41, 51). Большинство мемуаристов зафиксировали нововведение с денежными выплатами в 1943–1944 гг. Ф. Я. Черон вспоминал о введении оплаты в Саксонии в 1943 г. (2 марки в неделю) и о слухах, что платить начали еще в 1942‐м (Черон Ф. Я. Немецкий плен и советское освобождение // Черон Ф. Я. Немецкий плен и советское освобождение; Лугин И. А. Полглотка свободы. Paris, 1987. С. 74). А. С. Малофеев летом 1943 г. получал в офицерской рабочей команде № 2595 на каменном карьере у ст. Лизинтен 5 марок «лагерных денег» в месяц (Малофеев А. С. Воспоминания морского артиллериста, узника концлагерей и французского партизана. Май 1941 г. — февраль 1945 г. // Беглецы из плена: воспоминания танкиста и морского артиллериста. М., 2010. С. 254). Ф. И. Чумаков относит введение заработной платы (2–3 марки) в лагере 326 (VI-К) Зенне на позднюю осень 1944 — зиму 1945 г. (ОПИ ГИМ. Ф. 426. Д. 547. С. 301). О двух марках месячного вознаграждения упоминал и работавший в рабочей команде в крестьянском хозяйстве в Австрии Д. Т. Чиров (Чиров Д. Т. Средь без вести пропавших: Воспоминания советского военнопленного о шталаге XVII «Б» Кремс-Гнайксендорф: 1941–1945 гг. М., 2010. С. 165). «Нам, пленным, с 1944 г. стали давать деньги — 6 марок в месяц…» — пишет Н. П. Ундольский («…Мое четырехлетнее невольное путешествие на запад»: из воспоминаний бывшего военнопленного Н. П. Ундольского (1941–1945 гг.) // Отечественные архивы. 2022. № 2. С. 96). Ю. А. Апель в период пребывания в шталаге 1-A в г. Штаблаг (Восточная Пруссия) зафиксировал даже обменный курс черного лагерного рынка: «десять „пленных“ марок за одну рейхсмарку» (Апель Ю. Указ. соч. С. 157).

512

О, вы получили много денег!

513

Но вы ведь совсем не заработаете денег!

514

Наступление на Юго-Восток (нем.). Перефразирован лозунг «Drang nach Osten» (натиск на Восток), возникший еще в XIX в. и активно использовавшийся в нацистской пропаганде, обосновывавшей германскую колонизацию восточных территорий необходимостью расширения немецкого «жизненного пространства».

515

Возьмите, господин профессор.

516

Kurt Küchler, слесарь (Schlosser) указан в адресной книге Дармштадта за 1941 г. Проживал по адресу: Pallasweisenstrasse, 30.

517

Спасибо, госпожа (нем.).

518

Добрый вечер, господин профессор!

519

Добрый вечер, милостивая госпожа! Но я не профессор.

520

Нет, да. Я-то ведь знаю.

521

А разве вы не пользуетесь приветствием «Хайль Гитлер»?

522

О, нет! Спаси и сохрани меня бог! Я — католичка, а Гитлер — враг католицизма. Разве вы не знаете, что Гитлер — Антихрист? Да, господин профессор, Гитлер — Антихрист и Сталин тоже Антихрист.

523

Имеется в виду Вильгельм II (1859–1941) — последний германский император (1888–1918), отрекшийся от престола 9 ноября 1918 г. в ходе революционных событий, вызванных поражением Германии в Первой мировой войне.

524

Внимание, идет шеф.

525

Мешок с дерьмом.

526

Бамбуковые палки.

527

Резиновые палки.

528

Вставайте, быстро одевайтесь!

529

СД (Sicherheitsdienst) — нацистская секретная служба безопасности, разведывательное управление СС. Возникла в марте 1934 г. с целью обеспечения безопасности нацистского руководства во главе с Гитлером. На Нюрнбергском процессе признана преступной организацией.

530

По-видимому, долметчер (от нем. Dolmetscher), то есть устный переводчик.

531

Изолятор.

532

Медпункт.

533

Дорогая сестра (нем.).

534

Яд.

535

Stalag IX-B Bad Orb с декабря 1939 по апрель 1945 г. располагался к юго-востоку от города Бад-Орб в земле Гессен. В нем могло одновременно находиться более 25 000 военнопленных. В период Второй мировой войны в нем размещались заключенные Франции, СССР, Италии, Великобритании, Бельгии, Сербии, Словакии и США. Освобожден оперативной группой в составе 2‐го батальона 114‐го полка 44‐й пехотной дивизии США.

536

А черт его знает. Солдаты пригнали, и все (укр.).

537

Военнопленные.

538

Фабрика компании Tewa Technical Material Articles, основанной в 1942 г., занималась производством и продажей изделий из технических материалов и резинотехнических изделий: формованных подошв, технических формованных изделий и сырьевых смесей.

539

Стихотворение А. С. Пушкина (1831).

540

Красиво, красиво.

541

Нет, не капут. Ну, давай! Все быстро в барак!

542

Слесарный цех.

543

Плохо.

544

Ты должен быть осторожным.

545

Забор из колючей проволоки.

546

Идите сюда, товарищ Жорж.

547

Скажите, кто прав: Петер или Фриц?

548

Мои дорогие товарищи (нем.).

549

Бебель Фердинанд Август (1840–1913) — один из основателей и руководителей Социал-демократической партии Германии, депутат рейхстага (1871–1913 гг. с перерывом в 1881–1883 гг.). Неоднократно арестовывался за революционную деятельность.

550

Конечно, ты прав, Шош.

551

Заводской ученик.

552

Молодой Фриц.

553

Кровь и земля.

554

См. о гитлерюгенде: Кормилицын С. В. III Рейх. Гитлерюгенд. СПб., 2004.

555

Построения (нем.).

556

В состав гитлерюгенда входили организации для девочек: в возрасте от 10 до 14 лет — «Юнгмэдельбунд» («Союз девочек») и девушек от 14 до 18 лет — «Бунд дойчер мэдель» («Союз немецких девушек»).

557

Ландскнехты — немецкие наемные пехотинцы. Впервые появились в средневековых армиях в 1470 г. Нанимались в основном из представителей низшего сословия в противовес рыцарям-дворянам. В обиходном смысле — наемники.

558

Драбанты — категория военнослужащих, в обязанности которых входило сопровождение, охрана или прислуживание. Первоначально, в XVII–XVIII вв., в ряде европейских стран драбантами назывались телохранители высших должностных лиц.

559

Квислинг Видкун (1887–1945) — норвежский политический и государственный деятель, коллаборационист. В 1933 г. создал Национал-социалистическую партию Норвегии. С 1 февраля 1942 г. по 1945 г. занимал пост премьер-министра, возглавляя норвежскую гражданскую администрацию совместно с главой германской администрации Норвегии Й. Тербовеном. В мае 1945 г. был арестован и расстрелян по приговору суда.

560

Лаваль Пьер (1883–1945) — французский политический деятель, премьер-министр Франции в 1931–1932 и 1935–1936 гг., в 1934–1935 гг. — министр иностранных дел. Сторонник коллаборационизма. Глава вишистского правительства в 1942–1944 гг. После освобождения Франции от немецкой оккупации арестован, предан суду и расстрелян.

561

Власов Андрей Андреевич (1901–1946) — советский военачальник, коллаборационист. С 1940 г. генерал-майор. Войну встретил в должности командира 4‐го механизированного корпуса КОВО. С 23 июля — командующий 37‐й армией Юго-Западного фронта, Киевским УРом и комендант Киева. Воевал в окружении, после выхода из него назначен заместителем командующего Юго-Западным направлением. С 20 ноября — командующий 20‐й армией Западного фронта. С 24 января 1942 г. — генерал-лейтенант. С 8 марта 1942 г. — зам. командующего Волховским фронтом, с 16 апреля — командующий 2‐й Ударной армией. Находясь в окружении, попал в плен в июле 1942 г. 3 августа совместно с полковником В. Г. Баерским составил меморандум германскому командованию, в котором предложил создать политический центр по формированию русской антисталинской армии. В сентябре подписал ряд пропагандистских листовок, предназначенных для распространения на Восточном фронте. В конце декабря — воззвание Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии («Смоленское воззвание»). Некоторое время пребывал под домашним арестом. На встрече с рейхсфюрером СС Г. Гиммлером 16 сентября 1944 г. получил разрешение на создание собственных вооруженных сил. После образования 14 ноября 1944 г. в Праге Комитета освобождения народов России (КОНР) стал его главой и возглавил подчиненные ему вооруженные силы. 12 мая 1945 г. был арестован на территории Чехословакии, доставлен в советскую зону оккупации, а позже переправлен в Москву. По приговору ВКВС СССР в ночь на 1 августа 1946 г. повешен.

562

Тюрьма.

563

Победа.

564

Тыква (укр.). Имеется в виду украинский обычай, когда девушка в случае отказа на предложение замужества вручает сватам или самому незадачливому жениху тыкву (гарбуз).

565

Имеется в виду деревянная обувь — сабо.

566

«Заря» — газета для советских военнопленных (1942–1943). Первоначально выходила как орган Русского комитета генерала А. А. Власова. Девиз — «Трудящиеся всех стран, объединяйтесь для борьбы против большевизма». Периодичность — 2 раза в неделю, по средам и воскресеньям. Тираж составлял 100 000–120 000 экземпляров. «Труд» (Берлин; 1942–1943) — еженедельная газета «для русских рабочих». «Украинецъ» — приложение к выпускавшейся c 1939 г. в Берлине два раза в неделю украинской газете «Голос». «На досуге: русский иллюстрированный журнал» (1943–1944) — двухнедельный журнал, рассчитанный на военнослужащих РОА и «хиви». Как полагает П. М. Полян, своего рода приложение к газета РОА «Доброволец», выходившей с 1 января 1943 г. См.: Полян П. М. Указ. соч. С. 294.

567

«Русское слово» — очевидно, имеется в виду «Новое слово» — еженедельная газета национал-социалистической ориентации, выходившая в Германии на русском языке с 1933 г. «Пробоем» — журнал одноименного украинского издательства в Праге, которое издавало труды по истории национально-освободительной борьбы на Украине.

568

Туалетная бумага (нем.).

569

«Чайка» — песня из кинофильма «Моряки» (1938), музыка Ю. Милютина, слова В. Лебедева-Кумача; «Катюша» (1938) — популярная песня на стихи М. Исаковского, музыка М. Блантера.

570

Литературным источником этой популярной казачьей песни послужило стихотворение Е. П. Гребенки «Песня» («Молода еще девица я была», 1841). В годы Гражданской войны бытовало большое количество ее переделок.

571

Проклятый человек, ты слишком ленив!

572

Лентяй, глупец!

573

Еще раз проклятие, ты снова сломал!

574

Кузницы.

575

Измена родине (нем.).

576

Это хорошо. Скоро война кончится.

577

Названы финикийские города, расположенные на берегу Средиземного моря на территории современного Ливана.

578

Боспор Фракийский — пролив между Европой и Малой Азией, соединяющий Черное море с Мраморным. Понт Евксинский — древнегреческое название Черного моря.

579

Босфор Киммерийский — у древних греков название Керченского пролива, соединяющего Черное и Азовское моря. Меотийское болото — в античную эпоху название дельты Дона (Меотида — название Азовского моря у греков и римлян). Танаис — древнегреческий город в дельте Дона и одновременно название реки.

580

Границей (фр.).

581

Дважды проклятие, что ты делаешь! Эти вещи уже готовы.

582

Без хлеба.

583

Отсылка к стихотворению А. С. Пушкина «Анчар» (1828).

