Тамерлан Тадтаев

Ангел Бесы Рассказы

Война и мир, или Сто лет неодиночества

Русская культура (и даже конкретнее – русская литература) остается имперской – чего уж там. По-русски продолжают писать не только на Украине, но и, например, в Армении. Что уж говорить о российских автономиях. А значит, мы не лишены обогащающего нас стороннего опыта и – в то же время – не освобождены от него и от необходимости его переваривать.

Только вот опыт этот – опыт окраин империи – ныне не такой, как был полвека назад. Никаких тебе милых двориков искандеровского Сухуми. Никакого «Мимино». В лучшем случае – в благополучных местах – перед нами сложная балансировка между модернизационным прорывом и соскальзыванием в давно ушедшую, казалось бы, архаику, причем балансировка на краю дымящегося вулкана. Но есть и места, где извержение уже произошло. Есть «горячие точки».

Тамерлан Тадтаев из Южной Осетии – куда уж горячее…

Но это сейчас. Завязка его книги – превращение той самой «искандеровской» колоритно-интернациональной, обаятельно-ленивой, южной жизни в многолетний будничный ад. Впрочем, и сама эта жизнь изначально не кажется такой уж «райской». Точнее, это радости нищеты – детство скорее Гека, чем Тома (или Чика, или Чука-и-Гека):

«…Жили мы во времянке, случалось, голодали, в моих волосах водились вши, мама вычесывала маленьких гнид и давила ногтями. И все же халва казалась необыкновенно вкусной, она была желтая, как червонное золото; гаванская сигара стоила рубль, а на двадцать копеек можно было купить столько слипшихся фиников, что я наедался и еще оставалось».

И все же, все же…

Время, как во всяком описании позднесоветского мира, кажется остановившимся или очень медленным, хотя что-то все же происходит (например, евреи уезжают в Израиль) – и присутствуют воспоминания о прошлом. Дед героя, скажем, участвовал в Гражданской войне (на стороне белых – как земляк Тадтаева Гайто Газданов – первый осетин, ставший большим русским писателем). Происходило это ровно за сто лет до выхода книги. Эти события задают внутреннее время книги. Кровавое прошлое не ушло – оно лишь затаилось, спряталось куда-то под землю и прорвется при первом же ослаблении государственного поводка. Это ощущается с первых же страниц.

Половое созревание (секс вообще играет в книге большую роль) приносит как будто большую чуткость к подземным толчкам; а дальше – годы в Душанбе, мире еще советском, но внутренне чужом, где герой, выпавший из мира кавказских земляческих связей и не включенный в местные, оказывается изгоем, объектом агрессии. Эти годы разделяют «ту» (мирную) и «эту» Осетию; они же разделяют двух героев – мальчика и поневоле жестокого мужчину.

Еще в промежутке – про армейского друга. И тут особенно ярко вылезает жестокая подноготная милого кавказского мира:

«В армии со мной служил Белан Г., ингуш по национальности. Когда он явился в нашу часть, я насторожился и приготовился к нападению, ведь ингуш значит мой кровный враг. Поэтому я стырил у дневального его штык-нож, сунул под брючный ремень, а сверху приспустил гимнастерку».

В полном соответствии с литературными стереотипами осетин и ингуш, наоборот, становятся лучшими друзьями, и это не кажется фальшивым: общекавказский культурный код оказывается сильнее этнической вражды, но спустя несколько лет он уже ни от чего не спасает.

За неполных тридцать лет в Южной Осетии было три войны, и еще были войны в Абхазии, в которых участвовал герой-рассказчик, но в книге война кажется бесконечной, а ее время таким же статичным, как время советского мира. Или круговым. Война одновременно буднична и так же по-кавказски карнавальна, как довоенная мирная жизнь. Вот как заканчивается рутинная новогодняя пальба из боевых орудий:

«…Стреляют не только у нас, в близлежащих грузинских селах тоже палят сначала в небо, на котором пылают остатки занавеса, и пули потихоньку снижают траекторию, и вот над головой жужжат майские жуки, хотя только январь, и слепые свинцовые насекомые бьют оконные стекла, крошат шифер на крышах. Мать просит одолжить ей «калаш», чтоб показать врагам, где раки зимуют.

– Ладно, – говорю я после некоторого раздумья, – валяй, ма, но только будешь чистить ствол сама.

– Конечно, сынок.

Мама берет автомат, лихо передергивает затвор. Пули красиво летят в сторону близлежащего грузинского села, начинается война».

Что это? Маркес? Кустурица? Только страшнее, потому что на этой войне не войне, которая может продолжаться и сто лет, происходят некие запредельные, архаические ужасы:

«…Грузины хотели сфотографироваться на самом виду, у большого металлического щита на высоте, которую они захватили. Я и скосил их одной длинной очередью из пулемета. Любой на моем месте поступил бы так же, мне просто повезло, вот и все.

И тут один из них, раненый, вскинул руки и крикнул, что он свой, осетин. Ч. подскочил к нему, приставил к голове автомат и выстрелом снес ему черепную крышку. Потом он сковырнул пальцем кусочек мозга убитого и съел. С нами были чеченцы из отряда Басаева, и они, увидев, как Ч. жрет человеческие мозги, стали блевать, их выворачивало, они были в шоке».

Тут, конечно, со сценой каннибализма хорошо рифмуется упомянутое историческое (сейчас и давно уже) имя. В данный момент (1991) он – командир северокавказских «добровольцев» в Абхазии, спонсируемых российскими спецслужбами: такая вот историческая загогулина. Впрочем, книга Тадтаева – не про политическую историю. Не про судьбы северокавказских народов, зажатых в тиски между высокомерием Грузии и интригами Москвы. Это книга – про историю личную, частную. Она – про человеческие судьбы, в которых запутанные донельзя любовные коллизии разрешаются простотой войны, в любую минуту приносящей если не смерть, то, например, амнезию в результате ранения. «Ты всех загадок разрешенье, ты разрешенье всех цепей».

В контексте этих судеб правота или неправота каждой из воюющих сторон уже неважна, и о ней речи не заходит. Конечно, всегда есть «свои» и «чужие» – но даже это относительно: рассказчик становится таможенником (в непризнанной республике), а его недавние однополчане грабят проезжающие через республику грузовики. И все они – по разные стороны баррикад.

И, конечно, все понемногу сходят с ума. Мудрено не сойти, когда мир таков: наркоманы снюхивают конопляную пыльцу с трупа, а человек, не расстающийся с книгой Золя, лихо перерезает горло вражеским солдатам. Когда никаких границ между войной без правил и «просто жизнью» не существует, а общая архаизация жизни, возвращение к разбойничьим временам вызывает к жизни архаику местную – воруют невест, как в «Кавказской пленнице». Иногда понарошку.

Герой-рассказчик говорит обо всем этом со смесью удивления, страха и печальной иронии. Без малейшего пафоса. Без всяких красивостей. Без самолюбования в лимоновско-прилепинском духе. «…Человек, который убивал на самом деле, редко говорит об этом, он все больше молчит, если у него еще не поехала крыша». Убивать герою, кстати, не нравится – он на самом деле тихий интеллигентный человек с серьезной близорукостью. Просто он оказался в месте, где иначе нельзя. И такое ощущение – на эмпирическом уровне, надеюсь, неправильное, – что он там и остался. Что выбраться оттуда ему нельзя. Что все дороги приведут его на пятую, на десятую, на двадцать девятую войну в Цхинвал или поблизости. «Не Орфей, спускающийся в ад, а Плутон, поднимающийся из ада» – да это именно про такое.

Приукрасить этот страшный мир было грехом и ложью, но таким же грехом было бы отнять у него ту мучительную привлекательность, которой он обладает. Соврать, что эта бесконечная война не дает ощущения остроты и подлинности бытия. Конечно, дает. И есть опасность – представить себе, что только эта реальность, похожая на дурной сон – настоящая. А «нормальная жизнь», где Беса, друг и почти двойник героя – не «ополченец» с автоматом, а модный московский художник, – сон. Что, кроме этого – тридцатилетнего? столетнего? – кровавого карнавала вообще ничего во вселенной нет…

Может быть, это и называется адом? Адом настоящим, не метафорическим.

Но пока мы слышим голос оттуда, это не до конца ад. И мы не до конца обречены.

Прислушаемся к нему.

Валерий Шубинский

Иуда

Дед мой Петро был белогвардейцем и служил у самого генерала Бичерахова. По крайней мере так говорила мама, а она ужасно гордилась своим отцом. Я был маленький и не знал, кто такой Бичерахов, но ничуть не сомневался в том, что белогвардейцы злодеи и убийцы. Я судил о них по советским фильмам, в которых красные громили белых, а те, отступая, подло убивали безоружных коммунистов и комсомольцев. Я несколько раз смотрел фильм «Как закалялась сталь» и очень хотел быть похожим на Павла Корчагина. Он был моим кумиром, богом, а дедушку-белогвардейца я ненавидел от всего детского искреннего сердца. Я был уверен, что Петро расстреливал пленных красных, а потом трусливо драпал от конницы Буденного вместе со своим боссом в лампасах Бичераховым.

Старшая сестра мамы, тетя Луба, осталась в девках, старела без мужика и оттого зверела, тоже была настроена против своего папаши и даже била его, девяностолетнего старика. Но дедушка, несмотря на побои, с достоинством продолжал ходить в своей белогвардейской форме, хотя лицо его напоминало один большой, расцарапанный когтями старой девы синяк. Тетя Луба говорила, что дедушка ненавидит всех своих детей и внуков, и советовала ничего у него не брать – дескать, отравит.

Но детское сердце переменчиво, и мало-помалу я проникся к своему гордому и молчаливому деду симпатией, а когда мама рассказала, что Бичерахов за верную службу подарил деду три кинжала: простой, серебряный и золотой, – я решил выпросить у Петро хотя бы один, пусть даже не золотой. В тот день я пришел в дом дедушки, он, кстати, жил напротив, на другой стороне дороги, и увидел его возле окна. Ярко светило осеннее солнце, и Петро, облокотившись на подоконник, слушал по радио новости на осетинском. Заметив меня, он улыбнулся, вынул из кармана горсть мятных конфет и протянул мне. Я схватил сладости и, забыв про кинжал, стал грызть леденцы своими острыми зубами. Тут я заметил большого черного жука, который упал на спину и беспомощно перебирал лапками на дощатом полу. Я хотел перевернуть его, и этот гад укусил меня. Я заревел и побежал домой, а там у нас как раз гостила тетя Луба. Она спросила, не Петро ли побил меня.

– Нет, – сказал я. – Петро хороший, а вот жук плохой, потому что я хотел ему помочь, а он укусил меня.

Успокоившись, я вынул конфету, и тетя спросила, откуда у меня леденцы.

– Петро дал, – ответил я.

– Они отравленные! – взвизгнула тетка. – Ну-ка быстро отнеси их обратно да швырни их ему прямо в рожу, слышишь, ты, маленький ублюдок?

Я испугался и стал искать взглядом маму, но она куда-то вышла. И тут тетя Луба вынула из кошелька трехрублевку, протянула мне и сказала, что на эти деньги я смогу купить тонну шоколадных конфет. Я обрадовался, схватил деньги и, подпрыгивая от восторга, побежал к дому дедушки. Петро встретил меня с грустной улыбкой, вытер платком свои старческие глаза – до этого мы похоронили мою любимую бабушку, и он очень горевал.

– На, жри сам! – крикнул я и, швырнув конфеты в лицо деда, убежал. Но по дороге домой я вспомнил его улыбку, полные печали глаза и зарыдал. Вечером у меня поднялась температура. Мне снился кошмар, будто Луба в комиссарской кожанке ведет меня на расстрел. По дороге я плачу и умоляю тетку не убивать меня, ведь я еще маленький. Мы оказываемся возле могилы, и Луба целится в меня из маузера, но вдруг сзади нее появляется дед Петро верхом на Бесе, мальчике с нашей улицы, и большим золотым кинжалом отрубает своей дочери голову.

Мама, узнав, в чем дело, поругалась с тетей Лубой и выгнала ее из дома. А когда она нашла в кармане моих разодранных штанов трехрублевую бумажку, назвала меня Иудой.

Жвачка

Крохе Теодору

Уирагты уынг (еврейская улица) в Цхинвале была особой достопримечательностью, ее старые с потемневшими от времени деревянными балконами дома по ту и по эту сторону улицы сжимали и без того узкую дорогу, спускающуюся к Большому базару.

Еще октябренком я бегал на эту самую еврейскую улицу покупать жевательную резинку, правда, иногда я путал калитки, и, случалось, меня прогоняли. Но, став пионером, я уже точно знал, в какую надо постучать дверь, чтобы купить правильную жвачку. На стук обычно выходила тетка в цветастом фланелевом халате, с черной жесткой щетиной на лице. Вначале я пугался, думал, что это переодетый мужчина, он отберет у меня все деньги, а жвачки не даст. Но страхи мои оказывались напрасными, все делалось быстро, по-деловому: я давал тетке 50 копеек, а она мне тоненькую пластинку жевательной резинки. О, какой восторг я испытывал, когда осторожно, чтоб не уронить в грязь белую, пахнущую мятой пластинку, рвал обертку и клал жвачку в рот, откуда уже капала слюна, как у пса в ожидании подачки! Челюсти начинали работать, за спиной вырастали крылья, я взмывал вверх и, обгоняя ветер, летел в школу. Со жвачкой во рту я еще ни разу не опоздал, и вот уже я сижу за своей партой, достаю тетрадь, учебник, а сам, урча от удовольствия, жую. Соседка по парте принюхивается, поворачивает ко мне свою рыжую голову и шепотом просит дать ей половину.

– Нет, – говорю. – Жвачка-то совсем новая, пожалуй, после уроков дам тебе четвертинку.

– А что ты мне вчера обещал в буфете?

– Не помню, а что?

– Я дала тебе двадцать копеек на котлету с хлебом, а ты сказал, что за это принесешь мне жвачку.

– Ладно, – тяжкий вздох, – после урока жвачка твоя.

– Смотри, жуй осторожно и не проглоти, как в тот раз.

– Меня же тогда училка лупила, пришлось проглотить, у нее и так рот был полон жвачки, так она и на мою, блин, позарилась.

– Не ругайся. Если бы ты не чавкал так громко, она, может, и не заметила бы.

– А хорошо быть учителем: отбираешь у своих учеников жвачку и жуй не хочу.

– Таме, ну-ка прекрати разговоры, что это у тебя во рту?

– Ничего, Римма Берлиозовна.

– А чего тогда у тебя челюсти двигаются, как у ненормального, опять жвачка?

– Нет, что вы, Римма Берлиозовна, у меня в зубе дупло, жвачка застревает там, потом ничем не выскоблишь.

– Где ты ее покупаешь, Таме?

– Жвачку-то? На еврейской улице.

– У бородатой тетки?

– Да, знаете, у нее иногда бывает жвачка «Педро», если не жевали, то попробуйте, из нее такой шар можно выдуть!

– Таме, деточка, на тебе рубль и купи две жвачки, одну оставь себе, но другую принеси обязательно.

Одноклассники все заплакали от зависти, а я помчался на еврейскую улицу. На этот раз тетка вышла ко мне с гладко выбритым лицом. Обычно мрачная, она теперь улыбалась. Я расплатился с ней, но она вдруг притянула меня к себе и обняла. От неожиданности я закричал и начал вырываться, но она вложила в мою ладонь подушечку «Педро», я мигом успокоился и дал себя погладить.

С тех пор между нами завязались дружеские отношения, я уже не боялся ее: пусть себе тискает, если нравится. По правде говоря, я был избалованным мамиными подругами мальчиком. Не знаю, что они во мне такого нашли? Бывало, иду себе по улице, радуясь весне и предстоящим каникулам, и вдруг откуда-то из засады выскакивает тетка и начинает визжать: ой, какой славный мальчик! Ангелочек, право! А чей ты сын? Ирин, говорю я угрюмо. Ах ты боже мой, так мы с твоей мамой учились вместе. Ути-пути, сюсю-мусю, боже, какие ресницы! Дай-ка я тебя поцелую, деточка. И тетка со зловонным дыханием начинает чмокать, оставляя на моих щеках алую, как кровь заколотой свиньи, помаду.

Изо рта еврейки тоже пахло, но только сладкой жвачкой, и потому даже бывало приятно, когда она целовала меня. К тому же она не красилась, и я выходил от нее с чистым, без следов помады лицом, зато рот у меня был набит халявной жвачкой, которую я рассчитывал сбагрить одноклассникам. Беса тоже был в деле и приводил покупателей из ПТУ. Обычно я ждал клиентов на баскетбольной площадке позади школы и, когда они появлялись, поднимал руку, как звезда, и давал представление. Опустив голову, я врубал турбо и принимался неприлично громко чавкать до тех пор, пока у ребят не начиналась течь из глаз и ушей. Для вящего эффекта я выдувал большой бледно-розовый шар, а когда он лопался, слизывал с губ ошметки и снова принимался упоенно жевать. Ребята, глотая слюни, смотрели мне в рот, Беса подмигивал, дескать, хватит дразнить свору, пора. Тогда я выплевывал жвачку на ладонь, давал клиентам самим убедиться в свежести товара и объявлял торги…

Но потом тетка с щетиной куда-то пропала, вместо нее жвачкой торговала молодая хорошенькая еврейка. Я в нее влюбился и мечтал, чтобы она приласкала меня, но, похоже, ей было не до маленького мальчика, потому что возле нее вился взрослый длинноносый парень. Как-то молодая еврейка вышла одна, и я, набравшись храбрости, обнял ее, так она чуть не прибила меня, наотрез отказалась продавать жвачку по обычной цене. В общем, прогнала меня и велела больше не появляться. Я немного погоревал, потом вместе с Бесой стал ездить в Гори, где можно было купить не только подушечку «Педро», но и шоколадное мороженое.

