Марион Брюне

Без веры и закона

Моей дорогой Клементине

«Yippie yi ooh

Yippie yi yay»

«Ghost Riders in the Sky» («Призрачные всадники небес»), Джонни Кэш и Вилли Нельсон

MARION BRUNET

SANS FOI NI LOI

The original title: Klub divný ch dě tí

Published originally under the title “Sans foi ni loi”

© 2019 by Editions Pocket Jeunesse, département d’Univers Poche, Paris

Russian translation copyright: © 2022 by Samokat

© Марианна Кожевникова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Я увидел Эб Стенсон впервые

Когда я увидел Эб Стенсон впервые, у нее из левой мочки капала кровь. Пуля могла изуродовать ей лицо, пробить горло, но повезло: шериф всего лишь на пару часов оглушил ее и отстрелил кончик уха.

– Неси воду!

Когда я увидел Эб Стенсон впервые, я сразу стал ее слушаться. Слушался и потом, иной раз охотно, иной раз не очень, но в то утро со всех ног побежал к кухонному крану наполнять кувшин. И руки у меня не тряслись, хотя она нацелила на меня винчестер, грозя проделать во мне солидную дыру.

– Шевелись давай!

Когда я впервые исполнял распоряжения Эб Стенсон, мне и в голову не пришло, что передо мной красивая женщина. Я вообще не понял, что передо мной женщина: волосы короткие, одежда мужская и до того грязная, что только у мужика – так я, по крайней мере, тогда подумал – воротник может затаскаться до такой черноты, а каждая морщинка на лице забиться рыжей пылью.

Она вырвала у меня из рук кувшин, облила себе голову, а заодно и все вокруг, а потом стала пить – жадно, как звереныш, струйки воды, оставляя коричневые разводы на ее шее, стекали на пол. А я думал: хорошо бы убрать все это безобразие до возвращения отца. Наверное, ненормально думать в такую минуту о порядке, но вообще-то мой отец куда страшнее любого винчестера.

Лошади у Эб Стенсон не было. Она появилась перед дверью нашего дома вся в пыли и крови неожиданно, я не слышал, как она подошла. Зато топот копыт распознал сразу, едва шериф с помощниками начали спускаться по склону холма за фермой. И Эб тоже.

– Сейчас будут тебя расспрашивать. Стой на веранде и отвечай громко, чтобы в кухне все было слышно!

Я кивнул.

Видно, кивка ей показалось мало.

– Пикнешь хоть слово насчет меня – сразу прострелю башку, – прибавила она.

Та еще зверюга

Их было трое, они мчались с холма во весь опор, а мне отец всегда наказывал: не смей гнать лошадь, когда едешь вниз по склону. Он постоянно это повторял, когда отправлял меня в город с поручением. Из-под шляп лиц всадников не разглядеть, но я-то их всех прекрасно знал. У лошадей морды в густой пене, мокрые бока ходят ходуном. Конь шерифа заржал, когда седок рванул поводья, чтобы остановить его на всем скаку перед верандой.

– Привет, Гарет! Отец дома?

Я помотал головой.

– Вернется к вечеру, к больному поехал.

Один из помощников шерифа – самый молодой, Билл, – все старался утихомирить плясавшую под ним лошадь, которая так и крутилась на месте.

– Мы тут одну женщину ищем. Проходил здесь кто-нибудь?

– Женщину? – переспросил я.

Я ужас до чего удивился. На самом деле. По-настоящему. Мне и притворяться не пришлось, потому как я не сомневался: ко мне в дом пожаловал молодой парень и сейчас он стоит в кухне, наставив ствол на мой затылок.

– Да, женщину, – подтвердил шериф. – Но не из таких, на каких ты привык поглядывать.

Он сально хохотнул. И я сразу подумал о девчонках из салуна. Но шериф снова посерьезнел. До меня стало кое-что доходить.

– И что это за женщина?

– Та еще зверюга, – буркнул старина Джим, он сидел на лошади слева от шерифа.

Жуть до чего хотелось обернуться и проверить. Разглядеть как следует преступницу, которая держит меня на мушке и которую я только что поил водой. Женщина? Женщина в вонючей рубахе, со слипшимися от крови волосами, с черными мозолистыми руками и шпорами на сапогах? С низким и хриплым голосом?

Видно, лицо у меня стало такое, что шериф забеспокоился.

– Ты в порядке, Гарет?

Я ответил, что в порядке и никого тут не видел. Но сам здорово испугался, что они сейчас возьмут и уедут. Мне хотелось, чтобы они задержались, попросили воды – для себя или для лошадей. Чтобы не оставляли меня с глазу на глаз с такой женщиной. Может и странно это, но от одной мысли, что это женщина, меня бросало в дрожь.

– И что она натворила?

– Обчистила банк Коди. Вынесла кучу денег.

– И какая она?

– Сейчас, – ответил шериф. Вытащил объявление, разгладил и показал мне: черные-пречерные буквы, а под ними фотография, скверная – но я все-таки сразу узнал свою гостью.

И ее имя тоже: Эбигейл Стенсон.

Понятно, что я не собирался о ней рассказывать. Не сошел же я с ума – раз они напечатали объявление, значит, преступница и правда опасная.

– А почему за нее дают такую большую награду?

– Так она за собой труп оставила. Убила банковского служащего. У парня оказался револьвер, вздумал защищаться…

– Мгновенная смерть, – мрачно добавил Билл.

– Одним словом, та еще зверюга, – повторил Джим.

Похоже, других слов у него не было. Он сплюнул, плевок сполз по лошадиной шее.

Мне совсем поплохело, по спине побежали мурашки. Я-то знал, что она все слышит. И если захочет, мигом от нас избавится, не сходя с места. Сюрприз: бабах – и готово.

– Так ты никого не видел? – переспросил шериф.

– Нет.

Я смотрел прямо на него. По лицу тек пот, и я вытер его локтем. Я пытался все сказать шерифу взглядом, но так, чтобы не показаться трусом. Пусть разберутся с ней именем закона.

– Да ты не бойся, – успокоил Билл, заметив, что меня трясет. – Это же все-таки баба.

Плевать ему на мой взгляд, ничего он не усек, придурок. Я медленно приподнял перед собой руку, не отрывая от шерифа глаз, и нацелил большой палец в сторону кухни. Я стиснул зубы, рубашка взмокла от пота и прилипла к спине. Шериф поглядел на меня, нахмурился, выпрямился в седле, приподнял тыльной стороной ладони седельную сумку и убрал в нее объявление. Потом сделал знак помощникам молчать и осторожно взялся за свой двадцать второй[1].

– Мы у тебя чуток задержимся, Гарет. Займись-ка нашими лошадьми.

Собираясь спуститься с веранды, я потихоньку двинулся к лестнице. И вспомнил, как прошлым летом мы с отцом ее чинили, делали новые ступеньки, потому как старые сгнили и сестренка чуть не провалилась. Шериф с помощниками спешились. Все с оружием наготове: револьвер у шерифа, винчестер у старины Джима, а Билл вытащил из кобуры кольт и держал его обеими руками. Я прямо чувствовал, что сейчас она выстрелит, и мне конец. Но нет, ничего. Я дошел до лестницы и медленно, ступенька за ступенькой, спустился вниз, а троица, наоборот, начала подниматься. Старина Джим дружески похлопал меня по плечу. Я видел, что лицо у него напряженное, видел морщинки у глаз, сжатые губы, бороду. Мне нравится Джим. Он никогда не ходит слушать отцовские проповеди, вместо церкви предпочитает сидеть в салуне, но для меня у него всегда найдется доброе слово. Прошлой осенью, когда я заинтересовался оружием, он научил меня разбирать свой винчестер. Показывал не спеша, терпеливо, а он ведь уже старый, у него каждый день на счету.

Только встав обеими ногами на траву, я понял, что уже не под прицелом. Теперь дело за шерифом. Лошади бродили возле дома, но у меня не было никакой охоты ими заниматься. Я ждал, чтобы арестовали эту самую зверюгу.

Оглушительный выстрел – Билл присел и скорчился. Джим и шериф, которые уже стояли по обеим сторонам двери, разом пригнулись.

– Выходи, Стенсон! Не делай себе хуже!

Грубый голос звучал спокойно – шериф ко всякому привык, но я-то видел, как он напряжен. Билл дополз до стены под окном кухни и привалился к ней спиной. Лицо у него кривилось, штанина от крови потемнела от колена до ступни.

– Выходи, паскуда!

От боли Билл только озлобился.

– Сдавайся! Может, тебя и не вздернут, раз уж ты женщина.

Тишина. Время замерло. Ждем. Вот-вот она выйдет, держа руки на затылке.

Но все пошло совсем иначе. Одним прыжком Эбигейл Стенсон перемахнула через веранду, вторым через ограду веранды и мягко, как пума, приземлилась рядом со мной, сгребла меня за шкирку и приставила ствол к моему затылку. Теперь Джим и шериф смотрели на нас сверху, наставив на зверюгу оружие, но было уже поздно.

Зверюга, держа меня под прицелом, толкнула к ближайшей лошади и показала рукой, чтобы я подобрал с травы поводья. Я послушался. Понятно, что пока жив я, жива и она, так что ей нет никакого резона меня убивать – пока. Я чувствовал ее тяжелое дыхание и острый запах пота, когда она перехватила у меня поводья и подтянула аппалузу[2] к себе.

– Отпусти мальца, Эб, – угрожающе произнес шериф.

Эбигейл Стенсон у меня за спиной засмеялась – как будто груда камней покатилась вниз. Смех был не звонким, как у наших молодых прихожанок или у проституток в Боди, а гулким, как из бочки. Так смеются покерные шулера и погонщики быков.

Я обернулся и посмотрел на нее – вот сейчас она вскочит в седло, пришпорит лошадь и помчится, а ей вслед помчатся пули. Но Стенсон держала меня все так же крепко и подставила стремя.

– В седло!

На щеке у нее запеклась кровь, а зубы за полными губами, которые уже не улыбались, показались мне острыми клыками. Я поставил ногу в стремя и вскочил в седло. Странно, но мне захотелось показать ей, что я умею ездить верхом и делаю это хорошо. Может, из-за того, что шериф назвал меня «мальцом», не знаю. Глупо, конечно, но я старался произвести на эту женщину впечатление. Я вынул из стремени ногу, освободил его, и она тоже вскочила в седло. Для этого ей пришлось опустить ружье. Но она мигом повернула лошадь, прикрываясь мной от представителей закона. Лошади не понравилась непривычная тяжесть, нас же было двое, она встряхивала головой и нервно переступала.

– Эб Стенсон! Предупреждаю: если с головы парня упадет хотя бы волосок, виселица покажется тебе раем!

Эб воткнула ствол мне под мышку, а другой рукой подхватила поводья.

– Только попробуй шевельнуться или пустить за мной погоню. Если я замечу тень от твоей шляпы, старик, или твой двадцать второй, шериф, я его пришью. Ясно?

Их обоих перекосило от злости. За меня переживали – это само собой, но, главное, Эб Стенсон их обыграла, унизила, уязвила их гордость.

А что я чувствовал, трудно сказать, я даже перестал бояться, такая творилась дичь. Ногами я чувствовал горячие бока лошади, спиной – Эб Стенсон, под рукой – ствол. И наконец рывок, когда Эб Стенсон пришпорила лошадь. Она скакала, а мы колотились друг о дружку. Ствол винтовки драл мне кожу, но я стиснул зубы и молчал.

Перл Стенсон, Грин Вэлли, Вайоминг

Время от времени Эб оборачивалась и проверяла, не скачет ли за нами шериф с подручными. Я спиной чувствовал ее движения. Винтовку из моей подмышки она вытащила, галоп стал ровнее. Левой рукой Эб держала поводья на лошадиной холке, прямо передо мной, и время от времени на меня наваливалась. Я был не против, что она так близко, хотя все равно ее побаивался. Не понимал, чего во мне больше, страха или любопытства. Мы скакали долго – я весь зад себе отбил, наглотался пыли, глаза резало от песка. Я не знал, как Эб со мной поступит. Думал, бросит где-нибудь и я буду сидеть и ждать шерифа. Или пристрелит в каком-нибудь глухом углу. «Та еще зверюга», – сказал старина Джим. Но я до конца не мог ему поверить, даже когда на моих глазах она выстрелила в Билла.

Мы продирались сквозь кустарник. Эб пустила лошадь рысью и подгоняла ее, как только та от усталости переходила на шаг. Я сообразил, что будет привал, когда Эб первая соскочила на землю, сняла с себя сумки, наклонилась и положила их вместе с винчестером под дерево. Я тоже слез. Ноги затекли, даже болели немного. Секунду Эб стояла ко мне спиной, а когда повернулась, я получил от нее кулаком в челюсть.

– Гаденыш.

Боль жуткая, я повалился в траву, держась за щеку. Отплевывался и старался не застонать. Сапог коснулся моего носа. Я испугался: сейчас как мне на лицо… Или располосует шпорой – вон они какие здоровенные. Так и сверкают. Из золота, что ли?

– Думал, тебе это сойдет с рук?

Она схватила меня за ворот рубашки и подняла. Хватка была мужская, хотя плечи совсем не ковбойские. Мускулистая, этого не отнять, но тощая – ключицы торчат. Да и рубаха на ней висела. Я переступил с ноги на ногу и не стал ей мешать. Драться я умел, винчестер прислонен к дереву, мы с Эб Стенсон одного роста, но нет, я не стал с ней драться. И ей, конечно, и в голову не приходило, что никакими побоями меня не запугать. Следующий удар пришелся в нос, потекла кровь. Знакомая боль и металлический вкус во рту почему-то подействовали успокаивающе.

Похоже, Эб тоже успокоилась, села под деревом и взялась за сумки, не обращая на меня никакого внимания. Стала пересчитывать деньги. Никогда еще я не видел столько денег разом. Эта женщина не раздумывая убила мужчину, подстрелила Билла, разбила мне нос, а я смотрел на нее как завороженный – с какой стати, сам не мог понять. Смотрел, лежа на траве и чувствуя, как мне больно. А ведь она совсем молодая, эта Эб Стенсон, и веет от нее такой уверенностью и независимостью, каких я еще ни у кого не видел. Она считала деньги быстро и равнодушно, ее не впечатляли пачки сотенных, которые горой лежали перед ней. Я медленно выпрямился, сел и принялся ощупывать подбородок. Время от времени Стенсон поднимала на меня взгляд. Просто убийственный.

Стыдился ли я, что сдал Эб Стенсон шерифу? Не уверен. Конечно, я сделал это со страху, но дело не только в нем. Прежде всего я бессознательно повиновался внушенным мне правилам. Уважение к закону, неотступный взгляд отца, имя Божие, которым с рождения сопровождался каждый мой шаг в нашем доме, – вот что мной управляло. И когда я это понял, вот тут-то мне и стало стыдно. Может, понял я это не до самого конца, но точно почувствовал, глядя, как Эбигейл Стенсон пересчитывает ворованные деньги, и поблагодарил Господа, что он уберег ее от пуль шерифа. Я смотрел на ее пальцы, на то, как она расправляла банкноты и отсчитывала их, будто сдавала карты. Смотрел на мягкие движения запястий, на освещенные солнцем голые руки, на спокойное и безразличное, как далекие холмы, лицо. Мне как будто даже захотелось, чтобы она снова разозлилась и опять на меня посмотрела. С одной стороны, мне дико не нравилась эта женщина – мужскими ухватками, мужской одеждой, грязью, но в ее движениях были свобода, гибкость и изящество, каких я не видел у женщин и девушек в Боди, и все это вместе меня завораживало. В Эб не было ничего похожего на застенчивость барышень, каких я видел в церкви: они робели и опускали глаза, лишь бы не встретиться со мной взглядом. Не было в ней и властной самоуверенности других, более свободных, при которых робел я, да так, что голос пропадал. Эти смотрели на меня как на ломовую лошадь, что годилась для будущей совместной жизни: работа без продыху да картофельное пюре на ужин – тоска.

Эб сложила посреди опушки сухие ветки. Для костра их было маловато, она поискала глазами вокруг еще и не нашла, а уже темнело.

– Надумаешь удрать – далеко не уйдешь. Нужен костер, пойду наберу дров. Сиди стереги лошадь.

Она повернулась и нырнула в подлесок искать сушняк. Я мог бы вскочить на лошадь и ускакать. Но та едва дышала от усталости, я бы и правда далеко не уехал. Как же отсюда убраться… Может, просто на своих двоих? Убежать и спрятаться где-нибудь, дождаться утра и вернуться домой. Но Эб может меня найти и тогда…

Меня терзал страх, еще и разбитый нос болел. Мысли прыгали с одного на другое. Так бы и сидел, прижавшись к влажному боку лошади. Я ее расседлал, и какое же от нее шло тепло – с ума сойти! Или все-таки рвануть со всех ног туда, откуда пришел? Влезть на дерево и затаиться до утра? Сердце у меня колотилось сильно-сильно, и я на любой, самый легкий, шум поворачивал голову. Былинка зашуршала, птица ворохнулась, что-то скользнуло между кустов, и я уже настораживался, чуть ли не воздух ощупывал. Пригляделся к месту, куда Стенсон поставила винчестер, – прислонила его к большому дереву, то ли дубу, то ли вязу, не знаю, – и увидел белый прямоугольник между травой и корнями. Встал на коленки, дотянулся. И вот держу в руках конверт скорее серый, чем белый, затертый до невозможности, будто его неделями таскали в кармане штанов.

Много за чем отец у нас следил, но главное – за чтением. Чтобы мы могли читать вслух Святое Писание, и без всякой запинки. Он вбивал в нас это чтение со всем рвением доброго пастыря. Кроме Библии, других книг дома не было, по ней мы и учились. У меня это дело пошло быстро, у братьев и сестры тоже. В пять лет я читал перед обедом псалмы. Вот только моему брату Итану повезло меньше, и я помогал ему учить псалмы наизусть, чтобы избежать отцовских громов и молний. Письмо было адресовано Эбигейл Стенсон в гостиницу в Юте. На обратной стороне конверта тем же аккуратным круглым почерком был выведен адрес отправителя: Перл Стенсон, Грин Валей, Вайоминг.

– А ну дай сюда!

Дуло кольта уперлось мне в шею. Рука вырвала письмо. Я не слышал, как Эб подошла ко мне.

– Что я такого сделал?

– Что прочитал?

– Ничего! Не открывал даже. Один только адрес. Клянусь.

Стенсон грубо меня оттолкнула, забрала письмо и сунула его в карман поглубже. Посмотрела мрачно, с ненавистью.

– Если и был у тебя шанс отправиться восвояси, сейчас ты ним распрощался.

– Но…

– Заткнись.

Эбигейл вернулась за хворостом, брошенным на краю опушки, принесла на середину и стала разжигать костер. Мои планы бегства показались мне не такими уж осуществимыми, и хоть я чертыхнулся потихоньку, но внутри себя был почему-то этим доволен. Здорово меня успокоил и огонь, разгоревшийся в сумерках. Я подошел и пристроился к нему поближе. Стенсон вроде бы злилась поменьше, она наблюдала, как я мощусь у костра, и мне даже почудилось в ее взгляде что-то вроде симпатии. За одну секунду ее швыряло из одного настроения в другое, это пугало, конечно, но до меня стало доходить, что, может, она просто сильно вспыльчивая, и тогда вообще-то все не так уж и страшно. Мы смотрели друг на друга. Я на нее снизу вверх, она на меня сверху вниз. Кровь у нее на шее высохла, и ухо выглядело вполне нормально. Отстреленный кончик его не портил. Я старался особо на него не коситься. Ей, похоже, дела не было до того, что у меня с лицом и какой на нем шрам. Я вообще-то привык, что остальные таращатся, но все равно покраснел.

Раз уж нам предстояло какое-то время провести вместе, я сказал Эб:

– Вообще-то меня зовут Гарет Блейк.

– Рада познакомиться, Гарет Блейк, – ответила она издевательским сиропным голосочком.

Потом сказала, чтобы я следил за костром, а она пойдет привяжет лошадь.

И я опять сразу ее послушался.

Лошадь в белых чулочках

Мы не ели со вчерашнего дня. Но проснулся я не от голода, а от дождя, и услышал сердитый голос Эб. Она разговаривала, но не со мной.

– Чего тебе у меня в сумках понадобилось?

– Ничего, мадам.

– Дурачком прикидываешься?

– Я голодный.

Перед Стенсон какой-то ссутуленный тип. Глядит в землю. Темнокожий. Одежда болтается как на вешалке, и не сказать, что теплая. Дрожит так, что плечи ходят под рубашкой, а она совсем тонкая. Уверен, не успел он добраться до сумок, как к его уху уже был приставлен револьвер.

Правда, ствол Эб опустила, но парень так и стоял.

– Откуда пришел?

Он неопределенно махнул рукой куда-то на восток. Стенсон хотела знать больше. Могла и пулю пустить, если он не захочет разговаривать.

Эб рассматривала незваного гостя, отступив на два шага. Тот обхватил руками живот, сжавшись то ли от холода, то ли от страха. Вообще, выглядел он крепким, но куда ему против ствола.

– В бегах?

Он не ответил.

– Что натворил, если пришлось сбежать?

Я привстал и освободился от попоны, которая грела меня всю ночь.

– Ничего.

– Ничего не натворил и сбежал?

Темнокожий поднял голову, в горле у него что-то заклокотало, и он пробормотал:

– С хозяином не поладил.

– Не поладил?

– Он решил, что я из кассы краду.

– А ты?

Рядом раздался хруст, и мы тут же дернулись. Эб в момент нацелила туда револьвер, но между двух деревьев мы увидели голову рыжей лошади. Она потихоньку подошла к нам, ничуть не испугавшись ствола Стенсон. Настоящая красавица. Передние ноги в белых чулочках. Прямо чудо какое-то, глаз не оторвать.

– Твоя? – спросил я.

– Ага.

Потом темнокожий прибавил жалким голосом:

– Я ее не украл.

– А деньги из кассы? – насмешливо спросила Эб.

– Он мне мало платил, едва на жизнь хватало. Лошадь – все, что у меня есть.

– Где взял?

– Горбатился на одном ранчо, купил на весь заработок.

– Я ее у тебя покупаю.

– Нет! Она мне самому нужна.

– А живым остаться не нужно?

Темнокожий покосился на ствол кольта. Потом перевел взгляд на винчестер у ног Стенсон, потом на меня и вернулся к кольту. Он сглотнул слюну, вздохнул и глянул на свою лошадь – та мирно паслась рядом с лошадью шерифа.

Эб, не отводя кольта, нагнулась, запустила руку в сумку и достала охапку ассигнаций.

– Даю хорошую цену.

Парень вытаращил глаза, прикинув, сколько денег у нее в руке.

– Свое добро я могла бы взять и бесплатно. Но мне показалось, что небольшая финансовая поддержка тебе не помешает. А вот мне лишняя смерть на совести ни к чему. У меня их хватает.

Чудо из чудес: у нас нежданно-негаданно появилась еще одна лошадь. Не знаю, как далеко собралась везти меня Стенсон, но, конечно, я предпочел бы добираться туда на отдельной лошади. И потом она была такая красавица, я еще никогда на такой не ездил. Загвоздка была в том, что если беглец в розыске, то для Эб это могло обернуться проблемой. Забавно: я назвал «проблемой» возможный арест Стенсон в каком-нибудь городке. Это что, плохо? Я не стал размышлять, не хотелось в этом копаться. Я еду с Эб Стенсон, и всё, потому что у меня нет выбора. Точка.

Парень держал в руках деньги и никак не мог закрыть рот: обалдел от такой щедрости.

– Да тут намного больше… Но лошадь мне нужнее денег…

– Знаю, – сказала Эб. – Нам тоже.

Меня, как и его, удивило, что она отвалила ему столько деньжищ за лошадь, хотя могла бы получить ее даром, но я не стал встревать.

– Давай шагай отсюда, пока я не передумала.

Зажав купюры в громадном кулаке, парень подошел к лошади, погладил ее по шее, похлопал по крупу. Лошадь слегка вздрогнула от его ласки, бока у нее заходили, по рыжей шерсти живота сбега́ли вниз дождевые капли. Потом она наклонила голову и снова стала мирно щипать траву. Темнокожий, не взглянув в нашу сторону, исчез в кустах.

Мне было пятнадцать, когда я повстречался с Эб Стенсон, но помню все очень отчетливо. Вопреки дождям, грязи, усталости и страху, время, которое я провел рядом с ней, встает в памяти так, будто это было вчера.

Мы с ней были в бегах, я был ее заложником, но ощущение того утра, когда мы с ней скакали на лошадях, я не могу сравнить ни с чем, что случалось потом в моей жизни.

В то утро с пустым животом и совершенно не представляя, чего ждать дальше, час за часом я скакал с ней рядом. Каждый шаг моей лошади уносил меня от моей семьи и нашей фермы. От этого у меня мутилось в голове, в груди было тесно и перед глазами все плыло. Я думал об отце, братьях, маленькой сестренке. Но не только. Глядя на Эб Стенсон, подражая ее ловкой посадке – она словно сливалась со своей лошадью в одно целое, – я уже начинал что-то перенимать от нее.

Темнокожий не сказал, как зовут его лошадь. Я потратил уйму времени, подыскивая ей имя, и все без толку. Эб я сказал, что шерифова коня зовут Пижон, и она только хмыкнула. Про себя я все перебирал клички, которые подошли бы моей лошадке, – то необычные, то ласковые, но ничего не мог придумать. Дождь все сыпал и сыпал. А мы, хоть землю и развозило на глазах, уезжали все дальше и дальше. Куда? Я никогда не бывал за пределами нашего округа.

Чертовски хороший вопрос

Городком это трудно было назвать. Дорога да несколько мрачных хибар по сторонам. Улица одна-единственная, под ногами сплошная хлябь. Ехали мы до него долго, дождь все шел, и копыта лошадей вязли в грязи. Даже идя шагом, они оскальзывались и подгибали колени. Куртки, штаны – все промокло насквозь. От лошадей шел острый тошнотворный запах, он перешибал запах нашего пота. Эб, похоже, знала, куда едет, это место ей было явно знакомо. Сказала, что мы здесь остановимся на ночевку. Искупаемся в теплой воде, выспимся и двинемся дальше. Из-за дождя я обрадовался, что не придется опять спать в лесу, но ничего не сказал, как будто мне все равно. На самом деле от одной мысли о настоящей постели я чуть не прыгал от счастья.

Салун выглядел жалко. Хозяин к нам не вышел. Какой-то вялый человек с грустными глазами кивнул Стенсон: да, он займется нашими лошадьми. Да, есть свободная комната. Каждая ступенька лестницы, ведущей к номерам, скрипела под шагами, а от стен пахло сыростью. Я-то жил среди фермеров и знал, что дождю надо радоваться, что он нужен для урожая. Лето стояло засушливое, еще вчера земля у нас под ногами была каменной, так что потоп, можно сказать, был спасением.

Эб распорядилась, и нам притащили ванну с горяченной водой прямо в комнату. Когда за парнями, что ее приволокли, захлопнулась дверь, Эб повернулась ко мне.

– Раздевайся!

– Чего-о-о?

– Позволь сообщить тебе, Гарет, что от тебя воняет.

– Это ты мне говоришь?

Я захохотал, желая ее обидеть. Потому что обиделся сам. А Стенсон засмеялась.

– Да, и я воняю. Давненько не полоскалась, вот и пропускаю тебя вперед.

Я сообразил, что она сама собирается мыться после меня, в той же воде. Обычно у нас дома так и делали. Больше всего не везло последнему: вода уже серая и едва теплая. Нас ведь много. Благородно с ее стороны пустить меня вперед, а может, она стыдилась, что мне придется мыться в ее грязи, не знаю.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – ответила она, коснувшись шляпы. Опять она надо мной издевается.

Я стоял и переминался с ноги на ногу, от воды шел пар, между нами будто стояло облако. Эб усмехалась уголком рта и как будто ждала чего-то.

– Одетым будешь мыться?

– Может, выйдешь?

– Не дождешься.

– То есть?

– Я и не думаю выходить, мой зайчик.

Под нашим окном была насыпь, и я вполне мог по ней перебраться на другую крышу, но мне и в голову не пришло спасаться, я застыл на месте: это что же, Стенсон увидит меня голышом? Да, я здорово перепугался.

– Раздевайся, Гарет, я не люблю холодную воду. И мне плевать на твои причиндалы, если ты из-за этого беспокоишься.

Видя, что я стою столбом, она со вздохом взяла винчестер, небрежно прижала его к плечу и нацелила на меня. Потом прикурила погасшую сигарету, и дым смешался с паром от воды.

– Давай, Гарет, наберись мужества. Все равно когда-нибудь придется раздеваться перед девушками, и я среди них буду самая снисходительная, уж поверь.

– И самая неопасная, надеюсь, – проворчал я и начал расстегивать рубашку.

Эб усмехнулась.

– Представь себе, и такое возможно. Чтобы нагнать страху, не обязательно наставлять винтовку.

Вся эта болтовня как-то помогла мне примириться с происходящим. Почему бы не представить себе, будто мы с ней давние приятели и я раздеваюсь просто потому, что собираюсь помыться. Другое дело, что я еще ни перед кем этого не делал. Никогда. У меня отец пастор, так что скромность, стеснительность и привычка стыдиться своего тела у меня, можно сказать, в крови. Но была и еще одна причина, по которой я ни перед кем не появлялся без одежды. Ну разве что перед братьями.

– Вот видишь, не такой уж это труд, – сказала Эб, когда я вылез из штанов и оставил их на полу.

Отворачиваться я и не думал, стоял перед ней голый, в расстегнутой рубашке и никак не мог ее снять. Я уже понял, что Эб не собирается меня унижать, не хочет надо мной посмеяться из-за моей чрезмерной стыдливости.

– С рубашкой проблема?

Я справился. Двинул плечами и отправил рубашку тоже на пол, она легла поверх остальных вещей, а я полез в воду, неотрывно глядя в глаза Эб: пусть попробует произнести хоть слово. Я был настороже – кто знает, чего от нее ждать, когда она увидит мои отметины.

Ждать она себя не заставила: присвистнула, и глаза у нее стали круглые. Она не притворялась.

– Черт! Это что еще такое? Кто тебя так разукрасил?

Я погрузился в ванну по уши и чувствовал себя прекрасно. Вода была чуть ли не кипяток, и кожа сначала съежилась, как на сильном морозе, а теперь потихоньку растягивалась обратно. Сердце у меня билось сильнее, чем обычно, так что без толку было себя убеждать, будто мне совершенно безразлично, как Эб смотрит на мою спину, первый человек не из нашей семьи. Я зажмурившись сидел в воде и повторял про себя вопрос Стенсон. Когда я открыл глаза, она стояла, наклонившись ко мне, по-прежнему с винчестером под мышкой и смотрела озабоченно. Я немного приподнялся, а потом ответил:

– Отец.

Она ничего не сказала, только гневно прищурилась, но злилась явно не на меня, и мне, хоть и было стыдно, стало легче от ее ярости. Я не удержался и прибавил:

– Я ведь, знаешь, не такой уж послушный. Разве только с тобой.

Я сказал так, чтобы она усмехнулась, хотел снять напряжение, которое волей-неволей возникло из-за моего раздевания, спины и всего этого дурацкого мытья. Сработало: Эб удостоила меня своей кривой усмешки.

– Хочешь сказать, получал по заслугам, Гарет? Так, что ли?

Я молча сидел в кипятке и ощущал, как застывшие от скачки ноги понемногу оживают. Я же понимал, что Эб не по-настоящему меня спрашивает.

– Черт, Гарет! Но ты же еще малец.

– Никакой я не малец, Стенсон. Ты не намного меня старше.

Похоже, она меня не услышала.

– Покажи.

– Чего?

– Покажи.

Прозвучало как приказ, а я всего за два дня уже привык ее слушаться. И еще меня тронуло ее беспокойство, я обнял коленки, наклонился вперед и показал мокрую спину. Я-то знал, на что она похожа. Вся в рубцах, как поле, изрытое оврагами. Вообще, даже смешно: Эб могла бы убить меня не моргнув глазом, но ее разжалобили следы побоев. А может, я просто спутал сочувствие с удивлением. Эб резко выпрямилась, свернула самокрутку и мутным взглядом посмотрела на улицу.

– А лицо?

– Нет, с лицом другое, тут никто не виноват.

Эб не настаивала, и я успокоился. Не хотелось говорить о шраме.

– Шевелись, Гарет, сказала же тебе, что не люблю холодной воды.

Я зашевелился.

Когда я натягивал грязную одежку, Эб снимала свою. Я не то что она – отвернулся, пока она не влезла в воду. А в воде я на нее посмотрел – голова, коленки, руки. Кольт она положила рядом на табурет. Но я не собирался убегать.

Маленький брусок мыла то появлялся, то исчезал. Она мылила руки, шею, плечи. Когда Эб привстала и стала мыть грудь, я не отвернулся. Хотел ее смутить, но она даже внимания не обратила, знай намыливалась всюду, точно лошадь чистила. И почему-то было приятно смотреть на ее белую кожу, блестящую от воды и пены. Она совсем меня не стыдилась, как будто мы были детьми. Во мне вдруг вспыхнула взрослая злоба, и одновременно с ней разлилось странное спокойствие.

– Эб…

– Чего?

– Зачем ты держишь меня в заложниках? Шериф будет тебя выслеживать, а если бы ты меня отпустила, они бы передали всё охотникам за головами.

– Я не имею права рисковать.

– А чем ты рискуешь, если меня отпустишь?

– Ты знаешь, куда я еду, Гарет. По совершенно идиотской случайности ты узнал единственный стоящий адрес, место, где полиция и охотники за головами и правда могут меня найти.

– Я никому не скажу, обещаю.

Она рассмеялась нехорошим смехом и повторила мои слова детским издевательским голоском. И прибавила:

– Нет, рисковать я не имею права. А теперь моя очередь задать вопрос.

– Давай задавай!

– Почему ты хочешь вернуться?

Я почувствовал себя идиотом. Хороший вопрос. Я бы даже сказал, чертовски хороший. Прямо в яблочко.

В год, когда мама умерла, моей сестре Эстер исполнилось два года. Совсем слабенькая, она чаще ползала, а когда ходила, то покачивалась, как пьяная, и тянула ручки – будто ждала встречных объятий, – а потом падала, и никто ее не поднимал. Ночью, лежа в кровати, я слышал иногда, как она плакала, не понимая, почему мама не приходит и не берет ее на руки, спасая от ночных кошмаров. Поначалу ни я, ни братья никак не откликались на ее плач. Не то чтобы мы были недотепами или из жестокости не замечали ее горького плача. Дело было в том, что Эстер отчаянно плакала и за нас тоже. Кричала за нас. Мы – большие, с бессильно повисшими руками и сухими глазами – становились маленькой Эстер. Ее корчило от отчаяния, она кричала, и мы страдали вместе с ней до тех пор, пока не вмешался отец. Он наподдал Эстер так, что она бы наверняка во что-то врезалась, если бы Итан, мой брат, не поймал ее на лету. Наконец-то нашлись руки, которые ее подхватили. Больше мы не оставляли Эстер реветь одну. По очереди клали ее спать рядом с собой. Я помню, как от нее тянуло детским потом и прелым душком.

Мама умерла от горячки. В тот год не она одна умерла от горячки у нас в деревне. Она сопротивлялась до последнего, за нее молились. Люди сочувствовали отцу: остался один с четырьмя детьми на руках, а ведь так помогал всему приходу своими проповедями, своей мудростью… Когда мамы не стало, жизнь осталась прежней, но мы почувствовали себя гораздо хуже. Не потому, что мама могла нас защитить, а потому, что ее ласковая безответность убеждала нас в том, что перетерпеть можно все.

Женщина с золотыми шпорами

Когда мы спустились вниз, кое-кто в полупустом зале салуна обернулся в нашу сторону. Хотя народу стало уже больше, чем когда мы поднимались. Никто не улыбался, и мы тоже. Эб не опускала глаз под излишне пристальными взглядами и одновременно искала стол.

– Иди за мной.

Я старался выглядеть уверенно, хотя никогда еще не бывал в подобных заведениях: салун был для нас запретной зоной. Отец так заваливал нас работой, что сон приходил раньше любой мысли о развлечении. Мне и в голову не приходило тайком пойти в салун, чтобы, например, поиграть в карты. До сегодняшнего дня этот мир находился для меня на какой-то другой планете, как для нашей мамы дансинги. Дансинги, салуны, бордели – для отца не было разницы. И он не уставал бичевать их словом Божьим.

Я дошел вместе с Эбигейл до круглого стола в глубине зала. Трое мужчин сидели за ним и играли в карты. В воздухе стоял синий дым. И они тоже дымили вовсю, так что лица едва можно было различить. Двое в шляпах, а один с голой головой, почти полностью лысой.