584

Ср. с впечатлениями о полицаях Ф. Я. Черона: «Выбирали ли их немцы или же как-нибудь по-другому, но они стали главной силой лагерей. Система полицаев вошла в жизнь каждого лагеря с первых дней плена и продолжалась приблизительно до середины или конца 1942 г. Она проявлялась в разных формах, но с той же жестокостью. Установить более или менее точное время, когда система полицаев ушла из лагерей, почти невозможно. В разных лагерях она рождалась и умирала в разные сроки. Бесспорно только одно: она была начата, поддерживалась и ушла по велению и желанию немцев <…>. Я видел расцвет этой системы, но не видел конца. По слухам, немцы вытолкали полицаев в общую массу пленных, которые расправлялись с ними своим правосудием. Если было много свидетелей зверства данного полицая, то смерти он не избежал. Иногда, связав руки, их бросали в глубокие отхожие ямы, иногда били до смерти. Часто отнимали у полицаев их хорошее обмундирование и давали взамен тряпье. Это все потом приходило по слухам к нам в рабочие команды. Иногда полицаев опознавали и в рабочих командах и тоже наказывали» (Черон Ф. Я. Указ. соч. С. 35–36).

«Лагерная полиция в лагерях для советских военнопленных, — полагает А. Шнеер, — явление уникальное. Ничего подобного не было и не могло возникнуть ни в одном из лагерей для западных военнопленных». Положение о лагерной полиции и ее статус были утверждены начальником службы общего руководства вермахта Г. Рейнеке 8 сентября 1941 г.: «Из благонадежных советских военнопленных необходимо создать полицию в лагерях и крупных рабочих командах, которая будет использоваться комендантом для наведения порядка и поддержания дисциплины». Только в конце 1942 — начале 1943 г. в связи с некоторыми улучшениями в лагерной жизни, с уже установившимся и отработанным порядком немцы сами ликвидировали этот институт. См.: Шнеер А. Плен: советские военнопленные в Германии 1941–1945. М.; Иерусалим. 2005. С. 254–255, 263–264.

585

Строка из письма запорожцев турецкому султану. Известно несколько вариантов текста. История с написанием письма стала сюжетом картины И. Е. Репина «Запорожцы» (1891).

586

«Катерина» — поэма Т. Г. Шевченко, написанная в Петербурге в конце 1838 — начале 1839 г. и посвященная В. А. Жуковскому в память о выкупе поэта из крепостной неволи.

587

Поэма «Эда» была впервые издана в 1826 г.

588

«Песочный человек» — персонаж детских сказок. Поздно вечером он приближается к кроватке и бросает горсть тончайшего песочка. Дети закрывают глазки и засыпают.

589

Кошмар.

590

Аббревиатура ненормативного выражения.

591

Имеется в виду знак высшего ордена императорской России — ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Главный элемент знака — косой крест Х-образной конфигурации, символизирующий распятие. Выбор его автором из всех других наград обусловлен графическим сходством андреевского креста с буквой Х и становится понятным из следующего предложения.

592

Имеется в виду глава из книги 1938 г. К. И. Альбрехта «Преданный социализм. Десять лет в качестве высокого государственного чиновника в Советском Союзе» (Karl I. Albrecht. Der verratene Sozialismus. Zehn Jahre als hoher Staatsbeamter in der Sowjetunion), насчитывающей 650 страниц. К 1944 г. общий тираж книги превысил 2 млн экземпляров. Г. Н. Сатиров держал в руках брошюру 1942 г. «Разве это социалистическое строительство?», содержащую одну из глав книги Альбрехта. В ней в авторском предисловии имеются явные следы пропагандистской обработки: так, там несколько раз встречаются выражения «жидовско-большевистские комиссары» и «иудейско-большевистские диктаторы», а также славословия в адрес «нашего первого рабочего Адольфа Гитлера». Подробнее см.: Хмельницкий Д. Нацистская пропаганда против СССР: материалы и комментарии. 1939–1945. М., 2010.

593

Альбрехт Карл Иванович (наст. имя и фамилия Карл Маттеус Лёв; 1897–1969) родился в Швабии в семье офицера. Участник Первой мировой войны, имел ранения, награжден Железными крестами первого и второго класса. После войны вступил в Коммунистическую партию Германии. После получения диплома лесного инженера в 1924 г. эмигрировал в СССР. С 1928 г. работал в НК РКИ. Руководил секцией лесного хозяйства и деревообрабатывающей промышленности этого наркомата. В марте 1932 г., будучи в командировке во Владивостоке, посетил германское консульство и попросил выдать немецкий паспорт. Телеграмма из консульства с запросом об Альбрехте был перехвачена ОГПУ, и в мае 1932 г. он был арестован по подозрению в контрреволюционной деятельности и шпионаже. Однако в январе 1933 г. дело было прекращено, зато предъявлены обвинения по статье 152 УК (развращение несовершеннолетних). В ноябре 1933 г. Альбрехт признал свою вину, был помилован и в декабре вышел на свободу. В апреле 1934 г. выслан в Германию вместе с двухлетней дочерью. Его русская жена осталась в СССР. В Германии арестован гестапо. После освобождения эмигрировал в Турцию, а затем в Швейцарию, в 1937 г. вернулся в Германию. В 1938 г. при покровительстве Геббельса издал книгу «Преданный социализм».

594

Мангейм (Mannheim) находится на северо-западе федеральной земли Баден-Вюртемберг. Крупный центр военной индустрии (танкостроения). На противоположном берегу Рейна находится город Людвигсхафен (Ludwigshafen am Rhein), относящийся к федеральной земле Рейнланд — Пфальц. Центры городов соединены двумя мостами через Рейн. В годы Второй мировой войны в Мангейм — Людвигсхафен находилось несколько рабочих команд.

595

I. G. Farbenindustrie Aktiengesellschaft — немецкий химический концерн, возникший в 1925 г. Штаб-квартира его находилась во Франкфурте-на-Майне. Руководители концерна активно содействовали установлению в Германии нацистского режима и подготовке к развязыванию Второй мировой войны, во время которой концерн снабжал германскую армию важнейшими стратегическими материалами (синтетические каучук, бензин, взрывчатые вещества и проч.). В лабораториях концерна и его дочерних предприятий разрабатывались и производились отравляющие вещества, в т. ч. газ циклон-Б, использовавшийся для умерщвления людей в газовых камерах. После поражения Германии 23 руководителя концерна были осуждены Нюрнбергским трибуналом как военные преступники.

596

Это указание позволяет уточнить датировку описываемых автором событий (т. е. после 5 и 6 сентября 1943 г.).

597

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235–183 до н. э.) — римский полководец, прославившийся в период Второй Пунической войны как победитель Ганнибала в 202 г. до н. э. в битве при Заме. Возвращение в Рим Сципиона ознаменовалось грандиозным триумфальным празднованием, отметившим фактическое победное завершение военных действий и поражение Карфагена. За эту кампанию Сципион получил почетный когномен (прозвище) «Африканский».

598

Имеется в виду обыкновенная продуктовая карточка и карточка, предоставляющая право на покупку продуктов сверх полагающейся нормы.

599

Ломтик.

600

Трубецкой Николай Никитич (1744–1820) — писатель, переводчик, сенатор (1796), один из видных московских масонов. Лабзин Александр Федорович (1766–1825) — религиозный просветитель и мистик; переводчик, издатель. Один из крупнейших деятелей русского масонства. Новиков Николай Иванович (1744–1818) — просветитель, издатель, журналист. Видный деятель русского масонства.

601

Упомянуты древнегреческие скульпторы Фидий (ок. 490 — ок. 430 до н. э.), Мирон (сер. V в. до н. э.) и Скопас (ок. 395–350 до н. э).

602

Шлиман Иоганн Людвиг Генрих Юлий (1822–1890) — немецкий предприниматель и археолог-любитель, первооткрыватель микенской цивилизации, известный своими археологическими находками в Малой Азии на месте легендарной Трои.

603

В книге «Людвиг Берне» (1840) Г. Гейне писал: «„Иудеи“ и „христиане“— для меня это слова, совершенно близкие по смыслу, в противоположность слову „эллины“, — именем этим я называю тоже не отдельный народ, но столько же врожденное, сколько и приобретенное развитием направление ума и взгляд на мир. В этом смысле можно бы сказать: все люди — или иудеи, или эллины; или это люди с аскетическими, иконоборческими, спиритуалистическими задатками, или же это люди жизнерадостные, гордящиеся способностью к прогрессу, реалисты по своей природе. Так в немецких пасторских семействах встречались эллины, и были иудеи, родившиеся в Афинах и происходившие, быть может, от Тесея» (Гейне Г. Собр. соч. Л., 1958. Т. 7. С. 15–16. Перевод А. Федорова).

604

Украинский научный институт в Берлине (укр. Український науковий інститут в Берліні) был создан в 1926 г. по инициативе гетмана П. Скоропадского с целью распространения в немецкой научной среде сведений об Украине и украинцах, исследования взаимосвязей Украины с западными странами, прежде всего с Германией. Финансовую помощь институту оказывало германское Объединение для исследования украинской культуры и науки. С 1931 г. институт получал финансирование из бюджета Министерства просвещения Германии и действовал как государственное учреждение.

605

До революции в городах народные гулянья, проходившие на пасхальной и масленой неделях, называли гуляниями «под качелями». Там на балаганах стояли так называемые ярмарочные деды, которые смешили народ своими стихотворными речами, выдержанными в скоморошьем духе.

606

Согласно «Повести временных лет» (XII в.) Аскольд и Дир — дружинники новгородского князя Рюрика, захватившие власть в Киеве. В 866 г. под их предводительством был совершен поход на Царьград. Анты — славянский народ, существовавший на территории современной Украины предположительно в IV–VII вв.

607

Вероятно, автор ошибается. Имеется в виду жовто-блакитный.

608

«Гайдамаки» (1841) — историко-героическая поэма Т. Г. Шевченко о восстании гайдамаков в Речи Посполитой.

609

Конфеты (фр.).

610

Шестьдесят девять — neunundsechzig (нем.), soixante-neuf (фр.). Имеется в виду сексуальная поза «69» для орального секса, в которой партнеры располагаются в перевернутом положении относительно друг друга, как цифры в этом числе.

611

Николай Коперник — знаменитый немецкий ученый.

612

Торн (нем. Thorn), или Торунь (польск. Toruń), — город на севере Польши, родина Николая Коперника (1473–1543). Город вошел в состав Польши за несколько лет до его рождения, ранее входил в состав земель, подконтрольных Тевтонскому ордену.

613

Вопрос об этнической принадлежности Коперника до сих пор остается предметом дискуссии. Его мать была немкой, а национальность отца не установлена. Писал Коперник на латинском и немецком, ни одного документа на польском языке, написанного его рукой, не обнаружено.

614

Речь идет о так называемых «восточных легионах» в составе вермахта, начало которым было положено формированием в октябре 1941 г. так называемых охранных «сотен». Их главной задачей должно было стать обеспечение порядка в тыловых районах группы армий «Юг». 15 ноября 1941 г. генерал-квартирмейстер командования сухопутных войск издал приказ «О создании охранных „сотен“ из военнопленных туркестанской и кавказской национальностей». 13 января 1942 г. были созданы Туркестанский и Кавказско-магометанский легионы. 8 февраля — Грузинский и Армянский. Кавказско-магометанский легион включал азербайджанцев, дагестанцев, ингушей и чеченцев. Грузинский — осетин, абхазов, адыгейцев, черкесов, кабардинцев, балкарцев, карачаевцев. 2 августа 1942 г. в ходе реорганизации из состава Кавказско-магометанского легиона были выведены представители народов Северного Кавказа, а сам он переименован в Азербайджанский. Аналогичная процедура была проделана с Грузинским легионом. В результате все новые добровольцы были объединены в рядах Северокавказского легиона. После отступления вермахта с Кавказа 29 сентября 1943 г. Гитлер отдал распоряжение о переводе всех добровольцев из числа граждан СССР с Восточного фронта в Западную Европу. Помимо этого по линии абвера был создан батальон специального назначения «Горец» (Sonderverband «Bergmann») (осень 1941), предназначенный для разведывательно-диверсионных операций в тылу Красной армии, однако по прямому назначению использован он не был. Его эмблема напоминает описанную автором трехгорлую баклагу. Подробнее см.: Дробязко С. Вторая мировая война 1939–1945: Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. М., 2000; Романько О. Советский легион Гитлера: граждане СССР в рядах вермахта и СС. М., 2006; Махно В. П. Полный перечень объединений и соединений 3‐го рейха из граждан СССР и эмигрантов, а также из жителей Прибалтики, Западной Белоруссии и Украины. Севастополь, 2009.

615

Бутылка, фляга, фляжка.