Однажды осенью, в пору, когда собирали виноград, я проходил по старому мосту и вдруг заметил дым над еврейской улицей. Люди проносились мимо с криками: пожар, пожар! Я тоже ринулся со всех ног и увидел, что горит тот самый дом, где я покупал жвачку. Я сразу подумал, сколько жевательного добра сейчас там пропадает, и тут с удивлением обнаружил, что толпа глазеет не на охваченный пламенем дом – внимание людей было приковано к беременной бородатой женщине. Она была одета во все черное. Ее поддерживали та самая красивая еврейка и еще какая-то ведьма. Пожарные, судя по приближающемуся вою сирены, уже мчались на помощь, а из горящего дома кто-то выбрасывал дымящиеся вещи на улицу. На земле в куче спасенного от огня скарба на грязном матраце валялся магнитофон. Я его сразу заметил. И тут какой-то пацан подбежал к матрацу, хвать магнитофон – и наутек. Я бросился вдогонку, подбирая по дороге камни и швыряя в вора. Я попал убегающему в спину, тот оглянулся и, поняв, что я не отстану, бросил магнитофон и скрылся в переулке. Я взял кассетник и, радостный, вернулся с ним к горящему дому, протолкался сквозь толпу к бородатой женщине и положил его перед ней. Она узнала меня, улыбнулась и, повернувшись к молодой еврейке, что-то ей шепнула. Та выслушала, посмотрела на меня, тоже улыбнулась и, вынув из кармана горсть подушечек «Педро», вложила в мою трясущуюся от возбуждения руку и, обняв, поцеловала…

Джинсы от Абрама

К весне мясо заколотой на Новый год свиньи закончилось, картошку уже не на чем было жарить, и мать в воскресенье решила сходить на Большой базар купить каких-нибудь продуктов. «Детки, что вам принести?» – спросила она, вертясь перед зеркалом желтого шифоньера со скрипучей дверью. Сестра валялась на кровати с книгой, на мгновение она вскинула голову, отодвинула за уши свои иссиня-черные волосы и, промяукав: «Цади хочу», – снова погрузилась в чтение.

Да уж, губа у нее не дура, но, чтобы испечь цади, нужна кукурузная мука, хороший желтый сыр, желательно из Цона, сметана или мацони, плюс растопить дровяную печку во дворе под старым айвовым деревом – в общем, целое дело. Мелкий, отшвырнув свою игрушечную машинку, запрыгал перед мамой: конфет соколадных хацу, есе цурцхелу и халву! Конечно, сынок, для тебя все что угодно, поди сюда к мамочке, чмок, мой сладкий, еще разочек, ну все, с тебя хватит, теперь играй себе! А тебе что купить, Таме? Я тяжело вздохнул и, опустив голову, выдавил из себя несколько слез:

– Ты сама знаешь что – джинсы…

– Нет, он с ума меня сведет! – мама театрально схватилась за голову. – Мы с голоду пухнем, а ему джинсы подавай!

– Мои друзья все во вранглерах да монтанах рассекают, Бесе – и то купили гэдээровские, а я хожу в этих дурацких советских!

– У меня тоже нет джинсов, – сказала сестра. – И как видишь, не ною, а я, между прочим, старше тебя на три года. И вообще, ты мешаешь мне готовиться к выпускному экзамену, дебил!

– Неправда, у тебя есть белая джинсовая мини-юбка! И не стыдно тебе задницу свою на улице показывать?

– Заткнись, дурак! – Сестра соскочила с кровати, проворно, точно кошка, и хлопнула меня по башке толстым учебником, но я даже не пошатнулся, мои кривые борцовские ноги и не такое выдерживали. Ну вот, сама напросилась: я кинул ее через бедро. Сестрица полетела обратно в свою кроватку, я навалился сверху и, забавы ради, стал ее душить, хоть она кусалась и царапалась как бешеная. Мать оттащила меня от нее и уже покорно, смирившись, спросила:

– Сколько стоят эти проклятые джинсы?

– Луба дала мне двадцатку! – праздновать победу было еще рано, и я был осторожен, будто вышел в финал и рубился с соперником за первое место. – Если ты подкинешь тридцатку, Абрам за полтинник обещал достать фирменные джинсы…

– Что еще за Абрам? – насторожилась родительница.

– Еврей, у которого Беса купил свои гэдээровские.

Мама попросила меня выйти из комнаты, чтоб я не пронюхал, где она хранит деньги. Наивная, я уже нашел тайник: в шифоньере на верхней полке между семейным альбомом и домовой книгой, – откуда, собственно, и стащил эти самые двадцать рублей.

Насчет тетки я, конечно, солгал, она сейчас в Цоне, преподает там физику в школе и давно не появлялась на своей половине. Дом наш поделен на две равные части, в одной живем мы, в другой обитает тетя Луба. По правде говоря, я не понимаю, чему она может научить детей? Наверное, лупит своих учеников указкой или мелом в них швыряет. Обычное дело, она даже со своей родной сестрой, моей мамой, не может ужиться. В последний раз она приезжала на зимние каникулы и закатила такой скандал, что у отца побелели усы, а пальцы к утру стали восковые от табака – столько он выкурил за ночь сигарет.

Однако все по порядку. Лубе в первый же вечер своего пребывания в городе стало скучно на своей половине, и она постучалась к нам с мешком дикого фундука, двумя головками желтого сыра, топленым маслом и еще какими-то гостинцами. С пустыми руками она никогда бы не приперлась, но за подарки мы платили дорого. Мать открыла дверь, и мы, три ее племянника, в восторге налетели на Лубу, затащили в дом и давай обнимать-целовать. Я чувствовал, что веселье скоро закончится, и заранее набивал карманы вкусными орешками. Впрочем, вел себя осторожно, чтобы она не подумала, будто я ей не рад. Я ведь еще червонец отрабатывал, который она при входе тайком сунула мне в карман. Уже и на пальцах ног перед ней прошелся, и на руках попрыгал, сделал сальто на месте, на мостик встал – для меня, впрочем, такие упражнения сущие пустяки, как-никак, с четвертого класса занимаюсь борьбой.

Но тетке невозможно угодить, она найдет к чему придраться, и вот уже стул летит в сторону, она вскакивает, будто ей зад кто скипидаром мазнул. И ведь не поймешь, что ее больше разозлило: то ли отец часто выходил покурить и трепался во дворе с соседом, с которым резал свинью, то ли шашлык на ее тарелке оказался слишком жирный. Луба открыла златозубую пасть, и страшные проклятия вперемежку с матом обрушились на мою бедную матушку. Но на этот раз Луба получила достойный и справедливый, на мой взгляд, отпор. Мать, подбоченившись, грозно подступила к своей старшей сестре и зарычала: ага, зачесалось, мужика хочешь? Только моего ты не получишь, ну-ка выметайся отсюда, и чтоб ноги твоей в моем доме не было! Луба прыг к раскаленной буржуйке, хвать с пола кочергу и, размахивая ею, как саблей, рванула к двери, возле которой отец молча завязывал шнурки на ботинках. Папа, огромный, под два метра, забился в угол, освободив проход, и тетка вылетела во двор. Мать швырнула ей вдогонку теплые, на цигейке сапоги, шубу и полмешка дикого фундука. Сыр из высокогорного села она решила оставить, потому что уже пообещала испечь пироги.

За стеной захлопали двери, загремела посуда: Луба никак не могла успокоиться и носилась на своей половине словно ведьма на шабаше, выла, как стая волков, но мы уже привыкли к ее буйному нраву. Я спокойно колол орешки, у меня от них уже температура поднялась. Мать села вязать носки. Отец, облокотившись о подоконник, курил крепкие, без фильтра сигареты. В полночь он дал отбой, и мы потихоньку стали перебираться в нагретую электрической плитой спальню с окнами на улицу. Я прыгнул в свою кровать и пытался согреть ледяное одеяло, в которое закутался с головой, и тут – бац – зазвенели разбитые стекла, я подскочил в своей постели. Включился свет, за окном бесновалась Луба, а по полу катился камень…

– Ну давай, иди и не оборачивайся, – мама ждет, пока я не исчезну за дверью.

Гордый, как чемпион, одолевший своего давнего соперника, я качу через комнату и по дороге спотыкаюсь о мелкого. Обычно шумный, он притих, и я чуть не раздавил его, а он, оказывается, перевернул на спину большого черного жука, должно быть, вылезшего из щели в полу, и тычет пальцем в брюхо. Меня уже кусала такая дрянь – я наступаю на жука, и он хрустит под моим тапком. Раздается рев, я поднимаю с пола братишку, обнимаю его, такого родного, целую пухлые мокрые щечки и шепчу: не плачь, я принесу тебе много чурчхел, только обещай не водиться с жуками, держись от них подальше, малыш.

В еврейском квартале по воскресеньям настоящая толчея, бабульки и дедульки из близлежащих сел приезжают сюда и раскладывают свои товары прямо на дороге, и надо быть осторожным, чтоб не наступить на пирамидки яблок, айвы или связанную ошалевшую курицу. Большой базар и примыкающий к нему скотный рынок чуть дальше отсюда, но до слуха доносятся крики поросят, мычание коров, телят, блеяние коз, овец. Под высокими ветхими балконами древних, как Библия, домов на козырных местах стоят лавки обитающих тут евреев. Я дергаю маму за рукав плаща и показываю на высокого худого человека: вон он, Абрам! Продираюсь вперед и вижу на лавке перед ним настоящие джинсы, правда, протертые до дыр. Но это не смущает меня, главное, чтоб размер подошел. Мать подходит, брезгливо смотрит на штаны и говорит:

– Даже не думай…

– Мама, пожалуйста, давай купим, потом требуй с меня что хочешь, я все сделаю!

– И ты наденешь такую рвань? Да я тебя домой не пущу в них!

– Твой размер, бичо, – подмигивает Абрам. – В Америке в таких ходят хиппи, так что бери, пока не увели.

Я беру в руки джинсы, прикидываю:

– Точно мой размер! Сколько?

– Сто рублей, – говорит Абрам.

Я кладу брюки на лавку:

– Они же старые!

– Сколько дашь?

Я хочу сказать «полтинник», но мамы уже рядом нет, а искать ее в толпе бесполезно, поэтому я предлагаю двадцатку.

– Ты чего, бичо, это настоящие американские джинсы! – обижается Абрам. – Меньше чем за пятьдесят не отдам, так что думай.

Меня трясет от возбуждения. Можно, конечно, попросить Абрама отложить джинсы на полчаса, я бы сбегал домой и спер недостающую тридцатку. Но к нему подваливает тип в кепке-аэродроме и, показав на штаны, спрашивает, сколько.

– Тебе за сто, – говорит доверчиво Абрам. – Слушай, бичо, в Америке хиппи такие носят, но пока сюда эта мода не пришла и вряд ли придет. Ты для кого хочешь?

– Для дочки.

– В каком классе она учится?

– В восьмом.

– Для дочки за полцены отдам. Бичо, откуда ты такой продвинутый?

– Из Цона. Сбавь еще.

– Куда еще? Это же настоящие американские джинсы! Твоя дочка благодарить тебя будет, сам увидишь.

Они торгуются, и Абрам продает джинсы типу в кепке за двадцать пять рублей, добавив от себя жевательную резинку…

Через неделю после торгов в еврейском квартале я встретился с Бесой у кинотеатра «Чермен». Он был в стертых драных джинсах, стрелял мелочь у знакомых на билеты в кино, поминутно поглядывая на наручные часы. Ко мне он тоже подвалил и попросил выручить. Я попенял ему на то, что он испортил свои гэдээровские штаны. «Ты дурак и деревенщина, – сказал Беса раздраженно, – в Америке на всех хиппи такие джинсы, но пока сюда эта мода не пришла и вряд ли придет». Я дал другу рубль, тот подобрел и разговорился: оказывается, он ждал свою девчонку Кристину. Отец у нее дипломат, в Штатах бывает, привез ей оттуда настоящие хипповские джинсы, а вот и она. Я взглянул на девушку, к которой побежал Беса: на ней были те самые джинсы, от Абрама. Беса взял за руку свою леди, и они оба в драных штанах направились в кинотеатр…

Дерево Уанички

Весна для меня начиналась с цветения абрикосового дерева перед домом соседа Уанички. В хорошую погоду он обычно сидел на лавочке в тени абрикоса в галифе, серой гимнастерке и тряпичных тапочках. Меня он звал Петровичем из-за деда Петро, с которым дружил, пока тот не слег. Уаничка курил папиросы, и когда у него кончалось курево, он подзывал меня, давал рубль и просил сбегать в магазин купить пару пачек «Беломорканала»: а на сдачу купи себе конфет, Петрович! Абрикос, кстати, Уаничка посадил сам, огородил, копал вокруг него землю весной, всячески удобрял, водой поливал из шланга, и все равно плоды были горьковатые на вкус. Зато когда дерево начинало цвести, меня шатало от восторга!

А наблюдал я за ним ранней весной, когда на его покрасневших ветках только-только появлялись почки. И вместо того, чтобы бежать в школу, я останавливался возле дома Уанички и завороженно смотрел на набухшие зачатки, как золотоискатель на самородки, пока до меня не доносился сердитый голос матери: ты что опять торчишь там как столб, ну-ка быстро в школу, не то скажу твоему отцу, и он тебе задаст! Тут, конечно, я включал турбо и, грохоча учебниками в ранце, мчался мимо огородов других своих соседей и, конечно же, опаздывал. Но даже за партой все мои мысли поглощало дерево, как будто мы были связаны невидимыми корнями, и оно тянуло меня к себе, шептало: Таме, давай ко мне, иначе ты пропустишь чудо цветения. Мне становилось тесно, и я начинал гудеть как пчела, пугал училку, и та выгоняла меня из класса. С каким восторгом я мчался к дереву, и плевать мне было на дождь, так даже было спокойней, потому что никто не понимал, почему я торчу возле большого каменного в два этажа дома Уанички и пялюсь на дерево, которое он посадил…

Продавец Арон

…Жили мы во времянке, случалось, голодали, в моих волосах водились вши, мама вычесывала маленьких гнид и давила ногтями. И все же халва казалась необыкновенно вкусной, она была желтая, как червонное золото; гаванская сигара стоила рубль, а на двадцать копеек можно было купить столько слипшихся фиников, что я наедался и еще оставалось.

Как-то я побежал в магазин Арона за хлебом. Впереди, колыхаясь, шла тетя Ламара. И тут динь – к моим пыльным китайским кедам со звоном подкатилось кольцо. Я остановился, подобрал желтую кругляшку, пухлую, как сама тетя Ламара, и хотел отдать ей, но та, ничего не заметив, плыла дальше. Сердце мое забилось, словно я собирался переплыть весной Лиахву: я уже скинул одежду, вошел по пояс в разлившуюся буйную реку, камни под ногами скользкие, острые, волны, в которые бросаюсь, огромные, страшные – ничего, если меня отнесет чуть дальше, главное плыть наискосок, и тогда я выберусь на противоположный берег…

Словом, я решил оставить кольцо себе, если оно из золота, а фальшивку верну, хотя тетя Ламара вряд ли будет носить бижутерию. Валико, ее муж, сидя на хлебном месте, отгрохал дом из белого кирпича с балконом и лестницей из мрамора. Детей у них не было, и непонятно, для кого они строили такие хоромы. Соседи еще судачили, будто Валико купил большую квартиру в центре Тбилиси. Так что без одного кольца Ламара не обеднеет, может, даже не заметит пропажи. В любом случае золото надо спрятать, никому ничего не говорить, даже родной маме, хотя бы ближайшие два года. К тому времени Валико наворует еще и купит жене обручалку потолще.

Я положил кольцо в карман и пошел дальше не спеша, важно, как господин, и на повороте к школе встретил своего приятеля Кучу. Раньше мы враждовали, я объявил войну этому недомерку, ловил его и колотил – впрочем, мне тоже доставалось. Но со временем мы подружились и вместе бегали покурить в большой парк. Иногда к нам присоединялся Беса, воровавший у своего отца фирменные сигареты в красивых пачках.

Однажды он украл из дома шпроты, виски и целый блок «Мальборо». Мы пошли в лес Чито и устроили пир под соснами. Мы ели, пили, курили, дурачились, пока до нашего слуха не донесся женский смех, а чуть погодя – стоны. Мы пробрались к месту, откуда шли волнующие кровь звуки, и я увидел лежащую на траве большую роскошную женщину. Ногами она обнимала мужчину в спущенных штанах, и он, пыхтя, долбал ее сверху. Через какое-то время дядька откинулся в сторону и, нащупав в траве бутылку вина, начал пить, а женщина продолжала лежать с раздвинутыми ногами, подставляя свою влажную щель солнцу. После этого мы повадились ходить в лес Чито, но парочки были осторожнее шпионов в кино и при малейшем шуме настораживались или попросту уходили.

И вдруг Куча исчез, его искали в близлежащих селах, Гори, Тбилиси, водолазы обшарили дно Лиахвы, в Куру, говорят, ныряли, но ничего не нашли. Спустя неделю Куча объявился сам и ходил по городу загадочный, словно граф Монте-Кристо, и если его останавливали ребята постарше и спрашивали, что с ним случилось, он начинал хныкать и говорить, что его похитили инопланетяне. Разумеется, ему никто не верил, кроме дурачков, но сигаретами угощали или давали деньги на кино. Куча рассказал мне совсем другую историю, только заставил прежде поклясться, что никому не скажу, вот еще глупости, я-то умею хранить секреты. Оказывается, Кучу похитили одетые в черное тетки, они засунули его в черную «Волгу», одна из них поднесла к его носу намоченный какой-то дрянью черный платок, и он вырубился. Очнулся он привязанным к шесту в роскошнейшем зале, в середине был бассейн, в нем плавали красивые женщины в черных купальниках, и они по очереди насиловали его. На этом месте Куча начинал рыдать, и мне приходилось покупать ему сигареты, чтоб он заткнулся.