– Стенсон! – сказал лысый старик и улыбнулся.

Двое в шляпах приостановили игру и подняли на нас глаза.

– Макферсон! – ответила Эб в тон ему, тепло и с явной симпатией.

– Парни, предоставьте место женщине, которая с кольтом в руках стоит десяти мужчин.

Эб усмехнулась комплименту, оба типа присмотрелись к ней повнимательнее, и первый – элегантный усач – поднес руку к шляпе.

– Мэм!

– Предпочитаю Стенсон, – отрезала Эб.

Он на это улыбнулся и отодвинул стул, чтобы она могла усесться между ним и лысым. Сам же снял шляпу, пригладил на висках волосы и все время одобрительно поглядывал на Стенсон. Меня там как будто и не было.

Второй тип, наоборот, смотрел на Эб с подозрением.

– Женщина с кольтом все равно что курица-наездница.

Слова прозвучали пощечиной, даже я это почувствовал.

– И?.. – спросила Эб, хищно оскалившись.

Тип ничего не ответил, заглянул в свои карты, потом собрал их, положил перед собой и объявил:

– Я пас.

Полная тишина. Макферсон кашлянул и сказал:

– Садись, Эб, не обращай внимания на Джефферсона, он сейчас дурнее парши, потому как проигрывает.

Эб уселась между стариком и усатым, ничего не сказав. Но, судя по колкому взгляду и кривой усмешке, она была на взводе.

Я сел справа от лысого старика и оказался таким образом рядом с Джефферсоном, парнем в шляпе.

Старик похлопал меня по локтю, словно желая успокоить, потом повернулся к стойке и сделал знак, чтобы нам принесли бутылку. И вот я уже сижу со стаканом бурбона в руке. Не скажу, что я никогда не выпивал, вообще-то бывало, тайком от отца, вместе с братом. Года два или три назад во время сенокоса. Один сезонник передал нам с братом бутылку, где оставалось виски на донышке. Я помню этого сезонника, он был музыкант, и мы его слушали, а он играл на гитаре и пел такие песни, что сердце прямо разрывалось. Не знаю, много ли девчонок он приманил своей музыкой, но мы любили его слушать, припев подхватывали хором – в общем, веселились после работы. Музыкант наш пел и божественное, так что отец терпел его, хоть и не одобрял ни музыки, ни песен. А потом отец как-то нас застукал – мы по-идиотски хохотали и пахло от нас не как положено. Меня до сих пор дрожь берет, как вспомню, – настоящая, по всей спине, дергаюсь как мул.

– Я тоже готов лечь, – сообщил усатый и устремил на Эб красноречивый взгляд.

Эб передернула плечами. Похоже, интерес соседа не пришелся ей по нраву, но она не стала осаживать его за такой заход, пусть и грубоватый. Что ж, это мудро, осторожность здесь не помешает.

Первый глоток виски обжег мне горло в самом прямом смысле, и я изо всех сил старался держать лицо, чтобы не морщиться. А вот глаза у меня сразу наполнились слезами, так что я быстренько прикрыл лоб волосами и, опустив голову, уставился на лежащие на столе карты. Не хватало только показаться им желторотым птенцом.

Старик взвыл от радости, сгреб две кучки монет, что лежали перед его партнерами, и прибавил к своей.

– Даете повод говорить о себе, барышня, – снова подал голос тот, что в шляпе. Он откинулся на спинку стула и широко расставил локти.

Он и ноги широко расставил, так что занял очень много места.

Вообще-то «барышня» по отношению к Эб звучала комично. Но тот, что в шляпе, вовсе не собирался шутить.

– Кажется, я даже портрет ваш видел. Красоты вашей он не передает, зато сумма под ним делает вас весьма соблазнительной.

– Слухи разбегаются быстро, но правдивых мало.

– Сказано, что за живую и за мертвую, прошу заметить.

– Извините, что вы сказали?

– Живая вы мне неинтересны. В таком-то наряде! – он брезгливо ткнул пальцем, показывая на мужскую рубашку Эб, туго обтянувшую ей грудь.

Он не стесняясь захохотал, его лицо презрительно скривилось.

– Но я нисколько не постеснялся бы продырявить вам шкуру. Здесь я этого не сделаю из уважения к старому другу Макферсону, мы в его салуне, я это помню. Но…

– Но что?

Скулы у Эб окаменели, и мне даже показалось, что она заскрипела зубами – я уже слышал этот скрип ночью: она спала неспокойно, вздрагивала, дергалась, словно привидение воспользовалось темнотой и задало ей хорошую трепку.

– Но случись мне встретить вас в другом месте, миндальничать я не стану.

– А если сию минуту? – предложила Эб, впившись в Джефферсона взглядом и берясь правой рукой за кобуру.

– Успокоились, – провозгласил старик и хлопнул обеими ладонями по столу. – Я у себя такого не потерплю. Мне не нравится, как ты разговариваешь с дамой. Она мой друг.

– Дама в тебе не нуждается, Макферсон, она считает себя мужиком, уверена, что у нее есть яйца, а значит, она сумеет меня найти.

Старику эти слова тоже не очень-то понравились, его лоб проре́зала морщина, и он издал чудной звук, больше похожий на ворчание гризли, – что-то вроде «ваумгрхр».

– Чем ты не доволен, Джефферсон?

– Я не доволен тем, что баба строит из себя мужчину. Вопрос уважения.

Джефферсон еще не успел закончить фразы, как Эб, двинув стул, сорвалась с места. Она уже ринулась в бой. Я, замерев, смотрел на нее, сердце подскочило чуть ли не к горлу и бешено колотилось. Но усатый вдруг расхохотался и этим остановил накатившую волну ярости.

– Джефферсон, ты… ты…

Тут его одолел такой хохот, что поначалу он даже показался мне ненатуральным, но потом стал вполне естественным, только очень громким. А еще его смех был заразительным, и Джефферсон, вместо того чтобы обидеться, тоже улыбнулся.

– Кто я?

– Поганец ты! Чертов ублюдок!

Усач смеялся все громче, слезы выступили у него на глазах. Джефферсон тоже хохотал, грубая брань была словно бы фирменным знаком их мужской дружбы, паролем хозяев мира. Не желая отстать от приятелей, старик тоже присоединился к веселью. Его смех походил на тявканье. Он не очень-то соображал, что их так развеселило, зато я понял: он смеется, потому что успокоился. Поединков у себя в салуне он не хотел, а Эб явно уважал. Никаких сомнений.

– Что закон, что уважение – вещи одного порядка, – объявил усач. – Они должны тебя устраивать.

Эб, похоже, немного расслабилась, хоть наши соседи по столу и были уродами.

– Напроказила, Стенсон? – спросил ее потихоньку старик.

– Не слушай пустой болтовни, Макферсон. И вообще. Ты, что ли, будешь мне мораль читать?

– Мне, знаешь, неохота, чтобы ты качалась на веревке. Или чтобы охотник за головами проделал в тебе дыру.

– Очень мило.

– Я же тебя люблю.

– Отвечаю тебе тем же.

– То-то и оно. К тому же, если ты вдруг мне задолжаешь, всегда расплатишься шпорой.

Эб улыбнулась во весь рот. Они, видно, понимали друг друга, и те двое прекратили смеяться и прислушивались к их разговору. Эб качнула головой.

– Пойду попрошу пианиста сыграть кое-что.

Стенсон ушла, и мужчины за столом с серьезным видом переглянулись.

Джефферсон, прищурившись, проследил, как Эб враскачку, ковбойской походкой, шагает на другой конец зала к пианисту.

– Что за история со шпорами, Макферсон?

Лысый повертел стакан, от движения его руки бурбон закрутился золотистым завитком. Старик был доволен, что его спросили о шпорах.

– Кое-кто болтает, что они краденые, но это вранье. Шпоры принадлежали другому, это правда. Толкуют даже, будто она убила Сэма, лишь бы их заполучить, но я-то знаю, это враки. Они с Сэмом были друзьями, и она его выходила, когда он чуть не истек кровью.

– Сэм?

– Сэм. Сэм был золотоискателем, и ему везло. Хоть молодой, а башка у него варила что надо. Он нашел хорошую жилу. Сэм всегда работал на реках. Шурфы ему обрыдли. Ему нравилось искать. Он был искатель-одиночка. В одиночку жил, в одиночку и золото искал. А золото – оно такое: если заберет тебя, то уже не отпустит.

– А ты, значит, много понимаешь в золоте? А, Макферсон?

– Не понимай я в золоте, не купил бы этот салун, а ты не пил бы здесь скверный бурбон со шлюхами старше своей мамаши.

Оба загоготали над шуткой старика.

– Дальше-то рассказывать или как? – ворчливо спросил Макферсон.

– Давай-давай, мы тебя слушаем.

– Однажды Сэм слишком близко подошел к территории одной пумы. Когда Эб нашла его, он уже не первый день купался в своей крови. Она оттащила Сэма в его хижину, а был он вовсе не птичье перышко.

Старик уткнулся носом в стакан, не сводя глаз со стены, и занялся своим виски, словно ничего больше его не интересовало.

– А потом что? – спросил я. – Когда дотащила до хижины?

Похоже, те двое наконец-то увидели, что и я сижу за столом. Смотрели чуть ли не с удивлением: с какой стати я подал голос.

– Потом? Потом она его выходила. Даже еду ему стряпала.

Старик засмеялся и сразу закашлялся. Ему много не требовалось, смех тут же переходил в кашель.

– А стряпать для Эб хуже, чем торговать собой за деньги в самом распоганом борделе Запада.

Джефферсон произнес с ледяной улыбкой:

– Я буду носить ее золотые шпоры.

Старик перестал смеяться. Такое заявление ему точно не понравилось.

А второй сказал с нажимом:

– На своем месте не сидится – вообще без места останешься.

Вот это Стенсон!

Тут заиграла музыка. Та, от которой щемит сердце и все кишки переворачивает. Пианист запел, и пел он об одиночестве за стаканом вина и ожидании смерти, и в ту же самую минуту Джефферсон почувствовал металлический холод у себя за ухом – дуло револьвера туда так и вжалось.

– А твое место знаешь где? – спросила Стенсон, наклоняясь к его другому уху.

Джефферсон не ответил. Да и Эб вряд ли рассчитывала на ответ.

– Сейчас ты встанешь и по-тихому зашагаешь к выходу. Но сначала ствол положишь на стол. Вот так. И подвинь его к Макферсону.

Старик поднял руки, желая отмежеваться, показывая, что в такое дело он не вмешивается. Не стоит заходить дальше слов, не хочет он неприятностей, а главное – трупов.

– Возьми его ствол, Макферсон, потом вернешь ему, я тебе обещаю.

Старик послушался. Усатый сидел прямой как палка, глядел во все глаза. А я – может, от виски, не знаю, – я, несмотря на накал страстей за столом, слушал только песню, от которой вся душа надрывалась от тоски.

Эб, держа Джефферсона на мушке, заставила его подняться и повела к выходу.

Мы тоже разом встали: усатый, Макферсон и я. Под музыку, под взглядами сидящих за столами направились за Эб и Джефферсоном к выходу.

На улице было темно, только квадрат света из салуна, так что мало что разглядишь. Я не видел, каким сделалось лицо Джефферсона, когда Эб пнула его под колено и он тяжело осел в грязь.

– Нагнись, – сказала Эб, уперла ствол в его затылок и не отнимала револьвера, пока Джефферсон не уткнулся лицом в вонючую от конского навоза жижу перед входом. Теперь ствол сменился сапогом со шпорой. Эб давила тяжело, с силой, и голова Джефферсона потонула в дерьме. Он задергался, потому что дышать стало нечем. Ну и от унижения, конечно.

– Вот оно твое место, дорогой.

Никакого торжества в голосе Стенсон не было, она как будто констатировала факт – устало, безразлично. Отпустила Джефферсона не сразу, дала ему ослабнуть, намахаться руками, поелозить в этой дряни. Потом убрала ногу, и он приподнялся, отплевываясь и судорожно хватая ртом воздух, потом его рвало, и он все время стоял на четвереньках. Сил обложить Стенсон у Джефферсона не было, но мы-то знали: его презрение перековалось в ненависть, и это навсегда.

– А теперь проваливай.

Джефферсон встал, но к нам лицом не повернулся. Встретиться с нами взглядом после такого унижения было для него чересчур.

Усатый нервно кусал губу. Он не мог вмешаться. Это было делом только двоих. Встать на защиту – значит прибавить унижения. Эб было на них наплевать. Она повернулась, толкнула распашную дверь салуна и придержала ее для Макферсона.

– Вернешь говнюку его ствол, когда я уеду из города.

И Макферсон послушался.

Повешенный

Галдеж, громкие крики заполнили всю улицу, поднялись до наших окон и разбудили меня. Я подскочил на кровати. Краем глаза увидел Эб, она тоже подскочила и как была, голышом, схватилась за винтовку. Подскочила к окну, и зрелище, которое перед ней предстало, может, и не порадовало ее, но точно успокоило. Вопли на улице не имели к нам отношения. Я не знал, который час, но было уже светло, к нам заглядывало солнце. Голова у меня раскалывалась, тошнило, хотелось пить, рот и горло саднило от сухости. Что поделать, не привык я к виски.

– Что там такое?

Эб что-то проворчала вместо ответа. Она прислонила винчестер к стене и быстро-быстро начала одеваться. Я отвернулся, сидя на кровати. Голова у меня маленько кружилась, и я сначала зажмурился, а потом резко открыл глаза – может, полегчает.

– Одевайся и пошли. Не нравится мне этот город, не хочу тебя вмешивать в то, что происходит.

– А что происходит? – снова спросил я, одеваясь, но очень медленно, потому что каждое движение давалось мне с трудом.

– Нам пора, Гарет. Увидишь сам.

– Лошади?

– Я займусь ими. И не пытайся смыться. Я вижу, каково тебе, так что поймаю через пятнадцать минут, и твоей голове не станет легче от моей трепки.

Эб подхватила сумки, перекинула их через плечо и хлопнула дверью.

Когда я спустился, стараясь ступать как можно тверже, хотя голова все равно шла кругом, в большом зале было пусто. Бармен спокойно вытирал себе стаканы. Он кивнул мне, но не улыбнулся.

– Того гляди спектакль пропустишь.

– Какой?..

Я не договорил, толкнул створку двери и встал рядом с Эб. Она пила кофе, стоя перед салуном, и не глядя сунула мне чашку, а сама не сводила глаз с небольшой толпы, которая бесновалась метрах в пятидесяти. Люди стояли кружком и смотрели в его центр. Время от времени кто-нибудь издавал особенно громкий крик, и все подхватывали в исступлении какой-то радостной ярости. Я отхлебнул большой глоток кофе.

– Скажи, что там?

– Поймали цветного.

– Чего-о?

– Цветного, которого мы вчера встретили. Который сбежал. Они его схватили.

– Проклятие! Надо же!

– Да, скверно.

Народу собралось не так уж много, но расправа их всех объединила, все очевидно были заодно. Жизнь здесь вообще шла по грошовой цене, а уж жизнь темнокожего и подавно, хотя Север и выиграл войну. Должно пройти время, чтобы бывший раб спокойно носил шляпу, какую носят свободные люди, и ездил на своей лошади.

– Что будем делать?

– А ты хочешь что-то предпринять? Вернуть мои деньги? Ничего мы не будем делать.

Но, увидев, как темнокожему парню накинули веревку на шею, Стенсон стиснула зубы. Один из толпы привязал веревку к седлу и пустил лошадь рысью. Парню пришлось бежать за ней, но ведь долго так не побегаешь. Для него все уже было кончено, но над ним еще хотели покуражиться. Народ бежал за всадником и подгонял его криками. С того места, где мы стояли, видна была мокрая от пота спина бегущего и две руки, хватавшиеся за шею: бедняга пытался стащить с себя пеньковое ожерелье. Всадник пустил лошадь галопом, и все завопили от радости. А привязанный спотыкался, падал, и лошадь тащила его вслед за собой по дороге. Люди удалялись от нас, по-детски радуясь чужим мучениям.

– Лучше пулю в голову, чем такой конец.

Я кивнул и расстегнул ворот рубашки – стало нечем дышать.

Два года тому назад отец водил нас смотреть, как вешают. Выбора у нас не было. «Это будет для вас уроком, запомнится лучше проповеди», – так он сказал. Когда шериф вывел осужденного из камеры, тот был серый и его била дрожь. Обмяк, как дряхлый старик. Едва шел, шатался. Видно, пил всю ночь, готовясь к веревке. Отец не позволил мне отвести взгляд. Большая жилистая рука пастора и проповедника крепко сжимала мне шею под затылком: я не должен был упустить ни одной мелочи. Нильс и Итан смотрели во все глаза. То ли в них проснулось то жестокое любопытство, что подвигает толпу на убийство, то ли они были еще так малы, что не понимали, какая это беда. В общем, проблемы были только со мной – больно чувствительный, прямо как девчонка, по словам отца. Между прочим, сестренка Эстер, а было ей всего-то восемь лет, похоже, не очень жалела бедолагу, который лишился всякого разума, плакал и взглядом искал сочувствия у собравшихся зрителей. «Он убийца!» – жестко пояснил отец, и два этих коротких слова, по его мнению, вмещали всю вселенскую истину и подтверждали справедливость казни. Прощение отцу было неведомо. Его Бог был грозным, карающим и безжалостным. Иногда, а вообще-то часто, если мне что-то не нравится или пугает, я чувствую тяжелую руку отца у себя на затылке: пальцы сжимают шею и велят глядеть неотрывно. Мне не забыть безмерного удивления на лице бедолаги, когда лошадь вдруг понеслась, освободившись от его тяжести, и вся эта тяжесть легла на его горло. Помню его выпученные глаза, странные подергивания тела и струйку мочи, вытекшую из штанины.

Я все никак не мог справиться с кофе, и Эб махнула рукой, подгоняя меня.

– Я же сказала, нам пора.

Лошади стояли оседланные, грязь немного подсохла. В самой гуще, где возился Джефферсон, еще оставались следы, как будто там барахталось крупное животное, крокодил или раненый койот.

– Как думаешь, он уехал из города?

– Не знаю и знать не хочу.

– А Макферсон?

– Старая росомаха, думаю, дрыхнет.

А вот усатый был тут как тут, стоял возле наших лошадей. Пришел, пока мы смотрели в другую сторону. Глаза у него были усталые, вроде моих, а под ними черным-черно. Он обратился к Стенсон с какой-то липковатой вялой вежливостью.

– Мадам, будьте осторожны. Джефферсон придурок, но он не трус. Все, что произошло вчера…

– Думаете, он первый, кто хочет меня пришить?

– Думаю, что нет.

Усач потрепал по шее шерифова Пижона, а теперь гладил мою лошадь. Приглядевшись к усатому получше, я вдруг подумал, что напрасно посчитал его вялым, скорее в нем была какая-то мягкость. Не знаю, заметила ли Стенсон это различие – сама она держалась по-прежнему отчужденно и насмешливо.

– А с чего это вы вдруг так печетесь о моей безопасности? Из природной добродетели?

Усач выдавил улыбку.

– Мы с вами люди разные, очень даже разные. Но, видите ли, как это ни странно, я… Я не люблю насилия.

– А я, выходит, люблю? – спросила Эб, и лицо у нее сразу же стало сердитым.

Усач хоть и улыбался, но вообще-то был грустным. У него на лице все время держалась эта улыбка, будто он посмеивается над всем вокруг – вот и вчера за покером тоже, – но, скорее всего, он выбрал для себя такую манеру, улыбаться и посмеиваться. Вообще-то он мне даже нравился, захотелось узнать его имя, и я спросил:

– А как вас зовут, мистер?

– Меня зовут Сол, паренек. А тебя?

Эб точно взбесилась от нашего разговора.

– Хватит! Едем!

Сол отошел от лошадей, смотрел, как мы садимся в седла, и поглаживал усы. Эб положила винчестер поперек седла, дулом в мою сторону, словно по-прежнему держала меня под прицелом, чтобы я не сбежал.

– Может, еще увидимся, – сказал Сол и притронулся к шляпе.

– Нет. Не думаю.

На другом конце главной улицы послышались довольные восклицания и показался всадник на лошади. Окровавленное неподвижное тело тащилось за ним на веревке по затвердевшей грязи.

Наши лошади почему-то сразу взяли с места в карьер и понеслись так радостно, что и в нас – по мере того, как мы удалялись от этого городишки, – перетекала их живая естественная радость.

Ни звука, отступай тихо-тихо

Сначала мы увидели медвежат: два шерстяных комочка играли, катались клубком, шлепали друг друга лапами. Лошади спокойно миновали их безо всякой опаски – и мы тоже не насторожились. Ехали мы почти целый день, не сказав друг другу ни слова. Я приспособился к молчанию Стенсон и начал понимать, чего она от меня потребует, прежде чем откроет рот.

Углубляясь в гигантскую красную пасть в проеме скалы, я думал, что эти новые для меня места странным образом придают смысл тем, с которыми я расстался. Я спрашивал себя, какое впечатление на маму производили известковые каньоны и какими дорогами они ехали с отцом, прежде чем добрались в конце концов до нашей долины. Размышляя о своем, я не забывал поглядывать на Стенсон.

Она спрыгнула с лошади. Понятно: ночевать будем здесь. Я был не против, мне тут нравилось. Мы одновременно расседлали лошадей, пустили их пастись на свободе, а сами стали собирать сушняк для костра. Ноги, руки, спина тяжко ныли, я и не подозревал, что у меня столько разных мускулов. И каждый из них отзывался болью после долгой скачки, но явно становился крепче.

До темноты оставалось еще много времени, но Стенсон, как видно, почувствовала мою усталость, а может, и сама утомилась от долгого пути. Хотя мне с трудом верилось, что она способна уставать, до того сильной казалась эта женщина.

Увидев медвежат, я невольно рассмеялся: славное зрелище – плюшевые игрушки возятся в траве, показывая друг другу зубки. Мне и в голову не приходило бояться, пока Стенсон не подала сигнал опасности, приложив к плечу винчестер. Она осторожно переступала ногами и оглядывалась тревожно и зорко.

– Ни звука, Гарет, – прошипела она едва слышным шепотом, – отступай тихо-тихо.

И я стал тихо-тихо пятиться, продолжая смотреть на медвежат. Стенсон делала то же самое, а я пытался определить, в какой стороне пасутся наши лошади, и тут окаменел от жуткого рева. Возле медвежат появилась медведица, страшенная, грозная громадина. Никогда я не видел медведей так близко. Она поднялась на задние лапы – огромная, с раскрытой жуткой пастью, – господи, как же мне стало страшно. Я потихоньку двигался, но ноги у меня подкашивались, и я боялся: еще один шаг, и свалюсь.

Я-то считал, что главное – отойти подальше, чтобы медведица успокоилась. Но не тут-то было, ничего подобного: зверюга вдруг опустилась на все четыре лапы и двинулась ко мне. Мягко, быстро и яростно – все одновременно.

– Гарет! Беги! – рявкнула Стенсон.

И я рванул. Я слышал выстрелы, много выстрелов, а сам бежал как ненормальный к равнине и никак не мог остановиться. Бежал и чувствовал, что вокруг огонь и в груди у меня тоже. Мне надо было споткнуться о корень и растянуться во весь рост, чтобы остановиться и больше никуда не бежать. Я задыхался и стонал, считая свою гибель неминуемой, а потом приоткрыл глаза и понял, что вокруг вроде бы все спокойно. И начал понемногу приходить в себя. Хотя меня все еще била дрожь, но я кое-как поднялся на ноги. После пальбы тишина показалась мне оглушительной. Рядом зашуршали сухие листья, как будто кто-то хрустел сухарями прямо у меня над ухом: подошел Пижон. Он был сама тревога и любопытство, выворачивал шею, вытягивал морду, прядал ушами. Я похлопал его по крупу, сказал что-то ласковое, чтобы его подбодрить. Его и себя заодно. Пижон снова принялся щипать траву, а я пошел кустами обратно. Ноги у меня подкашивались от слабости, сердце колотилось, воздуха не хватало, но я все смотрел туда, где только что стояла медведица.

Она была настоящей красавицей. Шерстяная блестящая гора на ковре из листьев. С рыжеватыми подпалинами на боках и огромной оскаленной мордой, распластанной на земле. Эб стояла не шевелясь, но винчестер держала за ствол, упираясь прикладом в землю.

К медведице подбежали медвежата, косолапые игруны. Они хотели разбудить мамашу, шлепали ее лапами. Один катался возле ее живота, второй стал облизывать морду. И вдруг сел на задние лапки и, словно что-то уразумев, жалобно заскулил.

– Одни остались, – пожалел я медвежат, и у меня перехватило горло.

– По-твоему, мне стоит их усыновить?

Я застыдился своей слабости перед Эб, она-то всегда сохраняла присутствие духа. А я – я до жути перепугался медведицы, и теперь, когда увидел ее убитой, расстроился и пожалел. Эб подошла ко мне и встала рядом.

– Послушай, Гарет, есть два решения. Или я выпущу в них по пуле, и тогда их не сожрут взрослые медведи или волки. Или дам им шанс, и пусть справляются сами.

– А ты думаешь, они справятся?

Мы вместе взглянули на плюшевых медвежат, они скулили, вцепившись в шерсть медведицы.

– Не знаю, Гарет. Если честно, шансов мало. Но один всегда есть, как думаешь?

Стенсон могла бы сказать: да наплевать на них, это же звери! Но не сказала, и мне стало легче. Даже звероловы, которые промышляют шкурами, могут убить самку, если вдруг она стала опасной.

Больше мы не говорили, стояли и смотрели на великолепную мохнатую великаншу, которая покоилась на сухих листьях, и на ревущих медвежат, которые обнюхивали ее раны. Стенсон положила руку мне на плечо и сказала:

– Пойдем разводить костер.

В городишке, где мы побывали, Эб запаслась виски, и не только: еще двумя одеялами, оловянными кружками, кофе и сушеным мясом. Ветки, тонкие, как веревочки, занялись мигом. Уцелевшие сухие листья чернели и сворачивались, а я смотрел и смотрел на них. Вспыхивающие язычки пламени меня успокаивали. В их свете лица у нас были красные. Эб протянула мне стакан – мне почудилась чуть ли не улыбка на ее лице. Таком непроницаемом. «Та еще зверюга», – сказал Джим. Я отхлебнул солидный глоток виски. Можно подумать, что вошел во вкус.

– Я не убиваю ради удовольствия, Гарет.

Бутылка «Джек Дэниелс» светилась в отблесках огня. Рыжий цвет виски снова навел меня на мысль о медведице.

– Ни людей, ни зверей.

Меня тронуло ее уточнение.

– Ты повел себя мужественно, Гарет.

– Побежал со всех ног.

– Само собой. Только так и нужно было делать.

Если честно, я взглянул на Эб с недоумением. Мне показалось, что она хочет успокоить меня, как напуганного малыша, и снова застыдился. Эб посмотрела на виски, покачивая его в кружке, и выдала:

– Иногда нет большей смелости, чем бегство.

Я никогда не был влюблен в Эбигейл Стенсон. Она зачаровала меня совсем по-иному. Может, мне хотелось быть похожим на нее. А может, она воплощала все то, чего меня учили сторониться. Я до сих пор до конца не разобрался.

Стенсон наводила страх, а меня что-то в ней успокаивало. Что бы там ни казалось со стороны, но рядом с ней я чувствовал себя как будто с винчестером в руках, а не под прицелом. Мне бы очень хотелось узнать ее поближе, и не когда она спасается бегством от толпы вооруженных людей, действующих от имени закона. Все, что я узнал о Стенсон, мне сказали люди. Но куда больше я узнал о ней не из слов, а сам, за то совсем короткое время, что мы были рядом.

– Отец говорит, что бегством спасаются только трусы.

– Сразу видно, по части трусости он знаток.

Насмешка Эб меня покоробила. Я вспомнил мытье, вспомнил, что она видела мою спину, – а что? Я мог ее не показать? Выбор у меня был?! Меня опять ожгло стыдом, и я разозлился.

– Отец у меня сильный, он не трус. Может, жить с ним и непросто, зато он растит нас в уважении к Господу и в страхе Божием.

Смешок Эб был как удар под дых. Очень короткий, и вряд ли в нем было что-то веселое. Она отпила виски, покачала головой и сказала без тени сочувствия:

– Несчастный слепыш.

Я отвернулся в бессильной ярости и тоже отхлебнул из своей кружки. Сдаваться не хотелось. Быть сильным, сильнее Эб – вот чего мне хотелось. Сильным, как отец, чтобы она ощутила мое презрение. Я был готов стереть ее в порошок.

Эб не улыбалась. Она вообще улыбалась редко, словно выражать – или чувствовать – радость было для нее чем-то вроде гордыни, за которую рано или поздно придется дорого заплатить. Она все время как будто сердилась, даже если была довольна. Довольство выражалось не улыбкой – поблескивали глаза, разглаживался лоб, смягчались движения, запертая на ключ дверь приоткрывалась. Думаю, когда Эб пила, она вполне могла разрешить себе такое бесчинство, как искренний безудержный смех. И я вполне мог себе представить, что таким же безудержным могло быть ее отчаяние. Эб внимательно за мной следила, читала по моему лицу, что там во мне боролось. Стыд, ненависть, ярость – все навалилось на меня разом, и я сам запутался в этом клубке.

– Для тебя нет ничего святого, Стенсон!

– Ты слишком много выпил, Гарет. И я сделаю вид, как будто ничего не слышала.

– Ты все прекрасно слышала. Ты вообще кто? Мужик? Зверюга?

Секунды не прошло, как я уже лежал распластанный на земле, а пальцы Эб сдавили мне горло.

– Нам с тобой, парень, придется проехать вместе часть пути. Не способен учиться жить – так научись хотя бы держать язык за зубами. Ты хорошо меня понял?

Должно быть, я глядел на нее с испугом. А еще меня снова одолел стыд. Эб отпустила мою шею и вернулась на место так же стремительно, как на меня накинулась. Взяла кружку и уставилась на огонь. Я растирал шею и стискивал зубы, чтобы не застонать. Сам не знаю, почему я ей такое сказал. Меня не порадовало мое бегство от медведицы, мне оно было неприятно. Отец часто твердил, что я трус, а ведь он был представителем Бога на земле. Но Стенсон, понятное дело, плевать на это хотела. В общем, я сидел, думал, и мы одновременно повернули головы, услышав рядом в кустах шорох. Стенсон схватилась за винчестер. Я подумал о шерифе и его помощниках. И о Джефферсоне, гордость которого изваляли в навозной жиже, так что трудно даже себе представить, в каком он бешенстве.

Пригнувшись, Стенсон старалась разглядеть, кто там шумит. А я сам не знал, чего хочу. Появление шерифа, понятное дело, означало бы для меня освобождение, но стоило мне о нем подумать, и я пугался. Шум стих. Потом снова возобновился. Из кустов выкатились два черных клубка, они то продвигались вперед, то крутились вокруг себя, ложились, вставали… Не могли найти себе места. Эб отложила винчестер в сторону.

От цепкой хватки Эбигейл Стенсон болела шея, я встал на колени и закрыл лицо ладонями. Что-то во мне сломалось, когда я увидел двух маленьких зверушек, испарились злость, желание быть правым, и вдруг из глаз полились слезы, и я был им не хозяин. Медвежата потянули ко мне мордочки, а я ревел уже в голос, все громче и громче. В соплях, размазывая грязь и слезы по лицу, я, наверное, выглядел как мелкий мальчуган. Я ревел, а медвежата притихли и устроились неподалеку от нас. Я тоже завернулся в одеяло и лег спиной к костру. Слышал, как Стенсон вздохнула.

– Ничего тут не сделаешь, Гарет. Или она, или мы. Спи, завтра долгая дорога.

* * *

Через несколько недель после смерти мамы к нам приехала жить тетя Бетти. Мы с братьями вообще-то ей обрадовались. Своих детей у нее пока не было, и она как могла старалась скрасить нашу общую жизнь. Мягкая, как наша мама, но живее, веселее. В Бетти не было маминой покорности, которая походила скорее на безысходность. И маминой набожности – тоже. Бетти, которой мама приходилась старшей сестрой, горевала вместе с нами. Начала она с того, что выкладывалась на кухне по полной, стряпая для всех нас. Как будто верила, что, насытившись, мы утешимся. Мы помогали, нам нравилось хлопотать вместе с ней. Итан и я работали в поле, а после мы все собирались на кухне. Нильс и Эстер приходили из школы немного раньше нас. Ловкие руки Бетти не без нашей помощи пекли пироги с мясом, готовили рагу с зелеными помидорами и чесноком. У нас в доме запахло семейным уютом, какого мы прежде не знали. Бетти казалось, что она возвращает нам утраченное тепло, но на самом деле такой заботы в нашей жизни еще не было. Мы не стали меньше горевать о маме – никто не мог ее заменить, – но пухленькая молоденькая Бетти с ее энергией радовала нас и согревала. У Бетти был жених, и она часто со счастливой улыбкой говорила о будущей свадьбе. Она и вздыхала, и смеялась чему-то своему, и нам ее разговоры очень нравились. А когда возвращался отец, наше оживление, наш интерес к свадьбе Бетти сразу становились чем-то неуместным и постыдным. Мы не то чтобы начинали смеяться тише, мы переставали смеяться вообще. Одна только Эстер заливалась смехом с той младенческой радостью, какую отняла у нее мамина смерть.

Поначалу отец был доволен, что Бетти взяла на себя дом – стряпню, уборку, стирку. Что с ней нам спокойнее. Он был доволен, увидев, что жизнь опять вошла в привычную колею. Но Бетти была не такой, как мама, радость жизни в ней так и кипела. Однажды мы с Итаном услышали, как она ссорится с отцом.

– Я тебе запрещаю видеться с этим мужчиной у меня в доме, – объявил отец презрительно и категорично.

– За этого мужчину я выхожу замуж, – возразила Бетти.

– Ты живешь у меня. Не желаешь подчиняться моим правилам, значит, обойдусь без твоих услуг.

Остального мы не разобрали, хотя старались изо всех сил. Голос отца звучал грозно, голос Бетти становился все более жалобным и умоляющим. Но она не хотела сдаваться, хотя мы чувствовали: ей страшно. До сих пор отец никогда не поднимал на нее руку, но Бетти догадывалась, что он способен и на побои. Если кто-то не следовал его правилам по доброй воле, он заставлял подчиняться через боль. Мне удалось расслышать его последнюю фразу перед тем, как я снова улегся в кровать:

– Твоя сестра умела с собой справляться! Да, умела.

Бетти прожила у нас еще несколько дней. По тому, как она на нас смотрела, сколько от нее было ласки, по ее глазам на мокром месте и тоскливым взглядам в окно, на равнину, мы догадались, что она от нас уедет. Даже Эстер догадалась и цеплялась, упрямо и отчаянно, за ее юбки.

Когда Бетти уехала, мы стали совсем сиротами. Даже больше, чем сразу после маминой смерти. Бетти иногда приезжала повидаться с нами, но такого, как раньше, уже не было. Она смущалась, стеснялась своего положения молодой жены, чувствовала себя виноватой из-за того, что нас оставила. Эстер забиралась к ней на колени, и глаза Бетти наполнялись слезами: она жалела девочку, которая росла без матери. Бетти никогда не оставалась у нас надолго, она боялась нашего отца и уходила задолго до ужина, оставив на столе в кухне яблочный пирог или кукурузное печенье – приношение с мольбой о нашем прощении.

Город у нас под ногами

Глядя на сжатые губы Стенсон, на ее запавшие щеки, я догадался, что мы уже близко к цели. Взгляд у Эб тоже изменился – нет, прежние жесткость и цепкость в нем остались, – но он как будто заострился. Когда мы проснулись, медвежат не было. Я расстроился. Сел на лошадь, все тело ломило, но вида я не подал. Каменистая дорога забирала наверх так круто, что ехали мы не быстро, а потом, когда вскарабкались на самую верхушку, увидели на той стороне у себя под ногами город. Здесь Эб сделала мне знак придержать лошадь, а со склона пустить ее свободно, так же как она свою – пусть разбираются как знают. Обе лошади с лоснящимися от пота боками, не спеша делали зигзаги между деревьями и лужайками, приноровляясь то к высокой траве, то к кустарнику. Я же выпрямился в седле и пожирал глазами полоски света, которые прошивали город там, внизу. Впервые в жизни я видел большой город. По-настоящему большой. Я родился на ферме, знал ферму и еще местечко Боди, куда мы иногда ездили – бывало, даже всей семьей. Несколько раз я ходил по улочкам Боди, их было мало, они были скучные. Город, который раскинулся внизу под нами, казался нарочно сделанным. Он выглядел как громадный макет. Там кипела жизнь – нетрудно догадаться, – хотя нам со склона люди казались не больше мышек. Наши лошади решили пощипать траву, и мы с Эб оказались рядом, сапог к сапогу, и вместе смотрели на долину. Бывают такие странные минуты, когда в словах вообще нет необходимости. А о своих вчерашних я очень даже сожалел. До нас доносился шум города – что-то вроде сиплого дыхания, едва различимого из-за дальнего расстояния. А вот дыхание наших лошадей, скрип зубов, мерно перетирающих траву, наоборот, слышались очень отчетливо, заполняли все пространство, вот и выходило, что говорить ни к чему. И все же Эб стоило что-нибудь сказать. Хоть полслова. Не просто же так она спешила в этот город. И эту необходимость мы оба чувствовали.