616

Правильно: Мама дзагли (груз.) — дословно: (твой) отец — собака. Русский эквивалент — «сукин сын».

617

Хельферы (более употребителен термин «хиви») (от нем. Hilfswillige — добровольные помощники) — так называемые добровольные помощники вермахта, вербовавшиеся из числа военнопленных или набранные путем мобилизации из населения оккупированных территорий. Служили во вспомогательных частях кучерами, грузчиками, санитарами, доставляли на передовую боеприпасы и т. п. Позже их стали привлекать к боевым операциям, в том числе против партизан. Хиви принимали присягу Гитлеру и ставились на продовольственное и денежное довольствие. Согласно приказу командования немецких сухопутных сил, изданному в августе 1942 г., количество хиви не должно было превышать 15 % численности дивизии вермахта. По различным оценкам их было от нескольких сотен тысяч до миллиона человек.

618

В организации существовала система воинских званий от «гитлерюнге HJ» (рядового) до «рейхсюгендфюрера HJ» (генерал-фельдмаршала).

619

Слесарная мастерская (нем.).

620

Теория полостей (нем.).

621

«Наука и техника» (нем.).

622

Гелертерский — начетнический, схоластический, затрудняющий понимание излишней ученостью.

623

Соотечественника (нем.).

624

Нелепая теория.

625

Eppur si muove! (ит.) — «И все-таки она вертится!» Ставшая крылатым выражением фраза, приписываемая Галилею.

626

«Национал-социалистические ежемесячные тетради» (Мюнхен; 1930–1944) — национал-социалистический журнал, основанный Альфредом Розенбергом как теоретический орган НСДАП. С 1934 г. подзаголовок журнала гласил: «Центральный политический и культурный журнал нацистской партии».

627

«Книга песен» (Buch der Lieder) (1827) — сборник стихов Генриха Гейне. Выход сборника принес Гейне широкую известность.

628

Строки из стихотворения Г. Гейне «Ослы-избиратели» (1857) — сатиры на немецких националистов, предавших революцию 1848 г. и решивших восстановить власть кайзера.

629

Лорелея.

630

Стихотворение Г. Гейне было положено на музыку композиторами Ф. Зильхером и Ф. Листом.

631

Wintermärchen («Зимняя сказка») — поэма Г. Гейне, завершающая сборник «Новые стихотворения» (1844). В предисловии автор разъяснил свое понимание патриотизма.

632

Фендрик (от нем. Fähnrich) — чин или воинское звание в вооруженных силах некоторых государств. В армейской среде: шутливое или пренебрежительное название молодого человека, недавно произведенного в офицеры.

633

Цитата из поэмы Г. Гейне «Зимняя сказка». Перевод В. Левика.

634

Вероятно, автор имеет в виду электротехнический факультет.

635

Всего этого больше нет.

636

Подчеловек, недочеловек.

637

Издано главным имперским управлением войск СС (нем.). Брошюра с таким названием была издана массовым тиражом в 1942 г.

638

Автор ошибается. Призыв «сжечь Рафаэля» звучит в стихотворении поэта В. Т. Кириллова «Мы» (1917):

Мы во власти мятежного, страстного хмеля;

Пусть кричат нам: «Вы палачи красоты»,

Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля,

Разрушим музеи, растопчем искусства цветы.

У В. Маяковского в стихотворении «Радоваться рано» (1918): «…Белогвардейца найдете — и к стенке. А Рафаэля забыли?..».

639

«Елка», или «Рождественская елка» (Christbaum), — жаргонное обозначение осветительной бомбы. Такие бомбы сбрасывались при ночных бомбардировках с самолетов союзников перед атакой на намеченные объекты.

640

Речь идет об авианалете Королевских воздушных сил в ночь с 23 на 24 сентября 1943 г. В налете участвовали 21 «Ланкастер» и 8 «Москито» из группы № 8, которые возвратились на базу без потерь.

641

Согласно легенде, когда в ночь на 19 июля 64 г. произошел один из самых крупных пожаров в истории Рима, император Нерон (37–68), который, по Светонию, сам инициировал поджог, наблюдал это зрелище одетым в театральный костюм, играл на лире и декламировал поэму о гибели Трои.

642

Это хорошо. Скоро кончится война.

643

Имеется в виду немецкий фильм «Средь шумного бала» (Es war eine rauschende Ballnacht, дословно: «Эта упоительная бальная ночь»; 1939; реж. К. Фрёлих; в главных ролях Ханс Штюве, Зара Леандер и Марика Рёкк), премьера которого состоялась на Венецианском фестивале 1939 г. В фильме изображены вымышленные отношения между композитором и замужней аристократкой.

644

Имеется в виду Ольга Чехова, которая много снималась в немецких фильмах, но в том, о котором идет речь у Сатирова, не играла. Ольга Константиновна Чехова (1897–1980) — русская и немецкая актриса. Из семьи обрусевших немцев. Начать актерскую карьеру ей помогла приходившаяся ей тетей О. Л. Книппер-Чехова, определив ее в студию при Художественном театре в Москве. Вышла замуж за актера М. Чехова. В 1920 г. эмигрировала в Германию. В 1921 г. дебютировала в немецком кино, занималась режиссурой. В 1930 г. получила немецкое гражданство. В 1936 г. ей было присвоено звание Государственной актрисы. После войны играла в театре, в 1955 г. основала в Мюнхене фирму «Косметика Ольги Чеховой».

645

«Из-за острова на стрежень» — популярная русская песня на слова Д. Садовникова, ставшая народной.

646

Имеется в виду песня «Москва майская» (1937; музыка братьев Дмитрия и Даниила Покрассов на слова В. Лебедева-Кумача), в которой есть слова: «Страна моя, / Москва моя — / Ты самая любимая!»

647

Прочь от колючей проволоки, вшивец!

648

Сделать затемнение.

649

Арбайтзамт — Бюро по трудоустройству (нем.). В годы Второй мировой войны занималось в оккупированных странах вербовкой и принудительной мобилизацией иностранных рабочих, распределением их в Германии по рабочим лагерям и рабочим местам в соответствии с требованиями промышленности, транспорта, фермерских хозяйств.

650

Дом терпимости.

651

От нем. der Puff — солдатский дом терпимости на армейском жаргоне.

652

Желто-голубую (укр.) — цвета украинского флага и иной символики в период после Октябрьской революции. Эта цветовая гамма была утверждена в январе 1918 г. Центральной радой для флага военного флота, использовалась правительством гетмана Павла Скоропадского и в период Директории во главе с Симоном Петлюрой.

653

На машинописной странице оставлено место для отсутствующего рисунка-плана.

654

Процитирована «Незнакомка» (1906) А. А. Блока.

655

Слова популярной народной песни:

Семнадцать лет,

Золотисто-русые волосы,

О, Мари-Анна,

Я люблю тебя.

656

Все верно (нем.).

657

Ну, скорее! Воздушная тревога!

658

Помилуй меня, боже!

659

Стой, трижды проклятые!

660

О, боже милосердный, помилуй меня!

661

Имеются в виду взрывы, произведенные путем сброса с самолета сухопутных мин.

662

Плохо это, ребята, лежать втроем на одной крыше. Немцы увидят. Я перейду на другую крышу, а может быть, заберусь в вагон и спрячусь около ящиков или мешков (укр.).

663

Крестьянин (нем.).

664

Ашаффенбург — город в 32 км от Франкфурта-на-Майне вверх по р. Майн.

665

От маки΄ (maquis, фр.) — французские партизаны, составлявшие часть движения Сопротивления в оккупированной Франции.

666

Буквальный перевод: Больничный лагерь (нем.). Далее автор сам объясняет его истинное назначение.

667

«Lasciate ogni speranza voi ch’entrate» («Оставь надежду всяк сюда входящий», ит.) — заключительная фраза текста над вратами ада в «Божественной комедии» Данте.

668

Харон — в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс.

669

Игра слов: Tod (нем.) — смерть.

670

Производное от «доходяга» (лаг.), т. е. человек в крайней степени истощения.

671

Террористический налет.

672

Речь идет о второй супруге Эрнста Людвига — Элеоноре Эрнестине Марии Сольмс-Гогенсольмс-Лихской (1871–1937), великой герцогине с 1905 г.

673

Напалм был принят на вооружение в США в 1942 г. и впервые применен 17 июля 1944 г. во Франции.

674

Начальные слова Великого славословия — в православном богослужении молитвенного песнопения, основанного на ангельской песне, пропетой при благовестии пастухам о рождении Иисуса Христа. В католической церкви Великому славословию соответствует гимн Gloria in excelsis Deo.

675

Покойся с миром (лат.).

676

Всегда медленно (нем.).

677

Это ты, паренек, не очень хорошо говоришь. Какой я прихвостень? Разве я не понимаю, или что. Я всегда работаю по принципу «делай медленно» (укр., нем.).

678

Неккар — приток Рейна протяженностью 367 км, протекает в федеральной земле Баден-Вюртемберг.

679

Ипокрена — в греческой мифологии источник на горе Геликон, образовавшийся от удара копыта Пегаса — коня Зевса. Считалось, что всякий, кто испил его воды, обретает поэтический дар.

680

Здесь: мальчики и девочки (от Bub и Mädel, нем.).

681

Посмотри, мама, русские удрали из концлагеря!

682

Гейдельбергский человек (Homo heidelbergensis, лат.) — ископаемый вид древнего человека, обитавшего в Европе и Африке. Получил свое название после изучения челюсти, найденной в 1907 г. возле деревни Мауэр близ Гейдельберга.

683

Подарки и посылки.

684

Не скоро, всегда медленно.

685

Быстро (фр., нем., ит.).

686

Яблочный пирог.

687

Может быть, скоро кончится война.

688

Пст! Враг подслушивает!

689

Немецкий плакат с текстом «Pst! Feind hört mit!» 1943–1944 гг. выпускался в нескольких вариантах. Наиболее известные — с изображением людей-теней, где над фигурами болтающих обывателей нависала угрожающая тень человека, который их подслушивал. Кроме плакатов, призывающих граждан быть бдительными, выпускались листовки и короткометражные фильмы.

690

Кошмар (нем.).

691

Оденвальд (Горы Средней Германии) — горы средней высоты в землях Гессен, Баден-Вюртемберг и Бавария, круто обрывающиеся на западе, где выходят к долине Рейна. Наивысшая точка — 626 м. Шварцвальд — горный массив в земле Баден-Вюртемберг, простирающийся с юга на север вдоль правобережья Рейна. Наивысшая точка — 1493 м.

692

Здесь: методом кражи. У автора ошибочно: Comme si, comme ça.

693

Гельвеция (Helvetia) — персонифицированный символ Швейцарии. Образ Гельвеции появился впервые в XVII в.

694

Автор употребляет поэтические названия немецких рек: Отец Рейн… с матерью Майном (его притоком).

695

Русский офицер Николай Сиротин. Убит 27 февраля 1944 г.

696

Здесь: час вечерней молитвы.

697

Фрайбург (Фрайбург-им-Брайсгау) — город в земле Баден-Вюртемберг, расположенный в западных отрогах Шварцвальда, в 134 км к юго-западу от Штутгарта. Основан в 1120 г. Известен свои университетом, открытым в 1457 г.

698

Гейдельберг (Heidelberg) — город на берегу р. Неккар. Известен своим университетом, основанным в 1386 г.

699

Веймарская республика — название политического режима, существовавшего в Германии после падения монархии до прихода к власти Гитлера (1918–1933). После победы революции собравшееся в г. Веймаре Учредительное национальное собрание приняло 31 июля 1919 г. конституцию Германии, которая хотя и не была формально отменена нацистами, но фактически после 1933 г. перестала действовать.

700

Времена меняются (лат.).

701

Вынести парашу!

702

То есть избиению палкой (от нем. Prügel — дубинка, палка).

703

Получайте пищу!

704

Bâton (фр.) — палка.

705

Всем выходить!

706

Здесь: миновать обе опасности, одна опасней другой. Идиома восходит к тексту Гомера, у которого Сцилла и Харибда — мифические чудовища, помещенные по разные стороны Мессинского пролива.

707

Строго запрещено.