Стало быть, встретился я с Кучей и тут же выболтал ему свою тайну, хорошо еще не успел сказать, чье кольцо. Куча сначала не поверил, и я поднес обручалку к его носу и крикнул: на, гляди! Он взял его и, прищурившись как ювелир, пытался что-то рассмотреть.

– Ну что? – спросил я нетерпеливо.

Куча отмахнулся от меня:

– Не мешай, я пробу ищу… Офигеть, три девятки!

– Это плохо?

Я был всего лишь шестиклассник и не разбирался в золоте, да и предки мои не носили обручальных колец, говорю же, мы были бедные. И вдруг такое богатство! На нашей улице у всех были каменные дома, только мы жили во времянке, и хотя родители делали вид, будто им плевать, что о них говорят соседи, но я тяжело переносил насмешливые взгляды окружающих. Я чувствовал себя ущербным и от этого стал агрессивным. Ростом я был маленький, на вид дохлый, но при всем при том – прирожденный борец и без особого труда клал своих сверстников на лопатки. Ребят постарше, которые дразнили меня, я отлавливал поодиночке, внезапно бросался и своими костлявыми кулачками начинал бить обидчика по морде. Впрочем, я мог поставить фингал насмешнику и в людном месте, за что обычно получал славную взбучку, но в конце концов меня оставили в покое…

– Это супер! – Куча нехотя вернул кольцо, я спрятал его в карман, поглубже от его алчного сверкающего взгляда, который потух так же внезапно, как и вспыхнул. – Хотя не уверен, слишком оно желтое, как будто его слепили из халвы.

– Ламара фигню носить не будет! – воскликнул я и осекся.

Куча вытаращился на меня:

– Так ты украл кольцо?

– Да нет же, – мне стало страшно, что Куча сейчас побежит и сдаст меня, я решил опередить его. – Знаешь, я отдам кольцо Ламаре!

Куча немного подумал и стал отговаривать: дескать, сейчас мне все равно никто не поверит! В глазах людей ты вор, твое место в колонии малолетних преступников. Он злорадствовал, этот недомерок: будешь на параде с оркестром дуть в дудук.

– Полегче! Опять нарываешься? Сейчас, мать твою, я тебе врежу!

– Не торопись, бичо, – Куча поднял палец, – одно то, что ты не вернул Ламаре кольцо сразу, на месте – уже преступление! Лучше бы ты проник к ним в дом ночью и украл все ее драгоценности.

– Так что же делать?

– Вот что мы с тобой сделаем, Таме: евреи сейчас все сваливают в Израиль и, говорят, скупают золото, вот мы и продадим им кольцо за пятьсот рублей.

– Кто его купит? – спросил я Кучу как можно ироничней.

– Как кто, Арон! Все знают, что он уезжает в Израиль.

– Да ты рехнулся, Арон честный продавец, он в жизни никого не обманул!

– Кто тебе сказал, ты дурак, что ли? – Куча посмотрел на меня как на конченого кретина.

– Все так говорят, сколько раз он давал мне халву просто так и финики.

– Дай-ка сюда кольцо, сейчас мы его продадим Арону, но с одним условием: деньги поделим пополам.

– Ладно, валяй.

Мы пришли в магазин к Арону. Покупателей у него не было, и он в своем белом колпаке и фартуке разрезал ножом-струной большой кусок желтого масла. Заметив нас, он улыбнулся. Куча подошел к прилавку и положил на весы кольцо.

– Что это? – спросил Арон, продолжая орудовать стальной удавкой. Он будто на шею мне ее накинул и душил, я уже перестал бороться, задергался и хрипел.

– Кольцо из червонного золота, – сказал Куча. – Взгляни на пробу, увидишь. Отдам тебе за пятьсот рублей!

– Ламара сегодня потеряла кольцо, – Арон отложил в сторону нож-струну и облокотился о прилавок. – Бегает по району, ищет, а оно у вас. Нехорошо.

– Не знаю, кто такая Ламара, – Куча презрительно скривил губы и протянул руку к весам, чтобы забрать кольцо.

– Дядя Арон, верните тете Ламаре кольцо! – крикнул я. Удавка на шее лопнула, и я задышал. – Пожалуйста!

– Хорошо, швило, – Арон печально улыбнулся. – Думаю, она обрадуется и отблагодарит.

Мы с Кучей вышли из магазина, он в бешенстве швырнул свою школьную папку на землю, попрыгал на ней и, выпустив пар, обозвал меня дураком и велел держаться от него подальше.

Вечером к нам постучалась тетя Ламара, я открыл дверь, она обняла меня, поцеловала и сунула мне в руки пачку вафель за двадцать копеек.

Беса

На вершинах деревянных столбов горели электрические в круглых шляпках лампочки, освещавшие вечернюю улицу. По ней ехал желтый автобус, а я бежал за ним с ватагой ребят. Мне не терпелось ухватиться сзади за бампер и прокатиться на стертых подошвах своих кирзовых сапог по утрамбованному шинами снегу. Поскользнувшись, я упал и, откатившись к тротуару, затаился в сугробе, подобно индейцу. Я радовался, что бледнолицые дьяволы, спешившие с большими набитыми сумками в свои дома, не замечали меня.

Автобус и гнавшаяся за ним кричащая детвора вскоре исчезли за поворотом. Но я ничуть не огорчился. За что-нибудь я все же зацеплюсь. Вон, буксуя, тащится красная «шестерка». Она тащит за собой орущую толпу мальчишек. То, что надо. Водитель «Жигулей», открыв дверцу машины, высунулся из салона. Угрозы и мат сердитого шофера больше веселили, нежели пугали детвору.

– Отцепитесь, вам говорю! – надрывался он. Но прилипалы пацаны только смеялись над ним. – Вы еще пожалеете, мать вашу!

– Лучше за дорогой смотри, а то в аварию попадешь! – кричали в ответ дерзкие мальчишки.

Владелец «шестерки» в бешенстве хлопнул дверцей и нажал на газ. В хвосте автомобиля это вызвало всеобщий восторг. Я подбежал к машине. В нос ударил запах паленой резины. Кто-то протянул мне руку в мокрой кожаной перчатке, за которую я схватился. Это была клешня Бесы.

– Цепляйся за мою куртку! – крикнул он. – Только не порви. Она новая, отец ее только привез из Москвы!

– Я держусь уже, не ори, – сказал я, обрадовавшись встрече. – Классные у тебя перчатки. У кого стянул?

– Девчонка одна дала потаскать! С паршивой овцы хоть шерсти клок! Слушай, а ты знаешь водилу?

– Кто же не знает этого садиста, мать его! Продавцом работает в охотничьем магазине. Однажды он отлупил меня за пару крючков… А я ведь тогда задницей чувствовал, что неспроста эта гадина выползла из магазина, оставив меня там одного. Как глупая рыба, клюнул на приманку: схватил с прилавка крючки и только хотел дать деру – продавец тут как тут оказался. Поймал за руку на месте преступления. Он бил меня руками и ногами, как будто дрался со своим ровесником. Спасибо рыболовам, которые зашли туда по своим делам. Они-то и не дали убить меня.

– У тебя нет ничего такого острого? Я бы покорябал краску на его новенькой тачке.

– Да он просто сумасшедший! – воскликнул Беса и поправил свою пушистую шапку-ушанку, которая то и дело сползала ему на глаза. – Но дочка его, Хатуна, – красавица. Она там внутри сидит и знает, что я здесь. Вчера мы с ней в кино пошли на какой-то заумный фильм. Зал был совершенно пустой. Даже старый очкастый билетер не стал смотреть такую муть. Для кого такие фильмы снимают, непонятно. Ни одного выстрела за две серии, ни драки.

– А про что был фильм?

– Про партийного босса, о том, какой он правильный, и все такое. Кстати, отец Хатуны тоже коммунист.

– Ненавижу их, они моего деда раскулачили!

– Это который у Бичерахова служил?

– Он самый, мама говорит, что генерал Лазарь Бичерахов за храбрость и отвагу в войне против красных подарил деду три кинжала: золотой, серебряный и обычный!

– Твой дед контра, скажи спасибо, что его не расстреляли!

– Пусть коммунисты со всего света чпокнут твою мать!

– Слышал, что твоя мама одна удовлетворила всю белую гвардию, – смеялся Беса. – Ну а если серьезно, на фильмы, где одни только разговоры, надо ходить с девушкой, обниматься с ней, мять, лапать. Хатуна классно целуется, и я обещал на ней жениться после армии.

– Врешь ты все, – сказал я. – Никого ты не целовал, и замуж за тебя она не пойдет. Тобой родители своих маленьких детей пугают, вот что!

– Ха-ха! Да ты мне просто завидуешь.

И он был прав. Я действительно ему завидовал. В него влюблялись девчонки не только из нашего, седьмого «Б» класса, но и красавицы из параллельного «А». Как-то Беса похвастал мне, что у него свидание с Ирой. «У нас с ней настоящая любовь», – прибавил он, вздыхая.

Ира была старшеклассница, и я считал ее самой красивой девушкой в нашей школе. Я не поверил Бесе и тайком увязался за ним. То, что я увидел, привело меня в изумление. Ира в зеленой куртке и короткой черной юбке сидела на лавочке у озера в парке. Ее длинные каштановые волосы, обычно заплетенные в косы, теперь были распущены и красиво спадали ей на плечи. Когда она увидела моего недоношенного друга, ее милое лицо стало пунцовым, и она улыбнулась ему своими пухленькими губками. Беса подсел к ней и начал о чем-то просить. Я наблюдал за ними из-за дерева с почтительного расстояния и слов не слышал. Но о чем мог просить мой озабоченный друг в наступивших сумерках, в парке, где, кроме них, не было ни души? Нетрудно догадаться. Ай да Беса! Молодчина. Кажется, он уломал ее, потому что они встали и, взявшись за руки, медленно побрели вглубь, к самшитовым кустам.

«Девочки от него без ума, – думал я в досаде. – А от меня шарахаются, как от чумного». Тьфу, мать твою. Плевок попал в придурковатую харю Гурама, с которым мне предстояло драться. Давно я точил на него зубы. Насрать, что он старше и сильней. Этот краснорожий мудак вздумал ухаживать за моей старшей сестрой, которая училась в самой элитной школе Цхинвала. Масло в огонь подлили слухи, будто Гурам мял мою сестру в лесу Чито. Для меня это было страшным оскорблением. Сдохнуть мне, если он не пожалеет, что родился на свет. У меня и кастет имелся, если что. А мать его шлюха, это все знают…

Краснорожий держался за бампер с краю и посмотрел в мою сторону. Я спрятал улыбку в горло своего шерстяного свитера. Кажется, он понял, кто в него плюнул, но стерпел. Сделал вид, что смахивает снежинки со своего перекошенного бешенством лица. Ничего. Завтра ты будешь вытирать со своей разбитой морды кровь.

Еще бы он не стерпел: ведь я был с Бесой, а его боялись даже старшеклассники, и не только они. Малый рост моего друга нередко обманывал любителей подебоширить. Но после драки с ним они неделями не выходили на улицу из-за выбитых зубов и синяков.

Меня Беса терпел, несмотря на мой жуткий характер. Может быть, потому, что я был такого же невысокого роста и казался ему беззащитным и ущербным? А я не раз пользовался его покровительством и затевал ссору с ребятами намного сильней и старше меня. Беса появлялся в самом разгаре драки и на вопрос наблюдателей, по какому праву он вмешивается в честный поединок, говорил: «Он мой двоюродный брат!» – хотя мы были с ним всего лишь однофамильцы, и начинал крушить всех подряд.

После нескольких таких стычек меня боялись не меньше самого Бесы, у которого были не совсем обычные ребра, они как будто срослись – такие люди, как известно, необыкновенно сильны. По крайней мере, так говорили взрослые, с восхищением взиравшие на фигуру Бесы летом на берегу Лиахвы. Тот не любил, когда на него глазели, и бросался в воду не раздумывая. Однажды он нырнул и пробыл на дне Лиахвы так долго, что загоравшие на каменистом берегу «серьезные» парни засуетились, гадая, в каком месте всплывет труп моего «двоюродного брата». При мысли о том, что Бесу, раздутого водой, с неузнаваемым лицом, понесут в гробу на Згудерское кладбище, у меня сдавило в груди. «Беса, братишка, не оставляй меня одного, – шептал я, вытирая слезы. – Ну где же ты?» Я заплакал громко, навзрыд.

– Кто он тебе? – спросил меня какой-то волосатый дядька.

– Брат мой… двоюродный…

Когда Беса наконец вынырнул и с улыбкой подплыл к берегу, я бросился на него с кулаками.

– Не делай так больше, слышишь?! – кричал я в исступлении. – Это совсем не смешно! Тенгиз утонул так же! Или ты забыл?!

Беса схватил меня за руки и крепко держал, пока я бился в истерике. Он ничего не понимал и растерянно оглядывался по сторонам.

– Мы все думали, что ты утонул, – сказал один из «серьезных» с татуировками на теле. – Малый волновался за тебя…

Машину уже заносило то вправо, то влево. Некоторые, срываясь, падали, но, поднявшись, догоняли нас и снова цеплялись. Мы медленно скользили вверх по Исака, и люди, попадавшиеся навстречу, были веселы и беспечны. Среди них были и пьяные; на них не обращали внимания. Все радовались снегу, выпавшему как раз под новогодние праздники.

– Может, отцепимся? – сказал Беса. – У меня ноги промокли.

– Ты как хочешь, – ответил я, – а мне еще рано домой.

– У отца сейчас запой, как с Москвы приехал, так и запил. Достанется мне от него, когда заявлюсь домой в таком виде.

Я злорадно усмехнулся про себя, представив, как пьяный Чермен будет пороть ремнем голозадого Бесу, имя которого заставляло задумываться даже взрослых.

– А у нас уже елка есть, – сказал я. – Дома сейчас хвоей пахнет. Обожаю Новый год и все, что с ним связано. И фильм будут показывать новогодний… как его… ну про баню и пьяниц. Мы этот фильм у вас смотрели в прошлом году. Тогда у нас еще не было своего телека. А, вспомнил: «Ирония чьей-то судьбы».

– Да отстань ты, не помню, – сказал Беса и тоже плюнул в Гурама.

Тот отцепился от греха подальше. Мой «двоюродный брат» проводил его недобрым взглядом и крикнул:

– Я еще доберусь до тебя, мать твою!

– Сомма дахишан кубо счатта канн! (Закажи себе гроб назавтра!) – крикнул я оплеванному. – Ай да хойы такка!.. (Я твою сестру!..)

Женщина, везшая на санках зеленую елку, остановилась и посмотрела в нашу сторону.

– У нас тоже есть елка, – вздохнул Беса. – Но она искусственная, из пластмассы. Отец говорит, что деревья тоже живые. Они просто говорить не могут.

Слова Бесы задели меня.

– Выходит, у нас дома труп дерева?! – сказал я ему гневно.

– Вот именно.

Мы немножко помолчали. Я думал о козе, привязанной к живому дереву у нас в саду. Родитель мой, после небольшого совещания с матерью, притащил ее за веревку со скотного базара в прошлое воскресенье. Он собирался прирезать ее на Новый год. Животные, наверно, понимают язык деревьев. Старая яблоня, которую отец собирался срубить, наверняка нашептала козе о том, что ее ожидает, потому что, когда я подходил к ней, чтоб потаскать за рожки, она больно бодалась. Я жалел животное, несмотря на его вражду ко мне. Но жаркое из козьего мяса я просто обожал.

– А давай не пойдем завтра в школу, – предложил Беса. – Все равно скоро каникулы. К тому же Новый год на носу. Лучше в кино махнем. В «Фидиуаге» фильм про индейцев. У меня и деньги есть. Целый червонец.

– И пива напьемся, – обрадовался я. – У меня тоже есть бабки. Покутим, как в прошлый раз.

– Вот-вот, устроим настоящий праздник и подеремся как следует. Я хочу кое с кем поквитаться.

– Это с кем же? Кого ты собрался изуродовать?

– Да соперник у меня объявился. Цветы Хатуне дарит; стихи ей посвящает. Но завтра я с этим Пушкиным такое сделаю, что при одном ее имени он будет блевать.

Беса аж подобрел в предвкушении завтрашней разборки.

– Так уж и быть, – сказал он. – В кармане у меня мандарины. Можешь взять себе пару штук, если хочешь, но конфеты не трогай. Я их одной девчонке обещал. Может, она даст мне под новогодние праздники. Ребята говорили, что она безотказная. Но в такую чушь я не верю и скажу тебе почему. Когда говорят, мол, такая-то чуть ли не сама бросается на парней, больше всех и ломается.

– А кто она? – спросил я. – Может, я ее тоже знаю.

– Ее Мадиной зовут, – сказал Беса. – Она, кажется, в шестой школе учится, из старшеклассниц. Знаешь, какая у нее грудь? – Я отрицательно покачал головой. – Как у твоей матери.

– А я заменял твоего папашу в постели, пока он прохлаждался в Москве, – сказал я. – Твоей мамочке это очень понравилось; она хочет, чтоб я стал твоим вторым папой. Я буду тебе примерным отчимом.

– Папуля, – паясничал Беса, – разреши мне этой ночью переспать с твоей мамочкой!

Я обшарил карманы друга и выгреб оттуда полную горсть шоколадных конфет. Мандарины я не тронул. Были бы апельсины – другое дело, а такого пахнущего добра с оранжевой кожурой у нас дома хоть давись. Я переложил сладости в пестрых обертках в карман своего коричневого пальто.