Я смотрел на город под ногами и думал об адресе на конверте. О нашей с ней первой стычке в лесу. Значит, Стенсон была как-то связана с этим городом, кто-то у нее здесь был, может, ее ждали какие-то люди. Ну наверняка же. Единственный город, где шериф, его помощники и все охотники за головами могли ее схватить, так она мне сказала. И вдруг я как последний дурак возгордился, что проник в ее тайну. В моей жизни теперь появился особый вкус. Если бы до моей встречи с Эб меня спросили, какой вкус у моей жизни, я бы не знал, что на это ответить, потому что вкус предполагает аппетит. Может быть, хорошенько подумав, я бы все-таки сказал, что у нее вкус земли и опилок, которые невольно попадают тебе в рот, когда падаешь навзничь. Вкус супа и крови, когда больно прикусываешь себе губу. Сейчас я чувствовал, как в моей груди разгорается восторг, но я не показывал его своей надсмотрщице, которая явно ничего особенного перед собой не видела и была занята проблемами, о которых я понятия не имел. Стенсон тревожилась, я это чувствовал, хотя выглядела совершенно спокойной. То есть, я хочу сказать, ее поведение никак не изменилось, а вот молчание стало совсем другим. Эб Стенсон была, прямо скажем, немногословна, а мне очень хотелось разобраться в ней, и я стал по-особому к ней внимателен и чуток и получил ключ к ее молчанию. Может, так, не знаю. В общем, обращенный к долине профиль, пульсирующая на шее вена – все это говорило о беспокойстве. Мелочи? Ну да, конечно. Но я и тогда уже любил мелочи, они мне всегда казались важными.

Мы могли простоять так очень долго, там было тихо, и мы прямо застыли в предвкушении… Может, мы и простояли долго, теперь я точно не помню. У меня осталась особая память об этой минуте, четкая, но как если бы время замедлилось. Что-то перещелкнуло, изменилось, хотя и без всяких слов. Наверное, разные мелочи сложились одна к другой, вот всё и сдвинулось. Мелочи, а потом еще и медведица. И то, как я вчера плакал, тоже имело значение. Слезами я как будто попрощался со своей прошлой жизнью – той, что была до знакомства с Эбигейл Стенсон, со множеством разных бед, без которых в новой жизни никак. И вот теперь мы с ней двигались прямиком к этим бедам, но ни она, ни я о них всерьез не помышляли.

Эб повернулась ко мне.

– Здесь я кое-кого знаю. Есть люди, с которыми надо повидаться.

Я, конечно, не мог предвидеть, что нас с ней ждет, но точно ничего хорошего – тут и гадать нечего. Чему быть, того не миновать. И мне захотелось сказать Эб, что нас с ней двое. Но кем я был для нее? Заложником, и только. Но в то же время не сомневался: Стенсон чувствует это мое новое состояние, новую тягу. Как бы там ни было, а у нас сложился вроде как союз. Что-то ждало Эб в этой долине, что-то требовало всех ее сил. И неважно, что я там говорил вчера, – все мои силы были в ее распоряжении.

Дженни и Перл

– Закрой рот, Гарет, – прошептала мне Эб, и на лице у нее появилась почти улыбка.

Я же чувствовал себя круглым дураком и тупо ухмылялся.

– Красавица, да?

Я кивнул, но ничего не сказал. В голове вертелись тысячи комплиментов, один глупее другого.

– Пошли, она уже заканчивает, я тебя познакомлю.

Мы проехали немалую часть города, а потом остановили лошадей перед огромнейшим зданием, салуном во много этажей – гостиницей и одновременно борделем, судя по тому, что я увидел. Город кишел людьми, и салун тоже не пустовал. Никакого сравнения с обтерханным заведением Макферсона. Эб доверила лошадей парнишке не старше меня, а потом проторила себе путь к стойке через толпу ковбоев. Я шел за ней следом, стараясь пошире развернуть плечи. С кружками пива в руках мы протолкались к сцене и стали смотреть на танцующую девушку.

Она выгибалась, крутила бедрами, так и разжигала мужиков своим танцем – в этом и смысл. Но в этой танцовщице было гораздо больше, чем эти мужланы способны были понять. Она танцевала на слабо освещенной сцене с навощенным полом. Каждый в толпе пялился на нее без устали, они просто ели ее глазами. Но, пока она двигалась, все ее тело говорило совсем о другом, чем танец. Никого она не звала. Никому не подчинялась, несмотря на жадные взгляды зрителей. Никому не принадлежала, несмотря на свои движения. Кожа ее впитывала свет и золотилась, вихрь кружев вокруг бедер сводил с ума. И меня тоже.

Я стоял и не двигался. Я как будто впервые увидел женщину. Звучит странно, а может, и непонятно. Я же видел много женщин. Фермерш. И прихожанок. Часто они и были фермершами да прихожанками. И всегда ходили одетыми.

Когда пианист перестал играть, Дженни спустилась в зал, улыбающаяся, соблазняющая, с той улыбкой ни для кого, которая иногда появляется у женщин и которую так и тянет стереть у них с лица.

Дженни направилась к стойке, но Стенсон преградила ей путь и взяла ее за руку, запросто. Мне бы тоже так хотелось, очень. Дженни смотрела на Эб и улыбалась уголком губ. Было заметно, что она ей рада, но не очень-то хочет это показывать.

– Так ты вернулась? – сказала Дженни, не то спрашивая, не то утверждая.

– Проездом, – буркнула Эб.

Они стояли неподвижно и смотрели друг на друга. То ли поединок, то ли объятие без рук.

– Я с собой кое-что привезла. Теперь ты можешь бросить свое дерьмовое ремесло.

– Кто сказал, что я хочу его бросить?

– Дженни…

– Кто сказал, что мне нужна твоя помощь?

– Уж я-то такого точно не говорила.

– Пока не доказано обратное, помощь скорее нужна тебе.

Стенсон погладила ее по щеке.

– А ты не изменилась. Ласкова, как пума в горах. Или как дикобраз, я еще не решила.

– Я как пума.

– Нет, больше похожа на дикобраза.

– Поганка.

– Шлюха.

– Это моя работа, Эб, так что тебе меня не обидеть.

Обе тихонько рассмеялись – Дженни звонче, Стенсон глуше и сдержанней. Потом они все-таки обнялись, прижались друг к другу и все продолжали смеяться.

– Я тебе рада.

– И я тебе.

– Что это за паренек, с которым ты вернулась?

– Если кто спросит, скажешь, что понятия не имеешь.

С ослепительной улыбкой Дженни оторвалась от Эб и протянула мне руку.

– Дженни.

– Гарет, – поспешно назвался я.

Но у меня в голосе не появилось мужской весомости, хотя я надеялся. Зато руку я ей пожал крепко.

– Пошли отсюда, здесь слишком много народу.

Дженни снова направилась к сцене, и я последовал за ней следом. Эб погасила сигарету о каблук и пошла с нами. Сбоку от сцены за бархатной зеленой занавеской оказалась дверь в комнату, куда и привела нас Дженни. В комнате с десяток полуголых девиц красились перед зеркалами, болтали, курили, причесывались. Несколько мужчин сидели в креслах с вышитыми подлокотниками и выпивали, они тоже курили и перебрасывались шутками с девушками. Здесь тоже веселились, но не так шумно, как по ту сторону бархатной занавески. Когда мы вошли, одна из девушек сидела на коленях у мужчины в кресле и дергала его за усы, а он глуповато посмеивался и гладил ее по спине. Казалось, что я вступаю в запретный мир, в прихожую преисподней, куда меня немедленно отправят за то, что я смею смотреть на голые ноги, животы и плечи, гибкие и округлые. И еще мне показалось, что я как будто и не против попасть в ад.

Как только мы вошли, послышались удивленные и радостные восклицания, и полуголые девушки кинулись здороваться и обнимать Эб. В грязных джинсах и затертой клетчатой рубахе она выглядела среди них странно. Мужчины начали к ней приглядываться, но не как к добыче, а скорее как к сопернице. Мне стало за Эб неспокойно, а ей хоть бы что. Она здоровалась с девушками как с давними подружками и каждой говорила что-то приятное. Дженни подошла к Эб и утянула ее за рукав в дальний угол комнаты, положив конец общему оживлению.

– Она играет во дворе за кухней. Иди к ней, Эб. Она так тебе обрадуется.

В пыли за домом сидела маленькая девчушка. Около нее раздавалось жужжанье, и она время от времени вскрикивала, видимо, от радости. Закусив губу, она наслаждалась представлением живого театра: богомол не спеша, обстоятельно закусывал своим членистоногим собратом. Эб застыла на пороге. Покачивалась на каблуках взад-вперед, сунув большие пальцы за пояс. Прядь волос упала ей на глаза. Солнце золотило маленькую девочку, а вот Эб, похоже, хотелось выпить воды и посидеть в тени. Она сглатывала слюну, как будто в пустыне, потом опустилась на ступеньку и достала из кармана сигарету. Я отступил обратно в дом, сделался невидимкой. Понимал, что я тут лишний, но так хотелось посмотреть, что будет дальше. Любопытство было сильнее меня, и потом я не знал, куда себя деть, вот и ходил за Эб как тень. В общем, я встал за занавесками. Они были слегка раздвинуты, открывая передо мной сцену, и я, непрошеный и нежеланный зритель, наблюдал за необычайной встречей.

Теперь девчушка рисовала пальцем в пыли, обводя насекомых по кругу. Она явно делала это ради ощущений, а не чтобы изображать какие-то фигуры. Богомолы ее уже не интересовали, она танцевала в пыли руками. На вид девчушке было лет пять. А может, шесть. Эб не шевелилась, сидела и курила. Одна нога на земле, вторая на ступеньке, колено приподнято. Девочка то ли услышала, как скрипнул сапог, то ли почувствовала, что она тут не одна: внезапно подняла голову, прищурилась и вытерла руки о юбку. И мигом просияла, подскочила и неуклюже ринулась к Стенсон. Эб даже не шевельнулась. Девчонка обняла ее, а Эб так и сидела с сигаретой в руке.

Потом она что-то ответила девочке. Потрепала ее по голове точно собачонку. А сама смотрела куда-то вдаль, грустно и безнадежно.

А я за занавесками обливался потом, вонзив ногти себе в ладонь.

Страшнее заборов

– Ты можешь переспать со мной. Или поколотить. Если заплатишь, хозяин возражать не будет. Переспать совсем недорого. Битье обойдется дороже.

Если у меня и было какое-то желание, оно разом пропало. Не знаю, может, Дженни ждала другого эффекта. Я проводил ее в комнату на втором этаже, толком не зная, что мне можно, а чего нельзя. До этого я все смотрел, смотрел, как она сидит за стойкой, выгнув спину, и вдруг она поднялась, взяла меня за руку и повела в комнату. И теперь, усевшись на розовое покрывало, выясняла, чего я от нее хочу.

– С чего это ты мне говоришь такое?

Дженни вздохнула, как будто растрогалась, а я еще больше запутался.

– Садись сюда. – Дженни похлопала рукой рядом с собой по покрывалу. – Цена мужской жизни – памятник на могиле. Женская стоит дешевле. А уж шлюхи…

– Почему кому-то можно тебя бить? То есть почему им хочется драться…

– Понимаешь, – Дженни пустилась в объяснение, глядя на свои коленки, – многие, кто сюда приходит, проиграли все, что у них было: золото, семью, войну. Для некоторых поколотить женщину все равно что вернуть себе власть над жизнью. Ты скажешь, что многие бьют женщин просто так, без всяких денег. И такое бывает. А вот у нас за это приходится платить. Ну и потом, некоторых битье заводит.

– Ты это всем клиентам рассказываешь?

Дженни рассмеялась, но как-то смущенно.

– Не всем, вовсе нет. У тебя вид такой… непривычный. Ты уважительный. А у нас такое редко встречается.

– Не больно-то смахивает на похвалу.

Дженни пристально на меня посмотрела.

– Ты уважительный, но не трус. Ну что, будешь клиентом?

Меня обдало жаром, и я понял, что покраснел. Дженни было примерно столько же лет, сколько мне, но я почувствовал, что жизнь она знает гораздо лучше. Дело было в ее женской опытности. Рядом с ней я чувствовал себя чурбан чурбаном. Мы сидели рядышком на линялом покрывале, как оробевшие любовники, и я понял, что у каждого из нас были свои темные кладовые. Ее мечты истаяли на полу полутемной сцены и в комнатах с придурковатыми мужчинами. В глубине ее глаз застыла бездна, и никакой хохот не мог ее заполнить. Я невольно спросил себя: от чего же она спаслась в этом заведении?

– Не забивай себе голову, Гарет. Что меня нужно спасать или еще какие-нибудь глупости. Быть шлюхой не самое лучшее, согласна, но у меня такая работа, и она дает мне возможность танцевать.

Дженни повертела кольцо на пальце и натянула на коленки юбку – движение скромницы, оно меня удивило.

– А ты как здесь оказался, Гарет? С чего ты вдруг вместе с Эбигейл?

– Для тебя это что, проблема?

– Нет, я просто удивилась. Хочу понять.

– Что понять?

– Стенсон одиночка. Я давно ее знаю, понимаешь? И вдруг она приезжает с тобой. Интересно, в чем тут дело.

Я пожал плечами. Даже если бы я захотел ответить, то не знал бы, что сказать. Потому что и сам уже не понимал, почему остаюсь со Стенсон. Не нашел слов, чтобы объяснить это самому себе. Эб больше не следила за мной не спуская глаз, и я чувствовал: вздумай я и правда сбежать, вполне мог бы это сделать.

– А ты сама с каких пор ее знаешь?

Дженни улеглась на кровать и свернулась как котенок. Каждое ее небрежное движение было таким точным, будто она заранее его продумала. Хотелось ее погладить, но я держался. Не миновать мне преисподней, если я дотронусь до шлюхи. Но главное, я просто помирал от смущения.

– Давно. И я забочусь о ее дочке.

– Перл?

– Да, о ее дочке. Это длинная история.

– Расскажешь?

– А что тебя интересует?

– Как давно вы знакомы?

Дженни уставилась в стену, улыбалась без всякой радости и размышляла. Наверное, моя уважительность так на нее действовала, что она не могла не ответить.

– Еще с поезда.

– Поезда?

– Да, поезда с ребятишками. С сиротами. Слышал о таком?

Я кивнул.

– Сюда много сирот привезли. Из Нью-Йорка. Хватали на улицах, собирали по приютам. Сотни.

– А зачем?

– Чтобы населить здешние места, раздать в семьи, работать. Бесплатные работники. Ну а для нас новый шанс, новая жизнь.

Я не почувствовал иронии в ее словах. Скорее грусть, сожаление. Я ждал продолжения. Хотел услышать всю историю.

– Эбигейл стала мне помогать. Когда она вошла в вагон, я решила, что это мальчишка. Острижена коротко, и одежда… В общем, такая же, как сейчас. То есть почти. Ее тогда привели двое полицейских и посадили на скамейку возле меня. Она плюнула им под ноги и сразу заслонила лицо рукой. Защищалась от оплеухи, но ей все равно досталось.

Дженни коротко рассмеялась, а я затаил дыхание.

– Эб была вся в царапинах и синяках. Маленький боевитый зверек, хоть сейчас в драку. Даже не кошка, скорее крыса. Я тогда ужас как тосковала. Нас с братом разлучили. Он старше меня, здоровый, крепкий. Его увезли на другом поезде, в Миннесоту, их там ждали лесорубы.

– Ты с ним потом увиделась?

– Нет. Иногда мы пишем друг другу.

Дженни замолчала. Мне очень нравилось, как шуршит ее шелковая юбка. Не терпелось узнать, что там дальше, но в дверь громко постучали. Мы оба вздрогнули. Дженни схватила меня за руку и очень крепко сжала.

– Кто это может быть?

– Открой, Дженни, это Эб. Я знаю, ты у себя.

Дженни упала на спину и раскинула руки, как будто враз изнемогла, девчонка и девчонка, что с нее взять. Я встал и пошел к двери, ну не сложился разговор, ничего не поделать.

Прислонившись к косяку, Эб смотрела так, будто не знала, кто я такой. Что-то пробормотала и оттолкнула меня, чтобы войти. Дыхание у нее было прямо огненное, только поднеси динамитную шашку – мигом рванет. Она встала у постели, на которой лежала Дженни.

– Почему ты не хочешь денег?

– А зачем они мне?

– Купишь ферму, скотину.

– И что мне делать на ферме со скотиной?!

Дженни привстала на кровати. Разъярилась так, что от нее чуть ли не искры летели.

– Я люблю фермы и скотину так же горячо, как и ты! Хватит того, что я вожусь с твоей дочкой!

– Сравнила, тоже мне. Ферму мы могли бы купить на двоих.

Голос у Эб был тихий, можно даже сказать, просительный.

– Да ты и дня не проживешь на этой ферме! Что я тебя, не знаю? И буду я сидеть с Перл одна в каком-то медвежьем углу! Ты этого для меня хочешь, Эб? Этого? Мне семнадцать, Эб, и у меня наконец-то появились друзья. Да, друзья и своя жизнь! А ты все никак не осядешь и не угомонишься. За этими деньгами наверняка кто-то приедет. За ними и за тобой. Мы сильно рискуем из-за твоего приезда. И я, и твоя дочь!

– Я это делала для нее.

– Нет, ты делала это для себя! Ты же на месте усидеть не можешь. Обязанности – ненавидишь. Мы уже пожили с тобой на ферме, хватит. Напомнить, что ты сделала с придурком Кроу, когда он не давал тебе увезти меня в город? Ты не забыла про этот день?

– Они плохо с тобой обращались.

– Ты выбила Дэниелу Кроу зуб. А глаз у него как закрылся, так больше и не открывался. Живет теперь кривым.

– Я чудовище, да? – разбитым голосом спросила Стенсон.

Никогда еще я не видел ее такой слабой. Она топталась на месте, ломала пальцы. Я онемел, даже представить себе не мог, что кто-то смеет так говорить с Эб Стенсон. Дженни вздохнула.

– Послушай, Эб, ты сорвешься с любого места, где тебе померещится забор. Это не чудовищно, но ты не можешь требовать, чтобы я неслась вместе с тобой.

– Я и не требую, я прошу тебя взять деньги, вот и всё.

– А я не хочу этих денег. Я на себя зарабатываю и живу здесь.

– Ты работаешь шлюхой и называешь это жизнью.

– Я не ты.

– Ты боишься?

– Да, боюсь. Это не твои деньги. Бог знает, что ты натворила, чтобы их заиметь.

– Я…

– Не знаю и знать не хочу, ни в коем случае. Но уверена, люди захотят вернуть себе свои деньги. А я, какой бы дуростью тебе это ни казалось, своей шкурой дорожу, хоть за нее и недорого дадут. Скажи мне правду: тебя ищут?

Стенсон не ответила.

– Ну ты и дрянь! Подвергать свою дочь опасности! Ты подставляешь нас обеих.

– Я хочу, чтобы Перл повезло больше, чем мне. Эти деньги для нее. И для тебя. Чтобы ты могла сделать с ними что захочешь и хорошенько о ней заботиться.

– А почему бы тебе самой не заботиться о ней, Эб? А? Скажи мне почему?

Лицо у Эб как-то съежилось, будто его кто-то скомкал изнутри. Она с силой затянулась сигаретой – наверное, все горло себе обожгла. Мне хотелось раствориться в воздухе. Похоже, я слишком много услышал.

– Я не могу, Дженни. Мы с тобой уже говорили.

– Почему бы не поговорить еще раз?

– Не могу. Не создана я для этого.

– Для чего для этого? Для чего не создана?

– Заниматься детьми.

– Мной же занималась.

– Ты – совсем другое, у нас разница всего в пять лет. Я тебе не мать. И еще…

– Что еще?

– Ничего. Нечего тут говорить. Не для меня это дело, и всё.

– Значит, ты создана вечно бегать и прятаться? Чувствовать, как жизнь висит на волоске? Разве это не страшнее заборов, Эб?

– Нет, не страшнее.

Может, и дикая, может, и зверюга, но уже загнанная в угол. Норовистая, брыкливая, упрямая как ослица.

– Нет, сейчас за мной не гонятся, я уверена.

Эб повернулась ко мне, ища подтверждения. Я через силу ей улыбнулся и развел руками. А что еще оставалось?

– Я хочу сказать тебе одну вещь, Эбигейл Стенсон, – сказала Дженни и ткнула ей в грудь пальцем. – Я, возможно, боюсь, но не так, как ты.

Глаза у Эб были по-пьяному мутные. Она опустила голову низко-низко, переступала с пятки на носок – лишь бы не сорваться, лишь бы вконец не раскиснуть. Встречи с Перл давались ей тяжко, и она изо всех сил старалась держаться. А мне хотелось, чтобы она оставалась жесткой, а если надо – то и жестокой. Эб была уязвима, это неожиданное открытие показалось мне невыносимым. Я разозлился на Дженни за то, что она так достала Эб, я хотел, чтобы Эбигейл Стенсон выпрямилась и облаяла ее, взялась за ствол, восстановила порядок, показала, кто тут главный.

Но вообще-то Стенсон и не думала сдаваться. Она выдержала взгляд Дженни и снова кивнула.

– Я скоро уеду. Как только уеду, вы будете в безопасности.

– Все поняла правильно, езжай немедленно.

Приговор Дженни, ее горькая усмешка подействовали на Эб отрезвляюще, и она разом выпрямилась. Произошло это в долю секунды, последняя фраза была лишней. Лицо у Эб стало каменным, а голос железным, и она произнесла:

– А теперь ты заткнешь рот и выслушаешь меня внимательно. Да, я уеду. Но не потому, что у меня нет выхода, а потому, что мне так хочется. Потому, что никто не может мне помешать. И ты – не больше, чем кто-то другой. Послушать тебя, если я остаюсь, то вы обе в опасности. А если уезжаю, значит, бегу. Что так, что этак, ты меня упрекаешь.

Разозлившись, Эб раскалялась добела. Даже вусмерть пьяная она была сильнее всех, и ее сила успокаивала меня, как малого ребенка. Дженни насупилась и молчала.

– Ты упрекаешь меня, Дженни, за то, что я такая, какая есть. Я тебя люблю, но хаять себя я не позволю. Никому не позволю действовать мне на нервы.

Эб бросила окурок на пол и раздавила носком сапога, не сводя взгляда с Дженни – и та в конце концов сдалась и опустила глаза. Эб резко распахнула дверь и обнаружила трех девиц, они стояли там и подслушивали. Все три разом отпрыгнули, заскрипев корсетами и захихикав от смущения, и прыснули во все стороны, как таракашки от света лампы. Эб схватила одну из них за руку, пока та не успела еще убежать, и шепнула ей несколько слов, уткнувшись в шею. Речь шла о бурбоне и припрятанных бутылках. Девица снова засмеялась, но на этот раз без всякого смущенья. У нее в шиньон были воткнуты длинные перья серого павлина, они изгибались и доставали ей до висков. Она сплела пальцы с пальцами Стенсон и потащила ее в другой конец коридора.

Дженни как упала на кровать, так и осталась лежать, она была в ярости. Хотелось ее утешить. Я подошел, ласково положил ладонь на ее голую руку – и вздрогнул от прикосновения к нежной коже.

– Проваливай, Гарет, – прошипела она сквозь зубы, словно все, что тут произошло, случилось по моей вине.

Дженни увидела, до чего я расстроился, а она совсем не была злой и поэтому постаралась улыбнуться, словно извиняясь, прошептала «до завтра» и подтолкнула меня к двери.

В эту ночь мы с Дженни ничего не делали. Ничего недозволенного. Как ни мечтал, я не погладил ее под юбкой, даже не заглянул туда, чего у меня не было ни с одной девушкой или женщиной. Когда Дженни проводила меня до двери и сказала, что увидимся завтра, в ее походке не было ничего манящего. С усталыми глазами, босая, без этих своих туфель на каблуках она сделалась обычной девчонкой, стала как-то ближе и как будто не требовала от меня особой отваги. Когда я брел по коридору к своей комнате, у меня, несмотря на всю потерянность, возникло восхитительное чувство: теперь мы заодно.

Я вошел к себе и понял, что у меня впервые в жизни есть комната. Только для меня одного. Моя! Ну и пусть она в гостинице, так даже лучше. На ферме мы с братьями и сестрой спали в одной комнате, ни о каком уединении не было и речи. Страдали мы без него или нет, не знаю, но лично мне и в голову не приходило, что может быть иначе. До сегодняшнего дня, до этой комнаты с желтыми половицами. Я обошел в ней все углы, постоял в каждом, словно приручая ее, изучая пространство, его рельеф, свет и тень. И вот тут-то под лампой с зеленым тканевым абажуром я увидел его! Священное Писание! Оно показалось мне живым существом. Сердце забилось быстро-быстро, словно спящий большой глаз вдруг открылся и уставился на меня. Я застыл возле оконной занавески, стараясь унять расходившееся сердце и дышать ровнее, и чувствовал, что внутри меня как будто что-то распахнулось. Я уехал из дома всего четыре дня назад, но уже знал, что никогда туда не вернусь. Принял это как данность, которая вызывала у меня боль и делала счастливым одновременно. Я чувствовал, что мне очень даже по душе ничейность гостиничных комнат – отныне и навсегда они будут для меня пристанищем. И подивился этой мысли, такой простой и ясной.

Я заснул, не прикоснувшись к Библии. Даже не пришлось прятать ее под кровать, чтобы она была от меня подальше.

Ради одного поцелуя

Дженни взяла меня за руку. И потянула к дороге, которая, похоже, вела к блестевшей вдали реке. Перл, вооружившись палкой чуть ли не с себя ростом, молча шагала впереди. Вот уже несколько дней я мотался между загоном с лошадьми, вокзалом и салуном в надежде встретить Дженни и с удовольствием бездельничал. А сегодня утром она сама меня разыскала и предложила прогуляться. И хотя Перл была рядом, я все равно представлял себе всякое.

– Расскажешь, как вы с Эб оказались в здешних местах?

– Я тебе уже рассказывала.

– Нет, я хочу знать с самого начала, во всех подробностях.

Юбка на Дженни была длиннее, чем кружева там, в салуне, да и сама она была другая. Мне хотелось вернуться к разговору, который прервался в тот вечер. Теперь я чувствовал себя куда лучше, и во мне было гораздо больше внимания и любопытства к ее истории, которая одновременно была и историей Эб Стенсон.

– А ты как сюда попал?

– Вот это неинтересно.

Со странным выражением лица Дженни покачала головой – похоже, я огорчил ее своим ответом. Но она и сама любила поболтать, так что ей ничего не стоило снова заговорить, тем более о себе. Как все словоохотливые люди, она любила делиться житейским опытом. Дженни становилась настоящей актрисой, когда забывала, что ей надо играть.

– Я тебе рассказывала о Нью-Йорке.

– А что было до этого?

– По правде сказать, Гарет, я ничего не помню, что было до поезда. Мне было столько же, сколько сейчас Перл. Я даже своего брата почти не помню. Просто знаю, что он есть, но представить себе, как он выглядит, не могу. Однажды он прислал мне фотографию, снялся в лесу вместе с другими лесорубами. Все они, знаешь, стоят, скрестив руки на груди, такие довольные и гордые, но я так и не смогла узнать, кто из них мой брат.

– И где же остановился ваш поезд?

– В Вайоминге, неподалеку отсюда. Два-три дня пути, не больше. Пока мы ехали, я не отходила от Эбигейл. Ничего другого я не запомнила. И еще то, что нас обеих, ее и меня, поместили в одну семью.

Извилистая дорога привела нас к пологому спуску, ведущему прямо к речному берегу. Перл, вскрикнув от радости, подбежала к воде и стала бить по ней палкой. Вода оказалась до того прозрачной, что видны были рыбы, они страшно перепугались и брызнули во все стороны серебристыми искорками. Я хотел было помочь Дженни спуститься по склону, который вел к каменистой отмели, но она в моей помощи не нуждалась. Около воды она села на траву, сняла туфли и поставила босые ноги на камешки. Темные кудряшки падали ей на лоб и сзади на шею. Кожа слегка поблескивала от пота, и мне захотелось слизнуть с нее соль. Эта мысль меня удивила и взволновала.

– В первой семье меня полюбили, но они не могли справиться с Эбигейл, уж очень она упрямая и неуживчивая, – продолжила Дженни. – Их бесило, что она никогда не опускала перед ними взгляда. Помню, мать говорила своим приятельницам: «Она непослушная, таких детей надо пороть, раз они не знают своего места».

– Ага, я все понял.

– Что ты понял?

– Понял, что в этой семье вы надолго не задержались, вот что.

– Именно. Меня они одевали как куколку, а я делала все, чтобы быть такой, какой они хотели. Дура набитая. Права была Стенсон. Невозможно стать такой, чтобы угодить всем. Ну, во всяком случае, невозможно долго стараться.

Меня завораживал профиль Дженни, и ее рассказ тоже. Дженни легонько покачала головой, и мне захотелось поцеловать ее печальную улыбку. Она повернулась ко мне и сказала вдруг с неожиданной горячностью:

– Если я злюсь на Эб, то только потому, что она все время слишком рискует. Но не думай, я не считаю, что она неправа. Если у тебя нет места, надо его добиваться, а не жаться в углу вечной скромницей, как будто за то, что ты живешь, надо еще и прощенья просить.

– Понимаю.

На самом деле я только-только начинал что-то понимать, но и этой малости мне хватило, чтобы согласиться с Дженни. Я сразу подумал о маме. О сестре. Конечно, началось все с Эб. А теперь вот и Дженни продолжила.

Перл зашла в воду, она старалась держать равновесие на скользких камнях, покрытых тонким слоем мха.

Всего несколько дней, а вся моя жизнь перевернулась. Еще неделю тому назад я гнул спину, сгребал сено, механически делал каждодневные дела и ни о чем не думал, а теперь живу ожиданием своих преследователей, любуюсь манерой Дженни запрокидывать назад голову, любуюсь силой, которая таится в ее плечах и шее, постоянно чувствую яростное присутствие Стенсон, ее прошлого, ее легенды. Жизнь взялась за меня, качает туда-сюда, переполняя то ужасом, то восторгом, но я, как стерня после серпа, я живой. Малышка Перл тоже мне не безразлична – ее детское одиночество, интерес к любым животным. У меня он тоже есть. Вчера она подошла к нашим лошадям, и глаза у нее прямо засияли. В ближайшие дни обязательно ее покатаю.

– Во второй семье, которая нас приняла, было трое сыновей. Два мерзких обалдуя и дурачок. Обалдуи сваливали на дурачка все свои пакости, и отец его бил. Мать делала вид, что ничего не видит, но очень часто плакала.

– А вы?

– Поначалу присматривались. Старались, чтобы нас не замечали. Мать держала нас при себе для всяких домашних работ – стряпни, шитья, уборки, но Эб домашние хлопоты быстро прискучили. Она здорово ладит с лошадьми, и отец поручил ей конюшню. В общем-то, все шло неплохо…

– Но?

– Но возникла проблема. Оба обалдуя, и старший, и помладше, захотели…

Дженни прикусила губу и замолчала. Странное дело: то она говорила всякое без малейшего стеснения, а тут вдруг застеснялась. Можно подумать, ее поведение зависело от одежды.

– Изнасиловать тебя?

– Не меня, Эб.

– И… получилось?

– Нет. Они на нее набросились, но она и тогда уже была сильная. Она отбивалась, им здорово досталось, но их-то было двое, и без помощи третьего брата она бы не справилась. Они были в риге, дурачок услышал ее крики и прибежал на помощь. Он вмешался, Эб убежала, а эти два подонка так его отметелили, что он умер. После такого, понятное дело, мы оттуда уехали.

– А третья семья?

– Третья? Это были Кроу, мы жили у них на ферме. Тяжело было. Без насилия, как во второй семье, но и свободы никакой. Там был младенец. Мы не имели права к нему приближаться. Мать считала нас чем-то вроде собак. Когда Эб ударила Дэниела Кроу, ее посадили под замок на много-много дней. И она перестала говорить. Вообще. Я услышала ее голос, только когда мы от них сбежали. Она тогда уже познакомилась с Сэмом, мы исчезли и выжили только благодаря ему.

– Сэму?

– Да, золотоискателю.

Я вспомнил лысого Макферсона, в салуне которого мы останавливались и возле которого Эб буквально втоптала в грязь Джефферсона. Старик тогда рассказывал про золотоискателя, пуму и золотые шпоры.

Перл вскрикнула, и мы разом повернули к ней головы. Она забралась на торчащий из воды камень.

Я смотрел на Перл, на то, как она размахивает руками, стараясь удержать равновесие, а Дженни вдруг приблизила свое лицо к моему и поцеловала меня в губы. Очень нежно поцеловала, и я тоже ее поцеловал, глубоко и влажно, потому что мечтал об этом. Дженни погладила меня по лицу, и пальцы ее набрели на шрам. Я весь подобрался, но Дженни – она ничего, она просто провела по нему пальцем, по борозде на моей коже и сказала:

– Ты мне нравишься, Гарет.

Да, так она и сказала.

Потом подобрала юбки, поднялась и помахала Перл, чтобы она шла к нам. Крикнула, что пора домой.

* * *

Я с младенчества храню отметину в память о щипцах, которыми меня извлекли из материнского чрева. Шрам в шесть сантиметров от левого виска к щеке. Этот шрам изменил мою улыбку. Он повлиял на меня и во многом другом. Из-за него я выслушал немало тупых мерзких шуток, получил кучу столь же дружелюбных прозвищ и, подрастая, привык считать себя уродом. Отцу мой шрам не нравился. Случись ему остановить на мне взгляд за столом или когда я читал перед едой псалом, он брезгливо кривил губы. А я поначалу чувствовал себя неуверенно, читая псалмы, и запинался точно так же, как мой брат Итан. До чего же красноречиво смотрел на меня тогда отец. Маме шрам тоже очень не нравился, но у нее взгляд становился виноватым, как будто она была причиной моей беды. Заговорил я очень поздно. Но не потому, что чего-то не понимал, – меня пугало общение, сближение. Я всего боялся.

Мне было девять лет, когда один сезонный рабочий притащил мне щенка. Желто-рыжего, неведомой породы – а точнее, беспородного. Скорее всего, он был из едва прирученных диких псов. Игривый такой, явно готовый разбавить своей щенячьей дружбой беспросветность моего детства. Идея со щенком была потрясающей, но я до сих пор себя спрашиваю, почему вдруг отец такое допустил? Во всяком случае, я помню о своей радости – наверное, впервые настоящей и глубокой, – когда отец согласился, чтобы щенок был моим. Я с ним не расставался, всюду таскал за собой, учил чему только мог: чтобы помогал мне гнать кабанов на охоте, сторожил со мной дом, охранял меня, искал пропавшие вещи, уничтожал грызунов – страшно гордый, он иногда притаскивал окровавленную мышь, к ужасу сестренки. С этой собакой, рыжей, замечательной, лучшей на свете, жизнь открылась мне совершенно по-новому, словно ореховая скорлупка наконец разбилась. Страха во мне стало гораздо меньше. Когда рядом со мной был мой пес, я говорил, смеялся, даже задирался. Невозможно сказать, сколько раз, утыкаясь в его рыжую шерстку, я лечил обиду, горечь и боль от пинков и оплеух. Я позволял ему облизывать мне лицо, когда я плакал. Ему одному было плевать, есть у меня шрам или нет. Мы с ним оба были уродцами. Я назвал его Сахарок.

И вот однажды – у меня до сих пор сводит все внутри, стоит об этом вспомнить, – на Сахарка напала свора бродячих собак, полукойотов, и один из них был бешеным. Мне запретили подходить к Сахарку. Он сидел во дворе на привязи, я смотрел на него издали, и признаки не заставили себя ждать: он стал злобным и яростным, готов был загрызть любого, кто к нему приближался, пил и не мог напиться, из пасти шла пена. Глаза Сахарка остекленели, и он перестал нас узнавать. У него изменился голос, стал глухим и хриплым. От того, что мой Сахарок превращался в чудовище, у меня разрывалось сердце. Я понимал, что он обречен.