708

Здесь: постоянно спать. От immer spät (нем.) — всегда поздно. Очевидно, звукоподражательный каламбур, обыгрывающий русский глагол «спать».

709

Что будет, что будет? (польск.). Распространенное польское присловие. Д. С. Лихачев, например, в мемуарах вспоминает о том, как после появления летом 1915 г. в Куоккале беженцев-поляков он с соседскими мальчишками дразнил их словами «цо то бендзе», «которые они часто произносили в своих тревожных разговорах» (Лихачев Д. С. Книга беспокойств: воспоминания, статьи, беседы. М., 1991. С. 50).

710

Вишистская Франция (официальное название: Французское Государство со столицей в г. Виши) — коллаборационистское государственное образование (1940–1944) в южной части Франции, созданное после падения Парижа в 1940 г. Было подконтрольно нацистской Германии и ее союзникам, хотя официально декларировало приверженность политике нейтралитета.

711

Презрительная кличка поляков.

712

Имеется в виду картина В. Ван Гога «Прогулка заключенных» (1890), выполненная по мотивам гравюры Гюстава Доре (1872). Находится в собрании ГМИИ им. А. С. Пушкина, где автор и мог ее видеть.

713

Быстрее, трижды проклятые!

714

Быстрый бег.

715

Быстрее, грязные свиньи, быстрее!

716

Надеть головные уборы!

717

Солдат с винтовкой, черт возьми! (польск.).

718

«Да здравствует Франция!» (фр.); «Еще Польша не погибла!» (польск.; правильно: Jeszcze Polska nie zginęła!); «Эльзас принадлежит Франции!» (фр.). Эльзас после поражения Франции в 1940 г. вошел в состав Третьего рейха.

719

Да здравствует де Голль! Долой Лаваля и Дорио!

720

Лаваль Пьер (1883–1945) — французский политический деятель, премьер-министр Франции в 1931–1932 и 1935–1936 гг., в 1934–1935 гг. — министр иностранных дел. Коллаборационист, глава вишистского правительства в 1942–1944 гг. После освобождения Франции от немецкой оккупации арестован, предан суду и расстрелян; Дорио Жак (1898–1945) — французский политический деятель, с 1915 г. левый социалист, с 1920 г. во Французской коммунистической партии. С 1924 по 1933 г. в руководстве ФКП и Коминтерна. В 1934 г. исключен из ФКП. Основатель Французской народной партии, сотрудничавшей с нацистами. В годы Второй мировой войны вступил в «Легион французских добровольцев против большевизма». В конце войны бежал в Германию, где был убит во время бомбардировки.

721

Цитрон — растение из семейства цитрусовых. Так поэт иносказательно обозначал женские гениталии (см.: Гейне Г. Собр. соч. М., 1957. Т. 3. С. 277–279).

722

Прекрасная Франция, дорогое Отечество, тоска по родине, любовь, изгнание.

723

Ср. с фрагментом автобиографической повести К. Д. Воробьева «Это мы, господи!..», где главный герой после побега из плена оказывается в камере окружной тюрьмы Паневежиса: «Сергей в первый раз осмысленно взглянул на стену. Вся она, от низа и до той верхней границы, куда доставала рука самого высокого человека, была исцарапана надписями на русском и литовском языках. Были тут горячие просьбы сообщить родным по такому-то адресу о том, что их сын, отец, брат расстреляны в Паневежской тюрьме тогда-то и тогда-то. Были мужественные слова — проклятья убийцам. Были куплеты красноармейских песен, и были саратовские непечатные частушки…» (Воробьев К. Д. Убиты под Москвой; Это мы, господи!..: повести. М., 1987. С. 132).

724

Опять (устар., церк. — слав.).

725

Наименование «Советская армия» сменило прежнее наименование вооруженных сил СССР — «Красная армия» 25 февраля 1946 г.

726

Столяр, назад!

727

Столяр, кругом, вперед, быстрее!

728

Польский столяр, назад!

729

Перефразировано выражение из монолога Гамлета во 2‐м акте 2‐й сцены пьесы Шекспира: «Что он Гекубе, что ему Гекуба?» Гекуба в «Илиаде» — жена троянского царя Приама, потерявшая в войне мужа и почти всех своих детей. После падения Трои пленница Одиссея, погибла при переправе через Геллеспонт. Образ Гекубы стал олицетворением беспредельной скорби и отчаяния.

730

Процитировано стихотворение А. А. Блока «Рожденные в года глухие…» (1914).

731

Сильвестр (? — ок. 1566) — священник в Новгороде, с 1540‐х гг. — в Благовещенском соборе Московского кремля. По своим общественно-политическим взглядам был близок к т. н. нестяжателям. В мемуарах приведена цитата не из текстов Сильвестра, а из послания Василию III близкого к иосифлянам монаха псковского Елеазарова монастыря Филофея.

732

Сирень — это песни.

733

Броккен (Brocken) — название самой высокой вершины Гарца в Саксонии (1141 м над уровнем моря). Она часто покрыта туманами и облаками, что способствовало возникновению различных легенд, в частности легенды о шабаше там ведьм в Вальпургиеву ночь. Это нашло отражение в соответствующей сцене 1‐й части «Фауста» Гёте.

734

Здесь: шельмецы, поганцы; от Lausbub (плут, нем.).

735

Выздоравливающих.

736

Закон о посрамлении расы.

737

Имеется в виду закон о расовом осквернении (Rassenschande). На основании закона об «охране немецкой крови и немецкой чести», принятого рейхстагом 15 сентября 1935 г., браки и половые контакты между немцами и евреями были запрещены. За нарушение закона было предусмотрено уголовное наказание.

738

Пожалуйста, товарищи, принимайтесь за еду!

739

Большое спасибо, госпожа (нем.).

740

Спасибо, господа.

741

Разве вы не знаете, дорогие дамочки.

742

О милосердный боже, неужели это правда?

743

Я не верю, ты лжешь, Бронислав!

744

Здесь: дурная собака (укр.).

745

Заткнись.

746

Заткну (фр.).

747

Женщина (нем.).

748

Жулики, мошенники.

749

Правильно: филу (Filou (фр.).

750

Политические заключенные в концлагерях носили на спине нашивку в виде треугольника красного цвета, уголовники — зеленого.

751

Вы армянин? (арм.).

752

Не понял (фр.).

753

Я ничего не понимаю, товарищ (фр.). Здесь и дальше (в том числе и в русифицированной передаче французской речи) автор пишет слово «camerade» на немецкий манер (Kamerad, ср. с фр. camarade). Не исключено, что оно им так — на немецкий манер — и произносилось.

754

Вы армянин? (фр.).

755

Да, товарищ, и вы тоже? (фр.).

756

Гайк (Хай) — самоназвание армян. Возникло от имени мифического предка — Айка (Хайка).

757

Гайстан — Армения.

758

Взгляни, товарищ, окурок!

759

Госпиталя, больницы (нем.).

760

Как та роза (укр.).

761

Заключенному (нем.).

762

Дульсинея Тобосская — возлюбленная героя романа М. Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

763

Вечернюю баланду, ужин.

764

Вы эльзасец, товарищ Жан? (фр.).

765

Нет, я немец (нем.).

766

Рыцарь (фр.).

767

Любезность (фр.).

768

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) — итальянский революционер, полководец, национальный герой Италии.

769

Закусочная-пивная.

770

Заводская полиция.

771

Полицейский (нем.). Сокращение от Schutzpolizei.

772

В начале 1937 г. «лагерное население» Германии не превышало 7500 человек, в октябре 1938‐го эта цифра увеличилась до 24 000 человек (включая уголовных преступников). После начала Второй мировой войны количество узников значительно возросло. В 1941 г. в лагерях насчитывалось 60 тысяч человек, в апреле 1943-го — 160 тысяч, в мае 1943-го — 200 тысяч, в августе 1944-го — 524 268 человек. К середине января 1945 г. их число дошло до 714 211, из них 202 764 женщины. Поскольку трудно установить точное число заключенных, попавших в жернова концентрационной системы, принято считать, что с сентября 1939 г. по апрель 1945‐го их было около 1 650 000 человек. Из них не менее 550 000, примерно треть, не вернулись оттуда. См.: Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: Лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний / Пер. с фр. М., 2003. С. 246, 327, 275.

Уместно привести здесь некоторые цифры о положении дел в области репрессивной политики в сталинском СССР. По состоянию на 1 декабря 1944 г. в системе ГУЛАГа имелось 53 исправительно-трудовых лагеря (ИТЛ) с общим числом в них 667 лагерных отделений и 475 исправительно-трудовых колоний (ИТК). В это число входили 17 лагерей с усиленным режимом и 5 лагерей для содержания каторжан. К началу войны число заключенных ГУЛАГа составило 2,3 млн человек. На 1 июня 1944 г. их количество снизилось до 1,2 млн человек. На 1 января 1945 г. в системе ГУЛАГа находилось 1 460 667 человек, из них в ИТЛ — 715 506 человек (289 351 человек осужден по политическим мотивам), в ИТК — 745 171 человек. См.: Земсков В. Н. Смертность заключенных в 1941–1945 гг. // Людские потери СССР в Великой Отечественной войне. СПб., 1995. С. 174.

773

Иностранцы (нем.).

774

Речь идет об очерке Мопассана 1889 г. «Sur l’ eau» («На воде»), в котором упоминается английский митинг, где оратор, отстаивая права женщин и приведя многочисленные аргументы в их защиту, закончил свою речь словами: «Одним словом, господа, между мужчиной и женщиной — очень маленькая разница», после чего из толпы раздался восторженный вопль: «Да здравствует маленькая разница!»

775

Аллюзия, отсылающая к названию сборника произведений футуристов: Пощечина общественному вкусу. М., 1913.

776

Длинный Людвиг (памятник великому герцогу Людвигу I).

777

Keller (нем.) — подвал, погреб, бомбоубежище.

778

Мама, о, мама, почему… ты не идешь… помочь мне?

779

Ну как, господин доктор?

780

Умерла.

781

Это хорошо.

782

Закон о расовом позоре, о посрамлении расы.

783

Ср. с наблюдениями Б. Н. Соколова. Он вспоминает, как во второй половине 1944 г. вновь назначенный комендант лагеря, обнаружив среди французских военнопленных двух евреев, начал над ними издеваться, заставляя «бегать по кругу и проделывать упражнения „ложись — вставай“. Произошло невероятное событие, — вспоминает автор, — французы взбунтовались, угрожая бросить работу в шахте. И комендант отступил». «С одной стороны, — пишет Соколов, — на закате 1944 года немцы были уже не те, что раньше, а с другой, несомненно, повлияла французская стойкость и сплоченность. Русские не только за еврея, но и за своего соотечественника не заступились бы никогда» (Соколов Б. Н. В плену. СПб., 2000. С. 159). Критическое отношение к соотечественникам (не к определенным категориям, а в целом) у бывших пленных встречается нечасто. Так, например, избегая какого бы то ни было комментария, Н. П. Удольский рисует сцену в период своего пребывания в одном из рабочих лагерей Лотарингии (1943), где описывает, как местные жители иногда бросали пленным батоны. «Один раз, — пишет автор, — за такой батон на моих глазах завязалась между четырьмя пленными борьба, и он был раскрошен на кусочки, хотя они были не голодны» («…Мое четырехлетнее невольное путешествие на запад»: из воспоминаний бывшего военнопленного Н. П. Ундольского (1941–1945 гг.) // Отечественные архивы. 2022. № 1. С. 116).

784

Прекрасно, прекрасно, ты хороший маляр, Николай!

785

Отбоя, окончания тревоги.

786

Словарь бранных словечек.

787

От Дармштадта остались мусор и зола.

788

Речь идет о самой массированной из бомбардировок, предпринятых R. A. F., в результате которой погибло 12 300 жителей Дармштадта. Налет на Дармштадт был осуществлен группой ВВС № 5 в ночь с 11 на 12 сентября 1944 г., когда 226 «ланкастеров» и 14 «москитов» атаковали центр города. Поскольку дома там были в основном деревянными, в результате бомбометания начался сильный пожар, охвативший не только центральную часть города, но и районы на юге и востоке. Среди пострадавших предприятий были Rohm und Haas и Merck. Больше половины жителей Дармштадта остались без крова.