Радостные крики и смех чуть не оглушили меня. Оказалось, что рот мой был раскрыт, и я визжал от восторга вместе с Бесой громче остальных. Машина между тем повернула на улицу Сталина. На повороте нас ждало новое пополнение из беспризорных. Они тоже уцепились за нас. Это было уже слишком. «Шестерка» остановилась. Из нее выскочил разъяренный водитель с ружьем.

– Ткуени деда уатире! (Вашу мать!) – закричал он, прицеливаясь в нас.

– Арра мама! Рашеуби! (Нет, папа! Что ты делаешь!) – повисла на отце Хатуна.

Мы упорхнули, как стая воробьев, и рассыпались кто куда. Я бежал за смеющимся Бесой.

– Говорил тебе, что у него не все дома! – кричал тот на ходу. – А она молодец! Я люблю тебя, Хатуна!

В ту же секунду я услышал выстрелы и почувствовал страшную боль в заднице. Я упал на снег и заорал:

– Беса, вызывай скорую! Он убил меня!

– Жить будешь, это соль! – крикнул водитель, возясь с двустволкой.

Беса остановился, развернулся и бросился на продавца охотничьего магазина, вырвал у него ружье, отбросил в сторону и стал бить с такой силой, что у того трещали кости. Водитель обмяк, но в нем было килограммов сто весу, и, падая, он увлек за собой колотилу.

Хатуна сначала бегала вокруг дерущихся, умоляла остановиться, но ее никто не слушал, тогда она схватила ружье и выстрелила.

– Ай, моя жопа! – крикнул Беса. Он вскочил и со всей дури врезал девчонке, и та перелетела через капот «шестерки».

Народ сбежался к машине, возле которой валялся продавец, а Беса, держась за пердак, приковылял ко мне и попросил подвинуться. Тут же места целая улица, сказал я, отползая. Беса опустил свою задницу на красное пятно, которое я оставил, посидел на нем, как курица на яйце, потом приподнялся, выгреб из-под себя снег, слепил из него комок, откусил, протянул мне и сказал: «В этом снежке перемешалась наша кровь, лизни, и мы станем братьями». Я попробовал, но, кроме пожара в заднице, ничего не почувствовал и швырнул красный ком в водителя.

Клубничное поле

До восьмого класса я не писал сочинений, вернее, пытался, но получал за свои потуги двойки, даже за тупой диктант мне ставили три с минусом. Однако в новой школе я все-таки решил попробовать свои силы в бумаготворчестве на тему «Как я провел лето» – вдруг получится. Признаюсь, я взялся за сочинительство потому, что был влюблен в молодую учительницу по литературе Зару Захаровну и хотел привлечь ее внимание своим интеллектом и начитанностью. И что вы думаете я сделал, хитрожопый каратист? Перед уроком литературы я зашел в школьную библиотеку, набил свою папку книгами, расписался за них, явился в класс, сел на свое место и сорок пять минут не отрываясь смотрел на красавицу педагога. Прозвенел звонок, и все, кроме меня и заполнявшей журнал Зары, покинули душный кабинет. Я выждал несколько минут, встал и медленно, нехотя, побрел к выходу. Возле учительского стола я будто бы невзначай уронил на скрипучий, натертый мастикой паркет свою папку. Захаровна, вскрикнув от ужаса, подскочила, словно увидела змею. Амран, одноклассник, недавно бросил ей под ноги сумку, откуда выполз живой уж и жутко напугал ее. Но из моей-то папки выпали классики: Чехов, Толстой, Лермонтов, Анатоль Франс и Пруст. Зара, увидев книги, вскинула на меня взгляд: ты все это прочитал? Да, сказал я скромно, хотя внутренне ликовал, ибо трюк мой удался. Опустившись на колени, я стал бережно подбирать с пола книги и аккуратно, словно это были яйца, укладывать их обратно в папку, как вдруг почувствовал на своих руках ладони Зары, ее длинные волосы закрыли мне свет. Я схватил учительницу за плечи и стал целовать ее. Она не ударила меня, не оттолкнула, совсем наоборот, ответила, и – о облом! – в дверь начали стучать. Откройте, кричал Амран, я знаю, что вы там, Зара Захаровна, я вас люблю, а тебя, хитрожопый каратист, клянусь, изувечу! Деваться было некуда, пришло время показать, кто в классе король, я поднялся, чтобы достойно встретить противника.

– Дверь открыта, ты не в ту створку ломишься, – сказал я, снимая с себя синий школьный пиджак.

– Ты думаешь, я идиот? – бесновался Амран.

– Нет, ты просто дебил, – я небрежно кинул пиджак на парту и стал засучивать рукава рубашки.

– Я заперла дверь, когда ты собирал книги, – прошептала училка, – хотела заняться с тобой сексом на столе, как в твоем сочинении «Клубничное поле».

– Но Зара Захаровна, в сочинении я написал, что повалил Жанну на клубничные кустики, и мы там только целовались, потом прискакал сторож на лошадке, и нам пришлось удрать.

– О как это заводит, я вся потекла, милый мой Таме.

Зара скинула с себя юбку, залезла на стол и стала стягивать колготки. Амран, слушая наш любовный треп, окончательно съехал с катушек, он дико закричал и, пробив двери кулаками и головой, предстал перед нами как преступник в колодках. Закованный в своей страсти, король заплакал и взмолился о помощи, но училка вытащила из сумки садовые ножницы, подбежала к Амрану и стала отсекать ему пальцы. Потом схватила меня за руку и потащила к черт знает откуда взявшемуся лифту. Створки кабины распахнулись, мы бросились внутрь, Зара нажала на кнопку с числом сто, и мы полетели наверх, как космонавты в ракете. Внезапно я почувствовал, что в лифте один. А где же Захаровна? И тут я заметил в полу большую дыру, в которую, должно быть, провалилась Зара, я схватился за поручень, в ту же секунду днище лифта отвалилось, и мои ноги повисли в пустоте. Я вскрикнул и проснулся. Оказалось, что я заснул над пустой тетрадкой для сочинения с заглавием «Клубничное поле».

2

Вот уже месяц я ломаю голову над сочинением «Как я провел лето». Я и название придумал: «Клубничное поле». Шикарное заглавие, правда? А история, которую хочу рассказать, вообще сумасшедшая, и, если мне удастся изложить мою повесть на должном литературном уровне, то есть без ошибок, с правильно расставленными запятыми, значит, я не зря испортил себе зрение чтением книжек. Я и карате бросил заниматься, хотя приемы, которым научил меня Вахтоша и его младший брат Сулик, очень даже пригодились в драке с Амраном. Конфликт с королем класса назревал давно и совсем не из-за Зары Захаровны, ее, кстати, похитил чувак, с которым она училась в университете, и на свадьбе у них случилась трагедия. Не знаю, право, стоит ли писать об этом страшном событии в моем сочинении, только если рассказ покажется скучным, обещаю впрыснуть в него драму со свадьбы училки.

Короче говоря, в раздевалке перед уроком физкультуры Амран якобы в шутку начал пробовать на мне приемчики бесконтактного карате. В Северной Осетии, куда я переехал вместе с родителями, этот вид спорта официально считался запрещенным. Тем не менее находились фанаты вроде Вахтоши, набиравшие команды из ребят, что хотели научиться красиво драться, не бесплатно, конечно, – чирик с носа в месяц. В новой школе за мной даже закрепилась кличка Каратист из-за драки с Булком. Тогда для устрашения я скинул с себя отвратительные, советского производства ботинки и, приняв стойку «железный всадник», грозно посмотрел в глаза противнику. Того парализовало от страха, и я дал поцеловать ему свою ногу. Он упал на траву, усыпанную желтой перхотью осени, больше от испуга, чем от силы удара тоби-уширо-гери, хотя кто его знает.

В общем, ребята в раздевалке молча следили за нашим бескровным, казалось, поединком, но мало-помалу блоки защиты, которые я ставил, Амран начал пробивать своими длинными мощными руками. Ты что делаешь, прошептал я, зорко следя за движениями соперника. Тот нехорошо улыбнулся, и полы его расстегнутого темно-малинового пиджака яростно задвигалась вправо-влево. Я ушел в глухую защиту и крикнул:

– Перестань, или, мать твою, я сейчас тебя ушатаю!

– Ты кому это говоришь?! – взревел король. – Я тебе сейчас шею сверну, сучонок!

Жаждущие зрелища одноклассники вяло, без энтузиазма принялись разнимать нас. Но Амран с горящими как у тигра глазами оттолкнул их и двинул меня ногой в грудь. Боли я не почувствовал, слегка только пошатнулся и отступил назад, к открытым шкафчикам. И он, болван, решив, что проучил каратиста и что отныне я раб и буду у него на побегушках, расслабился. Вот где ошибаются здоровяки, они не знают, насколько опасны и непредсказуемы маленькие человечки. Я собрал всю свою волю, ненависть и силу в носок, мысленно превратил его в раскаленную булаву, как учил Вахтоша, и нанес сумасшедший удар королю в промежность. Ребята ахнули, Амран, схватившись за мошонку, согнулся и выкатил глаза, но я не дал ему прийти в себя, иначе верзила превратил бы меня в пыль, и стал молотить его по голове кулаками, пока он не свалился.

Девчонки, наблюдавшие за дракой в щель, завизжали и стали звать на помощь учителя физкультуры Аркадия Самсоновича. Больше всех кричала пышка Ната, по слухам, потерявшая девственность еще в раннем возрасте. Говорили, будто красавчик Мята из седьмого класса одно время встречался с ней, и как-то на берегу Терека она разделась перед ним, а тот, увидев ее густые черные заросли под животом, испугался и дал стрекача. Аркадий Самсонович примчался в раздевалку со свистком во рту и, увидев на полу поверженного короля, чуть не проглотил свою пищалку от изумления.

– Кто его так? – спросил он, переводя взгляд с одного рослого ученика на другого. Большие немигающие серо-голубые глаза учителя остановились на мне, растрепанном, с отпечатком ноги на рубашке с отлетевшими верхними пуговками.

Пока учитель физкультуры поднимал с пола свергнутого короля восьмых классов, я развернулся и медленно, давая понять, что мне плевать на любые возможные последствия вплоть до исключения из школы, направился к выходу. Девчонки, столпившиеся у двери, расступились, и я прошел между ними, будто султан мимо своих жен в гареме.

Оказавшись во дворе школы и глотнув свежего воздуха, я почувствовал стеснение в груди – нет, только не при свидетелях! Я забежал за флигель, где у нас обычно проходили уроки французского, упал на прелую листву и зарыдал. Плакать, конечно, удел слабых и девчонок, но я постараюсь объяснить. Дело в том, что в Цхинвале я жил в неблагополучном районе, и ребята постарше с маниакальным упорством стравливали нас, малолеток, словно патриции гладиаторов в Древнем Риме. Дружба между мелкими всегда кончалась дракой. Выпивающие парни призывного возраста и ребята, проведшие в колонии не один год, заметив, что семиклассники А и Б стали держаться вместе, начинали серьезно беспокоиться за свою шкуру. Ведь отныне обидеть одного означало нажить себе врага в лице другого. А и Б уже не побегут в киоск за пивом и сигаретами по щелчку, как бывало прежде, и на пустячную, казалось бы, просьбу украсть арбуз с базара могли наткнуться на дерзкий ответ мальчишек: пошел на… на лохов, что ли, напал, гнойный пидор? Тебе надо, сам и воруй, и не забудь принести долю, иначе затолкаем арбуз тебе в зад! И попробуй тронуть А, Б точно не останется в стороне и вступится за друга, а вдвоем они сила, с которой справиться совсем не просто.

Понятное дело, взрослые начинали плести интриги, чтобы стравить друзей, и, надо признать, у них это неплохо получалось. Сценарий был такой: банда ребят постарше берет в свою компанию А и обращается с ним как с ровней. Уголовники водят подростка с собой на всякие свадьбы, вечеринки, подливают ему за столом хмельное домашнее пиво, поят сладким вином, дают курить дорогие сигареты, катают на угнанной машине, мопеде или мотоцикле. При этом промывают пацану мозги: слушай, да ты крутой, просто сумасшедший, эй, помните, как он прыгнул на спор со скалы, а Б испугался и зассал? Послушай, мы твои друзья, ты всегда можешь рассчитывать на нас, но объясни, чего ради ты водишься с этой сволочью? – Вы про кого? – Про твоего кореша. – Не говорите о нем так, Б мой лучший друг, давайте возьмем его тоже в банду. – Ты серьезно, он же, мать его, стукач, хочешь знать, кто сдал тебя легавым, когда ты побил стекла в окнах Пака? Эй, Жопа, раскрой-ка парню глаза, у тебя же зять в органах работает. Тот подтверждает, и А при встрече с Б смотрит на друга набычившись, а еще через пару дней друзей зовут в сад Общества слепых, где им предстоит биться под крики и улюлюканье ребят всего района. Перед дракой Б стоит под яблоневым деревом и делает вид, что ему плевать на толпу секундантов, дающих А бесплатные жестокие советы: бей первым, старайся попасть в челюсть, не давай ему приблизиться к себе, он, мать его, дзюдоист и знает приемы, давай вперед, мы все за тебя, порви стукача!

– Сами вы суки! – срывается Б и прет на А в надежде поговорить с ним. – Братишка, тебя тупо развели! Неужели ты поднимешь руку на лучшего друга? Эти гниды пришли сначала ко мне и говорили про тебя всякое дерьмо, но я послал их на…

Но на Б, будто пращи, летят кулаки А, он останавливается, проглатывает слова вместе с кровавой слюной и начинает бить сам.

Лично я передрался со всеми своими ровесниками в районе и, понимая, какую гнусную игру ведут взрослые по отношению к малолеткам, стал махаться и с ними. В итоге у меня не осталось друзей, я тайком выбирался из района и бродил по городу один.

Предки тоже устали от постоянных скандалов с тетей Лубой, жить с ней под одной крышей стало совсем невмоготу, особенно после того, как она напала на отца и надавала ему по голове туфлей с нехилым каблуком с железной набойкой. Короче говоря, родители решили переехать в Северную Осетию и продали нашу половину дома какой-то дальней родственнице. На радостях я напился вина, зарядил самодельную пушку и пошел искать главаря всей этой гнусной шайки. Я хотел подкрасться к нему как можно ближе, окликнуть и, когда он обернется, выстрелить и разнести его широкую грудь к чертям собачьим. Но он, заметив меня с пистолетом, побежал вверх по улице, я остановился, прицелился, пальнул – и пушка взорвалась у меня прямо в руке.

Я отложил ручку, погладил шрам на запястье, которым ужасно гордился, сполз со стула на пол и, приняв упор лежа, отжался на кулаках сто раз. Перевел дух и сделал еще пятьдесят отжиманий – через неделю мне опять на соревнования по дзюдо. На прошлом лично-командном первенстве у меня был перевес в один килограмм, и Авет, мой тренер, посоветовал мне сходить в баню и хорошенько пропариться. Я договорился с жирдяем Певцовым, которому тоже нужно было скинуть несколько кило, и мы вместе пошли в баню возле ЦУМа. В парилке я забрался на верхний полок, просидел полчаса, но поту из меня вышло не больше, чем из курицы. Певцову стало плохо, у него были какие-то проблемы с сердцем, и он слинял, оставив меня вдвоем с бритоголовым дедушкой, проявившим к моей борцовской фигуре нездоровое любопытство. Кроме нас двоих, в этой огромной бане совсем никого не осталось. Я вышел из парилки, нырнул в бассейн с прохладной водой, поплавал в свое удовольствие и, выбираясь на бортик, опять почувствовал на себе взгляд старикана. Я зашел в парилку – он за мной, я в бассейн – и он в бассейн, и так много раз.

Я вспомнил, какая слава была у этой бани, но как-то не ожидал встретиться один на один с живым пидором. Ведь я приходил мыться сюда с отцом, еще когда мы только приехали в Орджоникидзе. В тысячный раз я влез на весы посмотреть на результат: сорок пять килограммов, а нужно было сорок четыре – никакого эффекта от треклятой парилки, только вызвал стояк у старого извращенца. Я оглянулся и опять поймал на себе взгляд бритоголового, он стоял на борту бассейна и пялился на меня. Пришлось сделать йоко-тоби-гери (боковой удар ногой в прыжке), и он упал в бассейн…

Я перечитал свои записи и увидел, что ни на шаг не приблизился к клубничному полю. Ну ничего, завтра дам почитать старшей сестре и попрошу ее расставить правильно знаки препинания. Она девушка умная, учится в университете, но, блин, ходит в мини-юбке и ужасно расстраивает меня своей шлюховатой внешностью.

Представляю, какими глазами на нее смотрят однокурсники да и просто парни на улице, по которой прет полуголая девица! И ведь какой-нибудь тупой пэтэушник увяжется за ней, возможно, даже захочет проводить до дома. В Цхинвале она считалась красавицей, и парни ходили за ней табунами. Не знаю, что они такого нашли в ней, я бы от такой держался подальше, только и слышишь от нее: не трогай мою книгу, ты мешаешь учить английский, опять копался в моей сумке, получай, недоносок, мама, уйми этого придурка и т.д. Впрочем, по себе знаю, что любовь слепа, и чтобы открыть чуваку глаза, надо как следует дать в морду, можно нунчаками или обрезком трубы по башке до сотрясения мозга. К счастью, до этого никогда не доходило. Ухажеры сестры были какие-то хлипкие и пугливые, хотя, вполне возможно, у них тоже имелись сестры, и они могли представить себя на моем месте. Короче говоря, я легко обращал влюбленных в бегство, пока однажды не напоролся на настоящего быка. По-хорошему этот скот не понял, сестра, как обычно, заплакала и побежала домой ябедничать маме, а бычара, вместо того чтобы плюнуть и смыться, поманил меня пальцем. Ну я и кинулся на него с трубой, однако ухажер выбил железяку из моих рук, схватил меня и перекинул через забор в сад к соседям, прямо в зубы белому кобелю, который при одном моем виде сходил с ума – рвал цепь, если был на привязи, и пытался укусить.