Еще через сутки за мной пришел отец. В руке он держал винтовку и сделал знак идти за ним. Я той ночью почти не сомкнул глаз. Занимался свет, мама в кухне уже принялась за работу. Итан, Нильс и Эстер еще спали. Я плелся за отцом следом, шагая еле-еле. И сегодня помню его твердую поступь, его тяжелый взгляд. Помню мокрую траву, она холодила щиколотки. Помню влажный запах земли, когда сапог отца грузно вдавливался в нее. Даже помню тонкие птичьи голоса. Птицы встречали зарю, слишком нежную, слишком розовую, слишком воздушную для меня – еле перебиравшего ногами, с опущенной головой. Глаза у меня опухли без сна, я чувствовал в них резь, меня начало подташнивать, когда я услышал злобное ворчание моего рыжего друга, оно звучало предательски. Мы подошли ближе, отец зарядил ружье. Потом он протянул его мне. «Твоя собака», – сказал он. Я понимал, почему я должен убить свою собаку, да, это я понимал. Нужно было положить конец страданиям Сахарка, смерть была актом милосердия, а не жестокости. Я понимал, но не мог. Убить самое близкое мне существо, чей запах успокаивал меня скорее, чем материнские руки. Испытание было мне не по силам. Я оказался малодушным. Отец уничижительно смотрел на меня – долго смотрел, чтобы его презрение проникло в каждую мою клеточку, – а потом вскинул карабин к плечу. Я закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Сахарок оскалился в последний раз. Шерсть стояла дыбом, на загривке образовался бугор, как раз там, где я так часто трепал его и гладил. Отец выстрелил. Я зажал руками уши, чтобы защитить себя от оглушительного грохота. С силой зажмурился, чтобы слезы не вытекли. «Следил бы за ним получше, такого бы не случилось», – сказал отец. Мне было одиннадцать лет.

Дочь налет…

Чернявый мальчуган сделал вид, что целится в Перл.

– Ложись! Быстро!

– Нет! Это я в тебя стреляю. Ты же охранник в банке!

Мальчуган сплюнул.

– Она права, Джо, – крикнул другой паренек, до того перепачканный в земле, что можно было принять его за индейца.

– Ты так думаешь? А с чего бы?

– Кому, как не ей, быть налетчиком?

– А я не хочу быть охранником, охранник – это скукота.

Пятеро ребятишек играли в ограбление. У паренька, не пожелавшего стать охранником, были оленьи глаза и львиная грива. Штаны грязные, а кожа на плечах гладкая, как у младенца. Плевался он, как старик-техасец, но плевки нисколько не портили его красоты и природного изящества. Вторая девчушка, босая, как и трое других в этой компании, но с уложенными короной вокруг головы косами, не сводила с красавца глаз.

– Тогда ты будешь шерифом, а я твоим помощником.

– Не хочу девчонку в помощники. Я шериф, Перл, и я тебя арестую, – объявил он, повернувшись к мелкой Стенсон.

– Никто не сможет меня арестовать! – крикнула девчушка и улыбнулась, напомнив свою мать.

Та никогда не улыбалась от уха до уха, улыбка только слегка обозначалась на краешке рта и задерживалась там ненадолго.

Я посматривал на ребятишек, опираясь на ограду загона для лошадей. Моя лошадь тоже стояла там, но меня заворожил непокорный вороной, который кусал всех подряд. Как же он мне понравился! Его мощь, его стать! Я мечтал ездить именно на таком жеребце, он был воплощением моего будущего. Я понятия не имел, чей он, но увидел и глаз не мог оторвать. Ребятня, хотя она меня не видела и не знала, что я их слышу, не дала мне помечтать.

– А я арестую! Бабах! Я тебя застрелю. Но сначала снасилую.

Остальные стояли молча. Грязнуля подошел к чернявому и сказал, качая головой:

– Нельзя так говорить, Джо! Ты даже не знаешь, что ты сейчас сказал.

– Я знаю, что так делают с женщинами, которые считают себя мужчинами, вроде твоей матери!

– Моей, она… Моя мать… – Перл заикалась от ярости.

– Не слушай его, Перл, – подала голос девочка с косами.

Но Перл, не тратя времени на слова, уже бросила свое деревянное оружие и схватила чернявого за воротник. Она трясла его, а тот отбивался ногами. Потом двое худышек сцепились и покатились по земле, подняв вокруг себя тучу пыли. Я было рванулся, чтобы вмешаться, но меня остановили.

– Не стоит, Гарет. Пусть учится разбираться сама.

Стенсон держала меня за плечо, но сама наблюдала за дракой.

– А ты знаешь, что он сказал, этот чернявый по имени Джо?

– Да, знаю, так иной раз говорят мужчины, а парнишки повторяют слова взрослых. Но, как видишь, дочь налетчицы ничуть не лучше сына шлюхи. Джо – сын Каролины. Конечно, он слышит много всяких глупостей.

– Каролины? – не поверил я, и лицо у меня, наверное, стало самое дурацкое, а я прямо-таки увидел перед собой крупную красавицу с белой кожей, какая бывает только у рыжих, и с веснушками на плечах, она хохотала, сидя на коленях у одного из городских бонз, когда я впервые вошел в комнату за зеленой шторой в салуне.

Ребята продолжали кататься в пыли, силы у них были примерно равные. Вдруг Перл с громким воплем схватилась за руку: Джо ее укусил. Кулачок Перл тут же взлетел вверх и стукнул мальчишку по носу, у того сразу потекли слезы. Он отвернулся, чтобы их скрыть, заругался себе под нос, но их уже окружили другие мальчишки.

– Ревет как девчонка!

Они хохотали. Давай вставай, шериф! Дочка Стенсон сильнее тебя! Перл увидела мать, поняла, что она наблюдала за дракой, и лицо у нее посветлело. Она тяжело дышала, губы были влажными, а глаза сухими, она стояла, широко расставив ноги, и смотрела на поверженного врага. Я покосился на Стенсон – она молча глядела на дочь. Кивок, долгий взгляд, и девчонка расцвела. Перл не могла скрыть радости, что мать видела ее победу.

Эб медленно повернула голову ко мне, теперь она наблюдала за мной.

– Чего тебе нужно, Гарет?

– То есть?

– Ты пристаешь к Дженни, просишь, выпытываешь у нее всякое. Она мне сказала. Что ты хочешь узнать, Гарет?

И тогда я, не думая о последствиях, выпалил – иначе никогда бы больше не решился – все свои вопросы:

– Ты тоже работала как Дженни? Ты так родила Перл?

Сам от себя не ожидал, что такое выдам. Думал, Эб тут же меня измордует и получу я не меньше Джо, а то и больше.

– Ты, конечно, придурок, зато темнить не любишь. С чего вдруг ты так решил?

Эб не осадила меня, не ударила, значит, наши отношения сильно улучшились. Но она ждала объяснения, я всего лишь получил отсрочку – понял это по ее потемневшим глазам и замкнувшемуся лицу. Я теребил на себе рубашку, поискал помощи у ребятишек, глянув в их сторону, но они уже кубарем неслись по дороге, поднимая пыль, словно клубок медянок. Бежали играть в налетчиков подальше от нас.

– Не знаю почему. Наверное, потому что ты одна, и я вижу, что с Перл тебе непросто, вот поэтому.

Стенсон прищурилась и мотнула головой: пора идти. Я спорить не стал и пошел за ней.

– Забавный ты парень, Гарет. Но смотри не вляпайся. Начнешь вот так любопытничать и…

– Ты мне угрожаешь? – Я уже раскаивался.

– Нет, я не о себе. Это совет. Серьезный. Я говорю о людях, которые очень не любят расспросов. А таких много.

Мы молчали. Было тепло. Я шел и смотрел на наши тени, а они удлинялись по мере того, как садилось солнце. Я думал, что Эб не скажет больше ни слова до самого салуна. Но она заговорила, и я буквально впивался в каждое ее слово.

– Отец Перл был золотоискатель. Сэм был хорошим человеком, а я – совсем молоденькой, когда мы познакомились. Из-за меня он погиб.

Я затаив дыхание ждал, что еще расскажет Эб. Никогда еще я не слышал от нее столько слов сразу. По пути мы толком не разговаривали – громыхала гроза, со свистом летели пули, то в шерифа, то в медведицу. От тех дней в памяти остались разные звуки: дыхание лошадей, гулкий дробный стук копыт по сухой земле и вязкие медленные шаги по чвакающей грязи, громкое потрескивание костра, но какие-нибудь там беседы? Черта с два, ничего подобного.

– Надумал остаться? – спросила Эб таким тоном, как будто до этого у нас с ней вообще никакого разговора не было.

Я ей улыбнулся, показывая, что проглотил все свои вопросы.

– Я заложник, ты же знаешь.

– С некоторых пор уже нет, и мы оба это понимаем.

– Хорошо, если так.

– Оставайся. Мне кажется, тебе здесь неплохо. На комнату для тебя денег хватит, и поди знай почему, но ты мне нравишься.

– А что ты будешь делать с деньгами?

– С теми, что останутся после оплаты твоей комнаты в гостинице, ты об этом?

Мы переглянулись, Эб сыпала шутками, спрашивала, а не отвечала, оттягивала ответ, лишь бы не говорить всерьез.

– Да, я о тех, что останутся.

– Понятия не имею, Гарет.

– Скоро уедешь?

– Эй, малец! А ты, оказывается, зануда!

Эб покачала головой и шлепнула меня по затылку. Я на нее не обиделся, даже посмеялся, опустив голову и разглядывая ее шпоры.

– Прошу прощенья, никакой ты не малец. Пари держу, что Дженни тебя уже обучила.

Черт бы тебя побрал, Эб! За четыре дня ни единого слова, зато теперь – точно перебор. От этого ее заявления мне захотелось с головой кинуться в воду. Она же была кругом не права, я только поцеловался с Дженни, да и то один раз. И к тому же я всего стыдился, потому что Дженни занималась стыдным ремеслом. Эб почувствовала, что я разволновался, и не стала продолжать.

– Я уеду, это точно, но когда – пока не знаю. Хочу, чтобы Дженни взяла деньги.

Вот уж чего не ждал: Эб вдруг схватила меня за руку.

– Может, поможешь мне в этом деле, а? Хоть на что-нибудь сгодишься, черт бы тебя побрал!

В голосе Эб не было ни горечи, ни гнева. Она надо мной посмеивалась, губы кривились, глаза блестели. Теперь мы с ней общались по-новому, и я снова заговорил о прошлом.

– А ты-то помнишь, что было раньше?

– Раньше чего?

– До того, как вас привезли на Запад? Ты помнишь Нью-Йорк?

Эб не стала отвечать. Замолчала. Значит, я исчерпал положенный мне запас вопросов – а то, понимаешь ли, идем мы с ней неспешно, и она возьми да и позволь мне себя спрашивать. Предоставила возможность осмелеть. Я спросил, потому что выпала такая минута, и она уже пролетела. Вот что я подумал. Мне и в голову не пришло, что Эб молчит, потому что ей просто нечего сказать.

– Нет, не помню. Даже про поезд Дженни помнит многое из того, что я забыла. Для меня жизнь началась здесь, на Западе. А до этого ничего и не было.

– А тебе не хотелось бы туда вернуться?

– Там для нас теперь пустое место.

Мы оба подняли повыше головы и огляделись. Солнце на закате освещало землю, и в его лучах пыль казалась красной.

– Что мне делать в этом Нью-Йорке?

– А куда же ты тогда поедешь?

– Не знаю, Гарет. Я не могу долго сидеть на одном месте, вот и всё. Тем более теперь, когда меня ищут.

– Знаешь, а мне кажется, тебе это нравится.

Эб издала удивленный смешок, будто кашлянула.

– А ты, маленький медвежонок, ты все-таки собираешься вернуться домой?

– Нет, предпочитаю ехать за тобой следом и задавать неудобные вопросы.

– И не отвечать на мои. Может, мы с тобой и впрямь похожи.

Сердце у меня вдруг забилось от гордости. И я вспомнил Перл, как она стояла над своим противником, сжав кулачки.

– Я не умею стрелять из револьвера, – сообщил я, словно сделал стыдное признание, стесняясь и надеясь одновременно.

– Обратись к Эверту, он научит. Он стреляет не хуже меня.

Мы уже подходили к салуну, и от ее предложения у меня внутри разливалось благоухание, что от твоего укропного зонтика. Эб внезапно остановилась. Проследив за ее взглядом, я увидел небольшую группу у дверей в салун. Черные платья у крыльца. Разгневанные женские лица. Эб, похоже, колебалась – то ли подойти из любопытства, то ли держаться в стороне. Решила все-таки подойти. И я с ней вместе. Впервые я лучше нее понимал, в чем тут дело.

Эх, мне ли не знать преисполненных праведного гнева добродетельных женщин! Я мог пересказать Стенсон все, что мы услышим, едва завидев их колыхающиеся длинные юбки и туго заколотые пучки на затылках. Женщины – защитницы добродетели, прихожанки, ратующие за порядок и непорочность, они бичуют картежников, а слово «шлюха» выползает из их ртов точно шипящая змея. Они собрались возле салуна, требуя его закрытия. Салун, поджимали они губы, еще можно потерпеть, но не бордель. Бордель никогда. Само собой, они говорили не «бордель», а «место погибели», не «гулящие» или «проститутки», а «исчадия порока». Во главе этой толпы, возвышаясь над ней на голову, стоял огромный как шкаф усач, заложив большие пальцы за ремни. Он был скован смущением и властью и негодовал слишком уж напоказ, чтобы казаться искренним. Я увидел у него на рубашке золотую звезду. В ушах у меня грянул гонг, ноги подкосились. Эб стояла возле меня спокойно и безмятежно.

Мы не потерпим

– Позор! Позор нашего города! – кричала немолодая женщина, примерно возраста моей матери, будь та жива.

Остальные подхватывали ее возгласы. Суровое воинство Господа с деревянно прямыми спинами. Хранительницы праведного пути. Да, я знал их как никто, и сродство с ними ощущалось как пытка.

Когда из дверей салуна появился хозяин, женщины замолчали. Он мог померяться ростом и дородностью с шерифом и смотрел только на него, не удостаивая взглядом горстку блюстительниц морали. Хозяин слегка приподнял брови: мол, говори, шериф, не слишком-то много у меня времени, чтобы стоять тут и слушать.

– Сенатор Байд приезжает к нам в город в будущем месяце, – громко возвестил шериф.

– И? – спросил хозяин салуна.

К хозяину подтянулись парни-подручные – одни смотрели из окон, опершись на подоконник, другие застыли рядом, широко расставив ноги, третьи подошли поближе к толпе женщин, презрительно разглядывая их.

– Он что, хочет посетить мое заведение? – спросил хозяин, чем немало развеселил парней.

– Так помоги ему, шериф, – крикнул один из завсегдатаев.

– Составь толковую программу, – прибавил второй.

– Я… – начал шериф.

Начал и закашлялся.

Одна из женщин вышла вперед, избавив шерифа от необходимости отвечать и едва не испепелив его взглядом.

– Недопустимо, чтобы твое заведение и дальше привлекало в наш город бандитов и пьяниц. Законы нашей страны касаются всех. Алкоголь – это яд. Мало того, хохот шлюх доносится даже до церкви. И говорят, к тебе ходит женщина, одетая мужчиной!

– Недопустимо… – передразнил ее хозяин. – Недопустимо для кого, мэм?

Хозяин открыто показывал, до какой степени ему на нее наплевать, и она это прекрасно понимала. Но женщина кипела от ярости и, похоже, нисколько его не боялась – довольно смело с ее стороны, учитывая собравшихся молодчиков.

– Порочные нравы никого не украшают, – заявила женщина, вздернув вверх подбородок. – У нас в городе есть дети и есть люди истинно верующие.

Ее слова вызвали новый взрыв хохота. И я увидел, что смех выбил женщину из колеи, что, несмотря на всю свою отвагу, внутри она очень уязвима.

– Что-то не видать вашего священника, – закричал среди хохота бородач. – Это у него ты одолжила платье?

Тут все загоготали с новой силой.

– А у шерифа позаимствовала яйца, – прибавил еще один парень с маисовой сигарой в зубах.

Шериф опустил глаза и сделал вид, что ничего не слышал. Я сообразил, что звезда шерифа, да и он сам немногого стоят. Звезда – так, украшение, а вот трусость его всем известна и всех устраивает. Я почувствовал великое облегчение: не ему тягаться со Стенсон.

– Джон Карсон! – закричала женщина, глядя в глаза хозяину и щурясь от гнева. – Мы знаем, что в твое заведение ходят негры!

– Темнокожие свободные люди, мэм. У вас с ними проблемы? Деньги в белой руке и в черной руке одинаковы.

Один-единственный темнокожий в этой компании прежде молчал, но теперь подошел к женщине поближе. Он вгляделся в нее, а потом обнажил белейшие зубы, засмеявшись недобрым лающим смехом. Женская толпа с воплем отшатнулась. Можно было подумать, что цветной наставил на них пистолет. Кое-кто начал креститься. Первая женщина стояла окаменев и смотрела на него расширенными глазами, глубоко и часто дыша. Темнокожий ради забавы погладил ее по голове. Лицо у женщины пошло красными пятнами, и всем стало ясно, что она вот-вот расплачется. Я даже маленько ее пожалел, так она перепугалась, а ведь была совсем не молоденькая.

– Оставь даму в покое, Сэл. А то она у нас глазах рассыплется, если ты не угомонишься, – произнес Джон Карсон с издевкой.

Было ясно, что он только подначивает темнокожего Сэла.

Тут из дверей одна за другой стали выходить девушки, им тоже захотелось поучаствовать в скандале. Они расхаживали, покачивая бедрами, задирали юбки, насвистывали и дергали женщин в черном за чепцы. Шериф пригрозил им арестом, но все они знали его как облупленного и совсем не боялись. Одна из них повисла у служителя закона на шее, стала его гладить и призывно улыбаться. Как ни странно, но я подумал, что Дженни не выйдет вместе с ними, но тут появилась и она. В этот момент у меня в животе все перевернулось, и от желания и от гнева разом. Дженни оперлась на перила рядом с Эвертом, глубокий вырез – смотри не хочу, и ноги скрестила одна перед другой, шелковые чулки блестят, будто золотые. Мне она улыбнулась, а увидев Стенсон, нахмурила брови – с вызовом, будто сердилась. Но с первого взгляда было ясно, что эти две девушки могут ссориться сколько угодно, но меньше любить друг друга не станут.

Добродетельные женщины запаниковали, они растеряли весь свой напор, с каким начали выступление. Сбились в кучу, как овцы перед хищником, и замерли, бледные и напуганные. К моему удивлению – и, по правде сказать, не только к моему – их мучениям положила конец Стенсон. Она подошла и громким хриплым голосом заядлой курильщицы попросила девушек угомониться.

– Они боятся, дайте им спокойно уйти.

– Ну и что с того, что боятся? – возразила Каролина, показав в улыбке кривой зуб. Он ничуть ее не портил, из-за него улыбка становилась просто неотразимой.

– По мне, они и так запуганные, дальше пугать неинтересно.

Женщина, которая возмущалась до этого, взглянула на Стенсон с отвращением. Она стиснула зубы, и уголки губ у нее опустились вниз, к подбородку. Ей бы хотелось, чтобы Стенсон на них нападала.

Эб небрежной ковбойской походкой вышла вперед – не назло, не напоказ. Просто она всегда так ходила. Небрежная походка только подчеркивала ее отвагу и красоту. Штаны плотно облегали бедра, золотые шпоры искрились, отбрасывая блики.

Поясню, чтобы всем было ясно. Лично я убежден: если Стенсон до сих пор не избили и не изнасиловали из-за того образа жизни, какой она для себя выбрала, так только потому, что она была матерью. Поэтому Карсон и большинство всяких типов, которые болтаются в салунах, терпели, что она курит, сплевывает, носит джинсы, мужскую рубашку и короткие волосы – свое женское предназначение в этом мире она исполнила. Она побывала под мужчиной, она родила в муках ребенка. Да, она не соблюдала правил, это правда, но самое-то главное она сделала. Парадокс, абсурд – как хотите, но это дало ей свободу. И еще одно: большинство мужчин в этой среде были из тех, что скатились на последнюю ступеньку. Они нутром чуяли, что сами – такие же отщепенцы, как Стенсон, такие же изгои, что сделали такой же выбор и поэтому живут на обочине. Или у них не было другого выбора. Никто из них не ходил в богачах дольше недели, иногда по своей воле, иногда по чужой. Большинство из них были одиночками: одни потеряли семью, другие – ее уважение. И за их снисходительностью к Стенсон порой таилось восхищение – я это чувствовал. И даже некоторое подобие уважения, порожденного страхом. Да, Эб внушала им и страх тоже, но они скорее отрубили бы себе палец, чем признались в этом.

Когда Стенсон двинулась к непримиримой воительнице, мужчины смотрели на нее с симпатией: она была чудачкой, но всегда держалась мужественно, а это им по душе.

– Не прикасайся ко мне! – закричала женщина, когда Стенсон остановилась перед ней, скрестив на груди руки.

– И в мыслях не было. А ты давай собирай не медля своих товарок, и отправляйтесь по домам.

– Ни за что! – злобно заявила женщина.

– Вы уйдете, и очень быстро, потому как я сейчас помогаю тебе выйти из тупика, в который вы сами себя загнали. Вы тут уже здорово всех раздражаете.

– Оставь их, Стенсон, – пробурчал Эверт. – Они сами хотят, чтобы их маленько пощипали. Может, кому-то из них и хочется быть жертвой.

– Ничего такого им не надо, – отозвалась Стенсон, не оборачиваясь. – Они просто не понимают, с кем имеют дело.

Шериф попытался выгадать время, воспользовавшись вмешательством Эб.

– И в самом деле, не разойтись ли нам по домам? А позже мы с вами всё это обсудим.

– Трус! – выпалила прихожанка с пучком. – Трус и охальник! Вы тоже бываете в этом позорном месте, вы извалялись в грязи не меньше их!

Но она уже отступала, эта боевитая предводительница, собирая тесней свое воинство и прижимая к себе юбки. Ноздри ее раздувались от гнева. Она перекрестилась, и остальные мелко закрестились следом за ней, бормоча то ли молитвы, то ли проклятия в адрес всех обитателей салуна.

На площади было так приятно, так золотисто. Закатное солнце зажигало окна, делало песок красным, а лица смуглыми. Дженни с любопытством смотрела в спины беспорядочно убегающим черным женщинам и беззлобно улыбалась. В ее позе, взгляде было что-то печальное, и печаль делала ее старше. Подкрашенные глаза подчеркивали ее женскую задумчивость, ее сладкую грусть. Мужчины хохотали, глядя, как мелкими шажками торопятся убежать прихожанки, охваченные бессильным гневом.

Стенсон не улыбалась. Она держалась в стороне от людей верующих, презирала их за покорность, знала, сколько у них возможностей причинить вред и как они убеждены при этом, что несут истину. Она понимала, что нельзя забывать об этой их уверенности в собственной правоте и об их желании заставить весь мир следовать по их дороге. Эти люди могли быть опасными и подвергнуть опасности других. Стенсон не была святой, смешно было даже говорить об этом, но она терпеть не могла суда Линча[3] и всего того, что может совершить толпа.

Я прекрасно знал, чего боятся женщины в черном. Я смотрел, как они торопятся, поднимая пыль на главной улице, и знал: они бегут в церковь. Так дети ищут безопасного утешения в объятиях отца или матери. Но я больше не мог, больше не хотел быть заодно с этими людьми. Меня отнесло в сторону. Трещина росла. Глухой черноте платьев я предпочитал теперь черные чулки и туфли, черноту безлунных ночей и черную рукоять револьвера – хотя и не выучился пока стрелять. Вместо их черноты я выбрал черную гриву кусачего жеребца и черные глаза Дженни. Будь жива мама, наверное, все сложилось бы иначе, но я вдруг подумал, что она своей смертью позволила мне быть свободным, точно так же, как Перл своей жизнью позволяет быть свободной Эбигейл. Пусть мне всего пятнадцать, но это не значит, что я глупец.

Карсон подошел к Стенсон и шерифу, который еще стоял на месте и мял в руках шляпу. На глазах у всех он дружески похлопал шерифа по плечу.

– Не поддавайся мегерам, шериф, – сказал он. Потом с неожиданным напором процедил сквозь зубы: – Но чтобы больше у меня такого не было! Считай, что я тебя предупредил. Пусть эти бабы воют где угодно, но только не здесь. Ты меня понял?

– Мда, – промямлил шериф с отсутствующим видом.

С серьезным лицом Карсон повернулся к Эб, исключив шерифа из дальнейшего разговора.

– Пойдем в малую залу, Стенсон, потолкуем. У меня есть к тебе дельце.

Эб все с той же небрежностью кивнула ему, и они вошли в салун. Карсон придержал дверь для Эбигейл, а та приостановилась, не уверенная, стоит ли принимать от мужчины подобную обходительность, потому как это нарушает их равенство и относит ее к слабому полу. Карсон заметил, что она колеблется, и предложил выпить по стаканчику виски, как бы отменяя свой деликатный жест. Эб согласилась.

Народ, вышедший из салуна на улицу, разошелся, каждый вернулся к своему делу. Несколько женщин решили понежиться на веранде в закатных лучах, под небом, залитым всевозможными красками. Гора стала розовой, по ней бродили тени от облаков.

Когда я оторвал взгляд от закатного зрелища, то увидел, что шериф подошел к Дженни. Втянув голову в плечи, он что-то говорил ей, но я не понял, что именно. Он как будто извинялся. Черный бархатный корсаж стягивал талию Дженни, приподнимал ее груди, так что видна была ложбинка между ними, она с улыбкой слушала шерифа и не мешала ему говорить. Потом погладила его по щеке – сердце у меня подпрыгнуло, я скривился от горькой желчи, подступившей к горлу. Шериф поймал ее руку и прижимал к своей шее несколько минут – жест был нежным, он мог быть жестом влюбленного. Дженни повела шерифа за собой, и они так и не расцепили рук. Оба исчезли за боковой дверью – дверь вела прямиком к тем самым комнатам, и я об этом знал. А я остался тупо и деревянно сидеть в лучах закатного солнца. У меня было ощущение, что меня медленно всасывает земля, и я не сомневался, что кончусь с последним лучом солнца. Меня захлестывала бешеная ярость, про себя я осыпал Дженни самыми черными ругательствами, злобно и долго. Я выбирал самые грязные слова, чтобы выпачкать ее как можно сильнее, повторял и повторял их, и они потеряли смысл. Я не заметил высокой блондинки, которая подошла ко мне. Опомнился только, когда почувствовал руку, гладившую меня по затылку, по спине. Во мне еще вовсю клокотали бранные слова, когда прямо возле моих губ я увидел улыбку, язычок розовел между зубов, и один, кривой и милый, придавал улыбке что-то детское.

– Пошли, Гарет, или дальше будешь мечтать?

Она опустила руки мне на бедра, и меня сорвало с катушек. Я был дико зол на Дженни. И вдруг вспомнил чернявого мальчишку. Джо! Сегодня-то мне стыдно, но я пообещал себе, что буду говорить обо всем честно, не буду изображать себя лучше, чем был тогда, вспомню все до малейшей мелочи – как оно есть, так и расскажу. Я оттолкнул Каролину, и очень даже злобно.

– А твой сын? Кто им занимается?

От изумления Каролина приоткрыла рот, и глаза у нее увеличились вдвое. Она смерила меня взглядом, стирая меня в порошок, и без единого слова отвесила мне пощечину, наверное, самую унизительную и самую заслуженную в моей жизни. А рука у Каролины была тяжелая.

Обещание

С пламенеющей щекой, кипя стыдом и злостью, я забился между двух занавесок малой залы. Точно ребенок, которого за плохое поведение отослали от себя взрослые, и он нигде не находит себе места. Голос Стенсон обычно приводил меня в чувство, и я хотел слышать его, хотел почувствовать ее рядом, хотя, понятное дело, никто не приглашал меня на ее разговор с хозяином и я наблюдал за ними тайком. От Каролины я получил пощечину, а теперь мог получить и пулю в лоб, если они вдруг решат, что соглядатай им ни к чему.

– Подумай об этом, Стенсон. Из этого заведения может получиться самый первоклассный салун в округе.

– Я его таким и считаю.

– Народу у нас всегда полно, это верно, но если ты вложишь свои денежки… А я знаю, что они у тебя есть, – даже не прикидывайся, что это не так. И плевать я хотел на то, откуда ты их взяла.

– Ты уверен?

Тон у Стенсон был насмешливый, но за этой насмешкой таилась тревога. После вопроса воцарилось молчание. В стакане звякнули ледышки. Должно быть, хозяин решил промочить горло, чтобы ответ прозвучал как можно весомее.

– Мне не только наплевать, но я думаю, что для нас обоих выйдет сплошная выгода. Для тебя, потому что эти деньги – твоя головная боль и лучше всего сбагрить их разом, вложив в дело, которое и так на плаву: кто к тебе тогда подкопается? А я получу тебя в качестве вкладчика, который не будет проедать мне плешь, проверяя, как я веду свое дело.

– А вдруг ты ошибаешься?

– Что ты имеешь в виду?

– Дженни.

– Что – Дженни?

– Я хочу, чтоб она бросила эту работу.

– Почему бы и нет? Но сама-то она этого хочет?

– Ты всерьез думаешь, что девчонкам нравится, чтоб на них пыхтели грязные ковбои и старатели, которые двух слов связать не умеют? Или городские сифилитики?

– Выслушай меня, Стенсон. Разыскала меня сама Дженни. Ты это прекрасно помнишь, сама была здесь. У вас ни гроша за душой не было. Твой старатель продырявил себе шкуру, а малявка только-только пошла. Грязные ковбои, как ты их называешь, оплатили вам тепленькое местечко.

– Нет, не ковбои, а Дженни, продавая им свое местечко. И с этим мне никогда не смириться.

– Ты предпочла бы работать вместо нее?

Снова повисло молчание. Но на этот раз молчала Эб. Я не шевелился. Я уткнулся носом в зеленый бархат: как бы не расчихаться. Я понимал, что услышал много такого, чего мне знать совсем не полагалось.

– Дженни хочет танцевать. Если я отдаю тебе деньги, Дженни будет здесь танцевать, и только. Вот и все.

– Согласен.

– И она будет получать процент от дохода.

– Почему она? Деньги твои.

– Потому что я здесь не останусь. И мало ли что может случиться. Я хочу, чтобы у нее были деньги.

– Можешь на меня положиться.

– Я не могу положиться на тебя, Карсон. Я тебя ценю, заметь это, ты не проходимец. Но ты и не безобидная овечка.

– Так и ты тоже.

Я услышал, как они разом, в унисон, расхохотались. Два матерых волка в полной боевой готовности решили немного потерпеть друг друга.

– Я хочу сделать из заведения потрясающее место, Стенсон. Здесь будут давать представления, люди станут приезжать со всех концов штата, чтобы послушать нашего пианиста. Роскошные номера, коммерция, общение, и часть всего этого будет твоя.

– Приеду взглянуть. У Дженни будет своя комната – только ее. И Перл.

– У Дженни уже есть своя комната!

– Нужна побольше. И там ей не надо будет принимать ковбоев, чтобы добыть деньги на пропитание.

– Я тебе это обещаю.

Их стаканы встретились, по глухому звуку было понятно, что они полные и тяжелые. Должно быть, Карсон успевал подливать. Я подумал о Дженни и шерифе. Меня раздирало от желания подняться и помешать их забавам. Да я вообще и представить такого не мог!

Меня просто перекосило, я стиснул зубы, и тут вдруг кто-то потянул меня за рубашку. Меня застукали, я чуть было не вскрикнул – хорошо, что прикусил губу. Оглянулся и увидел Перл: осторожнее кошки, она прокралась к моему бархатному тайнику.

– Что делаешь? – шепотом спросила она.

Взяв за руку, я молча повел ее к выходу из салуна. Ручка была теплая и сухая и крепко держалась за мою. В зале у стойки толпился народ. Игроки расселись за круглые столы, приглядывались друг к другу, трещали колодами карт, соревновались в ловкости, с какой метали банк налево и направо. Я смотрел в пол, чтобы не встретиться взглядом с Каролиной, но чувствовал: девушки тут, рядом, среди мужской затхлости от них пахло нежно и ароматно. И они смеялись теплым грудным смехом. Я уцепился за ладошку Перл, наверное, крепче, чем она за мою руку. На улице дышать стало легче. Этим вечером шрам дал о себе знать. Не болью – боли от него я никогда не испытывал, а если и чувствовал, то настолько давно, что в памяти она не задержалась. Только легкий зуд вдруг иногда пробегал по лицу, заставляя меня чесаться и напоминая, что я урод.

Уже почти совсем стемнело. В окнах зажегся свет, мелькали, скользили тени вдоль стен, хлопали двери. На веранде никого не было, только мы с Перл и вечерняя прохлада. Я сел на ступеньки лестницы и подумал о нашей ферме, о лестнице на веранде, и совершенно искренне спросил себя: увижу ли ее когда-нибудь? Перл примостилась рядом.

– Покажешь мне свою лошадь?

– Завтра.

– Почему не сейчас?

– Сейчас не видно.

Она огорчилась, погрустнела и замолчала.

– А завтра обещаешь?

– Обещаю. И если не забоишься, посажу тебя на нее.

Девчушка подпрыгнула от радости, что завтра сядет на лошадь. Перл положила голову мне на колени, а я приобнял ее, чтобы ей было потеплее, и этим как бы скрепил свое обещание.

In a Cavern Down By a Canyon[4]

Эверт согласился учить меня стрелять. Меня и еще нескольких парней, совсем молодых, я их видел в салуне. Они тоже хотели научиться дырявить шкуры сами и не дать продырявить свою.

Небо было по-ночному ярко-фиолетовым, оно еще только собиралось стать голубым, да и то через час-другой. Я поднялся ни свет ни заря. Невозможно было дрыхнуть, когда впереди такой день. Думал, что я приду первым на место встречи, но там уже был Уильям. Взвинченный не меньше меня, он забавлялся тем, что зажимал кобуру в руке, а потом вдруг выхватывал револьвер за рукоятку и внезапно наставлял его на невидимого врага. Я не был знаком с Уильямом, но много раз видел его с тех пор, как мы приехали в город. Думаю, он был моим ровесником или годом-двумя постарше и привык к жизни на вольном воздухе. Он был смуглым, даже очень, и потом, когда у него появится доверие ко мне и мы с ним разговоримся, я узнаю, что он полукровка и что индейская кровь скорее мешает ему, а не помогает занять место под солнцем. В этих местах индейцев было мало, и относились к ним в общем-то мирно. В прошлом случались, конечно, стычки, но обходилось без кровавой резни, не то что в других краях. Здесь индейцы иногда даже появлялись в магазине, который держали муж и жена, ирландцы. Приносили шкуры, которые у них покупали всегда по более низкой цене, чем у белых охотников, хотя выделаны они были лучше. Потом индейцы надолго исчезали. Уильям, похоже, никак не был связан с ними. Они всегда держались очень настороженно, когда шли через город с тяжелой ношей, чтобы обменять или продать свой товар. Думаю, Уильям вырос где-то здесь, неподалеку, впоследствии я узнал о нем гораздо больше. Уильям очень скоро стал мне другом, и начало нашей дружбе положило то самое утро, когда я увидел его возле загона для лошадей, где он учился выхватывать пистолет, как это делают стрелки-асы. Он немного смутился и спрятал револьвер в кобуру. Мой был подарком Стенсон, у нее было много оружия, и мой совсем не блестел. Ручка у него была деревянная, потемневшая от ее руки, и это для меня было дороже всего на свете.

Мы поздоровались кивком головы, а потом уставились друг на друга – так собаки обнюхиваются при встрече. Но присматривались мы недолго, с восточной стороны появился Эверт и с ним еще двое: здоровенный толстяк, наш ровесник по имени Шон и парень гораздо старше, очень худой и грязный. Своего имени он не назвал. Судя по всему, он был приятелем Эверта и учится стрелять ему не требовалось. Приятель не проявлял к нам враждебности, но держался на расстоянии и с холодком, словно взял за правило, что в один прекрасный день его противником может стать кто угодно.

– Нам, парни, нечего делать рядом с лошадьми, мы кое-куда отправимся пешком.

Как один, мы все повернулись к Шону: из-за толщины ему во время прогулки по лесу придется нелегко. Однако он был на все готов, хотя лоб у него уже блестел от пота. И еще он сделал вид, будто не понял, с чего это мы все на него пялимся.

После часа ходьбы солнце напекло нам спины, портупея натирала кожу сквозь мокрую рубашку. Шли молча, и мне понравилось, что между нами, я имею в виду Шона, Уильяма и себя, потихоньку все равно устанавливалось понимание. Мы пробирались за Эвертом по лесистым холмам такими тропами, что нашим лошадям уж точно пришлось бы туго. Потом петляли вдоль реки против ее течения и наконец добрались до, скажем так, стрельбища – земляной площадки, где, обозначая расстояние в двадцать метров, лежали стволы деревьев, а осколки стекла возле них говорили, что это место предназначено для тренировок, и мы не первые, кто тут упражняется.