789

То есть занюхали прислоненным к носу рукавом.

790

Выходи, Гюрджи!

791

О боже, боже, боже!

792

Ханау-ам-Майн (Hanau am Main) — город в земле Гессен. Расположен к западу от Франкфурта, на правом берегу реки Майн. Впервые упоминается в 1143 г. В марте 1945 г. Ханау был практически полностью разрушен в ходе бомбардировок R. A. F.

793

Dunlop — старейшая в мире компания по производству шин, основанная в Великобритании в 1888 г. и носящая имя изобретателя пневматической шины и ветеринарного врача, шотландца по происхождению Джона Б. Данлопа (1840–1921).

794

То есть эсэсовец.

795

Дахау — первый концентрационный лагерь Германии. Основан 22 марта 1933 г. в федеральной земле Бавария, неподалеку от Мюнхена и первоначально предназначался для интернирования политических противников гитлеровского режима. Система лагерей Дахау выросла почти до 100 отделений, которые в основном были рабочими лагерями и располагались по всей южной Германии и Австрии. За 12 лет использования в качестве концлагеря администрация Дахау зафиксировала поступление 206 206 заключенных и смерть 31 951 человека. На стрельбище СС, расположенном в двух километрах от главного лагеря, расстреливались переведенные в Дахау советские военнопленные. Освобожден американскими войсками 29 апреля 1945 г.

796

Быстро, быстро! От Vite (фр.).

797

Pends ta gueule — заткни свою глотку (фр.).

798

Город Бибрих (Biebrich) — древнее поселение, упоминаемое в 874 г., с XVIII в. главная резиденция князей (а после 1806 г. и герцогов) Нассау. В XIX в. важный промышленный центр. Вошел в состав Висбадена (Wiesbaden) в 1926 г., образовав Wiesbaden-Biebrich. Висбаден — один из старейших европейских курортов, административный центр федеральной земли Гессен. Расположен на правом (восточном) берегу Рейна при впадении Майна примерно в 45 км на северо-запад от Дармштадта. Химический завод Kalle & Co в Бибрихе (с 1926 г. Бибрих-Висбадене) принадлежал компании, основанной в 1863 г. Вильгельмом Калле. Первоначально занимался производством смолистых красителей. В 1885 г. началась разработка синтетических средств из ингредиентов каменноугольной смолы. В 1904 г. Kalle была преобразована в акционерное общество, а в 1925 г. слилась с IG Farbenindustrie AG. С этого же года на заводе в Калле стала налаживаться работа в области химии целлюлозы. Подробное описание заводского производства автор дает ниже. Поскольку шталага в Бибрихе не было, речь идет о рабочей команде при заводе.

799

Возможно, автор ошибается, повторяя фамилию бывшего полицая.

800

Обыгрывается стихотворный текст немецких листовок, которые разбрасывались над советской территорией в местах производства оборонных работ:

Девочки, дамочки!

Не ройте ваши ямочки.

Придут наши таночки,

Зароют ваши ямочки!

801

Нет, ты солдат! (нем.).

802

Вверх! Вперед! Быстрее! Крепче! (нем.).

803

Превыше всего в мире.

804

То есть низкопробная поэзия, ассоциирующаяся у автора с творчеством Леонида Утесова (1895–1982) — популярного советского эстрадного певца.

805

Корзины для старой бумаги.

806

Прощай, моя прекрасная Франция, которой я так дорожу… Колыбель моего счастливого детства, прощай, покинуть тебя — значит умереть (фр.). Процитированы начальные строки стихотворения французского поэта Пьера-Жана де Беранже (1780–1857) «Adieux de Marie Stuart».

807

Да, это правда. «Тебя покинуть — это умереть».

808

«Это правда, это правда» (фр.).

809

Яркое солнце еще озарит этот великий день.

810

То есть учащийся Сорбонны — Парижского университета.

811

Может быть, месье Жорж, может быть. Я не знаю.

812

Имеется в виду так называемый Данцигский (польский) коридор — польская территория, которая отделяла согласно Версальскому договору в 1919–1939 гг. Восточную Пруссию от основной территории Германии.

813

Порттабак — табакерка.

814

Процитировано двустишие Пушкина 1828 г., вписанное в альбом А. П. Керн.

815

Тебя покинуть — значит умереть.

816

Процитирована «Песнь песней Соломона» (Песн. 8: 6).

817

Кухня.

818

Порядок и чистота.

819

Еда (нем.).

820

«Атлантический вал» — система оборонительных укреплений длиной свыше 5000 км и глубиной в 2–4 км, возводившихся Германией вдоль побережья Атлантики с целью предотвращения десантных операций войск союзников. Строительство было начато в 1942 г., но к концу 1943 г. работы были выполнены только на 20 %. Для защиты от боевых кораблей на побережье были выстроены береговые батареи, однако к лету 1944 г. часть батарей еще не была укреплена.

821

Нашествие, высадка войск.

822

Имеется в виду наступательная операция вермахта в мае 1940 г., когда войска союзников, включая британский экспедиционный корпус, были окружены в районе французского порта Дюнкерк. После неожиданного прекращения наступления британское командование организовало эвакуацию своих войск. Потери англичан составили свыше 68 тыс. человек. 28 мая капитулировала бельгийская армия, а 4 июня сдались в плен около 40 тыс. французов, прикрывавших эвакуацию.

823

Бадольо Пьетро (1871–1956) — маршал Италии (1926). Принимал участие в Итало-эфиопской войне (1896), Ливийской кампании (1911–1912), Первой мировой войне, с 1919 г. — начальник Генерального штаба в период правления Муссолини, политических симпатий к которому не испытывал. Под его руководством итальянская армия завершила победой войну с Эфиопией (1936). С 1940 г. в отставке. Участник заговора военных. 15 июля 1943 г., после высадки войск союзников на Сицилии, сформировал «запасной» министерский кабинет, а 25 июля, после ареста Муссолини, занял пост главы правительства. Под его руководством Италия, принявшая условия безоговорочной капитуляции и оккупированная 8 сентября немецкими войсками, 13 октября объявила войну Германии. В июне 1944 г. уступил пост премьер-министра Иваноэ Бономи.

824

Автор ошибается: Первый номер газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг» (Frankfurter Allgemeine Zeitung, FAZ) вышел 1 ноября 1949 г. Она стала преемницей Frankfurter Zeitung, которую автор ранее неоднократно цитировал.

825

Периэки — представители лично свободного населения Лаконии и Мессении в Спартанском государстве. Могли свободно передвигаться и посещать другие города без специального разрешения, а также заниматься любыми видами профессиональной деятельности.

826

То есть доставили в Германию. «Тедеско» по-итальянски означает «немецкий». Распространенная в Италии фамилия, указывающая на происхождение из Германии.

827

Ср. с воспоминаниями Ю. Апеля: «Только итальянцы из армии Бадолио и советские военнопленные ничего никогда не получали ни от Красного Креста, ни от кого-либо другого. Между прочим, это обстоятельство использовалось фашистами, когда они агитировали советских пленных вступать в РОА и УВВ [Украинскую освободительную армию]. Они упирали на то, что европейцам помогает Международный Красный Крест потому, что правительства этих стран переводят Красному Кресту соответствующие суммы, а Сталин-де не только ничего не дает Красному Кресту, но и вообще не признает само существование советских военнопленных, а считает их всех изменниками Родины и обещает им всем по возвращении тяжелые кары» (Апель Ю. Указ. соч. С. 160).

828

Авзония — поэтическое название Италии в древнеримской поэзии, образованное от имени первого царя Италии — Авзона.

829

«Сухая паста» (ит.), то есть паста, которую отваривают, откидывают на дуршлаг и подают «сухой».

830

Добрый день. Доброе утро (нем.).

831

«Пантера» — название немецкого среднего танка. Разработан фирмой МАН в 1941–1942 гг. как ответ на появление на фронтах советского танка Т-34.

832

«Тигр» — название немецкого тяжелого танка, разработанного в 1942 г. фирмой «Хеншель». Впервые принял участие в боевых действиях 29 августа 1942 г. под Ленинградом у станции Мга. С января 1944 г. стали серийно производиться более усовершенствованные модели этого танка — «Тигр-II» (или «Королевские тигры»).

833

У автора здесь и далее ошибочно: Т-14. T-34 — советский средний танк, выпускавшийся серийно с 1940 г. Основной танк на вооружении Красной армии с 1942 до первой половины 1944 г. Разработан коллективом конструкторов Харьковского завода № 183.

834

«Deutsche Allgemeine Zeitung».

835

Возможно, Савицкий Александр Сергеевич, 1922 г. рождения, рядовой. Место рождения п. Пинега. Попал в плен 11 июля 1942 г. в Смоленской области, с. Егорье. Пребывал «в лагере Gestapo Karlsbad».

836

Марианна — символ Французской республики, олицетворение национального девиза Франции «Свобода, равенство, братство».

837

Ставиский Серж Александр (1886–1934) — французский аферист. В 12-летнем возрасте с семьей переехал из России во Францию, где в 1910 г. получил французское гражданство. Основал несколько фиктивных финансовых обществ, неоднократно задерживался французской полицией за финансовые злоупотребления, мошенничество, торговлю наркотиками и драгоценностями. Одна из организованных им крупных банковских афер, связанная с подделкой векселей на 200 миллионов франков, породила глубокий политический кризис и попытку фашистского путча в Париже в феврале 1934 г. По версии полиции покончил жизнь самоубийством. К суду привлечен не был.

838

Имеется в виду битва при Вердене (городе на северо-востоке Франции) в период Первой мировой войны (21 февраля — 18 декабря 1916). В ходе Верденской битвы французские войска сумели отразить широкомасштабное немецкое наступление. Петен внес решающий вклад в организацию обороны.

839

Вовсе нет, мсье Жорж, вовсе нет. Маршал Петен — национальный герой. Вот Лаваль — тот действительно изменник (фр.).

840

Все равно.

841

Смотрит.

842

Внимание. Фус идет! (нем.).

843

Цухткацет — исправительный лагерь, от Zucht — воспитание, надзор, дисциплина (нем.).

844

Ты, вероятно, полурусский или полуполяк, Август.

845

Бумажный мешок.

846

Легион французских добровольцев против большевизма (Légion des Volontaires Français contre le Bolchévisme, фр.) был образован 27 августа 1941 г., когда первые волонтеры прибыли в версальские казармы. Пехотный полк, сформированный во Франции и принявший участие в боевых действиях на Восточном фронте, состоял из добровольцев и насчитывал около 3000 солдат и 181 офицера. Приказы в легионе отдавались на французском языке. Как и впоследствии созданная французская дивизия СС, легион сражался под знаменем Франции. Официальное наименование в вермахте — 638‐й пехотный полк. Французские легионеры не могли принимать участие в боевых действиях в районе Бородино, происходивших в октябре 1941 г., поскольку лишь в начале ноября 1941 г. I и II батальоны 638‐го пехотного полка прибыли в Смоленск. В начале декабря французы понесли большие потери от советской артиллерии и пострадали от обморожений. В результате полк было решено отвести в Польшу и переформировать. После краха наступления на Москву французы были отправлены в Белоруссию, где использовались для борьбы с партизанами по отдельности, входя в состав охранных дивизий вермахта. Впоследствии оба батальона подчинили 286‐й охранной дивизии. 10 августа 1944 г. легион был передан в формирующуюся 33-ю дивизию СС «Шарлемань».

847

Долой предателей!

848

Долой предателей! Долой этих собак — Лаваля и Дорио!

849

Первый куплет французского гимна — «Марсельезы»:

Вставайте, сыны Отечества,

Настал день славы!

Против нас поднят

Кровавый флаг тирании…

850

Заключенными (фр.).

851

Ни подарка, ни посылки (фр.).