Пес загнал меня на черешню, на верхотуре которой я перевел дух и, увидев перед собой гирлянды спелых ягод, стал обжираться, а косточки кидать в белого кобеля. Тот от злости зашелся в лае, на шум из дома вышел хозяин и, завидев меня на дереве, побежал за ружьем. Я не стал ждать, пока он пальнет в меня солью, и, перепрыгивая с ветки на ветку, ломая их и калечась сам, удрал. Позже я застрелил белого кобеля из самодельного пистолета, об этом я уже писал в сочинении на тему «Наши четвероногие друзья».

Нет, никому не буду показывать свою работу, тем более Заре Захаровне. Она вчера пришла на урок в первый раз после своей свадьбы, одетая во все черное, и вдруг, расплакавшись, выбежала из класса. На свадьбе ее подвыпивший брат обратился к какому-то молчаливому типу: дружище, веселись и пей, ты же на свадьбе, а не на похоронах. Тот, говорят, как-то странно посмотрел на него, усмехнулся и продолжал ковыряться вилкой в своей тарелке. А чуть позже молчаливый тип подошел сзади к брату Зары, схватил за волосы и перерезал ему глотку.

«Прогулки» по Душанбе

Летом я решительно не хотел оставаться в Душанбе. До начала учебного года оставалось целых два месяца, так не лучше ли провести каникулы на родине с друзьями детства, ужасно соскучился по ним, особенно по Бесе. Недавно получил от него письмо, ношу его в кармане и, когда бывает хреново, перечитываю:

«Здорово, брат! Не пишешь, не звонишь, пропал, словно дерьмо мамонта. Совсем забыл Цхинвал. А я в прошлом году с теткой в Батуми махнул. Представь: на пляже море классных телок, и на каждой бикини. И они гудят вокруг словно пчелы, так и норовят усесться на тебя и ужалить в сердце. Но рядом с теткой познакомиться с кем-то было не вариант. Она же совсем не дружит с головой, я боялся смотреть по сторонам, хотя мне уже семнадцать. Тетка плевалась и твердила, что девки нынче совсем потеряли стыд, оголились, прямо как шлюхи, а сама выставила свою старую обвисшую задницу напоказ. Чтоб еще раз с ней поехать на море, да никогда в жизни!

Короче, в дом, где мы снимали комнату, приехали две телки из Москвы, и хозяин-армянин заселил их в самую лучшую комнату, так называемую «царскую палату». Вечером я вышел во дворик посидеть на лавочке, а ее уже заняли московские барышни, сидят и курят, и это было так красиво, что мне захотелось их нарисовать. Они подвинулись и стали расспрашивать меня, откуда я родом, чем занимаюсь. Я сказал им, что учусь в художественном училище в Цхинвале, где, собственно, и родился. Так и познакомились: девчонку помоложе и поблондинистей звали Юлей, а ее товаристую подружку Раечкой. Юля, услышав, что я художник, предложила после ужина сходить с ними на дискотеку. Я обрадовался и обещал ей станцевать настоящий брейк. Вечером втроем мы пошли на дискотеку, и на медляках я целовал и мял Юлю, и скажу тебе, старик, что тело у нее округлое и упругое, она шепнула мне, что занимается фигурным катанием. Раечка тоже не скучала, к ней подвалил какой-то местный тип в новых, еще не протертых «Вранглерах», они танцевали, сосались и потом куда-то пропали. А мы с Юлей двинули к пляжу, и там на мокром песке я порвал ей целку.

Старик, я не мог без Юли, с ума по ней сходил, я влюбился впервые по-настоящему. У меня был адрес, и зимой, под Новый год, я приехал в Москву. Юля офигела, когда увидела меня на пороге, но потом все-таки пригласила войти. А я с собой привез домашнего вина. Предки ее свалили в театр, ну мы не стали тратить время, выпили за встречу и сразу же занялись любовью. Потом явились родители Юли, и знаешь, у меня челюсть отвисла: Раечка оказалась не подружкой Юли, а ее родной матерью. В общем, Юля этим летом приедет в Цхинвал со своей «подружкой», так что ты гони сюда. Махнем куда-нибудь в горы и офигенно проведем время. Про Раечку скажу, что она прекрасная дама, хоть ей и за сорок. Ты в нее влюбишься, отвечаю за базар. Я серьезно, чтоб мне сдохнуть. Я-то знаю твой вкус, попа у Раечки необъятная, груди во, так что останешься доволен. Для информации: Раечка хоть и замужем, но трахается с кем захочет, они с супругом в свободных отношениях, врубаешься? То есть сама по себе. Да, привези денег, я после Москвы совсем обнищал. Беса».

А мне надоело драться с местными. Не знаю, почему они все время кидаются на меня, чем я отличаюсь от остальных? То ли волосы мои кудрявые раздражают этих подонков, то ли клевая одежда, в которой щеголяю на улице? Теперь, когда отец нашел офигенную работу – плетет в кооперативном цехе проволочную сетку для оград – и привозит домой баблосы пачками, я клянчу у него деньги на шмотки. Правда, раскошеливается он без особого энтузиазма, бывает, и зажимает, но это, конечно, зря.

– Знаешь что, зарабатывай-ка сам, – говорит он, растянувшись в трусах до колен на диване перед телевизором. – Ты уже не маленький, тебе уже восемнадцать…

– Ты серьезно не хочешь дать мне денег? – спрашиваю я с дрожью в голосе. – Я ведь не на шмотки прошу, а на поездку домой, на родину…

– Включи-ка лучше телевизор, утром потолкуем.

Зачем тянуть до утра, думаю я и вдруг изо всех сил бью кулаком по кривой толстой стене из глины. Кожа на костяшках рвется к чертям, она, кстати, не заживает у меня второй год, и я ору в исступлении:

– Зачем ты привез меня сюда?! Кто тебя просил об этом, мать твою?!

Сейчас я могу материться при родителях курить, бухать – одним словом, вести себя, как взрослый. Притащил бы домой свою девушку, но эта дрянь не хочет за меня замуж. Она таджичка и может выйти только за мусульманина. Ну ничего, придет и мне повестка из военкомата. О, тогда я запишусь добровольцем в Афганистан и буду биться как тигр, и в конце концов какой-нибудь грязный обкуренный дух всадит в меня пулю. И все командование соберется у моего остывающего на горячем песке тела, а вокруг в чалмах и халатах валяются духи, которых я порешил из своего автомата. И самый главный, ну там генерал какой-нибудь, снимет с себя Звезду Героя и собственноручно привинтит к моей пробитой пулей груди. Потом меня поднимут на носилках, как Гамлета, датского принца, и понесут к вертушке. Ну а деньги на поездку предки пусть потратят на мои поминки.

Отец поднимается с дивана, я спиной чувствую, что он напуган, как будто в первый раз видит меня таким. Мама говорит, что он сделал меня пьяным, потому, мол, я такой психованный. Наивная женщина, со мной все в порядке, просто ужасно хочу поехать на родину, а для этого нужны деньги. Вот и приходится изображать из себя психа, чтоб получить от предков триста рублей.

Отец не знает, как меня успокоить, и начинает мямлить, что хотел как лучше, то да се, мол, на родине плохо с продуктами, а здесь, в Душанбе, всего навалом, и это правда…

В Цхинвале мы пухли от голода, ничего нельзя было купить, даже если у тебя водились деньги. Консервы и те исчезли с прилавков. За молоком и мацони я шел засветло и торчал в очереди часами. Бывало, мне не доставалось, и я возвращался домой злой с пустыми бутылками. Однажды сосед наш, хромой Чиро, заколол козу и стал жарить шашлык. От запаха мяса у меня поехала крыша, я выл и метался по комнате, закапав пол слюной и слезами. Мать следила за мной со страхом, прижимая к груди младшего брата, должно быть, боялась, что я зарежу его и съем, хотя ни о чем таком я не помышлял. Но, видно, во взгляде обезумевшего от голода подростка сверкали и людоедские искры. В общем, кончилось тем, что бедная моя матушка с братишкой пошла к хромому Чиро просить продать нам немного мяса. Тот, конечно, вошел в положение, денег, спасибо, не взял, и передал ей через ограду шмат козлятины. Мама вернулась домой, ликуя, и хотела наварить мясного бульона, чтобы хватило надолго, но я на нее так взглянул, что она сразу же зажарила подачку на сковородке, которую я потом вычистил хлебом, как наждачной бумагой, и она заблестела, как новая.

– Ты понимаешь, что здесь, в Душанбе, для меня все чужое, враждебное, просто другая планета! – продолжаю орать я на отца. – Вам с мамой легко, вы пожилые, вас пальцем никто не тронет, а меня каждый норовит унизить, обидеть, побить или снять кроссовки!

После такого представления папаша, по идее, должен открыть тайничок с деньгами, но меня уже не остановить, с кулака течет кровь. И если мать не на дежурстве в больнице Кара-Боло, где, по ее словам, раненые солдаты из Афганистана откидываются пачками, она, как опытная медсестра, попытается сделать мне перевязку. Обычно я не даюсь и продолжаю долбить стену. А сейчас мне пришла мысль вскрыть себе вены кнопочным ножом, стыренным у зятя, но маму позвали к умирающему соседу, она колет ему промедол, и, пока вернется, я истеку кровью.

Жесть, сколько всего со мной произошло тут, в Душанбе, столько довелось испытать! Во-первых, мне пришлось бросить заниматься дзюдо. А ведь я отличный борец. На родине в личных и командных первенствах я всегда занимал первые места, и мне прочили великое будущее. Впрочем, не знаю, хотя при моем усердии – забросил школу и тренировался дважды в день – я стал бы минимум чемпионом Европы. Но родителям было плевать на мою спортивную карьеру, они взяли и привезли меня сюда, как будто я животное какое. Я немного повыл, сбросил в весе, потом смирился и стал искать секцию дзюдо.

Сосед Хабиб подсказал, куда идти, и даже написал адрес на клочке обоев. Кстати, жена его, Елена, приставала ко мне, ввалилась к нам бухая, сказала, что поссорилась с мужем, и поцеловала меня, укусив при этом губу. Больно было и в то же время приятно, я сжал ее упругий зад своими цепкими пальцами дзюдоиста. На ней были пестрые атласные шаровары, в каких обычно щеголяют чернобровые таджички, и мне захотелось стянуть их с Елены и завалить ее на топчан под навесом, благо никого не было дома. Но тут явилась сестра Хабиба, Фатьма, точь-в-точь в таких же соблазнительных штанах, только она была черная, а Елена – яркая блондинка. Фатьма схватила невестку за руку и потащила куколку к калитке, и та, уходя, шепнула: приходи в общий туалет улицы, буду тебя там ждать.

Я закрыл за ними дверь, забрался на сколоченный отцом топчан под навесом и стал размышлять. Подрочив, я решил не ходить в общественный сортир – грязно, дерьма внутри по самые брови, еще провалишься к чертям в позорную яму, да и неохота уже. Я взглянул на свою липкую ладонь убедиться, что на ней нет растительности. На родине в зал, где я занимался дзюдо, приходил чемпион, на которого все смотрели как на бога, и однажды после тренировки он собрал нас, мелкоту нетитулованную, и сказал: знаете, как узнать онаниста? Среди нас, спортсменов, считалось, что мастурбировать плохо, лучше уж трахнуться с трипперной телкой. Нет, говорим, и наперебой стараемся выказать свое презрение ушлепкам, тратящим свое семя так позорно и попусту.

– Эй, потише, – говорит чемпион. Мы смолкаем и благоговейно смотрим ему в рот. – Вы, я как погляжу, серьезно хотите чего-то достичь, и это хорошо, но я вам вот что скажу: у того, кто дрочит, на ладонях вырастают волосы.

И каждый из нас украдкой взглянул на свои руки. Он заметил это, от его орлиного взгляда ничего не скроешь, и засмеялся:

– Ну что, попались, онанисты?

Уличенные в позорнейшем деянии, мы опустили головы, но один из наших не растерялся и спросил чемпиона:

– Ну а у тебя почему волосы на ладонях? Я давно хотел спросить.

Чемпион испуганно посмотрел на свои руки, и зал с высоченным потолком наполнился смехом. Но он не разозлился, с чувством юмора у него все в порядке, он вообще красавчик, кидает соперников на иппон, реже на ваза-ари.

Бред собачий, я про волосы на руке, но после мастурбации внимательно осматриваю правую и решаю, что лучше тратить энергию на тренировках и соревнованиях. А когда выиграю чемпионат мира, вот тогда уже ни в чем себе отказывать не буду. Впрочем, до этого далеко, и тонны пота надо пролить, прежде чем достичь своей цели. И эта мысль подняла меня с топчана и погнала в город.

Записка, которую черкнул Хабиб на клочке обоев, привела меня к небольшому уютному залу, где вместо ковра был настоящий татами. Я дико обрадовался, потому что на родине схватки проводились на обычном борцовском ковре, потертом и залатанном, а он не очень-то соответствует занятиям дзюдо. У нас ведь все очень тонко, чуть ли не шахматная игра, черт подери. Каждый шаг твой должен быть продуман, выходишь на поединок и стараешься внушить противнику, что ты тряпка, размазня, чуть ли не спишь на ходу, хотя внутри весь собран, напружинен, приемы отточены до автоматизма, обманные движения тоже. И вот судья говорит «хаджиме», и если борются технари, то любо-дорого смотреть на схватку. Хуже, когда рубятся быки – так мы, профессионалы, зовем физически сильных и неповоротливых ребят, – подохнуть можно от тоски, глядя на них, им бы на вольную борьбу податься или штангу.

Тренера в этом симпатичном с зеркалами на стенах зале все звали моалимом, я поговорил с ним, и он, узнав, откуда я, заулыбался.

– Осетины – прекрасные борцы, – сказал он и предложил мне сделать разминку вместе с командой.

– Но у меня нет с собой формы, – сказал я печально моалиму.

– А где она?

– Мое кимоно родители запихнули в контейнер вместе с остальными вещами, не знаю, когда прибудет.

– Ничего страшного, в раздевалке есть новое, переоденься, если есть желание.

– О да, спасибо, моалим, как Вас по отчеству?

– Зови меня «моалим», по-нашему это «учитель».

Я впервые кувыркался на татами, восхитительное ощущение – жестко и пружинисто, разогрел мышцы, и после отработки моалим устроил схватки. Я боролся с каким-то Фахреддином, оказавшимся со мной в одной весовой категории. Мне уже успели шепнуть, что он очень сильный дзюдоист – порвал всех на чемпионате республики и через пару недель поедет в Москву на всесоюзный турнир. Моалим, судивший поединок, ребром ладони рассек воздух: хаджиме! Я вышел к центру татами с таким видом, будто меня только что разбудили и меньше всего хочу бороться. Я поклонился Фахреддину, он мне, мы сошлись в схватке, и должен сказать, что более слабого противника я в жизни не видел. Как же он стал чемпионом республики? Или он не в форме? Может, здесь все такие слабые? Но парень был здоров, злился, как черт, и пытался кинуть меня через бедро с захватом за пояс, но как-то очень неумело. Я уже и поддавался ему, но он даже коку не смог у меня выиграть – мешок, одним словом.

После схватки Фахреддин забился в угол и плакал, зато моалим был в восторге от моего умения кидать на иппон. Он прискакал в раздевалку, где я снимал кимоно, и сказал, что я могу оставить форму себе.

– Спасибо, моалим, но у меня уже есть настоящее, венгерское, правда, получу его нескоро.

– Лишнее не помешает, Тамерлан, – улыбнулся он. – Хорошее у тебя имя, царское, ты завоеватель, и я вижу в тебе чемпиона.

Я снова поблагодарил моалима и скромно опустил голову, хотя в душе ликовал.

– Слушай меня внимательно, Тамерлан, если ты останешься в моей команде, я назначу тебе зарплату восемьдесят рублей в месяц. Мало? Еще добавлю двадцатку, не перебивай, будешь ездить на все соревнования, которые в стране и за рубежом. Кстати, через две недели в Москве состоится всесоюзный турнир, и вместо Фахреддина махнешь туда ты.

Домой я прилетел на чемпионских крыльях и весь оставшийся вечер отжимался у топчана, на котором после валялся, мечтая о поездке в Москву. У меня на родине был соперник, который хоть и проигрывал мне в отборе на чемпионаты, но все равно ездил на соревнования, потому что был любимчиком тренера. Но, говоря по чести, я просто ревновал его к мастеру, ведь внимание учителя дорогого стоит. И вот теперь мы встретимся в Москве с этим фаворитом, и я порву его к чертям, докажу тренеру, что я лучший, и после такого триумфа попрошу забрать меня обратно на родину. Уж я постараюсь произвести впечатление, зрители будут визжать от восторга.

Я продолжал тренироваться, Фахреддина я использовал вместо манекена, и он летал по всему залу, жалости к нему я уже не питал и вытирал им татами. Моалиму, наверное, тоже было приятно, что у него появился такой талантливый ученик, как я, и через пару дней он должен был выдать мне деньги на билет в Москву. Последняя тренировка перед вылетом в столицу была в пятницу, и я шел быстрым шагом, чтобы не опоздать. На углу я заметил толпу парней в тюбетейках, они о чем-то говорили, но, увидев меня, притихли. В груди застучало, пот выступил на лбу и начал стекать в глазные впадины, я оглянулся, соображая, в какую сторону бежать. Парни в тюбетейках все равно погнались бы за мной и, конечно, отстали бы, потому что я был в прекрасной физической форме, и это-то было обиднее всего. Я чувствовал, что моей блестящей спортивной карьере пришел конец, впрочем, это лучше, чем оказаться под ногами этих ублюдков. Один на один они не дерутся, я убедился в этом на второй же день после нашего прибытия в Душанбе.