Отдыхать мы не стали, сразу перешли к делу. Три пустых бутылки на стволе – три мишени. Если кто-то из нас промахивался, что сперва случалось часто, Эверт сыпал ругательствами и советами. Слушать нужно было советы, а ругань пропускать мимо ушей, тем более что она, собственно, к нам и не относилась. Очень скоро стало ясно, что Шон стреляет здорово, а вот Уильяму стрельба не то чтобы давалась. Правда, Эверт не похвалил и Шона. Сказал ему, мол, да, целится он отлично и почти всегда попадает куда надо, но тратит на это столько времени, что его десять раз успеют прихлопнуть.

– Мы не на охоте, парнишка. Если бы речь шла о лосе, я уверен, он был бы твой, не поспоришь. Но у тебя никаких шансов против веселого парня в конце улицы, который выхватывает револьвер быстрее, чем рыбка выскальзывает из руки.

Шон стал стараться стрелять быстрее, но теперь он чаще промахивался. И все же мне хотелось стрелять, как он. Уильям не терял упорства. Из нас троих ему пришлось труднее, но он сохранял спокойствие, сосредоточенность, боевитость, не поддаваясь никаким настроениям и обидам, хотя Эверт сопровождал насмешками каждый его промах.

– Может, тебе сподручней из лука стрелять? – в какой-то момент крикнул ему Эверт, и мне показалось, что вот тут-то Уилл и занервничает.

Эверт в свое время, когда тут строили первую железную дорогу, руководил прокладкой рельсов. Он работал с парнями поупрямей нас и умел вовремя остановиться. Но ерничал вовсю – такой у него был учительский прием.

Что касается меня, то я довольно скоро придумал одну хитрость и благодаря ей делал успехи с сумасшедшей скоростью. Стоило мне только вообразить на месте бутылки ненавистного мне человека, как я тут же попадал в цель. Какое-то время целью был шериф, который поднялся в комнату вместе с Дженни. Потом на его место я поставил Эда, здоровенного придурка, который травил меня в детстве, издевался над моим шрамом всюду, где только мог. Но с шерифом получалось лучше. И тут вдруг позади бутылки появился мой отец. Выстрел удался, но после этого меня стала бить дрожь. Пришлось присесть на пень, и меня чуть не вывернуло.

– Что-то припекает, – заметил Эверт. – Сделаем перерыв.

Никто не сказал ни единого слова про мой шрам. Я внезапно вспомнил о нем и даже потрогал пальцем, проверяя, на месте ли он.

Эверт достал сушеное мясо и раздал всем. Приятель Эверта – он по-прежнему держался от нас в сторонке – вытащил бутылку виски и откупорил ее.

– Им не наливай, – распорядился Эверт. – Они учатся, должны быть трезвыми.

– А если им придется стрелять, когда они не будут трезвыми, а?

– Этим мы займемся позже. Пока им надо набить руку. А по такой жаре они и уснут с одного глотка. Вечером видно будет.

Вечером? Я-то думал, что к вечеру мы снова будем внизу, в долине, обещал же Перл, что посажу ее на лошадь. Но я не стал выступать. Радовался, что учусь стрелять и что я оказался вместе с ребятами. В первый раз я был в мужской компании, где на меня не смотрели как на слабака или урода, просто приняли – и всё. Идиллия была полной, пока ее не нарушил Шон. Жуя, он неожиданно спросил:

– Ну и на каком ты этапе с Дженни?

Остальные рассмеялись. Я заледенел и посмотрел на Шона черным взглядом. Чернее некуда. Я пожелал задохнуться от икоты этому шматку сала, который, ясное дело, никогда не имел дела с девушкой! Или имел? Может, и имел. Может, он тоже ходит в бордель. Может, я один только в этой компании девственник, и, может, все они, кто сидит вокруг меня, уже переспали с девушкой, которая мне так нравится. У меня появилось ощущение, что в реке меня вдруг подхватило ледяное течение, вода попала в рот, в нос и я не достаю дна. Шон улыбнулся в ответ, глаза у него были удивленные.

– Что стряслось? Что я такого сказал? И не строй такую рожу. Она в общем распоряжении, значит, и в твоем.

Я мгновенно поднялся на ноги, меня душила ненависть, и я нащупывал на бедре, где у меня там ствол.

– А твои барашки, похоже, норовят в волки, – присвистнул приятель Эверта.

Скорее всего, происходящее его здорово забавляло. А вот Эверта – вовсе нет. Он встал напротив меня и положил на плечо руку, желая успокоить.

– Не дури. Если охота поубивать друг друга, займетесь этим позже, когда научитесь это делать грамотно. И по грамотному поводу.

– А честь девушки разве не грамотный повод?

Эверт легонько надавил мне на плечо, предлагая снова сесть.

– Шон, конечно, недоумок, но и ты тоже. Ты влюбился в шлюху, и пока она будет ею, тебе придется слушать всякие сальности.

Понятно, что Эверт был прав, но мне совсем не нравилось, что он рассуждает обо мне, да еще при всех. Я чувствовал себя голым, меня бросало в жар, гнев душил, не находя выхода.

– Тому, с кем Дженни захочет быть, я имею в виду по-настоящему, здорово повезет. А тот, кто на ней женится, вытянет счастливый билет, – продолжал Эверт.

– Но…

– Помолчи, Шон. Ты пока слишком зелен и глуп, чтобы понять, что она такое. И что ты возомнил? Всерьез считаешь себя лучше нее?

– Но она же…

Шон не решился произнести грубое слово. Я бы даже сказал, он смутился. Вообще-то ему хотелось произнести это слово не из презрения, а потому, что его будоражила сама мысль, что он может произнести такое слово, будоражило, что он обсуждает такую тему в мужской компании.

– Шлюха, да. Я не знаю, обратил ли ты, Шон, внимание, но у нас тут очень многие сидят, прямо скажем, по уши в дерьме. Думаю, и у тебя жизнь не сахарный сироп, так что не стоит плевать в сестер.

Приятель Эверта, похоже, не был с ним согласен. Он подошел к нам поближе, держа бутылку за горлышко и покачивая ею.

– Все женщины шлюхи, и неважно, работа это для них или нет.

– Не болтай глупости. Если не получилось удержать одну, не стоит честить всех подряд.

Приятель что-то проворчал и сплюнул. Он был настоящий урод, так что, думаю, одной дело не обошлось.

– А мне бы хотелось, чтобы моя жена была девицей, – признался Шон застенчиво.

И не решился посмотреть в мою сторону. Он и не думал меня обидеть, заговорив о Дженни, и до меня дошло, что не питай я к ней слабость, то и сам вполне мог бы говорить точно так же. И все равно я на него злился. Эверт расхохотался.

– Бедняга ты, бедняга! Небось, еще хочешь, чтобы прожила с тобой всю жизнь? Судя по тому, как ты целишься, ей придется долго ходить в девицах, пока не зачахнет с тоски.

Заулыбались все. Даже приятель Эверта усмехнулся, и глаза у него весело прищурились. Шон тоже хмыкнул. Из чувства товарищества, ему нравилась мужская солидарность, пусть и за его счет.

– У твоей Дженни котелок варит, – прибавил Эверт специально для меня. – И танцует она будь здоров. Найдет себе другую работу. Тому, кто на ней женится, повезет, но он должен приготовиться, что придется дырявить шкуру всяким грубиянам.

От того, что Эверт сказал «твоя», меня прямо перевернуло. Но вот к женитьбе, и неважно на ком, я точно еще не был готов.

– Вообще-то, – заговорил Уилл, который не сказал ни единого слова на протяжении всей нашей перепалки, – делить жизнь с женщиной все равно что завести себе лошадь. Нужно понять ее норов, приспособиться.

– Дженни не лошадь!

Я возмутился, но остальные согласно закивали. Уилл похлопал меня по плечу, чтобы я успокоился, и покачал головой.

– Не кипятись, Гарет. Для меня это сравнение уважительное.

Потом, когда все стали обсуждать диких лошадей – их табун заметили в каньоне в восточной стороне, – Уилл подошел ко мне и тихо сказал:

– А я, знаешь, с ума схожу по Мерилин.

И лицо у него стало медного цвета, так он засмущался, сделав признание. А я сразу вспомнил смех Мерилин в коридоре гостиницы, когда она повисла на руке у Стенсон, и очень посочувствовал своему новому другу.

Потом мы свернули разговор о женщинах, да и вообще о чем бы то ни было. Снова стали упражняться и до вечера только и слышали, что свист пуль. Стрелять мы стали гораздо лучше. Эверт с приятелем отлучились на часок и вернулись с двумя кроликами, они их освежевали и пристроили жариться над костром. Мы ели молча, и Эверт позволил нам выпить. Когда совсем стемнело, Шон вытащил из кармана губную гармонику. Сначала просто взял несколько нот, а потом завел что-то посложнее, и мы узнали мелодию. Наши голоса, окрепшие благодаря виски, вполне слаженно затянули песню.

In a cavern down by a canyon

Excavatin’ for a mine,

There lived a miner from North Carolina

And his daughter, chubby Clementine[5].

И я сразу вспомнил брата и наши вечера с сезонными работниками, и впервые после моего отъезда с фермы у меня возникло неожиданное чувство: мне показалось, что не всё мне надо забыть о моей прошлой жизни. Что у меня было прошлое, и оно оставило свой след, а вовсе не одни только вздутые шрамы. Впереди ждало будущее, позади оставалось прошлое. В улыбке Уилла, во взгляде Шона, который хотел загладить дневную неловкость, мне чудились невидимые нити, что протянулись между нами. Я видел новые пути, что открылись передо мной. Отец говорил, что я больно чувствительный, и пусть, не буду скрывать, что от музыки Шона, от одной только музыки, на глаза навернулись слезы. И ладно. Я ни секунды не тревожился, что прошлое может снова догнать меня и сграбастать. Сейчас Стенсон, должно быть, стояла себе перед салуном и курила, предоставив Дженни заботиться о Перл. Я был уверен, что и она пропустила стаканчик, и мысленно чокнулся с ней. Потихоньку. Из благодарности. И мы снова запели хором, может и громковато, но очень уж хотелось перекрыть треск сучьев в костре:

Oh my darling,

Oh my darling,

Oh my darling Clementine[6].

Я сидел у огня с друзьями.

Уилл

После этого дня, в другие, я уже не чувствовал себя потерянным в городе, куда попал по принуждению, да и принуждение это куда-то девалось, хотя Стенсон всегда держалась неподалеку. Она приглядывала за мной, а я за ней, и не могу сказать, по какой причине – из осторожности или сообщничества. Думаю, было и то и другое разом. Я был в курсе договора между ней и хозяином салуна, но, ясное дело, никому ничего не сказал. И если я все еще не искал работу, то лишь потому, что в глубине души ни секунды не сомневался: уеду вместе со Стенсон. Знал, что она готова сорваться с места в самом скором времени. Стенсон и Дженни больше не разговаривали, а я избегал Дженни как только мог и делал это очень грубо, сам того не замечая то ли по молодости, то ли оттого, что я такой чурбан. Зато я проводил много времени с Уиллом, и с Шоном тоже, хотя с ним мне гораздо труднее было быть откровенным. Мы все продолжали упражняться в стрельбе, даже без Эверта.

Два дня спустя после нашей тренировки я решил найти Уилла и предложить ему прогуляться, взяв с собой кольты. Я нашел его на веранде бакалейщика, он сидел, свесив ноги и глядя на далекие холмы. Можно было подумать, Уилл только что проснулся: лицо помятое, волосы торчком. Я уселся рядом, а он, похоже, даже меня не заметил. От него несло койотом, и я понял, что он напился.

– Выпил, да? А для стрельбы пить не годится, – сказал я со смехом.

– Пить вообще не годится. А с моей индейской кровью тем более. Я двух стаканов не выдерживаю, просто беда. Вот, даже до кровати не смог доползти.

– А где у тебя кровать?

– Бакалейщик сдает мне комнату на втором этаже. Не высший класс, но жить можно. Я ему помогаю разгружать товар. Он тупой, держит меня за дикаря, но мне-то что – комната есть.

Мы подставили лица солнцу, оно грело так ласково.

– Ты почему из дома уехал? – спросил я у него.

Уилл вполне мог меня отправить куда подальше, я это и сам понимал. Но он отнесся вполне спокойно. Сначала вроде как задумался, потом полез в карман и что-то достал. В смуглой руке появился маленький бежевый квадратик. Уилл медленно развернул письмо. Лист был сложен раз в десять, того и гляди разорвется. Бумага очень рыхлая.

– Можешь прочитать, если хочешь.

Он увидел, что мне неловко, и прибавил:

– Я давно его получил, много недель назад.

– Ты его прочитал?

– Да. Хоть я наполовину индеец, но читать я умею. Письмо от матери. Она научила меня грамоте.

Видно было, что его мучают сомнения: он сначала протянул руку, собираясь забрать обратно свое сокровище, словно успел раскаяться, что доверил его мне, потом помедлил и решил мне его оставить, а руку сунул в карман.

– Давай же, читай.

Я сказал «сейчас» и начал читать про себя.

– Нет уж, давай вслух.

– «Мой Уильям…»

Печальная улыбка тронула губы моего друга, да так и осталась на лице. Рот слегка приоткрыт, руки крепко сжаты, он весь тянулся к словам, которые знал наизусть.

– «Мой Уильям, пишу тебе из форта Гримо, где я решила в конце концов остаться, даже после зимы».

Я остановился и посмотрел на Уильяма, а он кивком попросил меня продолжать, взгляд у него был тоскливый, а ведь письмо пришло с месяц назад.

– «Ты знаешь, каким тяжелым был этот год, и я растеряла уверенность, что смогу и дальше выжить без поддержки сильного человека. После смерти твоего отца, знаю, ты уехал с обидой на Бада, но…»

– Это тот самый гад, который меня выставил!

Я опять перестал читать. Уилл стиснул зубы, глаза у него загорелись темным огнем. Но он опять попросил меня продолжать, несмотря на обиду и гнев.

– «Я знаю, что ты уехал с обидой на Бада, но этот человек желает мне добра».

Я снова заколебался, читать ли дальше. Смотрел на друга и чувствовал ту же горечь.

– «Мы поженились весной».

Я понимал, каково Уиллу, глядел на письмо и ничего не говорил.

– Продолжай, пожалуйста, читай до конца.

– «Ты знаешь, что Бад не любит индейцев, он воевал против них, и не один раз, его дядю убили. Мы никогда не говорим о твоем отце, потому что его бесит, что я могла жить с индейцем. Я понимаю, что тебя это не радует, но я предпочитаю с ним не ссориться. Ты похож на своего отца, Баду нестерпимо видеть тебя, потому что ты моя прошлая жизнь. Я знаю, тебе все это понять невозможно, но для одинокой женщины жизнь очень тяжела, а ты уже не ребенок. Ты сильный, смышленый, индейская кровь, которая течет в твоих жилах, – это сила, которой ты сумеешь воспользоваться. Мы увидимся, мой Уильям, но пока не возвращайся, очень тебя прошу, это будет плохо для нас всех. Я о тебе думаю и нежно тебя обнимаю. С любовью, мама».

Я бережно сложил письмо и вернул его Уиллу. Мы не нуждались в словах. И без них понимали: то, что я сейчас узнал, сблизило нас еще больше. На пороге взрослой мужской жизни мы оба оказались наполовину сиротами, оба были с червоточиной, с тайными душевными ранами и болью, и это нас роднило, мы друзья – и не надо ничего говорить. Как можно влюбиться с первого взгляда, так можно с первого взгляда сдружиться.

– Теперь ты все знаешь. Или почти. Если хочешь, расскажу тебе остальное.

Своих дедушку и бабушку Уилл не знал, они умерли до его рождения. Его мама была у них единственной дочерью, они хотели еще детей, но не получилось. Семья была фермерская, мама Уилла целыми днями тяжело работала в поле, на самом пекле – с ее хрупким сложением и нежной кожей блондинки. Уилл говорил о своей матери как говорят о женщине, и это меня удивило. Для меня мама всегда была только мамой, она принадлежала нам целиком и полностью – мне, братьям и сестре. Она была еще и женой, но я считал это всего лишь необходимым условием материнства. Уилл же, говоря о матери, описывал ее в девичестве, как будто знал ее еще в те времена, и эта девушка вызывала у него улыбку. Похоже, он понимал и ее женские чувства. От этого мне стало как-то не по себе. Я увидел разницу в нашем отношении, мое было совсем детским. Наверное, мне не хватило времени: если бы я подрос, мне бы тоже захотелось открыть для себя мамин мир.

Мать Уилла выросла в Оклахоме, ферма у них стояла на отшибе, ее родители были люди грамотные и любили свою дочь. Они скончались преждевременно, их убили индейцы племени чероки. В этих местах отношения белых с индейцами были очень плохими, они постоянно сводили друг с другом счеты. Как сказал мне Уилл, ферму его бабушки и дедушки разорили воины из племени, которое подпало под Закон о переселении[7]. Чероки должны были покинуть свои земли и перебраться в совсем другие края. Массовое переселение было болезненным само по себе, индейцы назвали его Тропой слез, но еще больше уязвляло их то, что на принадлежавших им землях поселились белые, стали там обживаться и строиться. Во время нападения мать Уилла спряталась в риге. Лошади индейцев громко ржали, вставали на дыбы, рыли копытами землю. Их раскрашенные бока и оскаленные морды в пене она не забыла и по прошествии многих лет. Не забыла и глаза, обведенные черными кругами, лица в боевой раскраске, рты, издающие дикие вопли. Она видела, как ее родители стреляли из карабина через кухонное окно. Два индейца упали. Услышала, как закричала мать – значит, отца убили. Так оно и было. Потом она увидела своих родителей мертвыми, их пронзили стрелы, в открытых глазах застыл ужас, с них сняли скальпы. После того как индейцы убили хозяев и вырезали с их голов подтверждение победы, один из них подошел к дверям риги, держа в руках горящий соломенный жгут. Его лошадь приплясывала у коновязи во дворе. Он вошел, собираясь поджечь ригу, и увидел молоденькую девушку, она вцепилась зубами в руку, чтобы не кричать, по щекам текли слезы. Индеец смотрел на нее несколько долгих секунд, а потом молча бросил пылающий жгут у дверей и вышел, словно дав ей время затоптать его, прежде чем огонь доберется до соломы. Она все еще не верила, что осталась жива. Думала: вот он позовет остальных, ее вытащат из риги, и она умрет. Но никто не пришел. Индейцы подобрали своих погибших и умчались галопом, подняв руки в знак победы и считая, что позади них пылает объятая пламенем ферма. Но позади них осталась только семнадцатилетняя сирота.

На следующий день, когда она копала могилу для отца и матери, снова появился индеец. Лицо у него не было раскрашено, и она могла его рассмотреть. Они не обменялись ни единым словом. Да и как? Они говорили на разных языках. Но она его уже не боялась, так сказала мать Уиллу. Индеец помог ей вырыть две могилы и уложить в них тела, завернутые в льняные простыни. Была ли одна из стрел-убийц из его колчана, об этом она никогда не узнала. А вот Уилл – он бы очень хотел знать.

Много лет спустя мой друг пытался понять, как и почему возник союз его родителей. Как из резни могла родиться любовь? Но мать не могла толком объяснить. Говорила, что была очень молода, что оба они были очень молоды, говорила о стремлении воинов-индейцев, точно таком же, как у белых военных, показать свою доблесть. Она с улыбкой призналась, что вообще мало кого видела до того, как Зимнее Облако вторгся в ее жизнь. А с другой стороны, был ли у нее выбор, когда она осталась одна-одинешенька? «И потом, он был такой красивый, – говорила она и смеялась, – красивый, как ты, мой сыночек». Перебирала и гладила волосы Уилла, прямые и длинные волосы индейца чероки.

Они не остались на ферме и не вернулись в племя Зимнего Облака. Уилл не знал, покинул ли воин своих из любви к его матери или племя изгнало его по какой-то иной причине. А все, чего Уилл не знал, вызывало у него гнев.

Три лошади – две, чтобы на них ехать, и одна вьючная, с одеялами и вещами первой необходимости, – были всем их богатством, когда молодые люди пустились в путь. Девушка спрятала в седельные сумки несколько мелочей на память и через много лет показала их сыну. Украшения, маленькое круглое зеркальце, которое принадлежало еще прабабушке-ирландке, кружевной чепчик, который мать Уилла никогда больше не носила, гребешок. И еще Библия.

– У вас даже не было общего языка! – сердился Уилл, оттого что ничего не мог понять.

– Почему же? Был, – отвечала мать, улыбаясь, и эта ее улыбка сердила его еще больше.

Они пустились в путь рано утром в начале весны, через несколько недель после смерти родителей девушки. Зимнее Облако сказал, что ферму надо сжечь. Мать Уилла не захотела видеть пожар, пришпорила лошадь и ускакала не оборачиваясь, сохранив в памяти нетронутым дом и две могилы рядом с ним. Она больше никогда туда не возвращалась. Через год родился Уильям.

Watching the Day Go ByY[8]

Я кружил вокруг салуна, как ночная бабочка вокруг свечи, избегая Дженни и надеясь ее встретить. Не зная, сдержал ли хозяин салуна обещание или Дженни по-прежнему принимает клиентов, я довольствовался тем, что дожидался ее выхода на сцену и смотрел, как она танцует. Преображенная танцем, она открывала себя всем в игре движений, которые завораживали меня и вонзались в сердце. Я один понимал красоту ее танца, я один видел ее другой. Я мечтал, что уткнусь лицом в ее юбки, что щекой почувствую ее бедра, что снова ее поцелую. Я всем телом помнил наш поцелуй на берегу реки и постоянно воспроизводил этот момент в памяти. Думал я и о шерифе, единственном для меня клиенте из плоти и крови, и ненавидел его всеми силами души.

В этот вечер Дженни превзошла саму себя. В салуне яблоку негде было упасть. Но Шон и Уилл сегодня не пришли. Шон был с семьей, я его домашних не знал, а Уилл спозаранку завалился спать, наломавшись на разгрузке товара. Пальцы пианиста так и летали по клавишам, он склонился над инструментом, слился с ним воедино, а сапоги зрителей пристукивали по полу, стараясь не отстать от ритма. В этот еще не поздний час мужчины выкрикивали вполне пристойные похвалы. Я взял стакан и сел у стойки, откуда видел всю залу и Дженни в ярком свете. Девушки порхали между столов, кое-кто из них подсаживался к посетителям. Сквозь музыку до меня доносился смех, веселые восклицания, радостное возбуждение. Мимо меня прошла Каролина, высоко подняв голову. Должно быть, я сидел с таким жалким видом, что она вернулась, потрепала меня по щеке и одарила улыбкой в знак примирения, чем очень даже утешила. За круглым столом у окна Карсон играл в покер с Эвертом, Стенсон и еще двумя неизвестными мне типами. Бармен уже не держал меня за чужого и подвинул мне новый стакан бурбона. Сухой закон уже был объявлен, но здесь пока делали вид, что слыхом о нем не слыхивали.

Темп замедлился, звук стал гуще, насыщеннее, и Дженни, следуя за музыкой, в последний раз сладострастно изогнулась и замерла. Занавес закрылся, и все сидевшие в зале захлопали в ладоши, вызывая Дженни на бис. Бархат раздвинулся, но вместо Дженни на сцене стояли три девушки, они стали одновременно вскидывать ноги под веселенькую музыку, которую заиграл пианист.

Я искал Дженни глазами. Видимо, алкоголь толкал меня на подвиги, я отлепился от стойки и попытался найти Дженни в зале. Мы с ней словом не перемолвились со дня нашей прогулки на реку, и теперь я обязательно должен был что-нибудь предпринять. Наша игра в прятки почему-то меня вдруг взбесила. Я решил перехватить ее в малом салоне – догадывался, что там она будет переодеваться. Взял да и двинул туда через весь зал. Задумайся я хоть на секунду – убежал бы. А так я появился там будто по праву завсегдатая, и сидевшие там девушки мило мне улыбнулись. Я увидел Дженни, она еще не успела переодеться, соблазнительная, возбужденная танцем, она тяжело дышала, у нее высоко поднималась грудь, и мне было очень трудно не смотреть на нее. Мне показалось, что она мне обрадовалась. Она стала подниматься по лестнице и поманила меня за собой. У двери Дженни ко мне повернулась, и я протянул руки, чтобы ее обнять, но она вздрогнула и отвела мои руки.

Я почувствовал себя униженным.

– Значит, со мной не хочешь, а с этими типами…

– Не хочу чего?

Я набычился и больше ничего не сказал. Как маленький упрямый мальчуган.

– Гарет Блейк, ты что, думаешь, мне все это дается легко?

И как назло в эту минуту в конце коридора замаячил шериф. Вполне возможно, он как раз искал Дженни – это он-то, с набрякшими мешками под глазами, с нависшими красными веками, из-за которых казался полным идиотом. Он увидел Дженни, увидел меня, вздохнул, развернулся и ушел. Я весь напрягся, глядя ему вслед.

– Я его убью, – процедил я.

Дженни крепко взяла меня за локоть и повернула к себе. Глаза у нее полыхали гневом, она прямо-таки жгла меня взглядом.

– Дурень! Что тебе сделал шериф?

– Ты его еще и защищаешь?

Я чуть не задохнулся от этой, как мне показалось, вопиющей несправедливости.

– Ты вообще ничего не понимаешь, Гарет! Ты тупой, как все фермеры и клуши в черных платьях, которые вздумали нас судить.

– Ничего я не тупой.

Я насупился, она меня сильно обидела, сердце у меня гулко стучало, разрывалось от стыда и горя.

– Хочешь, расскажу тебе, что бывает у нас с шерифом?

– Не хочу!

Но Дженни было наплевать на мое «не хочу», ее вопрос был риторическим, она должна была высказаться. Выплеснуть свой яростный гнев.

– Шериф потерял жену и второго ребенка, их унесла лихорадка. И он ничего не мог сделать, чтобы их спасти. Дочке было всего несколько месяцев, она еще сосала грудь. И это не просто слова, Гарет! Девочка еще несколько часов сосала материнскую грудь, когда мать уже умерла, – вот что шериф увидел, когда вернулся домой. А через несколько часов умерла и девочка.

– И что? Что меняет его несчастье?

– Он не несчастен, он тоже умер. Он зовет меня Лизбет. Ему от меня ничего больше не надо – только называть меня Лизбет. Он даже меня не трогает. Я раздеваюсь, и он утешается, просто глядя на меня, со спины. Наверное, я на нее похожа. Иногда погладит меня по плечу или по бедру. А когда гладит, всегда плачет. При нем всегда бутылка виски, и он пьет. Пьет и плачет. Честно говоря, я не уверена, что он помнит имя своего сына, который остался в живых. Сын и утаскивает его домой, когда шериф напивается так, что уже не может двигать ногами. Ну что, доволен? Картина полная или нужны еще подробности?

Что на такое скажешь? У меня все мысли разлетелись. Я и чувствовал себя дураком, и злился – но какая-то часть меня все же почувствовала безмерное горе шерифа.

– Ты совсем еще зеленый, Гарет.

– Мы с тобой почти ровесники.

– Иногда год идет за два. А твои упреки похожи на жалобы…

– Помолчи, пожалуйста. Очень тебя прошу.

Мне тоже хотелось погладить ее плечи. И бедра тоже. И чтобы она ничего не говорила. Я видел перед собой младенца, который сосет грудь мертвой матери, мать, лежащую с широко открытыми глазами, лицо моей мамы вместо жены шерифа. Я желал Дженни до боли, и ее гнев только разжигал мое желание. Она сама как будто горела: пылающие щеки, волосы, вспотевшие у корней, руки, так и порхавшие, пока она на меня кричала. Мне было легче переносить ее гнев и злость, чем угадать презрение в ее усталом вздохе. Я оказался бесчувственной скотиной, из меня в самом начале моей мужской жизни вылез тот, на кого я ни за что не хотел быть похожим, – мой отец. Меня это разобидело еще больше, я дошел до белого каления, стал действовать как в лихорадке. Я схватил Дженни, может, даже слишком резко, прижал ее к себе и поцеловал. Язык мой раздвинул ее губы с уверенностью, какой никогда еще во мне не было. Я хотел, чтобы она меня простила! Я хотел, чтобы она меня любила! Чтобы видела меня таким, каким я бы хотел быть. Каким я смогу стать, если только она этого захочет. Дженни втолкнула меня в комнату, захлопнула за моей спиной дверь, вытянула заправленную в штаны рубашку и стащила ее через мою голову, не расстегивая. Дженни била та же лихорадка, что и меня. Получилось, что гнев связал нас, вместо того чтобы разлучить. Словно наши тела решили разом излечиться от всех полученных ударов, оскорблений и унижений. Мы ничего не утратили – вот что говорили наши тела, любовно приникнув друг к другу. Мне не хватало рук, мне хотелось, чтобы их была сотня, чтобы ласкать каждую частичку Дженни. Я сказал «прости», уткнувшись ей в шею, а она закрыла мне рот поцелуем, раздела меня, разделась сама, оберегая мою стыдливость, потому что она-то уже не стыдилась, превратила меня в легкий листок, потом в мощное напряжение, в могучую пульсацию, в великана, в любовника.

Одним зубом меньше

Я готов был пустить себе пулю в рот, такая это была адская боль. Она так пульсировала, что, казалось, сердце бьется у меня в десне. Я прекрасно знал, в чем дело, и даже знал, что мне повезло: зуб, который так дико болел, находился где-то там, в глубине, а не на виду. И еще я знал, что нет другого решения: надо его вырвать.

Странное это было пробуждение, я потом долго еще о нем вспоминал. Дженни согревала меня, прижавшись всем телом. Во сне ее лицо стало маленьким, она прерывисто дышала, приоткрыв рот, как будто сердилась. Я был так горд, так счастлив – чувствовал, как лежат на моем плече ее волосы, и не хотел их убирать. Я старался не обращать внимания на боль и чувствовать только свое удивительное счастье – взрывную ночь, обещавшую много других. Но не получилось. Я осторожно отлепился от Дженни, мне пришлось оставить ее спать, а самому одеться и приготовиться к самому страшному. Я предпочел бы драку с любым противником щипцам дантиста.

Дженни со стоном натянула простыню и открыла глаза.

– Убегаешь как воришка?

Я ответил, держась за щеку и едва ворочая языком. Я и говорить-то как следует не мог. Она улыбнулась. Попросила пообещать, что потом я к ней зайду, послала воздушный поцелуй и снова зарылась в подушку, на которой тут же короной разметались волосы.

У меня сердце рвалось от того, что я ухожу, и в то же время я почему-то радовался. Эта ночь была первой в моей жизни, у меня еще не появилось естественной привычки к любви, я ощущал свою неуклюжесть, мне нужно было время, чтобы насладиться своим восторгом. Правда, здорово подпорченным болью.

Вообще-то зуб терзал меня уже давно. И чего я только с ним не делал. Сначала, чтобы успокоить боль, закладывал под десну гвоздику. На какое-то время помогало, и к тому же изо рта приятно пахло. Потом гвоздика помогать перестала. Тогда я попробовал патентованный эликсир, средство против всех болезней. Мне предложил его бакалейщик, у него был солидный запас бутылочек с эликсиром, который сбыл ему какой-то бродячий торговец. Я его выпил, меня вытошнило, и на несколько часов я и правда позабыл о зубе – до того крутило кишки! Стенсон надо мной посмеивалась. Она не принимала мою зубную боль всерьез. «Больно – значит, живой», – повторяла она. Но теперь она вынесла окончательный приговор:

– Если ничего не помогает, Гарет, у меня есть решение.

Она за уголок рта оттянула щеку так, что стала видна черная дырка в ряду белоснежных зубов.

– Еще чего!

– Подумаешь! Ничего не будет видно. И потом, это, наверное, лучше, чем маяться по ночам. Как думаешь?

Я не мог не согласиться, она была права, но я боялся до дрожи в коленках и в этом признаться никак не мог.

Накануне страсть к Дженни превозмогла зубные страсти, но пробуждение было адским, так что выбора не оставалось.

Едва перебирая ногами, я поплелся во врачебный кабинет – здешний доктор лечил и людей, и лошадей, вырывал зубы и вынимал пули. По дороге встретил Шона, и он твердо решил, что пойдет вместе со мной. Так начались мои злоключения…

В общем, это история о том, как чудесная ночь моей не слишком долгой жизни сменилась очень горьким днем.

Доктора на месте не оказалось. Записка на двери оповещала: уехал принимать тяжелые роды, раньше завтрашнего дня не вернется. Я приготовился ждать, собираясь напиться до чертиков, чтобы как-то пережить экзекуцию. Но не стоило забывать, что рядом со мной друзья. К нам с Шоном присоединился Уилл и предложил: он сам вырвет мне зуб. Я замахал на него руками, и тут позади нас раздался насмешливый голос:

– Я могу вырвать твой зуб!

У нас за спиной стоял приятель Эверта, тот самый молчун, который был с нами во время нашего первого занятия стрельбой.

– Да нет, ничего, я вполне могу подождать до завтра.

– Боишься?

Прикрыв один глаз, другим он так и сверлил меня. Издевался. Но при этом совсем не шутил.

К нам подтянулись другие парни, начали интересоваться, а мои приятели-доброхоты знай подливали масла в огонь.

– Сейчас Гарету будут зуб рвать.

– Он немного беспокоится, но мы его поддержим.

Приятель Эверта жевал спичку. Зубы у него были серые и нечищеные. А когда он улыбнулся пошире, то стали видны черные дырки, как бы подтверждая его опытность в зубодерстве.

– Я уже это делал, знаешь? Кстати, меня зовут Эдвард.

Назвался и протянул мне руку. И я ее пожал, понимая в то же самое время, что своим рукопожатием как бы даю согласие на то, чтобы этот мясник с гаденькой ухмылкой полез своими грязными лапами мне в рот.

– Я вернусь, – спокойно сообщил он, как будто меня волновало, что он исчезнет.

Шон хлопнул меня по спине, Уилл посмеивался. Тоже мне друзья!

– Два бандита с большой дороги, – просипел я, но, конечно, в шутку.

Вообще-то я изо всех сил старался не потерять лицо.

Уилл сходил к бакалейщику, взял у него бутылку виски и протянул мне. Настоящий друг, тут ничего не скажешь. Желудок у меня еще не пришел в норму, но я знал, что виски хорошее обезболивающее, так что поблагодарил Уилла.

Все местные лавочники побросали торговлю, желая узнать, что происходит. У каждого на этот случай нашлось подходящее воспоминание. Парикмахер предложил одно из своих кресел, которое два парня тут же выволокли на улицу. Рыжее такое кресло, широкое и удобное. Ребята меня в него усадили и откинули назад. Эдвард пока еще не вернулся, и я лежал, пил маленькими глоточками виски и сосредоточился на воспоминаниях о Дженни, чтобы вытерпеть то, что меня ожидало. Тлела слабая надежда, что Эдвард не вернется, но это меня все равно не спасало, потому что вокруг толпилась куча народу и все были готовы принять эстафету.

– Не волнуйся, Гарет, мы тут, поддержим тебя, – не удержался и сказал мне Уилл.

Я взглянул на него очень злобно, чем здорово его насмешил.

В этом кресле у всех на виду я сильно психовал и чувствовал себя хуже некуда. Мне было плохо, и я хотел думать только о прошлой ночи, а может, и поделиться кое-чем с друзьями. А может, и нет.

Эдвард появился справа от меня, в руках у него была пара черных щипцов длиной в локоть.

– Держите его крепче, – распорядился он.

Мои помощники послушались. Веселились они заметно меньше. Эдвард забрал у меня бутылку и стал поливать виски щипцы, собираясь сунуть их в мой несчастный рот.

Хорошо, что человеческому телу ниспослано благотворное забвение. Я могу говорить, что боль была жуткой, но тело ее, к счастью, не помнит. Всплеск чувств или какое-то воспоминание могут погрузить меня в давно пережитое состояние, сердце забьется сильнее безо всяких на то причин, а вот боль забывается сразу, как только проходит. Мне было очень больно, врать не буду, но все внимание я сосредоточил на том, чтобы не заорать, чтобы не утратить мужества среди толпы насмешников и зубоскалов. Шон и Уилл смотрели на меня как-то непривычно, они крепко меня держали, и я ощущал их сочувствие. Я про себя повторял, что я мужчина, что я занимался любовью с самой красивой девушкой этого города, что не позволю себе кричать. «Хоть бы это кончилось!» – думал я, уткнувшись взглядом в загнутый вверх подбородок, который нависал надо мной, чувствуя, что мне сводит скулы, а чужие руки давят мне на плечи. Чтобы держаться молодцом, я представлял себе, как Дженни на меня смотрит. И я, несмотря на немыслимую боль, с которой мой зуб отделился от десны, почувствовал себя гораздо сильнее.