852

Так, например, сестра одного из французских военнопленных вела скрупулезный подсчет отправлений, периодичность которых составляла три посылки в месяц. В посылку весом 5 кг и ценностью в 45,7 франка от 1 апреля 1942 г., записанную под № 7 и отправленную через посредство Красного Креста, она вложила: 500 г концентрированного хлеба, 250 г пряных хлебов, 250 г макаронных изделий, 40 г супа-концентрата, 250 г сахара, 50 г мыла, 2 банки сардин, 1 круглый сыр, 250 г шоколадной пудры, баночку джема, 1 пачку табака, 4 пачки сигарет. В ту же посылку другим лицом из близкого окружения было добавлено: 250 г фиников, 1 плитка шоколада, 1 кг горохового пюре, 1 банка паштета, 450 г грудинки, 1 суп, головка чеснока и даже 3 праздничные фиалки к празднику (Prisonnier de guerre en Allemagne (1940–1945): Récits de guerre et de captivité / Textes recueillis et annotés par Henri Noguéro. Paris, 2017. T. 2. Р. 163).

853

Бывший американский военнопленный Джо Морган в своих воспоминаниях приводит подробности о составе продуктовых посылок из различных стран. Канадская включала масло, мясной рулет, чай или кофе, сахар, шоколад, изюм, бисквиты, соль. Новозеландский Красный Крест слал сыр, ветчину, сгущенное молоко, шоколад, кофе, мед, джемы из дыни, лимона, яблок, грейпфрутов, апельсинов, зеленый горошек. Наибольшей популярностью, как считает мемуарист, пользовалась английская посылка, в которую, кроме традиционной овсянки, входили порошки различных бульонов, яичный порошок, порошок для приготовления заварного крема и различных пудингов. Все эти изыски и обращались на существовавшем, как он уверяет, в каждом лагере так называемом «черном рынке». Расчетной же единицей служили сигареты. Так, за канадское сгущенное молоко и новозеландский шоколад давали 40 сигарет, за масло, говяжий рулет и джем, канадский шоколад и сахар — 30–35 сигарет, за сливы и изюм — 5–10 сигарет. См.: Шнеер А. Указ. соч. C. 33. Автор приводит следующие сведения: «Обычное содержимое посылки американского Красного Креста, которую получали американские военнопленные в 1943 г., включало: тушенка говяжья — 1 б. (340 г); кофе или какао —1 б. (113 г); тушенка свиная — 1 б. (340 г); изюм или чернослив — пачка (454 г); паштет ливерный — 1 б. (170 г); шоколад — 2 плитки; лососина — 1 б. (226 г); бисквит —1 пачка; сыр — 226 г; апельсиновый концентрат — 1 б. (113 г); молоко концентрат-порошок — 1 б. (454 г); оливковый маргарин — 1 б. (454 г); сигареты — 2 пачки; сахар — 1 пачка (226 г); мыло — 2 куска. Французский Красный Крест, учитывая национальные пристрастия своих соотечественников, даже включал в посылки перец, зеленый горошек, сардины» (Там же).

854

Француза (нем.).

855

Имеется в виду установка для механической сортировки сыпучих материалов. Грохот применяется для сортировки угля, руд черных и цветных металлов и т. п.

856

Ты должен так работать, понял?

857

Речь идет о буна-каучуке — виде синтетического каучука, который начали производить в Германии в 1930‐х гг. Слово «буна» образовано из начальных слогов слов «бутадиен» и «натрий».

858

Немецкий автомобильный концерн «Krupp» был образован в 1905 г. К концу 1930‐х гг. он поставлял на автомобильный рынок ряд автомобилей грузоподъемностью до 6,5 т и был одним из крупнейших поставщиков продукции для германского вермахта.

859

Бристольский картон (по названию английского г. Бристоль) производится склеиванием листов бумаги высоких сортов; китайская бумага — тонкая, но жесткая бумага из бамбука; шпионская бумага — бумага для секретных записей, мгновенно растворяющаяся в воде.

860

Наступлении (фр.).

861

Здесь: избиения (от Prügelei, нем. — драка).

862

Авранш — город и порт в регионе Нормандия. 25 июля 1944 г. американские войска, используя свое превосходство в авиации, совершили прорыв в районе Авранша с захваченного после высадки в Нормандии плацдарма и устремились на полуостров Бретань и в регион Страна Луары.

863

Эйзенхауэр Дуайт Дэвид (1890–1969) — президент США (1953–1961), генерал армии (1944). С ноября 1942 г. по октябрь 1943 г. возглавлял Штаб союзных войск в Северной Африке, Сицилии и Италии. Верховный главнокомандующий англо-американскими силами при высадке в Нормандии.

864

Роммель получил тяжелое ранение 16 июля 1944 г., попав под огонь британского истребителя. На посту командующего группой армий «Б» его заменил фельдмаршал Г. фон Клюге.

865

Покушение на Гитлера состоялось 20 июля 1944 г. и стало частью заговора немецких военных с целью свержения нацистского руководства. Провал заговора повлек за собой репрессии против его участников.

866

Мои соотечественники (нем.).

867

Поднажмите … быстрее, дважды проклятые! (нем.).

868

Имеются в виду самолет-снаряд (крылатая ракета) Фау-1 и ее модификации (т. н. «оружие возмездия»). Производство ракеты начато в конце 1942 г., первое применение — удар по Лондону — состоялось 13 июня 1944 г.

869

Победу (нем.).

870

Здесь: давай, вперед! (нем.).

871

Стогны — площадь, улицы в городе (поэт., устар.).

872

В очень романтическом стиле (нем.).

873

В Ветхом Завете упоминается об ослице месопотамского волхва Валаама, вдруг заговорившей человеческим голосом. В ироническом смысле фразеологизм употребляется применительно к безропотным людям, решившимся на протест.

874

Шапку снять! Давай, вперед, направо, налево, прямо!

875

О, боже милосердный, помилуй меня! Однако русские — хорошие люди, воспитанные люди!

876

Поскольку шталага там не было, речь могла идти только о рабочих командах.

877

Оберст — полковник (в вермахте). Во времена Третьего рейха в войсках СС соответствовало званию СС-штандартенфюрер. Freiherr — барон (нем.). Нетитулованное дворянство в Германии прибавляло к фамилии частицу «фон», а титулованные дворяне еще и титулы.

878

Орлов, где же он?

879

Фамилия? … Имя? … Отчество?

880

Где вы родились?

881

Когда?

882

В 1917 году.

883

Как звать вашу мать?

884

Сколько лет вашей матери?

885

49 лет (нем.).

886

Пойдемте со мной в вахманскую комнату! — Нет, господин полковник, я не должен и не хочу идти с вами. — Почему же?

887

Вот как? Хорошо! (нем.).

888

Оффенбах-ам-Майн (Offenbach am Main) — город в земле Гессен, примыкающий к Франкфурту-на-Майне.

889

Латинский квартал — студенческий квартал в Париже, центром которого является университет Сорбонна.

890

Дорфбауэрфюрер — здесь: глава сельского поселения.

891

Мойра — доля, участь. В древнегреческой мифологии Мойры — три богини, дочери Ночи, управляющие судьбой человека.

892

То есть виселицу.

893

Рузвельт Франклин Делано (1882–1945) — президент США, возглавлявший страну во время Второй мировой войны.

894

Команда уничтожения.

895

Работу по уничтожению (нем.).

896

Образцовая работа (нем.).

897

Комендант города.

898

Зуя — поселок городского типа в Белогорском районе возле реки Зуя.

899

Выходите все! (нем.).

900

Окружной руководитель (нем.).

901

Бек Юзеф (1894–1944) — министр иностранных дел Польши в 1932–1939 гг. После нападения Германии бежал в Румынию, где был арестован румынскими властями.

902

Процитирован гимн панславянского движения «Гей, славяне!». Текст гимна был написан Самуэлом Томашиком в 1834 г. и назывался «Гей, словаки!». Автор цитирует один из русских переводов — положенный на музыку текст, который исполнял певец, дирижер и собиратель народных песен Д. А. Агренев-Славянский (1834–1908).

903

Лаваль и Дорио — предатели. Но Петен — величайший человек современности. Только благодаря ему не все французы в изгнании.

904

Правильнее: «не все молодые французы в изгнании».

905

Кто прав?

906

Из приказа народного комиссара обороны № 55 от 23 февраля 1942 г.: «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается».

907

Господин врач! Идите сюда!

908

Смесь французских и немецких слов. Правильно: Arzt (врач, нем.).

909

Старый мошенник, жулик (нем.).

910

Немедленно в операционную!

911

30 октября 1944 г. — одна из редких точных дат в воспоминаниях.

912

Ленточный подъемник.

913

Мерзавцы (нем.).

914

Дерьмовый человек, я знаю, ты — агент Сталина!

915

Алексия — расстройство способности чтения, неумение прочесть текст, несмотря на грамотность. Случается при поражении различных отделов коры левого полушария мозга.

916

Взглядом (фр.).

917

Что? (фр.).

918

Да, товарищ, флегмона (фр.). Флегмона — острое разлитое гнойное воспаление, в отличие от абсцесса не имеет четких границ.

919

Будьте добры, сестра Нина! Спасибо большое, сестра Тамара! (нем.). Фройляйн — форма обращения к незамужним девушкам.

920

Лазня — баня (южн., зап.; др. — русск.).

921

То есть бальзаковскому. Выражение «бальзаковский возраст» получило широкое распространение после публикации романа Оноре де Бальзака «Тридцатилетняя женщина» (1842).

922

Сапожники.

923

«Чтение для вас» (фр.). Журнал издавался вишистским правительством.

924

«Кармен»… «Ожерелье»… «Полковник Шабер» (фр.). Правильно: «Le Colonel Chabert».

925

Лонгет — съемная повязка из гипса, употребляемая при сращивании сломанных костей.

926

Дословно: «пикирующий бомбардировщик». Название в основном ассоциировалось с Ю-87 — немецким одномоторным двухместным пикирующим бомбардировщиком и штурмовиком фирмы «Юнкерс».

927

Фабрика резиновой обуви, газовый завод, электростанция.

928

В результате налета было 145 погибших, в том числе 18 подневольных рабочих. Бомбардировке подверглись жилые районы, главный вокзал, предприятия — Данлоп, Хереус (немецкая технологическая группа, специализирующаяся на драгоценных и специальных металлах, медицинской технике, кварцевом стекле, датчиках и специальных источниках света), газовые заводы, римско-католическая церковь Святого Иосифа, евангелическая церковь Христа и больница Густава Адольфа.

929

Речь идет о налете английской авиации 17 декабря 1944 г. Погиб 41 человек.

930

«Из глубины» (лат.) — начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим (Пс. 129: 1).

931

Новостройка (нем.).

932

Гауптман Герхарт Иоганн Роберт (1862–1946) — немецкий драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1912 г.

933

«Ткачи» (1892) — пьеса Гауптмана о восстании в 1844 г. силезских ткачей.

934

«Ифигения в Тавриде» — трагедия Еврипида 414 г. до н. э.

935

«Рубайят» — название, которое английский поэт и писатель Э. Фицджеральд дал своему переводу с персидского на английский в 1859 г. подборки четверостиший, приписываемых Омару Хайяму.

936

Неточная цитата из «Евгения Онегина» (гл. 8, строфа 51) А. С. Пушкина.

937

Кабинет лечебной гимнастики.

938

Тырш Мирослав (наст. имя и фамилия Фридрих Тирш; 1832–1884) — чешский общественный и спортивный деятель, педагог, литературный критик, историк искусства.

939

Коменский Ян Амос (1592–1670) — чешский педагог, писатель, религиозный и общественный деятель, основоположник педагогики как самостоятельной дисциплины.

940

Прекрасная девушка (нем.).

941

«Божественная комедия».

942

Германия — страна, не знающая милосердия. Оставьте всякую надежду, входящие сюда.

943

Что? (фр.).

944

Сформированная в январе 1916 г. 1-я особая пехотная бригада была направлена во Францию из Москвы железнодорожным и морским путем через Дальний Восток и прибыла в Марсель. Из Архангельска во Францию в августе 1916 г. была отправлена 3-я особая пехотная бригада. 4-я (последняя) бригада в сентябре также была отправлена из Архангельска, но не во Францию, а в Македонию.

945

То есть от этого плана.

946

Имеется в виду беглое, или немое, «e», которое не произносится.

947

То есть итальянец.

948

О, бедный мальчик! Спросите, господин Гюрджи, не от тоски ли по родине у него это?