Отец повел меня и братишку в парк прогуляться, купил нам мороженое, и мы, усевшись на лавочке в тени чинары, наслаждались эскимо на палочке. Вдруг послышались гиканье, свист, как будто шла охота на зверя, только вместо дичи я увидел бегущего в нашу сторону парня. За ним гналась толпа местных в тюбетейках. На другой стороне дороги стояли милиционеры, жрали мороженое и делали вид, будто ничего не происходит, хотя парень ломанулся в их сторону. Поняв, что от блюстителей порядка помощи не будет, он хотел юркнуть в кусты за нашей скамейкой, но оттуда выскочили еще несколько ребят в тюбетейках и чапанах. Один из них поставил подножку беглецу, и тот растянулся перед нами, сразу вскочил, но тут подоспела основная толпа преследователей и смяла его.

Мне еще никогда не доводилось видеть, как толпа расправляется с человеком. У нас тоже бывали потасовки, как же на Кавказе без этого, но всегда по справедливости: один на один или два на два, смотря как договорятся соперники перед дракой. А тут сто на одного и бьют ногами по голове с такой яростью, как будто хотят отделить ему башку от туловища. Меня тошнило от ужаса, я взглянул на отца, он тоже был в шоке и сидел как пригвожденный. Я привлек к себе братишку, обнял его, чтоб он не видел эту жуткую картину.

Милиция вмешалась слишком поздно, им бы подуть в свои вонючие обслюнявленные свистки раньше, и тогда, может, обошлось бы. Они ведь все видели, но задудели, когда дело было сделано. Толпа отхлынула от парня, а он хрипел и дергался в агонии, голова у него раздулась и была какой-то неправильной формы. Отец встал и сказал, что пора идти. Я взял за руку младшего брата и на трясущихся ногах побрел к выходу. Брат просил папу купить ему еще мороженого, но тот его не слышал, он курил и о чем-то думал, наверное, жалел, что завез свою семью в край, населенный злобными существами. Перед тем как покинуть парк, я оглянулся и увидел, что избитый парень стих и над ним стояли легавые. Позднее я сам улепетывал от местных в тюбетейках, которые пытались снять с меня джинсы или кроссовки. А сейчас они отнимали мою великую мечту стать чемпионом, уж я бы получил в столице золотую медаль в честных, ярких, запоминающихся схватках. Фахреддин тоже был в этой гнусной толпе местных, преградивших мне путь к славе. Он отделился от них, приблизился ко мне и произнес:

– Больше не приходи на тренировки, в Москву поеду я, а ты вали в свою Осетию.

– Но почему? – прошелестел я, будто во рту у меня вместо языка гнил в горькой слюне осенний лист.

– Эй! – крикнул один из парней, размахивая уродским таджикским ножом. Кстати, нож у них называется «корд», а по-осетински – «кард», вроде бы родственные языки, но сколько ненависти исходило от местных, сколько агрессии. – Еще раз попадешься мне на глаза, и я кишки тебе выпущу, клянусь Аллахом!

– Заткнись, – обернулся к нему Фахреддин. – Короче, Тамерлан, еще раз появишься в зале, – соперник мой оглянулся на толпу подонков, – тогда пеняй на себя…

Парни в тюбетейках все грозились меня убить, если еще раз появлюсь в их районе, потом ушли, а я стоял над своей растоптанной мечтой и плакал, как тогда Фахреддин в углу зала.

Школу свою я тоже ненавидел, и ходить на уроки было для меня сущей пыткой, потому что, как только я переступал порог класса, у меня пропадал дар речи. Не знаю, в чем было дело, но мне будто рот кто скотчем залеплял. Я сидел один за партой, как чумной, и отказывался выходить к доске. Учителя махнули на меня рукой, и если кто-то из них бывал не в духе, то ставил двойку или выгонял к чертям. Тогда я вообще забивал на занятия, бежал на остановку, прыгал в троллейбус и ехал на железнодорожный вокзал – смотреть, как прибывают и убывают поезда.

Завуч вызвала в школу маму и посоветовала ей отдать меня в интернат для умственно отсталых.

– Пожалуйста, на говорите так, – просила мать. – Он же рядом стоит и слышит.

– Да пусть слушает, он кретин, понимаете?

– Что вы сказали?

– В нашей образцовой школе таким идиотам, как ваш сын, нет места, так что забирайте своего больного ребенка!

– Как вам не стыдно так говорить! У вас детей нет или вы дура набитая?

Они начали кричать друг на друга в коридоре школы, а я стоял, улыбался, но внутри рыдал и хотел, чтоб меня оставили в покое, а еще лучше – отправили на родину. Пусть родители остаются здесь, если им нравится, а я буду жить в Цхинвале у тети Лубы, она одинокая старая дева и не откажется от меня. Или поеду к сестре, она недавно вышла замуж за богатого, им ничего не будет стоить содержать меня. И я снова пойду на дзюдо – продолжу свою спортивную карьеру.

– Да вы посмотрите на него! – кричала завуч, показывая на меня журналом. – Он даже разговаривать не может!

– Таме, – мама привлекла меня к себе, и мои кудри сделались мокрыми и солеными. – Скажи что-нибудь, не молчи только! Ты же всего «Евгения Онегина» наизусть знаешь, ну прочти ей с выражением: «Однажды русский генерал из гор к Тифлису проезжал…» Дальше сам, сынок, ну давай, не позорься!

– Пусть он прочтет из книги хоть один куплет, – злорадствовала завуч. – И я выдам ему красный диплом об окончании школы.

– Ну детка, я же рядом, никого не бойся, – мама нарочно перешла на осетинский, и завуч подозрительно прислушивалась к ее речам. – Давай, покажи этой толстой шлюхе, какой ты умный и начитанный!

– М-м-м, – пытался отлепить я скотч от губ, но не мог и только потел от усилия. – М-м-м…

Но больше всего я не любил, когда родители посылали меня встречать младшего брата из школы. Он учился во вторую смену, возвращался поздно, и предки боялись, что его обидят. Так со мной ему было в миллион раз опасней, потому что парни в тюбетейках сразу же кидались на меня, чтобы раздеть-разуть. Как-то я выклянчил у отца сто рублей, мы с мамой сгоняли на толкучку и купили там модные кроссовки – «московский адидас». Я пошел в них в школу, но на обратной дороге несколько местных малолеток пытались разуть меня. Я дал одному из мальцов пинка под зад, и тут из кустов выскочили парни в тюбетейках, но я уже был опытный и знал, что делать. Первому, кто ко мне приблизился, я нанес три сокрушительных удара в морду и сделал ноги. На родине я немного занимался боксом, и тренер сказал, что я обладаю нокаутирующим ударом, он обещал вывести меня в чемпионы, если буду серьезно заниматься. Но я не остался у него, потому что был помешан на дзюдо. Парни в тюбетейках погнались за мной, но я легко ушел от этих обкуренных ушлепков. Одному легче удирать, но младший брат – серьезная обуза в таких делах. Я пытался объяснить это родителям, но разве им втолкуешь? Они знать ничего не желали и чуть ли не силком выгоняли меня из дома встречать братишку.

Район, где мы жили, зовется Горбаня, это частный сектор, он весь вылеплен из глины и больше напоминает кишлак. Улочки здесь узенькие, по бокам вырыты арыки, и надо быть очень осторожным, чтобы не наткнуться на парней в тюбетейках. У меня чутье уже было, как у зверя, я чувствовал на расстоянии охотников на иноверцев и выжидал, когда они свалят, либо сворачивал на более пустынную улочку. Братишку я обычно ждал на троллейбусной остановке, и он прибегал туда румяный с ранцем за спиной. Я брал его за руку и возвращался с ним домой, выбирая пути побезлюднее.

Как-то раз мы пошли по улице, где обычно собирались игравшие в нарды седобородые старцы. Я думал, что рядом со старшими молодежь будет вести себя прилично и мы спокойно доберемся до дома, да не тут-то было. На топчане в тени дерева сидели, поджав под себя ноги, несколько долгожителей и пили чай. Возле них околачивался бача примерно моих лет. Я поздоровался с мудрецами, они посмотрели на нас, и один из них поманил бачу и что-то сказал ему на ухо. Тот кивнул, с улыбкой подбежал к нам и, не говоря ни слова, дал мне в пятак. Боли я не почувствовал, такая во мне вспыхнула злоба. Я наклонился к братишке, причем получил еще пинка под зад, и сказал ему: ты не заблудишься, дорогу помнишь? Помню, ответил братишка со страхом, а ты? За меня не бойся, а ты беги домой, нигде не останавливайся, понял? У него только пятки засверкали, а я повернулся к этому подонку и стал его бить. Он был хилый и сразу же вырубился. Старцы, увидев валявшегося в арыке бачу, стали орать и размахивать палками, появились женщины и завизжали как резаные, а я подошел к топчану и перевернул его вместе с этими старыми уродами. И сразу дернул, по дороге сбив пожилую толстую таджичку с белым халатом на голове. Я ввалился во дворик дома, где мы жили, и увидел отца с топором – похоже, он собрался мне на помощь. Я отдышался и попросил его не делать глупостей.

– Ну не могу же я сидеть сложа руки! – сказал он, но как-то нерешительно. Папаша хоть и был огромный и обладал невероятной силой, но после того убийства в парке я перестал его уважать. Он, черт подери, мог бы вмешаться, а не смотреть, как толпа ублюдков колошматит парня.

– Ты хочешь кого-то зарубить? – спросил я отца иронично.

– Того, кто тебя обидел.

– Тогда ты сядешь в тюрьму, а кому это надо? – я манипулировал им. – У тебя теперь хорошая работа, ты помогаешь всем, лучше дай мне денежку, чтоб я смог поехать на родину, кстати, передам от вас подарки зятю и сестре.

– Ладно, езжай. Сколько тебе нужно? – отец положил топор и пошел в дом за баблом.

Я уехал к тете Лубе, но не поладил с ней, она придиралась ко мне по пустякам, страсть как мы ругались, чуть ли не дрались, так что пришлось вернуться обратно в Душанбе к родителям. А сейчас, хоть я и отбил себе кулаки об стену, отец решил не давать мне денег на поездку, он встал с дивана и вышел во двор покурить. Я прошмыгнул мимо него, открыл калитку, но, прежде чем хлопнуть дверью, бросил: «Хоть тело мое похороните в Цхинвале». Я решительно направился туда, где обычно собиралась местная шпана. Отец звал меня, кричал, чтоб я вернулся, мол, дам бабла, только не делай глупостей! Но было уже поздно: парни в тюбетейках преградили мне путь, и я, вместо того чтоб улепетывать, как раньше, вынул из кармана нож, нажал на кнопку, и длинное, похожее на пику лезвие с характерным щелчком выскочило из рукоятки. Я так устал бегать и прятаться от этих сволочей, что шел на них, надеясь заколоть как можно больше ублюдков, а там будь что будет. И вдруг парни в тюбетейках дрогнули и побежали, я остановился, не понимая, в чем дело: неужели они испугались жалкой пики?

– Вашу мать! – услышал я чей-то страшный голос. – Только троньте его, я вас всех изрублю!

Я оглянулся и увидел огромного волосатого мужчину с топором, в котором едва узнал отца – до того он был разъярен. Из одежды на нем были только трусы до колен, он бежал ко мне на помощь, и, судя по его виду, это была не пустая угроза…

Армейский друг

…В армии со мной служил Белан Г., ингуш по национальности. Когда он явился в нашу часть, я насторожился и приготовился к нападению, ведь ингуш – значит мой кровный враг. Поэтому я стырил у дневального его штык-нож, сунул под брючный ремень, а сверху приспустил гимнастерку. Но при встрече Белан, вместо того чтобы броситься и придушить меня как крысенка, обнял и, крепко прижав к груди, предложил держаться вместе. Недоверчивый по натуре, я думал, что он навредит мне при первом же удобном случае, однако ошибся: как только Белану пришла посылка, он взял меня за плечо, отвел подальше от голодных солдатских глаз, вскрыл ящик и все вкусное, что там находилось, разделил поровну. Служили мы в Тбилиси, на горе Махата, и с нами тянули солдатскую лямку много местных грузин, и они дивились нашей дружбе, а один так даже громко сказал: уау, Симон, я думал, вы глотки друг другу перережете, а вы будто братья родные, ничего не понимаю…

Мой новый товарищ был человеком неразговорчивым и вместо пустой болтовни в свободное от службы время предпочитал заниматься физкультурой. Бывало, спустимся на спортплощадку, он прыг на турник и крутится на нем как оголтелый. Глядя на его выкрутасы, я решил, что Белан на гражданке занимался акробатикой, но интуиция подвела меня. Оказывается, он брал уроки карате у Вахтанга, которого я знал, а с его младшим братом Суликом, невероятно худым типом, дружил! Я очень удивился, когда Белан сказал мне об этом, даже вскрикнул, как будто сел голым задом на лягушку и раздавил. Я ведь сам имел разряд по дзюдо, и в нашей команде водились каратисты, тот же Вахтанг со своим братишкой Суликом, например, плюс еще несколько субчиков, над которыми ребята открыто потешались, потому что они всегда проигрывали схватки. Я немного разочаровался в Белане, но виду, конечно, не подал, быстренько отпросился у старшины домой на недельку, пока он был добренький (день побывки дома стоил десять рублей), чтоб повидаться со своей девушкой, по которой отчаянно скучал. На попутке я добрался до автовокзала Дидубе, там влез в пустой красный автобус, следовавший по маршруту Тбилиси—Цхинвал, устроился поудобней на кресле и всю дорогу представлял нашу встречу. Матильда сначала, конечно, удивится, ведь она только проводила меня в армию, приготовилась ждать два года, а я уже тут, прямо как снег на голову.

У въезда в Цхинвал я откинул занавеску и смотрел сквозь деревья вдоль дороги на поле, где мы обычно встречались с Матильдой, и от изумления моргала мои прилипли к окну. Нет, этого не может быть: Матильду прижимал к стволу алычи какой-то парень и целовал! Я отодрал глаза от стекла, вскочил со своего места и кинулся к водителю попросить остановить автобус, но тот сказал, что здесь нельзя: видишь пост ГАИ, оштрафуют.

Не надо было мне приезжать сюда, в этот ад. Страдая от невыносимых мук, я преследовал Матильду и устраивал сцены ревности, даже пытался ее задушить, но она люто кусалась и царапалась…

За день до отъезда я подкараулил Матильду, чтоб помириться, но она наотрез отказалась быть моей девушкой и вернула толстое обручальное кольцо из червонного золота – тетка на смертном одре подарила. Я, конечно, больше рассчитывал на квартиру, но она совсем обезумела от болей – у нее был рак – и отписала двушку моей троюродной племяннице, коловшей ей наркотики.

Вернулся обратно в часть я с разбитым сердцем, осетинскими пирогами, аракой и стихами, написанными по дороге:

Вот и распяли мы с тобой любовь,

и я, смочив ей губы горькими слезами,

присел на камень, ноги обхватив руками.

Любимая, я ждал тебя, но ты

с солдатами играла в кости,

пока не обыграла всех.

Затем ты подошла к кресту с измученной любовью

и грудь пронзила ей копьем.

Тогда я встал и медленно с горы спустился,

и камни, что швыряла ты мне вслед,

летели мимо…

Старшине я вместо денег отдал обручальное кольцо, тот, не ожидавший такого шикарного подарка, просиял и наполнил светом мрачную тесную, как окоп, каптерку. На волне позитива я стал наворачивать прапорщику, дескать, тетка оставила мне в наследство полкило золота, и в следующий раз я привезу цепочку, браслет или ожерелье. Старшина совсем расчувствовался и слезливо обещал отпускать меня домой в любое время. Я поблагодарил его, потом отыскал Белана, и мы пошли в миндальную рощу за спортплощадкой, сели под деревьями и стали пировать. Где-то через неделю после этого старшина вызвал меня в каптерку и заявил, что кольцо оказалось фальшивое, как мое нутро, и, мол, домой он меня больше не отпустит. Я пытался его переубедить, но тот даже слушать не стал и влепил мне три наряда вне очереди на кухне.

Я уже почистил первую тонну картошки, принялся за вторую, и только тут до меня дошло: Матильда подменила кольцо! Вернуть без сожаления массивную обручалку не всякий себе позволит, другое дело, если бы оно было из серебра или нержавейки, а в моем подарке было не меньше десяти граммов чистейшего червонного золота, может, даже все одиннадцать. Теперь, конечно, уже не узнаю, а жаль.

Время в армии ползет медленней беременной черепахи, и тем не менее бойцы считают дни и часы до дембеля. Мне оставался год до увольнения, Белану полтора, но он не унывал и продолжал наращивать на спортплощадке мышечную массу. Я же, вспоминая коварство Матильды, отдал на съедение страданию последние килограммы и, обессиленный, в полудреме валялся на столе в ленкомнате. Однажды Белан растолкал меня в палате вождя и попросил пойти с ним в город в самоволку, мол, надо срочно позвонить. В руке он сжимал исписанный скомканный листок тетрадки, должно быть, получил письмо от своей девушки. Из деликатности я ничего не спросил, поправил на себе форму, подтянул ремень, и мы скорым шагом вышли из части. Спускаться по отвесному склону легко, а вот как добираться обратно до казармы, если у меня пульс 120 ударов в минуту в состоянии покоя плюс жара?