Издав победный рык, Эдвард показал мне больной зуб, зажатый щипцами, а я наконец смог сплюнуть ему под ноги кровь с гноем, надеясь щедро обдать его ботинки. Меня приветствовали криками, друзья помогли мне приподняться. Кто-то протянул чашку с прозрачной жидкостью – это была водка, и от нее я опьянел окончательно. Она была такая крепкая, что, когда попала мне в рот на свежую рану, у меня чуть глаза не выскочили. Я уже готов был упасть в обморок, но тогда все мои усилия пошли бы псу под хвост. И я проглотил водку пополам с кровью, сделав жуткую гримасу, после чего множество рук хлопало меня по спине. Я стал своим – парень что надо, молодец.

Пережитая пытка так прочно связалась в моем сознании с первой ночью любви, что я не могу отделить их друг от друга. Много позже я подумал, что тут проявилось отцовское воспитание: за грех необходимо платить. Но в чем, спрашивается, грех? Теплое тело Дженни поселилось в моем благодетельной, драгоценной тайной.

Друзья вытащили меня из кресла, потом подняли меня себе на плечи в знак триумфа. Шон был повыше Уилла, и я, чтобы не упасть, крепко вцепился им в волосы. Больно мне было как последней собаке. И горд я был как петух. Эдвард валял дурака, крича, что он освободился и если кто-то нуждается в его услугах, то вот он, пожалуйста, и тыкал в нос всем подряд щипцы, а все с гоготом от них отшатывались.

– Держите, а то сейчас упадет!

Шон подхватил меня, и я не упал, он помог мне дотащиться до лавки бакалейщика. Ближе всего была кровать Уилла, и он уступил мне ее без малейших сомнений.

– Ты держался как гризли, мы все расскажем Дженни, – пообещал мне друг, когда я улыбаясь повалился на его матрас, не утерев кровавой слюны.

Пришлые

Появилась Стенсон, и все головы повернулись к ней, и все языки о ней заговорили, одни с восхищением, другие с раздражением. Ежегодный праздник уже начался, и это тоже сыграло свою роль в повышенном внимании. Я стоял, опершись на стойку у края площадки, стойку с напитками, предназначенными смачивать наши сухие глотки во время вечера. Прошла неделя с того дня, когда Эдвард вырвал мне зуб, боль меня уже не мучила. Но я все время пробовал это место языком и даже приобрел дурную привычку: попробую и щелкну после этого языком, скривив щеку. Я знал, что шрам становится заметнее, мне это не нравилось, но Шон уверял меня, что с ним я выгляжу очень мужественно. Сам он переживал из-за круглых гладких щек, считая, что похож на пупса. Шон решил отрастить себе бороду, чтобы распроститься с детством, которое никак не желало от него отстать, хотя был он высокий, крупный, но, может, несколько полноватый. До бороды пока еще было далеко, но мы не сомневались, что Шон будет выглядеть очень внушительно, когда она скроет его щеки и рот. Уилл из-за своих индейских корней не мог рассчитывать на пышную растительность, но он говорил, что ему ее и не надо. При этом он принимал глубокомысленный вид и потчевал нас индейской мудростью: мол, возраст определяет голова, а не борода, – мы хохотали, и Уилл вместе с нами. Трудно сказать, насколько Уилл был индейцем. Думаю, что он и сам этого не знал. Но его нос с горбинкой и таинственные слова производили иной раз впечатление настоящей взрослости, какой, конечно, не было ни у меня, ни у Шона. Уилл – самый лучший друг, какой только был у меня в жизни.

Мужчины, засучив рукава, поддерживали огонь, а женщины накрывали длинные столы под белыми скатертями, вытащенными из сундуков по случаю праздника. Еще они шугали ребятню, которая с воплями носилась вокруг них и грозила нарушить равновесие столов и скамеек. Я пытался высмотреть в ребячьей кутерьме Перл, но не нашел ее.

Когда Стенсон появилась, я не мог не восхититься. В черном бархатном жилете поверх рубашки и с красным шейным платком, какого я у нее прежде не видел, она была великолепна. Красный платок был единственным ее украшением. На ухо с поврежденной мочкой падала прядь волос, скрывая его от посторонних глаз. Позади Стенсон, как я догадался, шла Дженни и еще несколько девушек, работавших в салуне. Одеты они были по-праздничному, держались скромно, никому бы и в голову не пришло, каким они живут ремеслом. Позже, когда праздник будет в разгаре, у них появится привычный громкий грудной смех, но сейчас они были робкими и не хотели привлекать к себе внимание на празднике, где отважились появиться. Стенсон повсюду чувствовала себя на своем месте, и неважно, давали ей это место или она брала его сама. Неодобрительные взгляды, которые люди бросали на ее обтянутые штанами ноги, скатывались с нее, как дождь с бизоньей шкуры. Она подошла к группке мужчин, в которой я заметил Эверта, и все они потеснились, принимая ее в свой круг. На едкие замечания женщин стали отвечать мужчины, пока одна из них не крикнула, что в такой день все ссоры-раздоры нужно оставлять дома. Большинство было настроено доброжелательно, и две барышни приняли девушек из салуна и показали им место за столом.

Я помахал Дженни – она деликатно приподняла длинную юбку и направилась ко мне.

– В прошлом году кое-кому пришлось неделю опоминаться после праздника…

– Начнем поровну, – защитился я и протянул ей свой стакан, чтобы так и было.

Она допила и вернула мне его с улыбкой.

– Познакомлю тебя с друзьями?

Шон сделал шаг вперед и пожал ей руку.

– Добрый вечер, Дженни! Как поживаешь?

И оба засмеялись моему удивлению.

– Шон здесь родился, Гарет, мы знакомы не близко, но все же знаем друг друга.

Странно, но мне только сейчас пришло в голову, что я ничего не знаю о Шоне. Никогда не видел его семьи. Да и он никогда о ней не упоминал. Но я и сам о своих родных не обмолвился ни словом, так что не мне приставать с расспросами – пусть то, что его, при нем и остается.

– Меня зовут Уилл, и мне очень приятно с тобой познакомиться.

Уилл тоже протянул Дженни руку, и она пожала ее с такой милой улыбкой, что я бы ее приревновал, если бы не дал себе слово, что никогда больше ревновать не буду. Но мне, видит Бог, давалось это непросто. Дженни вся светилась, и я хотел, чтобы она была только моей.

На ежегодный городской праздник собирались все – от самых почтенных жителей города до бродяг. Забавно было глядеть, как иные мужчины делали вид, что знать не знают девчонок, работавших у Карсона. Крепко держали жен под руку и, когда те возмущались присутствием «тех девиц», согласно поддакивали. Но мало-помалу выпивка делала свое дело, люди развеселились и забыли о недовольстве. Так, по крайней мере, казалось, потому что мне было хорошо. Я узнавал знакомых ребят, обменивался рукопожатиями и улыбками. А Дженни держала меня под руку. Я вспомнил праздники после сенокоса, венки, которые плела мама, но здесь все было по-другому. Отец никогда не пускал нас на площадь, где устраивали танцы. Сам он капли в рот не брал, и я никогда не видел девушек из салуна среди благонравных юных прихожанок.

Заиграла музыка, я обнял Дженни, а потом закружил ее. Все захлопали музыкантам, а Шон громче всех. Он полез в карман и достал губную гармонику. Уголком глаза я увидел, что Уилл пригласил танцевать девушку, очень застенчивую, со светлой косой, уложенной вокруг головы. Она, похоже, не решалась согласиться, но глаза у нее засияли от гордости. Она еще только собиралась ответить, а Уилл уже валялся на земле.

– Ты что, всерьез решил, что можешь танцевать с моей сестрой, ублюдок?

Я застыл на месте. Музыканты продолжали играть, и Шон тоже ничего не видел. Он перепрыгивал с ноги на ногу, дул в губную гармонику, и обе руки держал возле лица, направляя звук.

Уилл начал приподниматься, но не успел встать, как парень ударил его кулаком по лицу.

– Ублюдок! Грязный полукровка! Посмеешь еще раз подойти к моей сестре…

Фразы он не закончил: я взял его за шиворот и ударил под дых, чуть повыше живота. Уилл тем временем встал, из носа текла кровь. Светленькая взвизгнула от страха. Я на секунду подумал, что она переживает из-за Уилла, но нет, она присела возле своего братца и с ненавистью посмотрела на меня. Тот отстранил ее рукой.

– Ты, пришлый, надумал защищать дерьмового индейца?

Одно только слово, и моих иллюзий как не бывало. Я здесь чужак, такой же, как Уилл. Парень поднялся, прищурился и расправил плечи. Шляпа у него свалилась на землю, потные волосы прилипли к голове.

– Не связывайся, Гарет, – шепнул Уилл. – Пошли отсюда.

Успокаивая меня, он положил руку мне на плечо. Но обидчик не собирался спускать дело на тормозах, да и я вскипел от ярости. Встретился взглядом с Дженни, но уже не мог понять, что она об этом думает. Дженни протянула Уиллу носовой платок.

– Индеец и гулящая девка – да ты, я вижу, умеешь выбирать друзей!

Долгое время я считал себя слабаком. Отец постоянно меня так называл. Долгое время я считал, что каждый полученный мной удар заслужен, хотя зачастую понятия не имел, почему его получил. У Бога на все свои причины, так мне внушали.

К нам стекался народ, а во мне полыхала ледяная ярость, страха не было совсем, и я двинул наглеца в челюсть, от души желая испортить ему портрет.

Люди вокруг что-то кричали, но я не понимал ни слова. Подонок отшвырнул меня ногой, но и он оказался на земле со мной рядом. Там-то мы и сцепились. Я был доволен, когда он охнул, после того как получил в висок и голова у него запрокинулась на траву. Я мигом сел на него, оседлал, как лошадь, и ударил по носу, чтобы потекла кровь. Тут я почувствовал, что кто-то крепко схватил меня и потянул назад. Ярость вспыхнула во мне с новой силой.

– Хватит, Гарет, он свое получил.

Это была Стенсон, я узнал ее хрипловатый голос. Я уловил в нем нотку удовлетворения и почувствовал себя счастливым. И стал еще счастливее, увидев, что Дженни мне улыбается. Она взяла мой сжатый кулак и стала его гладить, и гладила до тех пор, пока мои пальцы наконец не разжались и я смог тоже взять ее за руку. Лица смотревших на нас были разными – одни злобные, другие веселые, кому-то хотелось продолжения драки, а кому-то ее конца. Но драка кончилась. Мой противник сидел на земле и держался за нос. Кто-то из злобных сказал, что во всем виноват индеец. И многие так же злобно с ним согласились. А другие смеялись, им нравилось, что мальчишки дерутся, только так из них вырастают настоящие мужчины, никто же не умер, стоит ли суетиться? Светленькая всхлипывала, стоя возле брата. Шон оставил свою губную гармонику и поднял большой палец, показывая, что я отлично дрался, и в его улыбке сквозило восхищение.

Я искал глазами индейца, своего друга. Но он исчез.

– Он побежал к холмам, – шепнула мне Дженни.

* * *

Уилл родился в лесах Оклахомы, на границе двух земель – индейцев чероки и белых. Его мать говорила, что лес хорош тем, что он ничей, он принадлежит диким зверям и людям, которые умеют их уважать. Лес был огромен, следы в нем терялись. Необычная пара, ставшая родителями Уилла, соорудила себе жилище, тоже необычное, наполовину охотничью избушку, наполовину индейское типи. В нем был пол и бревенчатые стены, но покрыто оно было шкурами, и в шкурах было отверстие, в которое виднелось небо, если только его не заволакивал дым. Очаг в центре жилища горел круглый год, возле него грелись, на нем готовили пищу.

Об отце Уилл помнит, что от него научился охотиться на мелкую дичь с сарбаканом[9]. Помнит его молчаливость и простые слова, когда отец называл ему обиходные вещи, животных, цвета. Уилл никогда не бывал в стойбище того племени, к которому принадлежал его отец, никогда не жил вместе с другими индейцами. Мать научила его читать и писать по Библии, которую захватила с собой, отправляясь в дорогу. Уилл не понимал всех трудностей, на какие обрекал его родителей их союз. Он только знал, что в другом месте все было бы по-другому. Он понимал, что их жизнь в лесу вызвана необходимостью, но ему было неведомо, насколько серьезна эта необходимость. Он рос вдали от людей, рос в любви, и в этом, мне кажется, ему повезло больше, чем нам всем, троим белым, которые слушали его, сидя в ночной темноте под огромным деревом.

От своей жизни в лесу Уилл сохранил любовь к животным и умение, если была необходимость, их убивать, и делать это быстро и с уважением. И еще он любил говорить, потому что очень долго был лишен разговоров.

– Отец почти никогда не разговаривал, ни со мной, ни с матерью. Но он был с ней ласков, и со мной тоже.

– А как же твоя мама?

– Она тоже привыкла молчать. Поневоле. Иногда она пела. Это она научила меня петь «My Darling Clementine».

Мы с Шоном понимающе улыбнулись.

– Я тоже ее знаю, – сказала Дженни.

И я крепко сжал ее руку, пообещав себе, что мы непременно споем эту песню вместе. Я еще не слышал, как Дженни поет.

В год, когда Уиллу исполнилось одиннадцать, жизнь у него переменилась: отец ушел на охоту и не вернулся. Сначала они спокойно его ждали, потом стали беспокоиться, потом мать Уилла отправилась искать мужа. Когда она вернулась, ее скорбное лицо, ее нескрываемое горе подтвердили самые страшные опасения Уилла: отец к ним больше не вернется. На него напали звери, скорее всего волки, и мать похоронила на том же самом месте все, что осталось от ее мужа, с которым она прожила двенадцать лет. Она не знала похоронного ритуала индейцев, да и не считала нужным его знать, потому что ее муж давным-давно разорвал все связи со своим племенем. Его тело нужно было вернуть земле, чтобы она им напиталась, – вот что казалось правильным и было важнее всех ритуалов.

Уилл видел отца в последний раз, когда он уходил на охоту. Отец помахал ему на прощанье. Его прощание подразумевало возвращение.

Матери Уилла было двадцать девять лет, она осталась одна с сыном в хижине в лесу.

– И вы никогда никого не видели? Ты с самого рождения не знал никаких других людей, кроме своих отца и матери?

Дженни даже представить себе не могла, что такое возможно. Непонятно, напугала ее такая жизнь или она ей позавидовала.

– Почему? Мы видели других людей. В основном охотников, они иногда у нас ночевали. Их немного удивлял наш образ жизни, но на деле их жизнь не многим отличалась от нашей, они охотились, выделывали шкуры, ночевали в лесах. Один раз отец взял меня с собой продавать шкуры.

– И где это было?

– Понятия не имею. Фактория стояла на берегу реки. Крошечный городок, и там мы не были желанными гостями.

Не один месяц миновал, прежде чем сложилась мысль о дальнейшей жизни. За эти месяцы пришла и прочно установилась зима, покрыв все снегом и заперев мать с сыном в их убежище, будто в логове. Но все уже было не таким, как прежде. И дело вовсе не в том, что они не могли выжить в лесу без мужчины. Уилл с матерью охотились на мелкую дичь, они вполне справлялись, но равновесие сдвинулось. Без Зимнего Облака лес будто отгородился от них завесой, плотной, как снежный покров в несколько метров, от которого в ту зиму деревья так и клонились к земле.

Как только снег начал таять, мать Уилла приняла решение: они отправятся в форт Гримо – город, до которого несколько дней пути. Из трех лошадей, с которыми они отправились в лесное изгнание, двух пришлось продать, чтобы купить плотницкий инструмент, а третья и так пала пять зим назад.

Уилл пришел в город, исполненный доверия, он не сомневался во всемогуществе материнской защиты. Но вскоре попрощался со своей иллюзией. Он понял, что мать и сама нуждается в защите, потому что женщину, даже белую, которая прожила в лесу с индейцем, никто не примет с распростертыми объятиями. И ее сына-полукровку тоже.

Уилл волновался и все время жестикулировал, словно помогая себе говорить.

– Меня не приняли в форте, меня не принимают здесь. Что же мне – в лес возвращаться?

Он вовсе не хотел нас разжалобить, он хотел, чтобы мы поняли, до чего дурацкое у него положение. И мы прекрасно его поняли, и никто из нас не решился бы его пожалеть. А сам Уилл рассмеялся, но смех вышел горьким, сродни гневу.

– К тому же я не слишком хорошо умею драться, – признался он тоже со смехом, и на этот раз более искренним, потому что он умел смеяться над собой, и в этом умении превосходил нас всех.

– Я тебя научу. И в стрельбе у тебя уже есть успехи.

Уилл что-то огорченно буркнул, но возражать не стал. Мы все знали, что ему здорово повезло упражняться в стрельбе: во многих городах Запада индейцам запрещено носить оружие.

Я подумал о той любви, в которой одиннадцать лет прожил Уилл в маленьком домишке в лесу, и, несмотря на всю его грусть, индейские скулы и насмешки всяких идиотов, все равно немного ему позавидовал.

– И еще имей в виду, что Эмили, та светленькая девчонка, что так переживала из-за своего брата, она очень хотела танцевать с тобой, – сообщила Дженни.

– Правда? – удивился Уилл. – А ты откуда знаешь?

– Знаю, и всё, – просто и убедительно ответила Дженни.

Лично я не знал, правду она сказала или нет, но это не имело никакого значения. Похоже, новость вернула Уилла к жизни, и это было главное. Я обнял Дженни за плечи, прибавив про себя «моя» – знак принадлежности, который хранил в себе и который делал меня счастливым.

Обида

Мы договорились встретиться на дороге, ведущей в Ред Стоун. В день после праздника никто не работал, а веселье, уже без нашего участия, затянулось далеко за полночь. Дженни предложила научить нас танцевать, и мы все трое загорелись этой идеей. Уж тогда мы не будем мяться на обочине ни в дансинге, ни в салуне. Девушки будут нами восхищаться, а парни завидовать. Конечно, поначалу Дженни похохочет над нами вволю, зато потом мы точно будем вне конкуренции. Искренность Уилла нас сблизила, и мне очень нравилось, что благодаря танцам еще больше сблизятся мои друзья и девушка, в которую я влюблен. Они относились к ней уважительно и, казалось, забыли о ее ремесле. А я цеплялся за мысль, что деньги Стенсон позволят Дженни танцевать без того, чтобы работать – каких только слов я не подбирал, лишь бы избежать одного, мерзкого: «шлюха». Я уже много дней не видел, чтобы она встречалась с клиентами, хотя и запретил себе следить за Дженни.

Шону, игравшему на губной гармошке, танцы давались быстрее, чем нам с Уиллом. Шон чувствовал ритм, тело у него двигалось в такт мелодии, да и потом: что бы мы вообще делали без его музыки?

Дженни встала перед нами, и мы должны были повторять ее движения как перед зеркалом: руки на бедрах, левая нога, правая нога. После основ она решила обучить нас новомодному танцу – мы должны были сильно дергаться и крутить коленями. Мне казалось, что выгляжу я очень нелепо. Дженни сказала, что этот танец только-только появился в Нью-Йорке и произвел фурор.

– А ты откуда знаешь?

Невероятно, что Дженни была в курсе самых последних модных новинок. Здешний город, конечно, не чета моей родной деревне, но, как ни крути, он все равно на Дальнем Западе. Иной раз нам доводилось видеть элегантных дам, они выходили из дилижанса, уткнув нос в кружевной платочек, но надолго они не задерживались, так что все невольно задавались вопросом, какая нелегкая их сюда занесла.

– Гарет Блейк, жить на Западе не значит ни о чем не иметь понятия. У меня надежные связи.

Мы выбрасывали ноги, как пьяные ирландцы, Дженни хлопала в ладоши, задавая ритм, и тут вдруг нам в спину полетели мелкие камешки. Прыжок, и мы – руки на кобуре – разом обернулись, Шон, Уилл и я.

Еще не остыв после вчерашней стычки, я сразу подумал о том самом идиоте – небось собрал своих дружков. Уилл, похоже, подумал то же самое: он заметно напрягся и задышал прерывисто, но явно не от танцев.

Обернуться мы обернулись, но никого не увидели. Противник отсиживался за колючим кустарником, что рос вокруг лужайки. Видно, их много там было, этих мордастых парней. Шон спрятал губную гармонику в карман. Дженни стояла, сложив на груди руки. Она, похоже, не встревожилась, а разозлилась из-за того, что ей помешали. А мы, мы все немного застыдились, что нас застали за танцами, и я, хоть и был готов к новой драке, не больно-то радовался. Колебался: достать кольт или нет? А что, если они тоже вооружены?

– А ну вылезайте, трусливые бандиты! – закричал Шон.

Ответом ему была тишина. Только ветер шевелил на ветвях листву, но потом все-таки появилась фигура.

Мы растерялись, узнав Перл, и вздохнули с облегчением. Она мрачно смотрела на нас, зажав в кулачке новую порцию камешков. Подошла ближе и гневно уставилась на меня.

– Ты обещал!

Если честно, я растерялся больше, чем перед вчерашним обидчиком.

– Ты обещал, что посадишь меня на свою лошадь, и я ждала! Ждала! Ждала! Ты сказал «завтра», но это никакое не завтра, а никогда.

Она говорила не как капризный обиженный ребенок, а как человек, которого предали.

– Перл…

– Я ждала целыми днями, а тебе плевать.

– Вовсе нет. Я собирался те…

Я прикусил язык, не захотелось быть еще и вруном, хватило забывчивости.

– Ты такой же, как мама. На тебя нельзя положиться.

Я обалдел, Перл вогнала меня в краску. Каково услышать такое человеку в пятнадцать лет от шестилетки. Да еще перед друзьями. Я не знал, как мне поступить, хотелось и оборвать ее, и успокоить. Перл же была не просто какой-то малявкой, и это я дал ей слово и не сдержал его. До чего же стыдно. Как бы всё исправить?

– Перл, извини меня, мне стыдно, честное слово.

Она стояла и молчала, глядя в землю, она не хотела показывать, как она горюет. Я повернулся к Дженни, надеясь на ее помощь, но по выражению лица понял: она вмешиваться не будет – разбирайся как знаешь.

Перл подняла голову и смотрела на нас исподлобья. Она справилась со слезами и стиснула зубы – черт возьми, до чего же похожа на свою мать!

– Вообще-то вы все тьфу! И танцевать не умеете!

На эти ее слова мы все дружно рассмеялись. Наш смех обидел Перл, и она побежала в сторону холмов.

Я долго смотрел ей вслед, как она бежала, а потом затерялась среди красных скал под деревьями. Мне уже было не до смеха, ее горе было на моей совести, и мне было труднее танцевать, чем всем прочим.

Только Дженни поняла, что со мной. На обратной дороге она взяла меня за руку.

– Всегда есть вторая попытка, Гарет. Перл не будет долго сердиться, если ты выполнишь обещание. Пусть и с опозданием.

Я обрадовался словам Дженни и уже разлетелся услышать от нее, что танцую лучше Шона с Уиллом, но она только рассмеялась и прижалась к моему бедру, и чувствовать ее было даже приятнее, чем кольт.

Я еду с тобой

Перл удивительно обращалась с лошадьми. Она словно бы старалась говорить на их языке, хотела вызвать у них доверие, а не заставить во чтобы то ни стало слушаться. Я сразу почувствовал, что наездницей она будет первоклассной. И теперь привык ждать ее после школы – если только она отправлялась в школу – у загона с лошадьми и учил ее ездить. Хотел искупить свою забывчивость.

Я ни у кого не спрашивал разрешения на ее ученье, потому что Перл росла как трава, она была мягче матери, но такая же вольнолюбивая и непокорная и жила сама по себе – то ли по внутренней необходимости, то ли потому, что так получалось. Наблюдая, как эта девчушка, ростом не выше пивного бочонка, месит грязь в загоне, я вспоминал свою сестру Эстер и спрашивал себя: смогла бы она так же бесстрашно похлопывать здоровенную лошадь по потному боку? Эстер была старше Перл, когда я расстался с домом, но я помнил ее и маленькой, когда один удар копытом может оказаться смертельным. Не знаю, скучал ли я по сестре и была ли дружба с Перл выражением моей привязанности к Эстер. Дом теперь был от меня очень далеко, и я вспоминал о нем крайне редко. А если вдруг и вспоминал, то страх во мне мешался с виной, и я сразу же ощущал необыкновенное облегчение, зная, что никогда туда больше не вернусь.

Перл прошла рядом с вороным, о котором я страстно мечтал. Он понюхал ее, положив морду на плечо, а я испугался – не укусил бы, – но жеребец только фыркнул и отвернулся. Перл пошла дальше к моей лошади. Та уже признала девочку и встретила ее радостно, низко опустив голову, чтобы Перл погладила ее по звездочке на лбу. А потом стала просить угощение – хлеб или морковку, – касаясь большими замшевыми губами сжатого кулачка. Перл разговаривала с ней, шептала всякие ласковые глупости и тянула за гриву, чтобы она опустила голову еще ниже. Лошадь ставила уши торчком и тянула к Перл морду. Она была существо чуткое, спокойное, с ровным характером, может быть, немного пугливое. Отличная лошадка, на которую можно положиться целиком и полностью. Перл осторожно накинула на нее недоуздок. Лошадь тряхнула головой, но позволила его надеть, а потом спокойно пошла за Перл. Я вывел их из загона и запер ворота. Жеребец сердито взбрыкнул и стал бить копытом землю – сердился, что его оставили взаперти.

– У твоей лошади все еще нет имени? – спросила Перл, пока я накладывал седло.

– Хочешь сама ее назвать?

Перл задумалась, я кончил седлать и бережно посадил девочку на лошадь.

– Если что-то придумаешь, скажешь.

Перл нравилось сидеть верхом. Она упорно училась управлять ею, натягивая поводья и с силой сжимая лошадиные бока маленькими ногами. Вдруг взгляд Перл устремился куда-то за мое плечо, я почувствовал, что она отвлеклась. Лошадь тут же этим воспользовалась и перешла на рысь. Сердце часто забилось, потому что я представил себе, что там стоит Дженни, которую я оставил спать в большой постели утром. Но к загону подходила Эб. Пижон, конь шерифа, узнал ее, поднял голову и заржал, рассчитывая на прогулку. Эб пришла поговорить со мной, и как всегда начала без всяких экивоков, прямо в лоб.

– Завтра я уезжаю, приятель.

У меня перехватило горло. От неожиданности. Я не был готов к такой новости.

– Завтра?

– Может, ты будешь еще здесь, когда я снова сюда заеду. Похоже, ты пустил тут корни.

– Эб…

Дочка Стенсон кружила на моей лошади неподалеку, описывала петлю, в центре которой мы разговаривали. Она изо всех сил привлекала к себе внимание, но Эб ее как будто не замечала. И поди пойми, что она при этом думала.

Все было за то, чтобы мне остаться здесь, в городе. Меня приняли, у меня появились друзья и еще Дженни, о которой я постоянно думал. Здесь я кое-что значил сам по себе. Не был только сыном кого-то там. Мог делать все, что захочу. В салуне собирались отверженные, кого мой отец и его прихожане считали пропащими, но они стали мне добрыми знакомыми. И все же было ясно, что здесь я тоже не у себя. Об этом напомнил случай на празднике. Одни здоровались со мной, звали по имени, другие считали пришлым, а третьи плевали вслед, потому что я знался с «индейцем» и «гулящими девками».

И потом, моя странная привязанность к Стенсон никуда не делась. Характер этой привязанности я так и не смог определить, но она определенно тянула меня прочь из города. Казалось, мне предстоит еще многому у нее научиться, как будто из заложников я перешел в ее союзники. Со страшной скоростью замелькали у меня мысли о прощании, о Шоне и Уилле. Я думал о Дженни, что раскинулась на большой кровати, хранящей запах наших тел, об истории нашей любви, которая только-только успела начаться. Думал о Перл – каких-то пять минут назад она выглядела такой счастливой, сидя на моей лошади. А если я взгляну на нее сейчас, то вряд ли она порадуется тому, что вот-вот должно случиться, – расставанию, которое ей так хорошо знакомо.

– Я еду с тобой.

– Нет, конечно. Тебе есть чем жить здесь, а я ни в ком не нуждаюсь.

Я задохнулся. Решение об отъезде далось мне с болью. Я молчал, но про себя готовился выдвинуться за ней. Лучший способ – следовать незаметно, не оставляя ей возможности прогнать меня. Я думал о ближайших двадцати четырех часах. О жизни Перл без матери, хотя я вовсе не осуждал Стенсон. А она мне улыбнулась и ласково похлопала по плечу.

– Славно, что мы встретились с тобой, Гарет.

Явились!

Стенсон меня оглушила. Она ушла, не сказав дочери ни слова, но смотрела на Перл, и, как я ни силился, не мог понять, что в этом взгляде. Хотя я и сам без всякого стеснения пялился на Эб. Иногда рядом с ней я чувствовал себя взрослым и рассудительным, а иногда – сущим младенцем.

Я продолжал водить лошадь по кругу, все наращивая круги и командуя, каким аллюром идти, а сердце тревожно колотилось из-за предстоящего отъезда. Вдалеке раздался выстрел. Я прислушался, но безо всякого беспокойства. Выстрел и выстрел, что тут такого? Кто-то с кем-то свел счеты, или упражняется, или убил кролика. Дело житейское. Я не обратил на него внимания.

За первым выстрелом последовали другие, они приближались, и это уже стало похоже на серьезную перестрелку. Я отвязал недоуздок, прыгнул в седло и прижал к себе Перл. Мы помчались галопом в город. Стреляли все чаще, и я почувствовал, как Перл вся напряглась. Думается, в тот момент до меня еще ничего не дошло. Только неподалеку от салуна меня накрыло понимание: в город приехали. Приехали за мной. И за Стенсон.

Поначалу они были грозой, были спасением. Шериф и его люди, я имею в виду. Но с течением дней, за долгую дорогу они обернулись тенями, призраками, и я постарался о них забыть. Неделя шла за неделей, и я вообразил себе, что отец, шериф с помощниками и те подонки, что охотятся за головами, тоже о нас забыли. И вот, как раз в этот день, накануне отъезда они сюда и пожаловали. Ирония судьбы. Жестокая ирония.

Они примчались целым отрядом, возбужденные донельзя, и узнал я далеко не всех. Все в шляпах, верхом, вооруженные до зубов, они окружили салун и стреляли, как только открывались ставни. Винтовка показалась из окна на втором этаже, но стрелок, не успев нажать на спусковой крючок, тут же перевалился через подоконник. Он грохнулся на землю прямо перед салуном, и я узнал одного из приятелей Джона Карсона, завсегдатая, с которым хозяин всегда играл в покер.

Позже я узнал от Уилла, что люди шерифа требовали, чтобы Стенсон вышла, но Джон Карсон и его люди отказались ее выставить. Не думаю, что дело было в товариществе. Просто никто не смел указывать Карсону, тем более на его законной территории. В общем, заурядный арест превратился в вооруженное противостояние. Обычные завсегдатаи салуна торопливо покидали его, подняв руки вверх в знак благонамеренности, и улепетывали по городским улицам подальше от пуль.

Я не мог здесь оставаться – рисковал попасться на глаза, и надо было уберечь Перл от шальной пули. И я, пока меня не заметили, отправился искать для малышки убежище у соседей.

– Они хотят плохого моей маме? – спокойно спросила Перл, когда я подвел ее к веранде дома неподалеку.

– Да.

– И тебе тоже?

Я не сразу нашелся с ответом. Ее вопрос неожиданно поставил меня лицом к лицу с парадоксальной ситуацией: меня собирались спасать, но я-то не хотел никакого спасения. С некоторых пор я был заодно со Стенсон – как только они это поймут, я стану их противником. Я не знал, буду ли я в таком случае сообщником, которого тоже нужно уничтожить, или останусь просто мелкой сошкой.

– Сам не знаю, Перл. Но вполне возможно, мы больше не увидимся.

Я присел на корточки перед малышкой, удерживаясь от желания ее обнять, не зная, останусь ли в живых, не уверенный, пора ли мне бежать.

– Почему ты не прячешься вместе со мной?

– Не могу. Надо помочь твоей маме. Поняла, да?

Старушка Феб выглянула из двери и махнула рукой, приглашая войти. Я подтолкнул к ней Перл и уехал. К горлу подкатывала тошнота.

И тут я увидел всадника, который направлялся прямо ко мне.

* * *

В салуне мигом организовали оборону. Уилл потом рассказал мне, что все, кто решил остаться, уже были при оружии, а Карсон достал еще винтовки, сложенные за стойкой. Стекла в салуне мигом расколотили, и в каждом углу у окна встал стрелок – не только мужчины, но и женщины, которые умели обращаться с оружием. Не только Стенсон, но и Дженни, Каролина и еще две сестры-ирландки, все они стреляли чуть ли не с детства и присоединились к тем, кто решил сопротивляться.

Снаружи бесновался отряд человек в двенадцать. Они были готовы к убийству и не сомневались, что увезут с собой Стенсон во что бы то ни стало. Пришел городской шериф, да-да, тот самый, которого я терпеть не мог и не раз мечтал видеть убитым, – несчастный усач, клиент Дженни. Он остановился среди пуль и даже не стал доставать револьвер, уверенный, что сумеет наладить переговоры, а значок шерифа послужит ему броней.

– Успокойтесь, господа, – крикнул он приезжим, подняв руки в знак того, что просит всех утихомириться.

Но как только внимание врагов переключилось, из салуна тут же полетели пули. Опять завязалась бешеная перестрелка. Когда огонь стих, шериф лежал в пыли, обнимая землю, а уж какая пуля его продырявила, с той или с другой стороны, – кто знает. Вполне возможно, он прекрасно понимал, чем рискует, и наконец нашел способ достойно умереть.

В салуне лежала Каролина. Ее было не узнать. Пуля попала в левый глаз и прошла через голову. Каролина умерла на месте, окатив Уилла кровью. Потом он признался мне, что его вытошнило. А ведь он не впервые видел смерть так близко. Но сейчас это была кровавая бойня. Для прискакавших за Стенсон чужаков все здесь было враждебным. Они решили взять Стенсон живой или мертвой и ради этого, если понадобится, убить хоть десять человек, и женщин тоже. Правда, о стрелявших женщинах они не подозревали, потому что не видели их, но не остановились бы ни перед кем, убивая вновь и вновь. Когда Стенсон поняла, что они будут уничтожать всех без малейшего колебания и погибнут все, сколько бы в салуне ни держали оборону, она попросила прекратить стрельбу. В одной руке она в этот момент держала винчестер, другой взялась за юбку Каролины. Порохом пахло так, что не продохнуть. Уиллу показалось, что Стенсон плакала, но я в это не верю.

Ко мне приблизился человек, с виду как будто знакомый. Мне хватило секунды, чтобы вспомнить: Сол. Все то же благодушное лицо, все та же насмешливая небрежность. Если сюда прискакал Сол, значит, Джефферсон где-то рядом.

– Не дергайся, паренек. Поедешь за мной следом.

Дуло винтовки было наставлено на меня, в уголке рта из-под усов торчала зубочистка.

– Что тебе от меня надо? – спросил я, пока не понимая, как лучше от него удрать.

– Они хотят взять Стенсон. Уверены, что она держит тебя в заложниках.

Сол мотнул головой в сторону салуна, а он был метрах в пятидесяти от нас, и оттуда слышалась перестрелка.

– Все хотят? И много вас?

– А то! Твоя приятельница стоит дорого, сам знаешь. К тому же понадобилось время, чтобы ее разыскать. И не мы одни этого захотели.

Я с трудом сглотнул слюну, и понял, что в бедро уперся ствол. Он прожигал меня насквозь. Скорей бы мы отъехали от дома Феб. Вдруг она стоит за занавеской – как бы ее не пристрелили, да и Перл привыкла сидеть в первом ряду. Мы оба замолчали.

– Здесь твой отец, Гарет. И шериф из твоей деревни.

– Отец?

Руки у меня похолодели, а то и затряслись – такое вполне возможно.

– Редко встретишь такого остервенелого пастора, – насмешливо бросил Сол. – Не знаю, зачем ты ему, парень, но он хочет непременно заполучить тебя обратно.

– А если я не хочу?

Сол широко улыбнулся.

– Ну, я-то в этом не сомневаюсь. Но твой отец нам не поверил. И шериф с его людьми тоже. Они говорят, что Стенсон тебя держит силой. Однако когда мы вас встретили у Макферсона, было непохоже, что ты готов на все, лишь бы сбежать. Но это не моя проблема. Твой отец хочет тебя забрать, и непременно живым. Но если для того, чтобы ты решился сдвинуться с места, нужно пристрелить старуху и девчонку за твоей спиной, я это сделаю.