949

Тоскуете ли вы по дому, товарищ Морис? (фр.).

950

Видимо, должно быть: Ouais, ага (фр.).

951

Ностальгия. Тоска по родине (фр.).

952

Согласно древнегреческому мифу царь Коринфа Сизиф за свои грехи был осужден в загробном мире вкатывать на гору огромный камень, который, достигнув вершины, срывался с нее, заставляя Сизифа вновь и вновь приниматься за работу.

953

Имеется в виду выход американских войск к Рейну 7 марта 1945 г., использование оставшегося невзорванным моста у Ремагена к югу от Бонна, переправа по нему через Рейн и захват плацдарма на правом берегу реки, что создавало возможность для овладения важнейшим экономическим районом Германии — Руром.

954

Я сердечно поздравляю вас, мой дорогой господин Гюрджи!

955

Служба безопасности. В ее уставе сказано, что она является «научно-исследовательской организацией».

956

«Представление окончено!» (ит.).

957

«Лагерь смерти», от немецкого глагола sterben — умереть.

958

Вертер — герой сентиментального романа И. В. Гёте «Страдания юного Вертера» (1774).

959

Итинерарий — здесь: описание путешествия с указателем дорог, расстояний и мест отдыха.

960

Эреб — в греческой мифологии олицетворение вечного мрака.

961

То есть доходяга.

962

Штрозак — подстилка, матрас. От Stroh (солома) и Sack (мешок).

963

Смертники (лат.).

964

Стой!

965

Господин Гюрджи! Да верно ли это?

966

Идем со мной!

967

У автора — «превосходных».

968

То есть в кузове грузовой машины.

969

Тип истребителя-бомбардировщика, использовавшегося в основном как легкий бомбардировщик или штурмовик.

970

Автор описывает последний и самый разрушительный по своим последствиям авианалет 19 марта 1945 г., длившийся с 4 час. 24 мин. до 4 час. 40 мин. В нем участвовали 279 самолетов Королевских ВВС Великобритании. На город были сброшены бомбы общим весом 1200 тонн. Полностью была разрушена его центральная часть, число погибших составило 2000 человек.

971

В руинах.

972

Чуфут-Кале — средневековый город-крепость в Крыму, расположена на горном плато в 2,5 км к востоку от Бахчисарая. Мангуп (Мангуп-Кале) — средневековый город-крепость в Бахчисарайском районе Крыма.

973

Да упокоится с миром! (лат.). Заключительная формула поминальной молитвы.

974

«Тогда твой город красив и хорош, когда он разрушен» (укр., нем.).

975

Сколько нужно (лат.).

976

«Летающая крепость» — четырехмоторный тяжелый бомбардировщик Боинг B-17 «Летающая крепость», созданный в 1930‐х гг. для военной авиации США.

977

О впечатлениях офицера связи ремонтного батальона 3‐й бронетанковой дивизии армии США после вступления танковых частей в разбомбленный Дармштадт см.: Купер Б. Смертельные ловушки: выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне / Пер. с англ. М., 2007. С. 87–88.

978

Прозвище американских солдат.

979

Вылезайте все! Быстро! (нем.).

980

Итак, я сказал: выходите! Руки вверх, и выходите!

981

«Санта Лючия» — народная неаполитанская песня.

982

Построиться! (нем.).

983

Цитата из «Братьев разбойников» А. С. Пушкина.

984

Отсылка к новелле М. Сервантеса, герой которой испытывал сильные приступы боли, приведшие его к безумию и вере в то, что он сделан из стекла. В сокращенном варианте произведение было опубликовано в СССР: Стеклянный студент. М., 1929.

985

Американцы, господа, американцы! (ит.).

986

Ну как, товарищи, разве вы не хотите выйти из подвала? Война для нас кончена. Это хорошо.

987

Слава богу! Все прошло. Война для нас кончена!

988

«Помилуй, господи». Начало одного из псалмов в католическом богослужении.

989

Слава богу! Это хорошо. Теперь война закончена. Приходит мир!

990

Имеется в виду скульптура Александра Васильевича Логановского (1810–1855) «Парень, играющий в свайку», по поводу которой поэт сочинил экспромт:

Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый,

Строен, легок и могуч, — тешится быстрой игрой!

Вот и товарищ тебе, дискобол! Он достоин, клянуся,

Дружно обнявшись с тобой, после игры отдыхать.

991

Василий Буслаев — герой новгородского былинного эпоса, представляющий собой идеал молодецкой безграничной удали.

992

Гийом де Ламбуа (ок. 1590 или ок. 1600–1659), граф — генерал-фельдмаршал Священной Римской империи, участник Тридцатилетней войны (1618–1648). Войска Ламбуа предприняли осаду Ханау, протекавшую неудачно. 13 июня 1636 г. Ламбуа, имевший под своим началом всего 3 тыс. человек, был вынужден отступить, узнав о приближении войск ландграфа Вильгельма Гессенского.

993

Праздник проходит в старой части города в выходные дни, близкие к 13 июня — дню снятия 9‐месячной блокады города в 1636 г. в период Тридцатилетней войны, когда в нем находилась шведская армия под командованием шотландского генерала Рамсея.

994

Клёшник — моряк, матрос-модник, носящий широкие брюки клёш.

995

«Алмаз» — крейсер Российского императорского флота, спущенный на воду в 1903 г. Экипаж крейсера принял в январе 1918 г. участие в восстании против Украинской Центральной рады и установлении советской власти в Одессе. Матросы устраивали самосуд над офицерами. В одном из одесских вариантов «Яблочка» — популярных частушечных куплетов времен Гражданской войны пелось:

Эх, яблочко,

Да куда котишься?

На «Алмаз» попадешь

— не воротишься.

996

Цитата из «Скифов» А. А. Блока.

997

Скажите, милостивая государыня, что произошло?

998

Почему вы плачете, дорогие дамы? Не потому ли, что Гитлеру капут?

999

Тьфу, тьфу, тьфу! Спаси нас милосердный бог! Слушайте, господа: мы — католики, а Гитлер — враг католицизма. Разве вы не знаете, что Гитлер — Антихрист? Анафема!

1000

Фульда — город в федеральной земле Гессен, основанный в 1114 г. и названный по имени протекающей через него реки. Фульду считают колыбелью католичества в Германии. В городе находится один из самых известных католических монастырей — Фульдское аббатство, где покоятся мощи «апостола немцев» — святого Бонифация.

1001

Ср. с воспоминаниями военнопленного Ф. И. Чумакова, который после освобождения находился в американской оккупационной зоне, позже переданной англичанам: «Связанные с этим перемены сразу же сказались на всех сторонах нашей жизни. Всем нам нравились американцы и совсем не понравились англичане. Если американцы держались с нами открыто и дружелюбно, то англичане — настороженно, иногда мне казалось даже враждебно» (Чумаков Ф. И. Указ. соч. С. 331).

1002

«Исчезли» и все же «становятся для меня реальными» (нем.). Процитировано Посвящение из «Фауста» И. В. Гёте. В оригинале (в переводе Н. А. Холодковского): «Все, что прошло, — восстало, оживилось!»

1003

Итальянская забастовка — форма протеста, в ходе которого сотрудники предельно строго исполняют свои должностные обязанности, не отступая от имеющихся предписаний, что ведет к нарушению производственной деятельности, включающей большое количество не предусмотренных бюрократическими инструкциями нюансов. По-видимому, автор имеет в виду более ранний тип итальянской забастовки, когда сотрудники выходят на работу, находятся на своих рабочих местах, но к работе не приступают.

1004

Первая половина пайка № 5. … Вторая половина пайка № 5 (англ.).

1005

Эй, товарищ! Как называется это место? (нем.).

1006

Арминий — вождь древнегерманского племени херусков, нанесший римлянам в 9 г. н. э. одно из наиболее сокрушительных поражений в битве в Тевтобургском лесу. Римскими войсками в этом сражении командовал наместник Публий Квинтилий Вар (ок. 46 до н. э. — 9 н. э.). Культ Арминия развился в Германии в XIX в., что выразилось в создании многочисленных памятников. Наиболее известен сооруженный в 1875 г. 53‐метровый медный монумент в Тевтобургском лесу возле г. Детмольда на вершине 386‐метрового холма. Арминий изображен с поднятым вверх мечом.

1007

Прочь, трижды проклятый. Пошел от вагона, паршивец! (нем.).

1008

Самый массированный авиационный налет на город состоялся 16 января 1945 г., когда было разрушено 90 % старой части города. Погибло 2500 человек, 190 000 человек остались без жилья. Сильнее Магдебурга от бомбардировок пострадал только Дрезден.

1009

«Магдебургские полушария» — название эксперимента для демонстрации силы давления воздуха, проведенного в 1654 г. в Регенсбурге немецким физиком Отто фон Герике, который использовал два полых медных полушария, прижатых друг к другу. При этом из них был выкачан воздух, что позволяло полушариям удерживаться, несмотря на то что в разные стороны их тянули две запряженные восьмерки лошадей. Через два года опыт был повторен в Магдебурге.

1010

Имеется в виду Добровольческая армия — военное объединение, действовавшее на юге России (ноябрь 1917 — март 1920) в составе Белой армии. Официальное название получила 7 января 1918 г., поскольку первоначально формировалась на добровольной основе. Верховным руководителем армии стал генерал от инфантерии М. В. Алексеев, главнокомандующим — генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, начальником 1‐й дивизии — генерал-лейтенант А. И. Деникин. Последний возглавил армию в октябре 1918 г., объединив в своих руках военную и гражданскую власть.

1011

Погоны в Красной армии введены в соответствии с Указом Верховного Совета СССР «О введении новых знаков различия для личного состава Красной Армии» от 6 января 1943 г. и Приказом Народного комиссариата обороны СССР от 15 января 1943 г. № 25 «О введении новых знаков различия и об изменениях в форме одежды Красной Армии».

1012

Московский кинотеатр «Третий Интернационал» располагался по адресу: Спартаковская ул., 21.

1013

Как та апрельская роза (укр.).

1014

Город Тёплиц (Töplitz) находится недалеко от Потсдама. В документе от 5 июля 1945 г., озаглавленном «Дислокация лагерей и сборно-пересыльных пунктов для репатриантов в советских группах войск за границей…», лагерь № 236 не упоминается (см.: Репатриация советских граждан с оккупированной территории Германии, 1944–1952: сб. документов. М., 2019. Т. 1. С. 285–288).

1015

Словесная формула, получившая широкое хождение во времена Большого террора. В частности, содержалась в передовой статье «Правды» (12 июня 1937 г.), посвященной приговору по делу Тухачевского. См.: Душенко К. Русские политические цитаты от Ленина до Ельцина. Что, кем и когда было сказано. М., 1996. С. 97.

1016

Древнерусское слово «трудъ» означало страдание, болезнь, горе.

1017

Прошу вас, мадам, дайте хлеба.

1018

Три дня не ел (нем.).

1019

Боже мой, как странно.

1020

В настоящее время один из районов административного округа Берлина Темпельхоф-Шёнеберг.

1021

Берлинское кольцо. Автострада проходит в стороне от Берлина, по касательной к Берлинскому кольцу — широкой бетонированной дороге, опоясывающей столицу Германии.

1022

Дорога, идущая от Берлинского кольца к центру Берлина.

1023

Вильгельмштрассе — улица в центре Берлина, идущая в направлении с севера на юг со стороны Темпельхофа. На ней располагались здания, занимаемые правительственными учреждениями.

1024

Здание Имперского министерства авиации было построено в 1935–1936 гг. по проекту архитектора Эрнста Загебиля.

1025

Потсдамская площадь — одно из самых известных мест в довоенном Берлине. Вместе с окрестностями составляла квартал городских развлечений. После капитуляции здесь смыкались три оккупационных сектора — советский, британский, американский и функционировал черный рынок. Маршрут автора проходит вдоль Вильгельмштрассе на север, потом поворот налево на Лейпцигерштрассе, далее через Потсдамерплац и Кёнигсплац (Königsplatz), где расположено здание рейхстага. При этом Унтер-ден-Линден остается справа по ходу движения.

1026

О какой площади идет речь, установить не удалось. Возможно, автор имеет в виду Лейпцигерплац или Паризерплац, которые находятся на пути к рейхстагу.