Через полчаса мы уже были в городе и в поисках переговорного пункта прошли несколько кварталов. Белан запер за собой дверь в кабину, а я, полумертвый от усталости и страха наткнуться на военный патруль опустился на стул, закрыл глаза и задремал. Вдруг кто-то дотронулся до меня, я вздрогнул, открыл глаза и увидел перед собой местного блатного. Он уже запустил свою поганую руку в мой нагрудный карман, где лежал сложенный вчетверо червонец. Вот этого я боялся больше всего. Не говоря ни слова, я вскочил и ударил его кулаком по лицу и в ответ получил несколько прямых и ногой в промежность. Началась драка, один на один я держался достойно, еще у меня была надежда, что визжащие тетечки за окошками вызовут милицию. Но тут появился второй блатной, за ним третий, четвертый, и каждый норовил врезать мне, да побольней. Теплая жидкость стекала со лба мне в глаза, вокруг все казалось красным. Я пытался увернуться от ударов, бил сам, не попадал и злился. Тогда я скинул с себя ремень с начищенной бляхой и стал им вертеть над головой, как вертолет лопастью. Милиции все не было, я бы обрадовался и военному патрулю. А пока я пытался впечатать в рожу блатного звезду, из кабины выпрыгнул Белан и начал бить блатных с таким умением и яростью, что те расступились и освободили дорогу к выходу. Мы выскочили из переговорного и, заметив приближающуюся толпу местных, дернули вверх по дороге. Я уже выдохся во время драки в переговорном и отстал от легконогого Белана. Но тот не хотел меня бросать, пытался помочь, подбадривал.

– Я больше не могу… – сказал я, остановившись. – Давай, спасайся сам, я пока задержу их.

– Мы вместе пришли, вместе и уйдем! – Белан тоже остановился, скинул с себя ремень и приготовился к битве.

Мы стояли плечом к плечу, два отчаявшихся солдата, осетин и ингуш, он ведь легко мог спастись, но остался со мной и ждал разъяренную толпу, которая приближалась к нам с ножами, обрезками труб и бранью. Мимо проносились легковушки, унося последнюю надежду спастись, что стоило водителю остановиться и подобрать нас? И только в самый последний момент возле нас притормозил военный грузовик с деревянными бортами, из окна кабины высунулась русоволосая голова водителя:

– Эй, это за вами гонятся?

– Да.

– А что вы такого сделали?

– Домой просто звонили.

– Прыгайте в кузов!

Мы не стали себя упрашивать, вскочили в кузов, машина рванула, и толпа позади стала отставать.

Вторжение

Шестого января 91-го мы с Бесой стояли в толпе наших перед «Детским миром» и смотрели на грузинских милиционеров. Их уже было много, а автобусы с серошинельными все прибывали. Ровесники моего отца были в недоумении и угрюмо молчали, зато мальчишки в предвкушении «войны не понарошку» были возбуждены и, не скрывая радости, подзадоривали друг друга: гляди-ка, вон еще автобусы едут! А вон еще колонна! Да не туда смотришь, болван! Их здесь миллион! Зачем они приехали сюда? Ха-ха, а ты не догадываешься? За смертью! Видишь? Что это? Кваисинские гранаты с коротким фитилем! У меня тоже есть парочка, и фитиля почти не видно. Так она же в руке у тебя взорвется, дурак! Взорвется там, где надо, сам увидишь! Давай начнем тогда, а? Погоди, пусть сначала наши разойдутся, а то всех угробим!

Беса шепнул, что ему надо кое-куда пойти: я скоро, жди меня здесь, да, кстати, нет ли у тебя в кармане бумажки? Увы, пожал я плечами, и Беса, подмигнув, стал выбираться из толпы. Я решил, что он свалил за обрезом, но патронов к нему было всего пять штук, и то старые, доставшиеся от деда.

Густой бас за моей спиной предложил кому-то поставить два пулемета на крыше «Детского мира» и расстрелять всю эту сволочь.

– Надо подождать, – возразил басу баритон. – К вечеру еще будут три винтовки.

– Зачем нам ржавые винтовки, когда есть пулеметы? У нас больше не будет такого шанса…

– Не пори горячку, надо все обдумать.

– А чего тут думать, мы ведь еще можем с крыши гранаты кидать прямо в гущу легавых. Представляешь, сколько будет трупов?

От таких разговоров мне стало нехорошо, хотелось удрать подальше и никогда не возвращаться в этот город. Я уже начал выбираться из толпы, как вдруг кто-то взял меня за локоть, я обернулся и увидел Ацамаза.

Я познакомился с ним на сборищах «Адамон Ныхаса», мы приходили туда послушать наших лидеров. Я и Аца были в восторге от их выступлений и после заседаний вместе выходили из «конюшни» (так называлось здание «Адамон Ныхас») и долго еще говорили на разные патриотические темы. Аца выглядел взрослым, старше меня, двадцатидвухлетнего парня, он говорил, что войны не избежать и что надо вооружаться. Я кивал, но в глубине души надеялся, что это безумие скоро закончится: Горбачев одумается и вернет все на круги своя; он постареет и, как Брежнев, будет засыпать на своих выступлениях во время партийных съездов. Ну не может же в самом деле вмиг рухнуть такая огромная держава? Я сдружился с Ацамазом, но, узнав, что он учится только в восьмом классе, стал избегать молокососа. Он заметил это и при встрече презрительно отворачивался, и мне очень хотелось побить дерзкого мальчишку, но, с другой стороны, я боялся его больших кулаков. Однажды я увидел, как он дрался с каким-то подвыпившим патриотом во дворе «конюшни». Ацамаз повалил своего противника, бывшего десантника, на тротуар и молотил его сверху кулаками, а патриот всхлипывал под ним и грозился отрезать ему башку. После этой драки я стал остерегаться Ацамаза и совсем перестал посещать заседания «Адамон Ныхас».

Я небрежно кивнул Ацамазу и сделал вид, что очень спешу. Но Ацамаз сжал мою руку так, что мне захотелось врезать ему промеж ног.

– Слушай, – зашептал Ацамаз, – пошли в «Адамон Ныхас», там, наверное, оружие раздают, надо быстрей туда добраться, а то нам ничего не достанется!

– Ты спятил! – сказал я, вырывая из тисков свою руку. – Как ты пройдешь через ментов? Они вон с автоматами и собаками стоят!

– Струсил? – засмеялся Ацамаз. – Ну и вали, чмо, я с тобой еще разберусь.

Я полез в карман за складным ножом и в бешенстве сжал рукоять. Но тут в голову пришла мысль, что Ацамаз испытывает меня, просто берет на понт.

– Ладно, пошли, – сказал я решительно.

Ацамаз просиял и бросился обнимать меня:

– Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

Мы выбрались из толпы наших и пошли к ментам, они настороженно следили за нами. Надежды пробраться к «конюшне», где наши якобы раздавали оружие, не было никакой. И все-таки я топал вперед вместе с Ацамазом, хотя мне ужасно хотелось повернуть назад и скрыться в толпе наших. Но почему-то страшнее было облажаться перед этим малолеткой.

Первый ряд милиционеров пропустил нас, во втором послышался грузинский мат, в третьем менты кинулись на нас, скрутили и обыскали. Какой-то тощий, явно под кайфом, мент вытащил из моего кармана нож, и я совсем не удивился посыпавшимся ударам. Грузины били нас прикладами автоматов, рукоятками пистолетов и просто ногами. Я как футбольный мяч летал от сапога к ботинку и уже не чувствовал боли, хотя ужасно боялся смерти, которая, я знал, была где-то рядом, и ждал ее появления с минуту на минуту.

Ацамаза тоже месили, поначалу он только плакал, но, смекнув, что нам отсюда уже не вырваться, стал кричать:

– Отпустите нас, мы одноклассники, идем в школу на елку!

Документов у меня при себе не было, выглядел я как мальчик, поэтому я тоже стал просить отпустить меня домой к больной маме. Милиционеры остановились, только тощий мент все еще колотил меня по голове рукояткой ножа, и теплые струйки стекали во вспухшие глаза, и сквозь узкие щелки я увидел, что тротуар подо мной был весь красный от крови. Я вспомнил, как отец с соседями резал свинью под Новый год, и она визжала и старалась вырваться, хотя из раны на шее бил темно-красный парной ключ. Тогда, глядя на нее, я думал, что, если бы отец отпустил ее, сколько бы она еще прожила с перерезанным горлом?

Один из милиционеров с погонами капитана спросил меня, в каком классе я учусь.

– В восьмом, – ответил я, вспомнив, что Ацамаз тоже восьмиклассник.

– Эй, – обратился он к тощему, – прекрати, они же дети, мать их! Давайте обоих за мной!

Подручные капитана пинками погнали нас сквозь серую толпу милиционеров, и по дороге каждый из них норовил ударить. Но я уже ничему не удивлялся, просто очень устал. Я вспомнил про бас и баритон, и мне захотелось, чтоб они поскорей поставили свои пулеметы на крыше «Детского мира» и открыли огонь. Пусть пули попадут и в меня, зато перед смертью я увижу трупы этих гнусных тварей.

Нас пригнали к зданию МВД, оцепленному солдатами внутренних войск СССР. Они были в бронежилетах, касках с автоматами и дубинками, и, на наше счастье, среди них оказались осетины, они остановили нас. Один из них спросил на североосетинским диалекте, что мы такого натворили.

– Ничего мы не сделали, – всхлипнул Ацамаз. – Мы просто школьники, хотели попасть на елку, а нас схватили и сейчас, наверное, расстреляют.

– Вы точно никого не убили и у вас не было оружия? – допытывался солдат.

– Разве мы похожи на убийц? – сказал я, пытаясь разглядеть сочувствующего.

– Отпустите детей, мать вашу! – крикнул милиционерам солдат, который заговорил с нами. Легавые просто офигели от неожиданности.

– Они преступники! – крикнул тощий мент и торжествующе поднял над головой мой складной нож.

Один из наших заступников выскочил из цепи и хряснул тощего мента дубинкой по рылу, тот упал и как бешеный вцепился зубами в сапог солдата, а сверху на него сыпались удары. На шум из здания МВД вышел новый комендант города и, узнав, что мы всего лишь школьники, приказал отпустить нас…

Диверсант

Скоро утро, а я еще на баррикаде. Ну и дубак! Кто говорил, что сегодня минус пятнадцать, Беса? Нет, этому похеру мороз, столько он вина выжрал, пуховик свой дутый скинул с себя и бросил в костер. Болван, мог бы мне одолжить погреться. А я, похоже, отморозил себе член, и яйца в мошонке стукаются друг об дружку, как шары в лузе. Черт, только не это. Зачем тогда жить? Маришка сразу же бросит меня и побежит к Бесе, мужское достоинство которого стало притчей во языцех. Кому нужен импотент? Надо будет запастись виагрой, хотя это не выход из положения. И мне представляется веснушчатое лицо моей любимой. Ее длинные черные волосы разбросаны по подушке. Маришка дрожит в холодной постели и зовет меня: «Милый, иди ко мне, а то у меня попка замерзла». – «Я отогрею твои булки поцелуями», – говорю я, второпях путаясь в штанинах брюк. Освободившись от пропахшей костром одежды, я ныряю к ней под одеяло и целую ее в губы, шею, грудь, живот… Потом мы сливаемся в одно целое. Проходит минут двадцать, и Маришка утомленным голосом говорит: «Сладкий, давай скинем одеяло, мне жарко…»

Ну вот, со мной все в порядке. Кровь забурлила во мне, заиграла, я разморозил мясо. Это ли не любовь! Я радуюсь и с сожалением смотрю на своих озябших земляков. С опущенными головами они стоят вокруг костров и напряженно вслушиваются в тишину мрака. Может, им некого вспомнить? Бедолаги. И вооружены как худо. Одни ржавые двустволки на их сгорбленных спинах. Мне хочется сделать для них что-нибудь хорошее. Сейчас я разгоню вашу печаль-тоску. Я высовываю свою двустволку из расщелины баррикады и разряжаю оба ствола в красный автобус. Знаю: у грузин горячая кровь. Они подтверждают это автоматными очередями, и наши оживленно отвечают им. Начинается перестрелка.

– Кто первый стрелял?! – раздается голос командира. – Я же слышал, что пальнули отсюда!

– Ну я, а что? – берет на себя мою «вину» Беса, у которого на спине ржавая дореволюционная винтовка, а в руке пустая трехлитровая бутыль.

– Где ты там прячешься?! Ну-ка покажись, раз ты такой смелый!

– По-моему, это ты прячешься, свинья, да еще хрюкаешь! – Беса швыряет в сторону командира бутыль. – Давно хотел с тобой потолковать насчет тех денег!

– Какие еще деньги?! – орет командир.

– Те самые, что ты со своими дружками у Вечного огня собирал. Оружие типа на них хотел купить. Где эти стволы, мать твою?! Я последние деньги в то красное ведро положил! А ты, говорят, на эти бабки квартиру купил в Москве, сволочь!

После этого командир замолкает, а пальба усиливается. Рядом стрелявший ополченец вдруг садится на корточки и начинает хрипеть. В руках у него моя мечта – кавалерийская винтовка! Похоже, кроме меня, никто не заметил раненого. А тот уже завалился на мешки с песком и дергается в агонии. Двустволку свою я закидываю себе на плечо, осторожно берусь за еще горячий ствол винтовки умирающего и тяну на себя. Но тот вцепился в свое оружие мертвой хваткой и не отпускает. Тогда я встаю ему на руки и силой вырываю винтовку. В темноте я не разглядел лица ополченца. Тем лучше: не будет преследовать меня во сне. Впрочем, я стараюсь не смотреть на покойников.

Отлично, оружие у меня. Теперь надо уносить отсюда ноги, и чем дальше, тем лучше. За мыслью следует действие, но по дороге меня одолевают сомнения. А что если ополченец жив и его везут в больницу? Наши хирурги и не таких заштопывали, вытаскивали с того света. Черт, тогда ополченец будет преследовать меня наяву. Для верности надо было раскроить ему череп прикладом. Может, вернуться? Нет, лучше не надо.

Мимо пробегают ребята с автоматами. Один из них останавливается и спрашивает, оттуда ли я иду.

– Да, – подтверждаю я, – патроны у меня кончились.

– А правда, что у нас куча убитых? – спрашивает храбро юнец. Догорающий неподалеку особняк освещает его круглое, совсем детское лицо с ямочками на щеках.

– При мне, кажись, все были живы, – вру я.

– Ладно, – говорит малолетка, – сейчас мы зададим им жару!

Он дергает за своими товарищами, а я пересекаю широкую, покрытую снегом улицу. В узком проходе между четырехэтажным корпусом и длинной стеной низеньких сараев вижу лежащего на спине человека, останавливаюсь возле него. В нос ударяет резкий запах. Похоже, чувак пьян. Надо бы карманы его пощупать, но что там может быть у пьяницы? Пару раз я все же пинаю алкаша, чтобы привести его в чувство. Тот начинает материться, и я желаю ему спокойной ночи. Проход заканчивается широким, как футбольное поле, двором. Посреди него стоит КамАЗ с фурой, он напоминает гигантского застывшего жука. Потухшие глаза чудовища смотрят на старое двухэтажное сооружение с пристройками. Пули щелкают о штукатурку, звенят разбитые стекла в окнах. Свисающие с крыши сосульки тоже становятся мишенью и тяжело падают вниз.

– Таме, это ты? – слышу я испуганный голос двоюродного брата. Я смотрю на разбитое окно верхнего этажа и при тусклом свете электричества вижу темную фигуру.

– Ес, – отвечаю я. – Пустишь немного поспать?

– Он еще спрашивает. Поднимайся.

Я переступаю порог многоквартирного дома и по выцветшей деревянной лестнице взбегаю наверх. Толстые стены внутри выкрашены зеленой масляной краской. Коричневый деревянный пол общего коридора скрипит под ногами. Моему усатому родственнику на вид лет сорок. Я заметил, что многие из моих знакомых, простых смертных, внешне похожи на ту или иную знаменитость. Этот, к примеру, вылитый Саддам Хусейн, только одет по-зимнему и зовут его Арсен. Я здороваюсь и спрашиваю, как у него дела.

– Да вроде ничего, – отвечает он, прислушиваясь к стрельбе.

Он смотрит на мою винтовку, но спросить, откуда это оружие, не решается. А я и не собираюсь исповедоваться. Прошло то время, когда я восхищался им и гордился, что в родстве с таким знаменитым человеком. Когда-то имя Арсена гремело: на свадьбе подерется с кем-нибудь или в ресторане выбьет кому-то зубы, – одним словом, герой того времени. Подростком я нередко приходил к нему домой, чтобы просто посмотреть на своего прославленного родственника: Арсен тогда только женился и жил в другом районе. Меня он почему-то презирал, причем не скрывал этого. Обычно брат насмешливо смотрел на меня, как бы говоря: «Неужели ты не видишь, что в моих глазах ты полное ничтожество и мне неприятно, когда ты заявляешься сюда?» Он демонстративно вставал и, шлепая тапочками, уходил в другую комнату. «Почему он так со мной поступает?»– думал я, чувствуя, как разрывается мое сердце. Его беременная жена, видя мои страдания, кричала мужу:

– Как тебе не стыдно! Ребенок приходит к тебе, а ты, вместо того чтобы приласкать мальчика и научить уму-разуму, встаешь и уходишь!

Она давала мне в утешение конфеты и, подмигнув, шептала:

– Не обращай внимания, у вас вся порода такая дебильная.

Я уходил от них в слезах и мечтал прославиться сам, чтобы заслужить уважение Арсена. Для этого надо было кого-нибудь избить, но в драке я нередко проигрывал и возвращался домой со вспухшими губами, но после взбучки мне становилось легче.