Я услышал, как приоткрылась дверь. Хотел крикнуть, чтобы не смели выходить, но было поздно. О чем думала старушка Феб, когда решила выйти? Что Сол нас всех пожалеет? Что она наорет на него и тот послушается, как дети в школе? Она не знала, с кем имеет дело. Тон усатого не изменился ни на секунду, он все так же усмехался про себя, когда говорил со мной, выглядел он добродушным и потому казался безобидным, но на деле все было совсем не так. Он не кипел злобой, как Джефферсон, он делал совершенно спокойно все, что считал нужным, – и убивал тоже. И если кто-то вставал на его пути к намеченной цели, он устранял препятствие добросовестно и без всякой ненависти.

– Ну что, Гарет, готов со мной ехать?

Винтовка Сола изменила направление, теперь она нашла себе цель позади меня и немного опустилась. Я медленно обернулся и увидел Феб: старушка застыла на веранде, прижав к себе Перл. Она как будто окаменела, осознав, какую глупость совершила, выйдя из дома. Не сводила с меня глаз и что-то отчаянно шептала, будто просила прощения. Из пучка выбились седые пряди, руки судорожно вцепились в плечики Перл.

Ну что? Похоже, выбора мне не оставили. Дорога кончилась здесь. Под дулом винтовки, спасая старую учительницу и маленькую девочку, я направлялся теперь в отчий дом, где меня ожидал кров, а с ним – побои, унижение, бессилие и безнадежное однообразие.

– Я с тобой, при чем тут они?

Сол опустил винтовку дулом в землю. Шаг, и еще шаг, и еще, я все больше приближался к нему, что вынудило его снова наставить на меня винтовку. Но я выстрелил раньше. Выхватил револьвер с такой скоростью, какой сам от себя не ожидал. Я не оставил Солу времени на выстрел, опередил его. Он соскользнул с лошади, держась за живот, на рубашке расплывалось кровавое пятно. Выскользнувшая из рук винтовка лежала рядом, и я забрал ее прежде, чем он мог бы схватиться за нее. Инстинктивно. По привычке. Но, похоже, он уже расстался со всеми своими привычками. Широко раскрытыми глазами Сол с недоумением смотрел на меня. Он не произнес ни звука, но брови у него поднялись вверх, выражая удивление, и мне даже показалось, что он все-таки попытался улыбнуться. Он умер в одно мгновенье – свалился, и всё.

Впервые в своей жизни я совершил убийство.

– Хватит! Они приехали за мной! – крикнула Стенсон, твердо решив положить конец перестрелке.

Она с горечью посмотрела на Каролину, на ее изуродованное лицо. Вокруг Стенсон еще были парни с винтовками в руках. Они стояли между окнами, прижимаясь спиной к стене, и целились в чужаков. Пианист лежал на полу, ему прострелили руку. Он стиснул зубы, чтобы не стонать от боли, – молчание мертвой, лежащей рядом с ним, служило ему подмогой.

– Стенсон, это отребье думает, что может приехать и безнаказанно палить по моему салуну?! Нет! Дело теперь не только в тебе, теперь это и мое дело!

– К чему нам еще убитые, пора это все прекратить. Они приехали вместе с шерифом.

– Ты надумала сдаться, Стенсон? Ты это серьезно?

– Если люди останутся целы, да, хочу.

– Стенсон – жертва? Это не про тебя! Не валяй дурака!

Эбигейл нахмурилась – Карсон говорил правду, но сейчас сложилась совсем другая ситуация. Эб вовсе не хотелось геройствовать, но, будучи в трезвом уме и твердой памяти, ей не хотелось и того, чтобы кому-то дырявили шкуру и отправляли на тот свет из-за нее.

– А что, если она уйдет с черного хода? – спросил Уилл.

– Они окружили салун, – мрачно ответил Карсон.

Когда Стенсон подошла к окну, все замолчали, спрашивая себя, что она собирается делать. Дженни вцепилась зубами в руку, чтобы никто не услышал ее рыданий. Уилл не услышал, а увидел и хотел ей помочь подняться наверх, в безопасное место вместе с другими девушками. Она отвергла предложение Уилла одним взглядом. Черные глаза были мокры от слез.

– Я выхожу! – крикнула Стенсон.

Стрельба прекратилась, Эбигейл подошла к дверям салуна и появилась на крыльце в ярком свете дня.

Голос моего отца перекрыл даже ржанье лошадей.

– Где мой сын, грязное отродье? Что ты сделала с моим сыном Гаретом?

* * *

Несколько секунд я не мог сдвинуться с места, в каждой руке держал оружие, меня била дрожь. Потом я спрятал револьвер Стенсон в кобуру – теперь он стал точно моим. И тут же понял, что мне надо попрощаться с Перл – вполне возможно, навсегда. Она тоже это почувствовала, освободилась от объятий Феб, подошла ко мне и протянула руку, как взрослая. Мне бы, конечно, больше хотелось наклониться и поднять ее на руки, но я спешил и не хотел дать слабину, просто не мог себе этого позволить. На мертвеца, лежащего у моих ног, Перл не смотрела.

– Ты вернешься?

– Не знаю.

Она будто сомневалась, будто взвешивала что-то про себя.

– Я думаю, вернешься.

Я не мог разгадать ее мысли, не мог читать по лицу маленькой дикарки, что смотрела на меня снизу вверх. Я вспомнил, как она играла одна во дворе с богомолами, одна в своей вселенной, под лучами золотящего ее солнца. У меня перехватило горло. Я сумел убить человека, но не мог утешить ребенка.

– Я тоже, Перл, очень на это надеюсь. А теперь беги в дом.

Перл послушалась и убежала. Я тоже ускакал очень быстро, расчувствовавшись больше, чем хотелось. Надо было узнать, что творится возле салуна. Одна только мысль о встрече с отцом внушала мне ужас.

Сложившись вдвое в седле, чтобы всадники меня не заметили, я обогнул осажденное здание и увидел Шона. Он плакал. У него на коленях головой лежал убитый шериф. Шон оттащил его в сторонку, подальше от перестрелки – густые усы шерифа были все в крови, пуля прошила ему горло. Увидев слезы Шона, я кое-что сообразил.

– Он даже не мог защищаться, Гарет.

Горе друга потрясло меня. И мне стало еще горше, когда я осознал, кого ненавидел с такой силой – отца Шона.

– Он все потерял со смертью мамы и…

Его большое рыхлое тело сотрясалось от рыданий.

– Черт, Шон, я тебе так сочувствую…

Снова послышались выстрелы, и мы оба одновременно пригнулись. От пуль брызнуло в стороны еще одно окно. Я наклонился к Шону и потянул его за рукав.

– Пошли! Нужно отсюда сматываться!

– Я не могу его бросить.

– Твой отец уже умер, Шон. Я знаю, тебе тяжело. Мы к нему вернемся, но только если не получим по пуле, как он.

Вокруг пыль стояла столбом и запорошила все тело шерифа. Даже ресницы запылились. Ветер с гор обдал нас горячим дыханьем.

Выстрелы смолкли, как только раздался голос Стенсон: она готова была сдаться, если сохранят жизнь ее товарищам. И в ответ – голос моего отца, от которого на несколько секунд все живое во мне заледенело.

Вопрос звучал как угроза.

– Где мой сын, грязное отродье? Что ты сделала с моим сыном Гаретом?

Один выстрел и конец

С земли взвивались облака белой пыли, золотились в воздухе и слепили нас. Сощуренные глаза отца превратились в две тесные щелочки, и эти щели впились в Эб Стенсон. Она воплощала в себе все, что он ненавидел, все, с чем боролся. Таким же воплощением всего ненавистного был для Эб мой отец.

Я чувствовал, как у них под кожей переливается и бьется злоба, и ее тяжелое биение подступает к горлу. Ненависть их взывала к небесам, как псалом. Их страх тоже.

Убить. Быть убитым.

Я только что выстрелил в человека. Но поединок, происходящий сейчас, имел совсем иное значение и вес. В ответ на вопрос моего отца Стенсон промолчала. Молчал и я, придавленный к земле мощью противостояния. Что Стенсон сделала со мной? – вот что заботило отца. Его вопрос был для меня ударом: его не интересовало, жив я или нет, его интересовало, не изменился ли я.

Я не хотел возвращаться с отцом на ферму. Не хотел, чтобы Стенсон казнили или посадили в тюрьму. Такого не могло быть – она сама по себе была жизнь, свобода и неопределенность. Ее собственная свобода, и моя тоже.

Да, выходило так, что я желал гибели своему отцу, потому что выбор был неизбежен. Я не формулировал этого в словах, но этого желало все мое существо.

Замерли все – шериф со своими людьми и его противники. Все, кто уцелел в салуне, высунулись из разбитых окон. Как будто каждый почувствовал, что этот поединок совсем другое, чем предыдущая перестрелка.

Женщина и мужчина – антиподы, если судить по опыту моей недолгой предыдущей жизни.

Я сразу вспомнил маму: сочувствуя, она все равно молчала. Заранее знала, что бессильна сопротивляться. Вспомнил ее будничную смерть. Подумал о сестренке, о братьях. Может, и они станут палачами, невольными или убежденными, если уже смирились и покорились. А может, им удастся сбежать вовремя, как мне.

Только ветер шевелил то, что полегче, – листья, ленту в волосах. Рубашку, занавеску. И пыль.

Все вокруг обратилось в пыль и прах.

В памяти всплыли стихи из Библии, хотя я вовсе не собирался их вспоминать. Они звучали во мне неотступно и торжественно, словно лития[10], а я всем своим существом отторгал их.

Ибо отходит человек в вечный дом свой и готовы окружить его по улице плакальщицы…

Земной горячий прах окутывал нас всех.

Доколе не порвалась серебряная цепочка…

Справа возникло какое-то движение, и я повернул голову. Дженни вышла из салуна, руки запачканы кровью Каролины. Рот приоткрыт, широко распахнутые глаза смотрят на двоих, готовых выпустить пулю. Она едва не кричит, но в испуге зажимает себе рот обеими руками, и у нее на лице появляются кровавые следы смерти.

И не разорвалась золотая повязка,

И не разбился кувшин у источника…

Оба стояли неподвижно, и в обоих затаилось неодолимое неистовство. Ноги расставлены, плечи развернуты, каблуки вдавлены в землю, и только локти едва заметно двигаются, отделяясь от тела. Пытка медлительностью. Они стояли, не сводя глаз друг с друга, как любовники или как два зверя, готовые укусить. Все мускулы напряглись, готовясь к неотвратимому: выхватить кольт и опередить, выстрелить первым. Точно в цель, без промаха.

И не обрушилось колесо над колодезем.

Убить или быть убитым.

И возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, Который дал его[11].

Я забыл дышать, задержал дыхание в ту же секунду, что и они.

Выстрелы грянули внезапно, они оглушили всех, оборвав напряжение ожидания. В дыму оба стояли на ногах. Невозможно было понять, кто убит. Потом медленно, когда еще гром выстрелов звучал у нас в ушах, мой отец повалился на землю.

Шериф воспользовался тем, что всеобщее внимание приковано к поединку, обошел стоящих и встал позади Эб, нацелив в нее карабин. Встал так близко, что мог упереться дулом ей в спину. Эб выпустила из рук кольт, и он бесшумно упал рядом с ней.

После пытки окаменения, которую все мы претерпели, пока длилось противостояние, после исхода, который внушил нам мысль о победе, произошел неожиданный поворот.

– Убирай своих, Карсон! – заорал шериф. – Или я прикончу ее на месте.

– Не дери зря глотку, – ответил хозяин салуна и принялся перезаряжать винтовку.

Отчетливо звякнула спусковая скоба, как будто снова объявляя войну.

– А ты не валяй зря дурака! Лучше пересчитай убитых и раненых, и давай на этом остановимся.

Мы все сжимали в руках оружие, готовые стрелять и стрелять снова, но тут среди глухого ропота послышался голос Стенсон.

– Он прав, довольно покойников, Карсон. Прекращайте огонь.

Шериф воспользовался этим и завел руки Стенсон за спину, и она позволила надеть на себя наручники, потому что знала: ее арест прекратит кровопролитие.

Отец, лежащий на земле мертвым, теперь мало меня беспокоил. Я следил за каждым движением Стенсон, как будто моя жизнь зависела от ее. Помощник шерифа подвел к нему двух лошадей, и шериф подсадил Стенсон в седло, а потом прикрутил обе ее руки за запястья к головке седельной луки. Он торопился уехать, и это было видно.

Вокруг меня шла суета, а я стоял неподвижно, как замороженный, и ничего не чувствовал. Я видел Шона, он тащил тело своего отца. Я видел Дженни, она вцепилась себе в руку и смотрела, как увозят Эб.

– Убирайтесь живо, пока я не передумал! – крикнул Карсон людям шерифа.

Мне захотелось заорать: нет! Не может быть, чтобы все кончилось сейчас! Кончилось вот так! Стенсон выиграла поединок. Она завоевала наконец право быть свободной. Я встретился взглядом с Дженни – она стояла на коленях, она ломала себе руки, у нее слиплись волосы на висках, она с трудом дышала. Потом она кое-как поднялась на ноги и бросилась к Эб. Уилл поймал ее на бегу и остановил – он избавил ее от опасности. Во мне шевельнулась благодарность. Но сам я пошевелиться не мог.

Старина Джим вывел меня из оцепенения. Помог выпрямиться и дружески похлопал по плечу.

– Вон сколько времени мы ее искали, но все-таки нашли, и тебя тоже. Я рад, что ты жив и здоров, малец.

И прокашлявшись, прибавил, сдвинув брови:

– Соболезную твоему горю. Скосила пастора одной пулей, зверюга.

Суета сует

Отец лежал в открытом гробу на столе в столовой. Руки у него были сложены на груди, и он казался совсем маленьким. Я крепко держал за руку Эстер, а сестра, сжав губы в ниточку, изо всех сил старалась не задавать вопросов, которых у нее был миллион. Сухими глазами поглядывала на теснившихся вокруг соснового гроба прихожан, что толпой пришли поплакать над своим пастором. Когда мы все вернулись, сестренка выбежала ко мне с радостью. Она думала, что отец привез меня, а это я привез отца. Если точнее, отца вез шериф, положив поперек седла.

* * *

Обратная дорога была долгой. И сама по себе, и потому что на сердце лежал груз горя и неизвестности. После всей сумятицы, когда мы уже покидали город и лошади тронулись, я в последний раз посмотрел на Дженни и Уилла, они стояли рядом перед дверями салуна. Еще не убрали револьверы, держали их в руках, опасные, полные вражды. Шериф хотел поскорее прекратить смертоубийство, он сожалел о мертвых и с той, и с другой стороны. Шериф не был злым человеком, вовсе нет. И старина Джим тоже. Но они хотели Стенсон. И теперь они ее получили.

Обратная дорога была жутью, у меня в голове крутились вихри, и каждый причинял боль. В один миг я потерял и друзей, и любимую девушку. Я убил человека, и только Перл и старушка Феб знали об этом. Стенсон прикончила моего отца. Два тела покачивались, перекинутые через седла. Тело моего отца было перекинуто через седло шерифа, а тело Сола – через седло Джефферсона. Ехать вместе с Джефферсоном – отдельное испытание, а для Стенсон – особенно тяжкое.

Сразу же, на первом привале, Джефферсон постарался отомстить Эб за то унижение, которое от нее пережил. Как только шериф помог ей спуститься с лошади и она со связанными за спиной руками сделала несколько шагов, глядя в землю, Джефферсон схватил ее за волосы и запрокинул голову так, что она была вынуждена упасть на колени. Лицо Эб оказалось на уровне его бедра, и она, с этой своей запрокинутой головой, смотрела на него со всей тяжестью ненависти. А он с глумливой улыбкой наслаждался ее беспомощностью, но, когда собрался расстегнуть на ней ремень, шериф прогудел басом:

– У меня такое не проходит.

Джефферсон скривился, словно его угостили какой-то гадостью.

– Личная месть, шериф, дай возможность отыграться.

– Считай, что уже отыгрался.

– Без меня вы искали бы ее сто лет на другом конце света.

И Джефферсон, уже не обращая внимания на слова шерифа, наклонился к Стенсон, обеими руками схватил ее за ворот и рванул так, что все пуговицы отлетели разом и рубашка разошлась, обнажив грудь. На коленях, в разодранной негодяем Джефферсоном рубашке, так что нагота ее была у всех на виду, Эб ни на волосок не утратила своего достоинства. Но в глазах ее промелькнул страх. Я тоже испугался того, что вот-вот могло случиться. У меня даже ноги ослабли. Джефферсон хотел того, что было гораздо страшнее тюрьмы. Джефферсон хотел раздавить Эб, унизить, изничтожить. Насилие – вот в его глазах была лучшая месть. Среди нас Эб была единственной женщиной. Какой-то тип – совсем мне незнакомый – ухмыльнулся. На вид он был скорее подлым, чем злобным, но в конечном счете два этих качества обычно соседствуют друг с другом.

– Оставь и друзьям-приятелям, – хохотнул он.

– Без проблем, – отозвался Джефферсон, которому, похоже, мысль понравилась.

Я почувствовал дикую ненависть, к горлу подступила горькая от желчи рвота. Эб закрыла глаза и стиснула зубы.

– Не смейте! – крикнул я, голос у меня сорвался, взвился вверх. Мое требование больше походило на жалобную мольбу.

Шериф взглянул на меня, прищурившись, мой вскрик его удивил.

– Ты ее защищаешь?

Джефферсон отвернулся на секунду от Стенсон и сказал шерифу:

– Это же одна шайка, шериф. Пора бы вам это уже понять.

– Гарет?

В эту минуту на меня уставился Закон, он смотрел на меня недоброжелательно, без сочувствия. Я молчал, стоял не двигаясь и не знал, что сказать. Я не мог предать Стенсон, не мог не вмешаться, отдать ее на поругание. И в нескольких шагах от нее на траве мешком лежал мой убитый отец, его я тоже видел, и он был обвинителем, который не предполагал ни снисхождения, ни милости. Я знал: никому и в голову не придет разбираться в моих чувствах.

– Гарет? – повторил шериф, требуя от меня либо отказаться от своего требования, либо подтвердить его.

Все взгляды теперь обратились ко мне. Я не мог оставаться на пограничье, должен был выбрать, на какой я стороне. И выбрал сторону Стенсон: она должна знать, что не одна, что я не с теми, кто жаждет раздавить ее и уничтожить. Я открыл уже рот, чтобы высвободить то, что вызрело во мне, готовый принять все последствия, как вдруг голос Стенсон, громкий и злобный, хлестнул меня точно выстрел.

– Не ной, сопля трусливая! Зря я тебя не пристрелила, пока могла!

Я поднял голову и посмотрел на нее, ошеломленный злобой слов и тона. Эб сплюнула и посмотрела на меня грозным гневным взглядом, уничтожая за то, что я посмел открыть рот.

Стенсон меня спасла. Она это знала, и я знал тоже и хотел бы получить возможность ее отблагодарить. Но легче мне не стало, когда я остался запертым в молчании, полном отчаяния и стыда.

Шериф мне улыбнулся. Джефферсон тоже – особой, свойственной только ему улыбкой.

– Ты тоже можешь поучаствовать, – и он снова собрал в кулак светлые волосы Стенсон, а сам не сводил с меня глаз. – И уж тогда точно не будет никакой путаницы.

Парни вокруг загоготали, они были похожи на слетевшихся стервятников.

С грубой нетерпеливостью Джефферсон повалил Эб на траву и принялся расстегивать на ней ремень.

– Иди, парень, покажи, на что способен, ты же подрос. Готов стать мужчиной.

Шериф поначалу проявил суровость, но теперь, похоже, отступился. Он не собирался насиловать Стенсон, но и мешать парням не хотел. Знал, что иногда не стоит мешать им позабавиться по-свойски. Шерифу было достаточно того, что он доставит Стенсон живой и она предстанет перед судом. Меня охватила паника, я уже ощупывал кобуру: сейчас вытащу ствол – и пропадай все пропадом! И я тоже! Лязг затвора раздался у меня в ушах, чей-то винчестер посягнул на безопасность парней, и в первую очередь на безопасность Джефферсона. Старина Джим преспокойно держал Джефферсона на мушке.

– Отойди от арестованной.

– С чего это ты встреваешь, старик?

– Работа у меня такая, – с полным равнодушием проронил Джим и взглянул на шерифа. Тот понял его немой упрек.

– Без меня… – начал Джефферсон.

– Да, без тебя мы бы долго ее искали, ты это уже говорил. Ты охотник за головами и получишь свою награду, раз навел нас на след, можешь не беспокоиться. Теперь мы отвечаем за арестованную, она предстанет перед судом. А ты сейчас – среди охраны, что ее сопровождает, и за тебя тоже отвечаем мы.

– Не пори чушь, старикан.

Тут рядом с Джимом встал шериф, теперь и он был настроен куда более решительно.

– Старикан кругом прав. Если правила тебе не подходят, можешь ехать другой дорогой. Встретимся через два дня. Получишь свою премию в тюрьме округа, деньги у них. Если остаешься, подчиняйся правилам.

– Банда…

Джефферсон не закончил фразы. Он резко выпрямился, оставив Эб лежать на траве с голой грудью, и отошел в сторонку от столпившихся парней.

Старый Джим помог Эб подняться. Он не выражал ей ни малейшего сочувствия, но каждое его действие было проникнуто чем-то вроде сожаления о ней. Что это за сожаление? Оно меня удивляло. Как ни странно, оно и успокаивало, и больно ранило. Джим достал из седельной сумки рубаху, просторную, застиранную и, возможно, не слишком чистую. Развязал руки Стенсон, помог ей ее надеть, а когда снова завязывал ей за спиной руки, я слышал, как он прошептал:

– Не надейся, что за все содеянное ты избежишь веревки, Эбигейл Стенсон.

На следующее утро Джефферсон исчез вместе со своим приятелем и телом Сола. Я не сомневался, что мы еще увидимся с ним в городе, когда он приедет получать награду. Его отъезд был серьезным облегчением, пусть даже остальной путь имел вкус горечи и поражения, но мы избавились от постоянной угрозы, какую он для нас представлял, а это уже было немало.

Всю дорогу Стенсон избегала встречаться со мной глазами. Думаю, так она меня оберегала от сомнений шерифа и старого Джима, но мне-то стало бы легче, если бы она согласилась взять меня в сообщники, когда перед нами в обратную сторону разворачивались леса и равнины, которые мы видели во время нашего бегства несколько недель тому назад. Да, недель, изменивших всю мою жизнь.

По пути мы спугнули четырех оленей, и они в страхе умчались, ломая ветки. Я вспомнил медведицу, когда мы въехали в каньон, Эб тогда спасла мне жизнь. Уверен, что и Эб вспомнила то же самое – медведицу и еще медвежат.

Шериф не раз со мной заговаривал, но я отмалчивался или отделывался двумя-тремя словами. Мою хмурость вполне можно было объяснить отцовской смертью, шериф так и решил и оставил меня в покое. Думаю, он даже стыдился, что чуть было не отдал Стенсон в руки Джефферсону. Дело было совсем не в том, что он ей посочувствовал, – просто по натуре своей не был мстительным. А главное, он понимал, что должен проявить твердость. Старый Джим призвал его к порядку, и шерифа это уязвило.

Шериф любил чувствовать себя образцовым, тем, на кого все равняются. Таким я запомнил его с детства. Ехали мы долго. Два дня? Три? Не знаю. Лошадей доводили до изнеможения, как будто так можно было сократить путь. Чем ближе к ферме, тем мне становилось хуже и тоскливее.

Спешить приходилось из-за моего отца. Шериф не хотел мне этого показывать, но я-то все понимал и без него, не дурак же. Мертвое тело – оно разлагается, и запах привлекает стервятников.

Эб в скором времени окажется в камере, где будет ждать суда. А суд станет большим событием. Слишком много обращенной на нее ненависти накопилось.

Когда мы приехали, нас встретили гневными криками и камнями. Шериф и старина Джим утихомирили народ. Сурово сдвинув брови, они напомнили, что суд состоится, и скоро, и все желающие смогут прийти.

Но наши жители уже осудили Стенсон. Все как один.

Когда мы приехали на ферму, нас вышла встречать тетя Бетти. Одним своим присутствием избавила меня от главного моего опасения – нет, мне не придется растить братьев и сестру. Бетти приехала, а что еще лучше, собиралась у нас остаться. Несмотря на ее приезд, я прекрасно знал, чего все ждут от меня: я должен был взяться за хозяйство и жить той же жизнью, что и отец. Возможно, и пастором стать. Бетти обрядила покойника, ее муж сколотил для него гроб.

Я не отвечал ни на какие расспросы о том, как меня держали в заложниках, отделывался короткими туманными фразами. Братья смотрели на меня с опаской и восхищением. У них тоже был миллион вопросов, и не всегда приятных. Одна Эстер все чувствовала верно, она была нацелена на жизнь, хотя ее жизнь началась несчастливо.

Я сидел у гроба как деревянный, и только рука малышки-сестры возвращала меня в комнату и заставляла улыбаться прихожанам, приходившим отдать последний долг пастору.

Тетя Бетти хлопотала у плиты, муж помогал ей во всех работах по хозяйству, а при необходимости деликатно замещал и в комнатах.

Люди входили к нам в столовую с напряженными страдающими лицами, с какими все идут к покойникам. Приблизившись к гробу, они низко опускали головы, и я видел их покорность перед священнослужителем, человеком, принадлежащим всемогущему Богу. Мне же хотелось громко заорать, у меня сжимались кулаки, но не против кого-то конкретного, а против всех разом. Как же мне недоставало моих друзей! В столовой шелестели молитвы, но ни свечи, что таяли вокруг гроба, ни вкусные запахи стряпни из кухни не справлялись с отвратительным запахом работницы-смерти. Все, что говорилось нашими прихожанами братьям, сестре и мне, вызывало во мне ярость. Я услышал, что вскоре в город приедет новый пастор. И сразу подумал, что меня уже здесь не будет, когда он приедет. Мой отъезд разумелся сам собой. Такова была моя внутренняя неодолимая надоба.

Я вгляделся в отца, он навечно запер себя на замок, навсегда занавесился занавесом. После смерти он стал воплощением жесткости – жесткие щеки, лоб с росчерками морщин, восковая сухая шея.

Эстер улыбнулась мне и тихонько потянула меня за рукав, чтобы я наклонился к ней пониже. Она сложила ладошки рупором у моего уха, как будто хотела открыть мне какой-то секрет.

– Скажи, Гарет, – прошептала она, – это ты его убил?

Я наклонился к ней совсем низко и крепко прижал к себе.

– Нет, Эстер, не я.

Мы оба знали, что такое могло быть.

Смерть!

Если бы задать вопрос полицейским, тем самым, что привели и посадили на деревянную скамейку поезда, идущего в Вайоминг, вшивую девчонку, – если бы спросить их: что ждет эту девчонку в будущем? Они бы ответили, что она пропащая. Что злое семя укоренилось в ней так глубоко, что ждать для нее можно только беды. По их разумению и по разумению многих других, они были совершенно правы.

В классной комнате убрали парты, сдвинули их к стенам, и туда набилась толпа народу. Народ облепил и все окна. Стенсон с небольшой эстрады в начале комнаты, куда ее посадили, могла вдоволь налюбоваться враждебными лицами, а таких было много. Эб никогда не ходила в школу, так что никаких воспоминаний у нее не возникло. Она казалась отсутствующей, как будто вся ее энергия была теперь направлена внутрь нее или куда-то очень далеко отсюда, что, собственно, одно и то же. За длинными рукавами рубашки старого Джима наручников видно не было. Теперь Эб связали руки не сзади, а спереди, так что плечам и спине стало легче. В рубашке не по росту со слишком длинными рукавами она выглядела гораздо моложе.

Суд начался, и он был точно таким, какого все желали. В глазах пришедших судить Эб она была не только убийцей людей, представляющих закон, пастора, несущего слово Божие, она сама по себе была поруганием человеческого образа. Терпеть такое никто не желал. Помещение, ставшее жарким и тесным, переполняла ненависть. Чего только ей не кричали! Чудовище. Извращенка. Зверюга. А женщины кричали: шлюха, гадина, дрянь! И тоже чудовище. И еще: убийца! Редко-редко у кого-нибудь во взгляде мелькала жалость.

Обвинителей было много, они не сомневались в своей правоте. Их назначил судья, приехавший к нам специально ради Стенсон. Спрашивается, зачем ему было приезжать? Приговор был вынесен заранее. У добрых людей слюна потекла, как только они увидели, что Стенсон поймали.

И были правы. Стенсон ангелом не была, она убивала и воровала.

«Я не убиваю ради удовольствия. Ни людей, ни зверей». Я услышал голос Стенсон. Она так сказала, когда застрелила медведицу.

Когда ей предъявляли обвинение, Эб молчала. Она сидела и только слушала. Можно сказать, поняла, что никакая защита не поможет ей выйти отсюда живой. Кто знает, верни она деньги в банк, что-то и пошло бы по-другому. Но, если честно, я в этом совсем не уверен. Думаю, что Карсон получил от Стенсон деньги, и она уж точно его не выдала бы. Надеялась, что он сдержит слово и поможет Дженни и Перл. В общем, у Эб не было выбора.

Судья явился из другого мира. Дорогой туфли у него запачкались, и пыль на них была нашенской, а под слоем этой пыли угадывался богатей.

– Грязное отребье не имеет права на жизнь у нас в стране! – надсаживался он и брезгливо смотрел на Стенсон.

Народ в зале одобрял его, не догадываясь, что и фермеры для него такое же грязное отребье. Судья был из тех чистеньких, кто и не подозревает о сострадании.

– Женщина, одевшаяся мужчиной, позорит всех женщин нашей страны.

Вот она, главная вина. Главное преступление – не убийство. И не ограбление банка. Главное преступление Стенсон в том, что она решила носить штаны, рубашку и жить по мужским законам. Вот этого никто не мог ей простить. И многоголосый вопль ненависти, раздавшийся после слов судьи, подтвердил это. Судья встал напротив Стенсон, мощь его презрения должна была смести ее с лица земли.

– Вам никогда не хотелось обзавестись семьей, как внушают нам вера и уважение к закону!

Народ примолк. Шуршанье одежды, скрип сапог, тяжелые вздохи по-прежнему раздавались в классной комнате, но чувствовалось, что всем захотелось тишины, чтобы услышать, что скажет Стенсон. Одна из женщин, раскрасневшаяся от возбуждения, приложила палец к губам и нахмурила брови, призывая таким образом всех к молчанию. Ей хотелось услышать, что скажет на это шлюха, зверюга и чудовище. Эта женщина в блузе с кружевами чувствовала за собой большую силу. Даже детей с собой привела: пусть поглядят, что бывает с непослушными.

– Сначала надо, чтобы кому-нибудь такую захотелось! – крикнул пузатый фермер, но мало кто засмеялся вместе с ним, потому что красота Стенсон была всем очевидна, а штаны в обтяжку только подчеркивали ее фигуру. Никто не мог отрицать ее красоты. Никакая злоба не могла зайти так далеко.

Судья покашливал, дожидаясь ответа Стенсон. Она подняла голову, гладкие пряди светлых волос повисли вдоль щек, на затылке они немного топорщились. Эб оглядела толпу, ее глаза остановились на возбужденном лице, полном презрения. Она всмотрелась в глубину комнаты. Снова обвела взглядом тесно сбившуюся толпу, детей, корявых мужчин с победительными взглядами, бледных женщин, что так и пыжились. Она будто читала их жизнь: нескончаемую борьбу за существование, вечерние подсчеты долгов, дневные подсчеты скота. Меня Эб обошла своим взглядом, я стоял у дверей, и мне так хотелось ей улыбнуться. Стенсон повернулась лицом к судье, она смотрела на него снизу вверх, но была куда весомей его, потому что он был ей совершенно безразличен. А потом она засмеялась, и ее смех, тихий и глухой, показался толпе пощечиной.

Смех набирал силу, он не был презрительным, не был агрессивным – скорее горьким и прощальным. Проигравший признавал свой проигрыш.

Окаменев от бессилия, я слушал, как Стенсон веселится в одиночку. Заглянуло солнце, на партах у стены заплясали блики, и лицо Стенсон осветилось тоже. Я увидел, что Эб и Перл так похожи друг на друга. При мысли о Перл мне стало совсем погано.

Смех Стенсон означал конец. В комнате вновь начался шум, люди чувствовали себя оскорбленными. Судья пламенел гневом.

– За убийство банковского служащего при ограблении…

– Смерть! – закричала толпа.

– За убийство служителя Божьего без всякой на то причины…

– Смерть! – снова закричала толпа, и кричала она, будто стала одним человеком.

– За ограбление банка и взятие в заложники несовершеннолетнего…

– Смерть!

Я безуспешно пытался перекричать рев толпы и сказать, что обращение со мной было хорошим. Старина Джим, стоявший рядом, сделал мне знак: лучше помолчи.

– Тебе ничего не изменить, паренек. Даже если она тебе очень мила, спасти ее ты не можешь, и это к лучшему.

– Она вовсе не зверюга, какой вы ее себе представляете.

– Я ничего себе не представляю, я смотрю и вижу. Она из любителей жить на лезвии ножа.

Суждение Джима поразило меня своей верностью. Да, так оно и было. И с этим правда ничего нельзя было поделать.

Стенсон опустила голову, челка упала ей на глаза и заслонила их.

Шериф поспешил ее увести, пока толпа не разбушевалась.

– Завтра ее повесят, – громко объявил он.

Толпа ликовала.

Я вцепился в руку старика Джима.

– Дай мне возможность повидаться с ней, прошу тебя, мне надо ей кое-что сказать.

Он затянулся самокруткой, погрузившись в мысли, почесал шею под бородой.

– Приходи сегодня в тюрьму. После полуночи.

Накануне ночью

Я дожидался ночи, сидя на веранде прямо напротив холма. Сидел и вспоминал – ничего не мог с собой поделать – утро, когда появилась Эб, залитая кровью, и я ее принял за парня. И ее невероятный прыжок, каким она ускользнула от шерифа и взяла меня на мушку. Если я закрывал глаза, то слышал ее тяжелое дыхание и видел покрасневшую воду, что лилась на деревянный пол. Я сидел не шевелясь, молча, но яростный крик «Смерть!» вторгся и оттеснил воспоминание. Он ревел у меня в голове, и я всеми силами старался одолеть слезы. Отец сейчас уже мирно спал на центральной аллее нашего деревенского кладбища. Очень тяжело мне дались похороны – речи, пение, слезы. Когда над гробом вырос холм земли, я почувствовал неожиданное успокоение, внутреннее напряжение меня отпустило. Мне не хватало друзей. И Дженни тоже не хватало. Как бы мне хотелось уткнуться в ее шею, вместе с ней горевать о Стенсон, о том, что она в тюрьме, о том, что ее ждет… В окно столовой я видел тетю Бетти, она хлопотала, наводила порядок. Братья избегали меня. Эстер хотела пойти вместе со мной на суд, но я оставил ее дома. Мое молчание раздражало домашних не меньше гневных отцовских выходок. Семья, фермеры, прихожанки – все смотрели на меня как на чужестранца. Все чего-то от меня ждали. Но мне нечего было им сказать, нечего дать. Они чувствовали правильно: я стал им чужим.

Я не высидел до полуночи, ожидание показалось нескончаемым. Одолевая его, я вскочил на лошадь и помчался галопом. Лошадка, похоже, обрадовалась нашей прогулке, она, видно, как и я, нуждалась в быстрой скачке и изнеможении. Ни о чем больше не думать, не противиться току противоречивых желаний, горю, бессилию, переменам. Только чувствовать, как набирает шаг лошадь, мчась на пределе отпущенной ей скорости, со всей силы сжимать ее бока и не смахивать слез, что выступают на глазах от скачки и ветра. На границе округа я натянул поводья, повернул и поехал обратно. Бока лошади потемнели от пота.

Должно быть, полночь уже наступила, когда я привязал лошадь у дверей тюрьмы. Старый Джим сидел у входа и курил. Он ничуть не удивился тому, что я совсем задохнулся, не любопытничал – почувствовал, до чего я волнуюсь. Просто махнул рукой, приглашая меня внутрь, вошел сам и запер за нами дверь.

– Она в камере, в глубине коридора. Положи револьвер мне на стол. Потом можешь пойти повидаться.

– Зачем тебе мой револьвер?

Старик медленно затянулся самокруткой, пристально глядя на меня маленькими прищуренными глазками.

– Не держи меня за дурачка, Гарет. Я знаю тебя с пеленок.

– И?

– И ты отлично ладишь с этой мерзавкой, хоть она и увезла тебя под дулом винтовки. Ваша дружба ест глаза, хотя, может, только я один это и понимаю. Остальные просто не хотят видеть, вот в чем дело.