1027

Unter den Linden — бульвар, главная улица Берлина. Свое название получила благодаря липам, посаженным на месте королевской дороги в 1647 г. Бульвар тянется с запада на восток от Бранденбургских ворот до парка Люстгартен.

1028

Моабит (Moabit) — район в центре Берлина.

1029

Oranienburger Strasse — улица в берлинском районе Митте, идущая с юга на север в сторону г. Ораниенбурга.

1030

Биркенвердер находится в 3 км от северной границы Берлина, входит в черту Берлинского кольца.

1031

Дивизия СС «Мертвая голова» — одно из элитных воинских формирований Германии. В качестве дивизии моторизованной пехоты формировалась с 16 октября по 1 ноября 1939 г. в учебном лагере СС в Дахау из военнослужащих охраны концлагерей «Мертвая голова». Позже — 3-я танковая дивизия СС «Мертвая голова».

1032

Заксенхаузен был освобожден Красной армией 22 апреля 1945 г., после чего являлся пересыльным лагерем для перемещенных лиц. В августе 1945 г. на базе бывшего немецкого концентрационного лагеря был образован спецлагерь № 7 НКВД СССР (с 1948 — Спецлагерь № 1 МГБ СССР) (см.: Незримый фронт: воспоминания бывших узников концлагеря «Заксенхаузен». М., 1961).

1033

Лагерь № 229 в Ораниенбурге упоминается в «Дислокации лагерей и сборно-пересыльных пунктов для репатриантов…», лагерь № 236 там не упоминается (см.: Репатриация советских граждан с оккупированной территории Германии… Т. 1. С. 286).

1034

Ниже указано имя — Амбарцум. Возможно, Асриян Амбарцум Срабиевич, рядовой, 1919 г. р. Место рождения — Азербайджанская ССР, Нагорно-Карабахская АО, Мартунинский р-н, с. Колхозашен. Пропал без вести в январе 1942 г. В ОБД «Мемориал» упомянут с отчеством Сумбатович и датой пропажи без вести в сентябре 1942 г.

1035

Школа переводчиков войск.

1036

Все свое ношу с собой (лат.).

1037

Имеются в виду изделия фарфоровой фабрики в г. Майсен (Мейсен) в Саксонии. С момента основания в 1710 г. и до 1863 г. майсенский фарфор производили на фабрике Альбрехтсбург, в резиденции саксонских курфюрстов близ города Мейсен. В 1918 г. предприятие получило название Мейсенская государственная фарфоровая мануфактура. Изделия майсенского фарфора были популярны в России. В годы войны на майсенских фарфоровых фабриках работали и угнанные в Германию женщины-остовки. Интересные подробности сообщает один из военнопленных-мемуаристов, последний год перед освобождением работавший в ревире г. Мейсен, обслуживающем окрестные рабочие команды: «Продолжая разговор о трофейниках, можно рассказать очень много интересного и смешного, но это не входит в мои намерения. Замечу, что были трофеи, которых никто не ценил и не понимал. Мне пришлось быть очевидцем расстрела мейсенского фарфора. Всему миру известны фарфоровые изделия Мейсенских заводов. Сколько там было изящных вещей: чайники, графинчики, чашки, тарелки. Никто их не брал. По крайней мере я не видел. Это называли „черепками“. По ним стреляли как по мишеням. Такая ситуация была первые недели после прихода Советской армии. Под пьяную руку Ванька стрелял пулеметом по фарфоровым тарелкам, не задумываясь об их ценности» (Черон Ф. Я. Немецкий плен и советское освобождение // Черон Ф. Я. Немецкий плен и советское освобождение. Лугин И. А. Полглотка свободы. Paris, 1987. С. 92, 108).

1038

Страдивари Антонио (1644–1737) — самый известный итальянский мастер по изготовлению смычковых инструментов. К настоящему времени сохранилось около 650 инструментов работы Страдивари (включая около 450 скрипок).

1039

Имеются в виду апостолы из поэмы А. А. Блока «Двенадцать» (1918).

1040

Цитата из поэмы А. А. Блока «Двенадцать».

1041

Жители Лаодикии, города в Малой Азии, в Откровении Иоанна Богослова обвинены в недостатке веры и влечении к чувственным удовольствиям.

1042

Имеется в виду серийный убийца Василий Иванович Комаров (1877–1923), совершавший свои преступления в Москве в годы НЭПа.

1043

Тартарен из Тараскона — герой трилогии французского писателя Альфонса Доде (1840–1897), хвастун и бахвал.

1044

Каторжный лагерь.

1045

Концлагеря фашистской Германии можно разделить на три ступени: нижняя — арбайткацет (рабочий концлагерь для военнопленных, цивильных и немцев, совершивших мелкие проступки); средняя — штрафкацет (штрафной концлагерь для совершивших более значительные проступки по отношению к режиму Райша); верхняя — цухткацет (каторжный лагерь для важных государственных преступников).

1046

Автор смешивает различные типы лагерей: для военнопленных, остовцев, немецких и иностранных граждан. Израильский исследователь Арон Шнеер дает следующую классификацию: «2 января 1941 г. Гейдрихом была утверждена классификация концентрационных лагерей. В соответствии с ней концлагеря для всех типов арестованных делились на 3 категории:

I. В этих лагерях содержатся асоциальные элементы: бродяги, проститутки, гомосексуалисты, представители религиозных сект (свидетели Иеговы и др.), криминальные элементы, совершившие незначительные преступления. Заключенные заняты в основном сельхозработами и нетяжелым физическим трудом. Цель наказания: исправление заключенных и возвращение их в общество.

II. Лагеря для опасных преступников, перевоспитание которых невозможно. К этим преступникам относятся „политики и враги Рейха“, члены социал-демократической и коммунистической партий, бывшие бойцы интербригад в Испании, партизаны, диверсанты. Эти заключенные используются на особо тяжелой физической работе, т. к. предназначены для медленного уничтожения.

III. Лагеря для евреев и цыган, которых необходимо уничтожить в короткий срок, максимально используя их физические силы.

К I категории относились: Дахау и Заксенхаузен (Ораниенбург).

Ко II категории: Бухенвальд, Нойенгаме, Нацвейлер, Флоссенбюрг, Равенсбрюк, Люблин-Майданек и Штуттхоф.

К III категории: Маутхаузен-Гузен и Гросс Розен» (Шнеер А. Указ. соч. С. 245–246).

1047

Площадь, куда собирали на перекличку.

1048

Санчасть, госпиталь, больница.

1049

Офицерский лагерь 336/Z располагался в небольшом литовском г. Кальвария. Это был филиал шталага 336 г. Каунас, в котором с весны 1942 г. до конца 1943 г. содержались 4500 солдат и командиров Красной армии. За два года умерло около 1500 человек.

1050

Вредные насекомые, паразиты (нем.).

1051

Ср. с выводами военнопленного врача Ф. И. Чумакова, сделанными в период работы в показательном госпитале «Гросс-лацаретт-Украина» в г. Смела: «За организацию данного лазарета немцев можно было бы даже похвалить, если бы… Дело в том, что в этом учреждении пленные получали тот же голодный паек, не дающий шансов на выживание. Если бы немцы вообще не устраивали никаких лечебных заведений, не занимались организацией медицинской помощи пленным, но кормили их нормально, то подавляющее большинство погибших в плену смогло возвратиться домой. Зачем лечить человека, если он все равно должен скоро умереть от голода? Более того. Большинство из попадавших в обычные лазареты лагерей военнопленных являлись не больными в обычном смысле этого слова, а ослабевшими дистрофиками, отечными доходягами. Впрочем, в лазаретах им было спокойно умирать… Понимали ли сами немцы справедливость того, что я только что написал? Без сомнения, понимали: существовали ведающие лазаретными делами немецкие врачи, велся статистический учет смертности, который подводил к правильным выводам. Это была просто та же завуалированная политика уничтожения советских военнопленных, а в их лице и славян вообще» (Немецкий плен глазами врача (воспоминания Ф. И. Чумакова) // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 71).

1052

В нижней части машинописного листа после этих слов текст напечатан только на левой половине, правая оставлена пустой, очевидно, для предполагавшейся схемы.

1053

В натуральном виде (фр.).

1054

Бейль Мари-Анри (1783–1842) — настоящее имя Стендаля. Его трактат «О любви» опубликован в 1822 г.

1055

Тибулл Альбий (ок. 50 — ок. 18 до н. э.) — древнеримский поэт. Автор ошибается: неточно процитировано двустишие Катулла: «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior» («Ненавижу и люблю. Почему это делаю, быть может, спрашиваешь? Не знаю, но чувствую, что происходит, и страдаю» (лат.)).

1056

Процитировано стихотворение Н. А. Некрасова «Газетная» (1865).

1057

Процитировано стихотворение А. А. Блока «Скифы».

1058

Неточно цитируется Откровение Иоанна: Откр. 3: 14–16.

1059

Городу и миру (лат.). С этого выражения начинались важные объявления в Древнем Риме.

1060

Коробка с продуктовым пайком № 5 («Ration 5»).

1061

Миску (нем.).

1062

Названы города к юго-востоку от Берлина по направлению к Франкфурту-на-Одере. Правильно: Мюнхеберг.

1063

Возможно, Святецкий Матвей Иванович, полковник. Родился 2 сентября 1909 г. в с. Третильники Черноостровского района Каменец-Подольской обл. УССР. В издании, посвященном лицам высшего командного состава, оказавшимся в плену, упоминание отсутствует: Нуждин О. И. Генералы и полковники РККА в плену в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 2020.

1064

Налет британской авиации на город состоялся в начале 1944 г. Советская авиация начала свои авиаудары 20‐го и продолжила 22 и 23 апреля 1945 г., что вызвало пожары, затронувшие прежде всего городской центр.

1065

Последняя строка в публикуемом экземпляре машинописи не пропечаталась.

1066

Ангара — река в Симферопольском районе Крыма.

1067

Клейст Бернд Генрих Вильгельм фон (1777–1811) — немецкий драматург, сказочник, поэт и публицист. Памятник, сооруженный по проекту скульптора Готлиба Эльстера, был открыт 25 июня 1910 г. На укрепленном фундаментом гранитном кубе размещена бронзовая фигура присевшего на землю молодого человека, взгляд которого устремлен вдаль, а левая рука держит лиру.

1068

За комедию «Свинарка и пастух» (1941) режиссер И. Пырьев был удостоен в 1942 г. Сталинской премии 2‐й степени. У мемуариста не могла не найти отклик прозвучавшая в фильме «Песня о Москве» (слова В. Гусева, музыка Т. Хренникова), содержащая такой бравурный пассаж:

И когда наши танки помчатся,

Мы с тобою пойдем воевать.

Для того ль мы нашли свое счастье,

Чтоб врагу его просто отдать?

1069

Неточная цитата из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» (1820).

1070

Памяти Генриха фон Клейста. 1777–1811 (нем.).

1071

«Разбитый кувшин», «Кетхен из Гейльброна», «Принц Фридрих Гомбургский» (нем.) — пьесы Клейста. На передней части основания из светлого силезского гранита имеется надпись: «В память о Генрихе фон Клейсте», а над ней — круглый медальон с изображением головы литератора. Барельеф с финальной сценой драмы «Принц Фридрих Гомбургский» (1810) расположен на другой стороне. Имеется также надпись с заключительными словами произведения. По боковым сторонам основания размещены барельефы со сценами из пьес «Разбитый кувшин» (1806) и «Кетхен из Гейльброна» (1807).

1072

Романс на стихи М. Ю. Лермонтова (1841).

1073

Граница старого Рейха (нем.).

Content

Г. Н. Сатиров
Рейх. Воспоминания о немецком плене
1942–1945

ТЕМА ПЛЕНА В НЕПОДЦЕНЗУРНОМ ИЗЛОЖЕНИИ ПОСЛЕВОЕННЫХ ВРЕМЕН

РЕЙХ ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМЕЦКОМ ПЛЕНЕ (1942–1945)

ГОД 1942

ГОД 1943

ГОД 1944

ГОД 1945

КОММЕНТАРИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ. ВОСПОМИНАНИЯ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ

Примечания