Я насупился, достал кольт и передал Джиму. В углу комнаты, прислоненная к стене, стояла винтовка Стенсон.

– Ты думаешь, что я собирался помочь ей сбежать?

– Я думаю, если б мог, ты бы уже это сделал.

Я понурил голову, признание моего бессилия было для меня гораздо горше того, что Джим разобрался в моих чувствах. От того, что он все понимает, мне стало даже легче – не надо притворяться.

Я повернулся и пошел по коридору к последней камере. Все остальные стояли пустыми. Руки у меня немного дрожали. Эб, понятное дело, слышала, что я подхожу, но ни единого звука, ни единого движения не послышалось из ее камеры.

Я не увидел ее лица, она встала пригнувшись в самом темном углу камеры, словно приготовилась к прыжку. Зверюга. Без веры и закона.

Несколько секунд мы так и стояли, и я даже подумал: а надо ли было приходить? Чего я, собственно, хотел?

Потом Стенсон заговорила:

– Я ни о чем не жалею, Гарет. Даже о том, что застрелила твоего отца.

Я догадался, что на лице у нее грустная улыбка.

– А я жалею.

– О чем?

– Они гнались за тобой еще и потому, что с тобой был я. А потом убийство служителя церкви… Возможно, без всего этого ты отделалась бы заключением. Но гибель безупречного пастора Блейка… Судье это не понравилось.

– Судье? Гарет! Он вынес приговор заранее, и не только из-за твоего отца. Твое чувство вины, оно же никому не помогает.

– Я пытался, Эб. Я по-настоящему пытался.

Голос у меня сорвался, как будто я был малым ребенком, но показавшиеся на глазах слезы были мужскими слезами.

Эбигейл Стенсон выпрямилась.

– Знаю, Гарет. Но так уж все сложилось с самого начала. Это же я тебя увезла, забыл? Или напомнить? У тебя не было выбора.

Я не забыл, что, как только увидел Эб Стенсон, сразу стал ее слушаться, и было это сто лет тому назад.

– А хуже всего то, – снова заговорила Эб, делая вид, будто не замечает моих слез, – что, будь у меня шанс вернуться к началу, я поступила бы точно так же.

– И я тоже, Эб. Я тоже поступил бы так же.

Тишина. Она кашлянула и подошла к решетке.

– Ни о чем не жалеешь?

– Ни о чем.

– Странный ты парень, Гарет. Я рада, что мы с тобой познакомились.

Эб подошла совсем близко и медленно сняла шляпу. Она просунула руку сквозь решетку и надела шляпу мне на голову. Запах кожи подействовал на меня успокаивающе, он был родным, так пахнет седло. Шляпа была теплой, Эб сняла ее со своей головы. Я испугался, что снова зареву как теленок.

– Эй, Джим! – неожиданно позвала Эб. – Отдашь мой винчестер Гарету, когда он соберется уйти.

– Что ты сказала?

– Мой винчестер я отдаю Гарету.

Старый Джим кивнул. Мы слышали, что он проворчал что-то, но что, не поняли. Эб обратилась уже только ко мне.

– Ты позаботишься о Дженни?

– Возможно.

– Правильно. Этого ты не можешь мне обещать. К тому же у нее свое на уме, она справится и без меня. И без тебя. Сейчас как раз тот момент, чтобы она начала справляться. И о Перл она позаботится. Хорошо позаботится.

– Да, это она сделает.

Эб пристально посмотрела на меня.

– Думаешь туда вернуться?

Я так глубоко вздохнул, что удалось подавить рыданье.

– Помнишь тот первый раз, когда я сдал тебя шерифу…

– Забудь, Гарет. А потом, без этого, ты же понимаешь, мы бы никогда не пережили вместе того, что у нас с тобой было.

Эб засмеялась, а у меня защемило сердце. Освобождая меня от стыда, она сделала мне подарок и сама не поняла огромного его значения.

– Ты хочешь, чтобы я что-то передал твоей дочке, Эб?

– Нет. Да. Чтобы ни в коем случае не закончила жизнь, как я. Но чтобы жила свободной в той мере, в какой возможно. Что ее отец был хорошим человеком.

– Расскажи, как он умер, чтобы я мог ей рассказать.

В глазах у Эб появилась грусть, и она была бездонной. Эб сразу заговорила, потому что не было времени, чтобы что-то откладывать.

– Это случилось, когда жила иссякла, – начала Эб. – Все, что у нас осталось, – золотые шпоры, но Сэм ни за что не хотел их продавать. Мы все жили у него в избушке. С нами была Дженни, и Перл только что родилась. Сэм решил, что надо ограбить поезд. Думал забрать всё, что получится, у пассажиров в двух-трех вагонах, и этого нам хватит, чтобы продержаться. И вот же идиот: влез в поезд, который перевозил деньги, – бронированный, с кучей охраны. Его застрелили, едва он успел забрать первые часы. Сэм не был создан для налетов, ему недоставало отчаянности.

Эб потерла руки, глубоко вздохнула, а потом заговорила словно бы для самой себя:

– Я помню, какой он был ласковый, и какие у него были родинки на плече, и как его борода щекотала мне щеки, когда он меня целовал. Помню кожей его кожу. И, знаешь, мне до ужаса не хватает нашего взаимного доверия, совершенной беззащитности. Я желаю тебе тоже такого, Гарет, с Дженни или с другой. Одиночество дорогого стоит, но в нем больно жить. Даже тогда, когда ты не можешь без него обходиться, жить в нем все равно больно.

Эб замолчала. Ей хотелось что-то сказать, но было очень трудно выговорить.

– Ты ей расскажешь хотя бы немного обо мне? Перл, я имею в виду.

– Да, Эб, я расскажу ей о тебе.

– Когда-нибудь, когда подрастет.

– Я тебе обещаю.

– Ты поцелуешь Дженни и скажешь ей…

– Что?

– Да нет, не стоит, она и так все знает… Нет, погоди, скажи ей, что она самый храбрый человек из всех, кого я встречала в жизни. И самый сильный тоже.

– Я скажу ей.

– А теперь уходи, Гарет, я устала.

– Эб…

– Не надо. Иди. И больше никому не позволяй наступать себе на горло.

Она отступила в глубину камеры, снова сгорбилась и застыла.

Я ее послушался.

Я был уже у двери. Старина Джим догнал меня, протянул кольт, и я убрал оружие в кобуру на бедре.

И тогда он дал мне в руки винчестер Стенсон, и в этот момент я понял, что Джим улыбается мне. Улыбается по-доброму и даже с удовлетворением, как в те времена, когда показывал мне, как разбирать и собирать винтовку, и я этому научился.

Прямо в сердце

Не пришло чувство праздника к стервятникам, которые потребовали для нее смерти. Может, это и странно, но они не хохотали и не подзуживали своим весельем друг друга, как бывало, когда они приходили, преисполненные своей неоспоримой правоты, на расправу с чернокожим. Вот шериф вывел Эбигейл из камеры, а потом из дверей тюрьмы, и, словно порыв ветра, тишина обняла толпу. Людей пришло много, и они стояли молча. Ни насмешек, ни мстительных выкриков, как на суде, когда Эбигейл Стенсон подняла голову и посмотрела толпе в лицо – посмотрела, как всем показалось, без страха. А вот я бы на ее месте был в ужасе, и многие в этой толпе чувствовали то же самое. Задохнуться. Остаться без воздуха. Я не мог представить себе смерти хуже. Я весь сжался вместо Стенсон. Горло перехватило так, что я едва сглатывал слюну.

Эб высоко держала голову. Она держала ее так не из вызова, она больше не смотрела на мужчин, не смотрела на женщин, которые судили ее и вынесли ей приговор, она их не дразнила – смотрела сквозь них, поверх них. Мальчишка подвел к Эб лошадь и держал поводья, пока шериф помогал ей сесть в седло. Никакого сочувствия, все скупо, сдержанно, но очень ловко и деловито. Когда Эб оказалась в седле, можно было подумать, что она улыбнулась. Как будто ощущение под собой живого существа, играющего мускулами, одарило ее на секунду иллюзией простора, утраченным ощущением вольной скачки. Конечно, я все это выдумал. Я чувствовал себя бесполезным, бессильным, меня иссушала злоба, а на глазах, которые смотрели, как она едет навстречу смерти со связанными за спиной руками и спокойным взглядом, кипели слезы. Следом за ней двинулось не так уж много народу, они сгрудились, бессловесные, но удовлетворенные справедливым возмездием. Чувство, что они выполняют свой долг, что наказание праведно, было главной подпоркой в их унылой жизни. Я ненавидел всех, каждого из них. Никто из них не чувствовал жизни в чистом виде, какой и жила Эбигейл Стенсон, никто не был способен понять, что она просто-напросто отменяла все, что отвращало их в ней. Никому из них никогда не быть таким, как Эбигейл Стенсон.

Прядь волос упала Эб на глаза, и она мотнула плечом, откидывая ее. Такое домашнее привычное движение – словно утерла слезы.

Шериф тоже прыгнул в седло. Он наклонился к мальчику и забрал у него поводья лошади Эб. Красивая лошадь, гнедая, цвета темной вишни, с ровным шагом и танцующим крупом.

На этот раз веревку перекинут не через сук на дереве – за ночь успели построить виселицу. Без излишних затей, два надежных столба и третий сверху, все примерно одной толщины. Надежная конструкция, о которой через час и помину не будет, ее разберут. И высота такая, как надо: Эб оставит этот мир, не ступая больше на землю, прямо с лошади в никуда. Вот это было по ней.

Прихожанка, стоящая возле меня, истово перекрестилась.

– И это женщина? Господи Боже мой! Да она же чудовище!

Я видел: ее передернуло от отвращения, но еще и от возбуждения – казнь вот-вот начнется. Я наклонился к ней и прошептал:

– Зверюга лесная.

Другая закивала, обрадовавшись, что нашлось определение под стать ее страху.

– Точно, точно!

Я улыбнулся. Я-то был на стороне той, которую лошадь неспешным шагом несла к виселице. Я был далеко от своих соседок, они для меня уже отошли в прошлое. Толпа примерно с тридцатью лицами имела вид откровенно напуганный и злобный. Стадо гусей.

Боль выворачивала мне нутро, пока я пробирался сквозь толпу как можно ближе к Стенсон. Мне хотелось, чтобы Эб знала: она среди толпы не одна, есть поблизости хоть один человек, который горюет о ее смерти. Мне хотелось бежать куда глаза глядят, но я не мог допустить такой подлой трусости. И совсем не потому, что отцовская рука крепко сжимала мне шею возле затылка, здесь все было совсем по-другому. Я обязан был быть с Эб все последние минуты. Я знал, что она считает: я ничего ей не должен, моральные долги – всего лишь выдумка, удобная трусам, подлецам, пасторам и священникам. Если бы она могла со мной поговорить, она бы сказала: «Вали отсюда, Гарет! Садись на лошадь и уматывай – винчестер за плечом, кольт на поясе, и пошел галопом. Стань золотоискателем, погонщиком быков, музыкантом, вором, игроком в покер, построй себе лачугу в лесу от людей подальше или отправляйся в город, где тебя никто не знает, но только сбрось с себя все долги. Любые. Ни к кому не прибиться – вот она, настоящая борьба, Гарет!»

Я слышал голос Эб этим сияющим утром, а старина Джим накидывал ей на шею веревку. Может, я все преувеличиваю, потому что люблю рассказывать истории. У меня пересохло во рту, я искал взгляда Эб, а она смотрела за горизонт. Мне очень надо было выпить виски. Дыхание у меня перехватило, руки сжимали винчестер.

Может, Эб думала о дочке, когда шериф со всей силы шлепнул по крупу гнедой лошади, чтобы та взяла галоп, освободившись от тяжести всадника. Но до того, как тело повисло на веревке, до того, как Эбигейл Стенсон забилась в судорогах, я приложил к плечу винчестер и выстрелил ей прямо в сердце.

Вокруг меня злобно заорали. Я украл у них справедливое возмездие. Во всяком случае, то, что они считали справедливым. Какой-то дядька схватил меня за шиворот. Тут голос шерифа перекрыл крики толпы:

– Это сын пастора. Отпустите его.

И все они поверили, что поняли. Никогда еще эти люди не были так далеки от истины. Рука на моем вороте разжалась и ласково похлопала меня по плечу.

– Понимаю, парнишка, тебе хотелось прикончить ее самому.

А я не сводил глаз с сапог Эбигейл Стенсон, ноги ее болтались в воздухе, носки смотрели в землю.

И внезапно увидел то, чего не замечал до этого: золотые шпоры исчезли.

Я понял, что еще мне нужно сделать.

Нас ждать некому

Эта погань Джефферсон даже не посчитал нужным замести следы. Я без труда узнал, в какую сторону он направился. Фермеры сказали, что видели его на лесной дороге, он ехал один, вооруженный до зубов, на черном мерине и вел с собой на поводу вьючную лошадь, она едва плелась, так что и он двигался медленно.

Я простился с братьями, с сестрой, крепко обнял тетю Бетти, очень хорошо понимая, скольким я ей обязан.

– Ты скоро вернешься? – спросила Эстер, и я не мог сказать ей правду.

– Нет, не очень, – в конце концов произнес я, и это было ближе всего к правде.

Я мог умереть, мог остаться в живых, но в любом случае моя жизнь пройдет не здесь – это я знал точно. Я пустился в путь с запасом еды в седельной сумке, в шляпе Стенсон на голове и ее винчестером – моим винчестером – за спиной. Я уже не был долговязым недорослем, взрослением я был обязан ей.

Час за часом я ехал лесом в западном направлении, ехал шагом, чтобы не поранить ноги моей лошади, и вдруг услышал голоса и характерное сиплое дыхание усталых лошадей, когда они бредут, низко опустив голову. Я мигом спешился и спрятался вместе с лошадью в густом кустарнике. Она словно бы поняла близкую опасность, замерла, напрягла шею, не ржала и только слегка прядала ушами. Я уже долго ехал по лесу, так что ноги у меня затекли, поясницу ломило, словом, при мне были все прелести верховой езды. Я пригнулся и ждал, настороженно и напряженно.

Во время суда над Стенсон, во время казни люди меня сильно разочаровали, а вот дружба… На середине неблизкой дороги еле живые от усталости Уилл и Шон подгоняли лошадей каблуками в бока. В беспросветной тьме моего горя вспыхнула бешеная радость. Я знал: они здесь, потому что едут ко мне. Я выскочил из зарослей, и от наших воплей загудел весь лес.

О том, чтобы сразу тронуться в путь, не могло быть и речи: ребята совсем обессилели за долгую дорогу. Мы устроили привал, подкрепились моими припасами, и я рассказал обо всем, что было в те дни, пока мы не виделись: о суде, казни, об исчезновении золотых шпор. Я не рассказал, что ходил к Эб в тюрьму, не хотел разреветься.

– И какой у тебя план? – спросил Уилл.

– Особо никакого. Просто хочу повидаться с Джефферсоном. Забрать шпоры Стенсон.

Уилл мне улыбнулся.

– В общем, в любом случае мы с тобой.

Он и Шон обменялись улыбками – странными какими-то, – я ничего не понял.

– А потом… Кто его знает, может, мы и не вернемся в город.

– Как это?

– Нас ждать некому.

– Меня тоже.

– Тебя ждет Дженни, сам знаешь.

Я ничего не ответил. Я подкармливал огонь ветками, пучками сухой травы, и они, вспыхивая, трещали. Я вспоминал Дженни – ложбинку у нее на спине, бедра, упрямое выражение лица, вкус слюны. Я прогнал видение и стал кормить гнев.

– Сначала Джефферсон! А там… Видно будет.

Оба моих друга кивнули. С лица Уилла не сходило непривычное выражение, он как будто носил в себе какую-то тяжесть и молчал о ней. Он не смотрел вокруг, он смотрел вниз, в землю, как печальная собака. И от этого казалось, будто он вот-вот расплачется.

Я подумал, что пришли новые известия от его матери, но оказалось, что дело совсем в другом.

– Во время перестрелки я убил человека.

– Какого?

– Одного из помощников шерифа. Увидел Каролину мертвой и обезумел.

– Уилл, мы же все с тобой обговорили дорогой, – сказал Шон хмуро. – Никто понятия не имеет, что убил его ты. Шериф предпочел положить конец войне, оставить все как есть, как только арестует Стенсон. И уж кто-кто, а Карсон тебя не выдаст.

– Я знаю. Я хотел сказать Гарету. Он должен знать, что рискует. Шериф может передумать, до него могут дойти слухи.

– Не так-то это просто, да? – шепотом спросил я, пристально поглядев Уиллу в глаза.

– Ты о чем?

– Об убийстве.

Уилл, сдвинув брови, так же пристально вгляделся в меня.

– Я тоже. Я тоже убил человека, и я даже был с ним знаком. Совсем немного, – прибавил я. – Друга Джефферсона. Его звали Сол. И он был совсем неплохой парень. Но получилось так, что или он, или я. Во всяком случае, мне так показалось.

Уилл мне улыбнулся.

– Ого! Ты прав. Совсем непросто.

И мы оба знали, что больше никогда не будем об этом говорить.

Шон откупорил бутылку виски и налил нам всем по стаканчику, мы чокнулись и помянули Стенсон, потом еще раз, помянув отца Шона, – теперь я себя корил, что думал про него столько гадостей.

– А твой отец? – внезапно спросил Уилл.

– Что мой отец?

– Это же твоего отца убила Стенсон? Пастора?

– Да, моего.

Друзья уставились на меня, они ждали объяснений. Пляшущий свет костра делал наши тени огромными. Ночь казалась мне такой уютной после мучительных одиноких дней. Но заговорить мне было трудно.

– Отец был…

И я замолчал, язык никак не поворачивался.

– У меня отец был малодушный, – тихо произнес Шон. – Я знаю, он был несчастный, но нельзя все оправдывать несчастьем.

– Мой тоже, – подхватил я с облегчением, благодарный Шону: он протянул мне ключик, и я понял то, чего не понимал. – Он был трусом, жестоким трусом.

Больше мне ничего не хотелось говорить. Не потому, что я хотел что-то скрыть от моих друзей, просто в словах не было никакой необходимости. Им не требовались подробности, они и так все поняли. А если даже чего-то не поняли, то просто приняли всё как есть.

Мы трое сирот – вот что я понял в эту минуту. Мать Уилла была жива, но она его попросила, чтобы он не приезжал и с ней не виделся. И главным было то, что мы могли положиться друг на друга. Я повторял это про себя, но не решился произнести вслух. Ничего не сказал, просто запел «Red River Valley»[12], и друзья запели вместе со мной.

Нам было хорошо и очень грустно, а может быть, просто очень грустно, но при этом мы не забывали, что есть и хорошее. Я понял, что ностальгия бывает не обязательно у стариков, и у меня был источник, истекающий сладкой горечью. Мне тогда исполнилось шестнадцать лет.

* * *

Нам не понадобилось никаких усилий, чтобы отыскать Джефферсона. Он и не думал прятаться. Наоборот, упиваясь злобной радостью, выставлял себя напоказ. Сделал привал в первом же поселенье, какое попалось ему на пути после того, как он выехал из леса. Решил потом спуститься в долину. Мы с ним не могли разминуться, я сразу узнал его рыжую лошадь, привязанную возле дома цирюльника, и на ней красиво выделанное кожаное седло.

– Не стоит затевать с ним разговор при свидетелях, – пробурчал Уилл.

– Конечно. Мы его подождем и встретимся с ним попозже, – отозвался Шон, держа руку на прикладе карабина: с винтовкой он ладил лучше, чем с револьвером.

Говорил Шон сквозь стиснутые зубы, и вся его грузная фигура выглядела угрожающе. Я никогда еще не видел в нем такой решительности. А дело было в том, что я кое-чего тогда не знал, иначе бы не удивлялся.

Всю вторую половину дня мы наблюдали за Джефферсоном издалека и узнали, что он один, что он побрился и полон гордости, как генерал, одержавший победу. Он красовался в шпорах Стенсон, и каждый его шаг звенел для нас оскорблением. Джефферсон закупил что хотел в магазине, где продавалось всё, и отправился в салун-гостиницу, откуда больше не появлялся. А мы, как дурачки, не отлучались с главной улицы, торчали по соседству и его сторожили. В городишке был один-единственный салун, в нем Джефферсон и расположился, а нам приходилось всячески бороться с возраставшим каждую минуту желанием войти в него и пропустить по стаканчику. Мы допили капли, оставшиеся в бутылке со вчерашнего дня, потом решили, что на сторожевом посту мы будем сменяться. Один будет следить за гостиницей, двое других сидеть и ждать возле лошадей. Мы решили, что приступим к решительным действиям, как только стемнеет. Сторожить была очередь Шона. Потемнело, и когда мы с Уиллом отправились к нему, на месте мы его не нашли. Уилл достал кольт и взял его обеими руками.

– Ты что задумал? – спросил я. Меня встревожили приготовления Уилла.

– Ничего. Подумал, может, Шон отправился прямо в волчью пасть. Может, решил и начал действовать без нас.

– С чего бы ему так решить?

Уилл мне не ответил, он осторожно подошел поближе к дверям салуна, потом поманил рукой и меня.

В освещенном прямоугольнике двери появилась фигура Джефферсона, он перешагнул порог и медленным шагом направился в нашу сторону. Позади него шел Шон, держа его на мушке заряженного карабина со всей деликатностью. Если деликатность – это то, с чем берут человека на прицел. Позади них больше никого не было.

– Что я говорил, – пробурчал Уилл.

Голос у него был встревоженный.

– Дело будет между ним и мной, – произнес Шон. – Пошли! Решать будем подальше.

– Там темно, ничего не видно, – подал голос Джефферсон.

– Что надо, то видно, гнида. Подними руки!

Вчетвером мы направились к главной улице. Из окон сочился слабый свет, было и впрямь темно, очертания еле угадывались.

– Продолжай идти по улице. Десять шагов, я считаю.

– Ну да, чтоб ты мне в спину выстрелил! – закричал Джефферсон.

– Хотел бы – уже бы выстрелил.

Довод Шона показался Джефферсону убедительным.

Но я все-таки никак не мог понять, почему Шон не дождался нас и почему он в таком бешенстве. У меня никогда не возникало впечатления, что он до такой степени привязан к Стенсон.

Я не успел задать свой вопрос вслух – это сделал за меня Джефферсон.

– Пока мы не начали, я хотел бы узнать причину.

В ночной тьме не разглядеть выражения лица друга, так что я ждал его ответа с не меньшим нетерпением, что и эта сволочь Джефферсон.

– Ты убил моего отца.

Джефферсон не нашел что ответить. Не знаю, понял ли он, о ком идет речь, или припоминал всех, кого убил, – многие из них приходились кому-то отцами. Джефферсон молчал. Уилл и я поняли, что нам придется отойти в сторону, даже если мы оба одинаково боимся потерять друга. Ни о каком поединке, пускаясь в путь, я не помышлял. Кто именно выстрелил в отца Шона, не заметил. Шон заметил.

– Один! – начал отсчет Шон.

Джефферсон сделал шаг по темной улице. Мы отвернулись.

Я подумал о Соле, отце, о Стенсон, о человеке, убитом Уиллом, о Каролине.

– Два!

О Дженни, танцующей на сцене, отрешенной и влекущей, какой я встретил ее впервые.

– Три!

О первом повешенном, которого я видел, и руке отца у меня на шее, о сестренке Эстер.

– Четыре!

Под счет, предрекающий еще одну смерть, в памяти, теснясь, всплывали все новые картинки. Передо мной появилось лицо Стенсон.

– Пять!

Уилл положил руку на мое плечо. В небе показалась луна, но оно осталось сумрачным. Однако наши фигуры обозначились четче.

– Шесть!

Глаза Сахарка перед тем, как отец пристрелил его.

– Семь!

Мама, измученная лихорадкой, лежит на мокрых от пота простынях, ее взгляд мечется, она хочет нам что-то сказать, но слова не идут с ее пересохших губ.

– Восемь!

Темнокожего тащит лошадь по городской улице.

– Девять!

Медведица, огромная, страшная, валится, продырявленная пулями Стенсон.

– Десять!

С молниеносной скоростью человека, который жаждет выжить, Джефферсон оборачивается с кольтом в руке, но Шон оказывается проворнее. Выстрелить Джефферсон не успел – упал. Карабин Шона дымился в темноте, и было похоже, будто кто-то дышит на холоде и пар идет изо рта. Выстрел еще не отгремел в воздухе, как на окнах отдернулись шторы. И тут же снова задернулись, лампы погасли, город отгородился от нас.

Я подошел к мертвому Джефферсону, наклонился и снял золотые шпоры с его сапог. Рука не дрогнула.

И вместе разом мы трое повернулись к нему спиной, сели на лошадей и покинули городок. Без сожаленья.

Мы были теперь на равных. За спиной у каждого покойник, мы сироты, и впереди у нас вся жизнь. Ничего не скажешь, свобода.

Надо было ею воспользоваться и уехать как можно дальше.

Выполнил, что обещал (десять лет спустя)

Ты стоишь посреди загона для лошадей. Жеребец, который сначала не желал тебя слушаться, наклонил голову, подогнул колени и позволил надеть недоуздок. У тебя надежные спокойные руки. В твоем взгляде, движениях есть доброжелательная твердость, которая непременно настоит на своем, и жеребец это почувствовал. Ты с этим родилась, ты и в детстве знала, как подойти к лошади.

Ты выросла, стала почти такой же красавицей, как твоя мама. Но ты спокойнее, ровнее, хотя и в тебе прорастает то же, что и в ней, противостояние с миром, ты тоже одиночка, которая всегда держится на расстоянии.

Жеребец изогнул шею, из-за челки не видно белой отметины у него на лбу. Он дышит, раздувая ноздри, струи воздуха поднимают пыль, и она ложится тебе на ноги. Мало-помалу он успокаивается, подчиняется и укладывается на землю. Грудь у него вздымается, ты кладешь на нее руку и гладишь. Что-то ему говоришь. Я не знаю, заметила ли ты меня. Если заметила, то, уверен, пока ты меня не узнала. Прошло много времени, и тогда ты была еще совсем малышкой.

Я узнал от Дженни, что ты так и осталась у старушки Феб. Жилось у нее вольготно. Она научила тебя всему, что знала сама, и написала на тебя завещание, после ее смерти ты унаследовала ее домик с источенной червем верандой. Умерла она два года тому назад. Говорят, лицо у тебя было очень грустное, но никто не видел, чтобы ты заплакала. Дженни перешла жить к тебе. В общем, похоже, ты не любишь выставлять свои чувства напоказ, не слишком разговорчива и умеешь постоять за себя.

У меня в кармане – того и гляди они его разорвут, поэтому я придерживаю их пальцами, – золотые шпоры. Вряд ли ты ими воспользуешься, ты разговариваешь с лошадьми, тебе не нужно их пришпоривать. Но, вполне возможно, они останутся у тебя как дорогое воспоминание. Или, наоборот, ты отдашь их расплавить, чтобы покончить со всей этой историей. Тебе решать. Золотые шпоры – твое наследство. Я их не продал даже в самые тяжкие для нас времена, а их было изрядно после того, как мы пустились в путь.

Шон, Уилл и я – в каких местах мы только не работали, перебираясь с фермы на ферму все ближе и ближе к границе Вайоминга. Потом была Монтана, там мы перегоняли стада бизонов, куда прикажут хозяева. Трудная работа, но нам она пришлась по вкусу: целый день на коне среди быков, и никто на мозги не капает. Мы здорово тогда замерзали, я даже чуть палец не потерял из-за морозов. Но когда все кругом в инее – какая же это красота, Перл! Или когда все вокруг покрыто снегом – это тоже что-то, уж ты мне поверь! Мы там задержались на какое-то время, здорово было учиться ремеслу, узнавать повадки животных, да к тому же впервые нам, всем троим, разом удалось найти себе надежное место. У нас была своя рана, она должна была зарубцеваться.

Но нам еще хотелось открытий, хотелось посмотреть, что делается на свете, потереться о жизнь боками. И уехать как можно дальше, как можно дальше. Ты ведь понимаешь, о чем я, правда?

Из Монтаны мы перебрались в Айдахо. Нам нравилось пересекать границы. Мы как будто начинали все заново, поднимались на другую ступеньку. Мы уезжали все дальше и дальше по мере того, как наши лошади пробегали милю за милей, и это расстояние помогало нам взрослеть. Случалось, у нас не было ни гроша, но я никогда не касался золотых шпор, и друзья мои никогда о них не поминали, даже когда, сидя на опушке леса, мы делили тощего кролика без глотка виски и спали, прикрывшись куртками из грубой шерсти. Шпоры принадлежали твоей матери, они были твоими, и я никогда об этом не забывал.

В Айдахо Шон выиграл кучу денег в покер, и мы какое-то время отдыхали, не горбатясь на фермах, но очень скоро из-за того же покера Шон влез в долги, и мы опять потели на фермах, чтобы не получить пулю между глаз. Я объезжал лошадей, но мне никогда не удавалось обходиться с ними с твоей ласковостью.

Потом мы трудились на приисках. Я возненавидел работу под землей, когда ты в прямом смысле слова не видишь белого света. Уилл чувствовал себя еще хуже, ему чудилось, что он замурован в скале, и за все золото мира он не хотел бы умереть такой смертью. Но как раз там я и сделал себе золотой зуб – прикрыть дыру, что осталась на месте вырванного. И до сих пор нет-нет да и проверю его языком.

Мы все, конечно, маленько постарели, но не так уж и сильно.

Ты пока еще на меня так и не посмотрела. А когда все-таки посмотришь, то увидишь, что я оброс бородой, стал шире в плечах и теперь куда больше похожу на мужчину, но до конца моих дней еще далеко: я даже не дожил до возраста Стенсон, когда ей накинули веревку на шею.

И я свободен, насколько это можно себе позволить.

Шон и Уилл сидят в салуне. Я их там оставил, повидавшись с Дженни. От нее я узнал, что Карсон сдержал свое слово, Дженни танцует, но ей не приходится принимать мужчин, чтобы заработать себе на жизнь. Доходы от салуна выросли, потому что город тоже подрос, и этих доходов хватает на все ваши потребности. Карсон не оставит тебя умирать с голоду – ни тебя, ни Дженни. Смерть твоей матери сделала его единственным владельцем золотого дна, но против этого никто из вас не возражает. Я не забуду, что он с оружием в руках защищал твою мать в день ее ареста, и Дженни мне сказала, что для вас он никогда не скупился.

Когда мы втроем молча подъезжали к салуну и лошади под нами стали тревожиться, я внезапно понял, что боюсь встречи с Дженни. Я уехал как вор и не потрудился ей объяснить, почему с ней расстаюсь. Пришлось сказать, что если бы я ее увидел, то никуда бы не уехал, но я, по примеру Стенсон, отказался от любых уз, даже самых сладких на свете. И еще сказать, как часто я о ней думал долгими дорогами, как боялся ее гнева и презрения, если вдруг мы встретимся. Дженни на меня, конечно же, была в обиде, и это она тоже мне сказала, опершись локтями на балюстраду перед салуном. Она пристально изучала меня острым взглядом, отмечала каждое изменение во мне, а я блуждал глазами по деревьям. Я умирал от желания взглянуть на нее, но мне было очень-очень стыдно, хотя я и знал, что все равно поступил правильно. Трудно это объяснить, не показавшись при этом трусом или эгоистом. По-моему, только Эб по-настоящему поняла бы меня, а от Дженни я получил ту самую снисходительность, какой она удостаивала и Стенсон, свою названую старшую сестру, безответственную и верную подругу. Эб была права: Дженни – она сильная, она не нуждалась во мне, чтобы справиться. Замуж она не вышла, но я обратил внимание на одного объездчика, который косился на меня недобрым взглядом, пока мы с Дженни разговаривали. Я узнал этот дурной взгляд, полный раздражения и страха, что тебе грозит утрата, узнал манеру крутиться неподалеку, стиснув зубы и то и дело трогая револьвер. Я мог над всем этим только посмеяться. И когда я наконец отважился посмотреть в лицо Дженни, то увидел, что она стала еще красивее, чем прежде. Но взгляд у меня изменился, и у нее тоже. И перед тем, как мне отправиться повидать тебя, Дженни обняла меня как брата.

Не могу сказать, что мы с друзьями всегда избегали соблазнов беззакония. И, вполне возможно, они еще не раз будут нас подстерегать. В такой огромной стране, где деньги текут рекой, а нищеты становится все больше, трудно не поддаться мысли, что справедливо попользоваться этими самыми деньгами, что текут вовсю. Стенсон не ошибалась. Я стольким ей обязан. Не будь ее, я бы, пожалуй, так никогда и не узнал, что можно жить своей жизнью без долгов и рабства. Без того, чтобы на тебя давили другие люди, Бог и обязательства. Я родился во второй раз, когда сел на украденную у шерифа лошадь и обмер, ощутив холодный ствол у себя под мышкой. Иногда мне это снится, и я просыпаюсь с тоской, оттого что ее потерял, оттого что знал ее всего-то несколько жалких недель. Иногда я начинаю думать, что должен был ее спасти, сделать все возможное, чтобы вырвать ее из рук палачей. Друзья говорят, что такая моя попытка кончилась бы пулей в голову или веревкой на шее за сообщничество, и все-таки я часто размышляю об этом. Сотни раз я мысленно проделывал путь от тюрьмы до виселицы. Иногда мне приходит в голову, что это Стенсон смотрит моими глазами на все, что я вижу вокруг. Что я смотрю на мир так, словно она сидит у меня в голове. Потому что она и правда сидит у меня в голове. И, думаю, у тебя в голове – тоже.

Я еще не ездил повидаться с братьями, сестрой и тетей Бетти. Уилл еще не постучался в ворота форта, где живет его мать. Мы отправимся к родне через несколько дней, а потом снова пустимся в дорогу, мои парни и я. Но мы почему-то почувствовали, что сначала нам нужно заглянуть сюда. Поглядеть, насколько мы изменились, почувствовать, надежно ли заросли травой могилы. Подвести кое-какие итоги и снова пуститься в путь.

А я, я вернулся сюда из-за тебя.

Ты направилась к выходу из загона, и жеребец с фырканьем идет вслед за тобой и сам дивится своей покорности. Ты подняла голову, заметила меня. Я сдвинул шляпу на затылок, чтобы ты увидела мои глаза. Ты улыбнулась.

Теперь мне осталось исполнить свое обещание: я приехал, чтобы рассказать тебе о твоей матери.

Примечания

1

Револьвер 22-го калибра.

2

Аппалуза – порода лошадей пятнистого черно-белого окраса, выведенная в Америке.

3

Также линчевание – убийство человека, подозреваемого в убийстве или ином преступлении, без суда и следствия путем повешения, обычно разъяренной толпой.

4

«В пещере, вниз по каньону» (англ.) – начало первого куплета песни «Oh My Darling, Clementine», популярной среди золотоискателей XIX века и, позже, ковбоев.

5

«В пещере, вниз по каньону / Разрабатывая шахту, / Жил старатель из Северной Каролины, / А с ним его дочка, толстушка Клементина» (англ.).

6

«О моя дорогая, о моя дорогая, о моя дорогая Клементина» (англ.).

7

The Indian Removal Act – закон 1830 года о переселении на Запад индейских племен, живших к востоку от реки Миссисипи. Конгресс выделил 500 тысяч долларов на компенсацию за земли, переселение и обустройство на новом месте. Было перемещено 100 тысяч человек. Более четырех тысяч индейцев погибли в пути, в целом потери оцениваются примерно в 12 тысяч человек.

8

«Наблюдая за тем, как проходит день» (англ.).

9

Духовое оружие в виде полой трубки, в которую вставляются маленькие стрелы, их выдувает стреляющий.

10

Краткая панихида – служба об упокоении умершего.

11

Екклесиаст, гл. 12, стихи 5, 6, 7.

12

«Долина Красной реки» (англ.) – знаменитая ковбойская песня конца XIX века.

Content

Марион Брюне
Без веры и закона

Я увидел Эб Стенсон впервые

Та еще зверюга

Перл Стенсон, Грин Вэлли, Вайоминг

Лошадь в белых чулочках

Чертовски хороший вопрос

Женщина с золотыми шпорами

Вот это Стенсон!

Повешенный

Ни звука, отступай тихо-тихо

Город у нас под ногами

Дженни и Перл

Страшнее заборов

Ради одного поцелуя

Дочь налет…

Мы не потерпим

Обещание

In a Cavern Down By a Canyon

Уилл

Watching the Day Go ByY

Одним зубом меньше

Пришлые

Обида

Я еду с тобой

Явились!

Один выстрел и конец

Суета сует

Смерть!

Накануне ночью

Прямо в сердце

Нас ждать некому

Выполнил, что обещал (десять лет спустя)

Примечания