С течением времени мое обожание Арсена как-то прошло. К тому же в один прекрасный день мы всей семьей уехали в Среднюю Азию. С тех пор прошло лет десять. Теперь я сам презираю Арсена. Удивительно, что когда-то я восхищался человеком, вздрагивающим при каждом выстреле. Говорю ему:

– Сегодня я подслушал разговор каких-то парней. Они базарили о твоей машине.

Лицо Арсена становится пепельным. Он пытается скрыть страх, но меня не проведешь.

– Пусть только попробуют, – говорит он, вынимая из кармана пистолет и размахивая им.

Я думаю, что родич мой побоится пустить в ход свой черный «Вальтер», не понаслышке знаю, что застрелить мародера – дело нешуточное, к тому же он придет за КамАЗом не один и не с голыми руками. Они ведь тоже со стволами, пьяные от беспредела. Это тебе не кулаками махать на свадьбе, мать твою, которая, кстати, приходится мне теткой. Не нажмешь вовремя на спусковой крючок – и откусят руку вместе со стволом.

– Ребята были серьезные, с автоматами, – подливаю я масла в огонь.

– Ты же встанешь рядом, если что?

– Там видно будет, – зеваю я. – Пойду вздремну, а то глаза слипаются.

– Да-да, иди, – суетится он. – Я еще постою здесь, покурю.

– Если придут за твоей машиной, стреляй не раздумывая.

Знаю, что своими словами вгоняю ему кол в сердце, но мне приятно делать ему больно. Прояви он ко мне в детстве хоть чуточку внимания, перегрыз бы сейчас за него горло любому.

– Можно, я тогда разбужу тебя? – спрашивает он чуть не плача.

– Можно, только осторожно. Я ведь могу застрелить тебя спросонья.

Я вхожу в опустевшую квартиру из трех комнат. Вся семья Арсена уехала во Владикавказ. Он бы и сам туда подался, но его КамАЗу пока не проехать через Зарскую дорогу. Говорят, там выпало столько снега, что вездеходы и те застревают. Я выбираю комнату с побеленными стенами и широченными высокими окнами. Сажусь на большую мягкую кровать и с любопытством осматриваю свой трофей. «Почти новая!»– радуюсь я и рукавом своей джинсовой куртки стираю с приклада кровь. В магазине три патрона. Я заряжаю оружие, ставлю его на предохранитель и кладу рядом с собой. Двустволку небрежно заталкиваю под кровать. Затем я скидываю кирзовые сапоги и, не снимая одежды, ложусь на чистую постель.

Только лег, и сон мой сбежал. Я опять чувствую, как пульсирует в животе, в ушах, – везде. Мать твою, что за болезнь такая? Я верчусь в постели и так и сяк, чтобы больше не ощущать пульсацию, но чем больше стараюсь, тем она сильнее. До войны я доставал врачей, и они, чтоб отмахнуться от меня, поставили мне диагноз «вегетососудистая дистония». Мой лечащий врач, нестарая еще, красивая женщина, прописывала кучу лекарств, от которых становилось только хуже. Я почти потерял надежду на выздоровление, и мысль умереть молодым не казалась такой уж страшной. Родные тоже устали возить меня к знахарям и профессорам в Тбилиси. «Небось ждут не дождутся моей смерти», – думал я в отчаянии.

Вот тут-то и началась война. Как это ни странно, но на войне я почувствовал себя гораздо лучше и даже стал выздоравливать. Может, оттого, что перестал думать о своей болезни? Допускаю такую версию. Ведь я был поглощен мыслями о том, как бы раздобыть оружие и заслужить уважение ребят, которыми восхищался. Насчет уважения не знаю, но после нескольких стычек с грузинами меня стали побаиваться.

Пульс в животе становится все сильнее. Вздрагиваю при каждом ударе сердца. Нет, так жить просто невыносимо – устал. Я приподнимаюсь в постели и сую себе в рот дуло винтовки. Нажимаю на спусковой крючок. Бах – и я просыпаюсь в холодном поту. Стреляют совсем близко. Арсен сидит в кресле напротив и испуганно смотрит на меня.

– Грузины, кажется, прорвались, – шепчет он.

– Может быть, – говорю я.

– Что же делать? Соскользнем отсюда?

– И ты им оставишь свою машину?

– Какая машина?! Давай убежим. Выпрыгнем из окна…

– Почему из окна, когда можно спокойно выйти через дверь?

– Они уже совсем близко и могут схватить нас!

Я скидываю ноги с кровати, влезаю в сапоги и выхожу в коридор к разбитому окну. Всматриваюсь туда, где жарят, но в темноте непонятно, что происходит. Кажется, что стреляют вблизи, но не поверю, пока не проверю. За время войны я усвоил одно простое правило: чтобы не бояться, надо быть на передовой и своими глазами видеть, что происходит. Ведь страшно, когда ты слышишь шум боя и пытаешься спрятаться. И чем глубже ты зарываешься, тем сильнее твой страх.

Я возвращаюсь в комнату и вижу Арсена стоящим на подоконнике распахнутого окна.

– Ты с ума сошел, – говорю я. – Все нормально, не бойся. Никто никуда не прорвался. Тебе просто показалось.

– Я сейчас приду, – говорит он и прыгает в темноту.

Слышу, как он кряхтит внизу после жесткого приземления, и мне становится смешно. Я беру винтовку, чтобы снова полюбоваться, и вдруг слышу шаги над головой. Поднимаю глаза к высокому дощатому потолку, окрашенному в небесный цвет, и не верю своим звенящим ушам: там, на чердаке, кто-то есть. До этого я слышал разговоры о том, что вооруженный отряд, сколоченный из местных грузин, проник к нам в тыл и рассыпался по чердакам. Ребята говорили, что они активны только во время сильного боя, когда их меткие выстрелы сливаются с остальными. Неужели правда? Я снова слышу скрипучие шаги над собой и крадусь за ними, глядя на потолок, и натыкаюсь на стену. «Вот тварь, – злюсь я, потирая ушибленный подбородок. – Ушел к соседям». В тот момент, когда стрельба усиливается, на чердаке грохочет очередь. Когда перестают жарить, тот, что наверху, тоже перестает строчить, только скрипит ботинками, перемещаясь. Так повторяется несколько раз. Я уже не сомневаюсь, что за птица там, на чердаке, и жду его шагов над квартирой Арсена. Если я промахнусь, он изрешетит меня сверху. Можно, конечно, позвать ребят, но тогда кому достанется автомат, из которого он стреляет? Я не люблю делиться. Шаги приближаются, и я прицеливаюсь. Он уже прямо над моей головой, сейчас уйдет к соседям. Жахаю, перезаряжаю и снова стреляю – последний патрон оставляю себе. С потолка вниз обрушивается огненный дождь. Я в страхе лезу под кровать – ух, кажется, не задело, – хватаю двустволку и, не целясь, дуплетом стреляю вверх.

Становится тихо. Пыль щекочет мне ноздри, но я боюсь чихнуть: он наверняка караулит меня и застрелит, как только шевельнусь. Так проходит целая вечность. Уже рассвело, рассеялась пыль. Кап, кап, – слышится в тишине. С изрешеченного потолка на дырявый пол падают красные капли…

Серега

Впервые я увидел Серегу Ивахненко в доме Парпата, куда я забежал по просьбе Рябого. Я должен был передать командиру какой-то старый ржавый наган с двумя патронами. По дороге меня охватило необъяснимое желание покрутить барабан и приставить ствол к виску. У меня прямо руки вспотели, так хотелось поиграть в русскую рулетку, и, чтоб избавиться от искушения выбить себе мозги, я зашел за угол дома и несколько раз стукнул себя рукояткой револьвера по лбу. Но это плохо помогло, потому что, когда я сунул оружие в карман, я не смог удержаться и нажал на спуск. И если бы боек попал не в пустое гнездо барабана, а по капсюлю патрона, я бы точно прострелил себе бедро. Поэтому я пустился бегом к дому, где жил Парпат, и взлетел, как Карлсон, по лестнице на второй этаж. Дверь в квартиру командира была открыта, я вошел и увидел в прихожей русского в форме и с гранатометом. С ним были еще два солдата, тоже в камуфляже, и у обоих были новенькие пулеметы. И эти парни были очень высокие и говорили между собой по-осетински, но на русского смотрели как на старшего и с уважением, а тот курил и, казалось, о чем-то думал. Я протолкался к Парпату, передал ему наган и шепотом спросил, кто эти ребята. Свои, ответил он и, тут же забыв про меня, обратился к русскому на цхинвальском жаргоне, и тот, к великому моему удивлению, ответил на очень чистом североосетинском диалекте. Звали русского Серега.

Потом я часто видел Серегу и Парпата вместе. А эти два пулеметчика куда-то исчезли. Не знаю, что с ними сталось, думаю, они живы и по сей день.

Серега как-то в Эреде на моих глазах подбил грузинский БМП. Ну и долго же мы к нему подбирались, в атаку несколько раз бросались, и этот самый накрытый ветками БМП поливал нас свинцом, и мы прятались за большими камнями. Парень я невысокий, и мне было комфортно за любым валуном, но со мной шли в атаку ребята ростом под два метра, и они никак не могли подобрать камень по размеру. Один из этих верзил был недалеко от меня, и у него торчали ноги из-за камня, и он с завистью поглядывал в мою сторону, потом не выдержал и сказал: хорошо тебе, ты маленький, а вот мне что делать? Ну я посоветовал ему отрезать ноги до колен, и парень очень разозлился и даже навел на меня свою винтовку, а я прицелился в него. В общем, цирк, а так как адреналину в нас накопилось по бочке на брата, то могло произойти смертоубийство: свой своего. Но тут несколько пуль взрыхлили землю у ходулей великого парня, и он, наложив в штаны, отступил. А мы, оставшиеся, пробились к небольшой церквушке. Нас было трое: Парпат, Серега и я. И скажу откровенно, я не знал, как стреляют из РПГ, стоял за Серегой и дурачился: глядите, мне не страшно. А Парпат начал на меня орать, я ничего не понимал, пока Серега не объяснил: я сейчас выстрелю, из трубы сзади полыхнет огнем, и тебе оторвет башку. Ну я отошел от него подальше, а он выстрелил, и башня БМП взлетела на небо. Моя-то башка осталась цела, но вот интересно: кому сорвало голову вместе с башней подбитого БМП?

Заложник

С утра, когда в траве зажглась роса,

Повис в бурьяне, вроде колеса,

Сверкающий каркас полупрозрачный.

От выстрела его качнуло вдруг.

Схватить добычу выскочил паук,

Но, не найдя, ретировался мрачно.

Роберт Фрост

Послезавтра у Агунды день рождения, факт весьма приятный для души, но в смысле денег полная жопа. В прошлый раз приперся к ней без подарка и, набычившись, сидел в углу, пока не нажрался и не начал приставать к какой-то телке, надававшей мне пощечин. С тех пор Агунда не разговаривает со мной, бросает трубку, как только услышит мой голос. О жестокосердная Агунда, ты хоть вспоминаешь меня? Ну хоть изредка? Я вот не могу забыть тебя и слежу за каждым твоим шагом. Про операцию я тоже слышал. Беса мне рассказал, а ему – операционная сестра, с которой он спит во время ее ночных дежурств. Ну да черт с ним, с Бесой, он не пропадет, его похоронят, он из могилы вылезет невредимый, да еще покойников ограбит. Чувак неубиваемый, чего не скажешь о наших отношениях, милая. Зачем ты позволила хирургу вынуть из своей попы осколок? Тебе ведь самой нравилось, когда я перекатывал его туда-сюда. Прижаться бы сейчас к твоим сладким, пахнущим дыней попочкам и целовать их, целовать…

Нет мочи сидеть дома, пойти, что ли, в город искать твои формы в других девушках? Агунда, милая, я куплю тебе на день рождения цепочку с кулоном, кольцо из червонного золота и сережки с брильянтами. Давай обручимся? Проблемы с жильем я тоже решил. Помнишь дом на улице Д? Ну который тебе нравился? Теперь он наш. Правда, надо будет убраться в спальне, куда залетел снаряд. Мы с Бесой уже отскребли хозяев с одной стены и только хотели почистить другую, как отключили воду. Любимая, прости, – и я вылижу комнату языком, а осенью сыграем свадьбу.

М-да, кругленькая сумма понадобится для всей этой фигни. У кого бы взять в долг? Рябой больше не даст – его жена разорила, ребята тоже на бобах сидят. Придется брать заложника. Закинул я автомат на плечо, рассовал магазины в карманы и вышел на улицу. Возле дома соседа Кола я встретил обжирающегося черешней Кажаха. Терпеть не могу эту скотину. Он такой большой, хитрый и подлый. Здороваюсь с ним, чтоб он подавился.

– Куда это ты, в таком полном снаряжении? – спрашивает Кажах, переводя взгляд с оружия на мои набитые боеприпасами карманы.

Не люблю я кривить душой и рублю правду-матку:

– За заложником.

– Можно мне с тобой?

– Как хочешь, – говорю.

– Хочу, – говорит.

Дошли мы с ним до пустого здания суда, свернули направо и начали подниматься по трассе к ТЭКу. Кажах мне все про Бежо Хетагури из Ачабета толкует. Зверь, говорит, был, не человек. Он, мол, и в Заре отличился: ходил по трупам и добивал раненых. Как можно вообще стрелять в безоружных?

– На войне, – говорю, – всякое случается.

– Есть на свете Бог, – крестится Кажах. – Бежо сам потом нарвался на засаду возле Приси. В машине, кроме него, все погибли, а он, дурак, вместо того чтоб застрелиться, сдался.

– Ты был там, что ли? – спрашиваю я, задыхаясь на подъеме.

– Нет, я потом пришел, когда ему отрезали уши.

– Зачем?

– Как зачем? Он же в женщин стрелял, стариков, детей… Десять автоматов и четыре «Волги» предлагал в обмен на свою жизнь, представляешь?

– Сумасшедший выкуп, – говорю.

– Да, неплохой, – облизывается Кажах. – Ребятам тоже по душе пришлось такое предложение, и они собрались его отвязать, но тут кто-то спросил: Бежо, вот мы тебя сейчас отпустим, скажи честно: будешь еще воевать против нас? Тот от пыток совсем спятил и как начал орать: если я выберусь отсюда, клянусь, младенца и того не пожалею! Тут один из наших и воткнул ему в глаз вилку.

– А потом что?

– Да ничего, сунули его в котел и сварили…

Вдруг Кажаха укусила оса, и мы побежали, отбиваясь от налетевших на нас жалящих насекомых. У поста ГАИ перевели дух и, почесываясь, подошли к перекрытой мешками с песком дороге. Возле пушки на матрасах лежали омоновцы, один из них спросил, куда мы идем. Вместо ответа я презрительно сплюнул и быстренько перелез через баррикаду в надежде на то, что Кажах струсит и не перейдет черту укреплений. Однако ошибся, он шел за мной, как нанятый, видать, поживу почуял. Ладно, пусть идет, потом с ним разберусь.

Мы сошли с трассы и через заросшее поле двинулись к бензоколонке. На нейтральной территории всегда страшно. Можно запросто нарваться на засаду, и все: участь Бежо Хетагури из Ачабета. Лучше сразу застрелиться, чтоб потом не молить о смерти. Бог в таких случаях ничего не слышит, зато дьявол глядит в оба. Бежо, наверное, до последнего думал, что это не с ним происходит.

Я посмотрел на распухшего от осиных укусов Кажаха, и мне стало не по себе. Еще сдохнет, думаю, потом тащи на себе этакую глыбу. И оружия у него нет.

– Ты бы шел домой, – говорю ему тихо, чтобы враги не услышали. – А то еще лопнешь.

– Чепуха, – шепчет Кажах и чешется как сумасшедший. – Я всегда так раздуваюсь после пчелиных укусов.

– Так ведь это не пчелы были – осы.

– Какие к черту осы! Пчелы, простые пчелы.

– Ты уверен?

– Конечно, у моего отца, пока его не убили, пасека была в горах.

И продолжает пухнуть, как тесто на дрожжах, жутко смотреть. Интересно, сдуется он, если, допустим, в него попадет пуля? Странно, меня пчелы пощадили, одно жало, конечно, не в счет. Хотя нет, вот второй укус, и нос распух, и рука. Твари. В больницу бы сейчас. Никак нельзя, Кажах сразу же растрезвонит, как я врубил заднюю. Подлец. Толкует мне про Бежо Хетагури, о котором только глухой не слышал. Когда в Цхинвале узнали о зарской бойне, ребята мигом снарядились в погоню. Я тоже влез в битком набитый вооруженными парнями автобус. Парпат не пускал меня на такое дело и даже пытался вытолкнуть из ЛАЗа.

Говорю ему:

– Не толкайся, все равно поеду.

– Нет! – кричит он. – Не поедешь, у тебя оружия нет!

Пришлось показать ему гранаты, и он махнул рукой:

– Черт с тобой, залезай.

Я трясся на заднем сиденье рядом со здоровенным рыжим мужиком, вооруженным пулеметом. Он никак не мог прикурить, до того у него дрожали руки, и все повторял:

– Не верю я, чтоб они в женщин и детей стреляли, хоть убейте, не верю. Ребята, нас здорово разыграли, точно вам говорю…

Многие с ним были согласны, пока автобус наш не остановился в середине Зарского леса перед встречным грузовиком. Мы высыпали из ЛАЗа и подошли к машине, из изрешеченных бортов которой сочилась кровь, будто виноградный сок из давильни. Какой-то парень влез в кузов посмотреть. Мать твою, прошептал он, спрыгивая и исчезая в кустах, откуда выпорхнула большая птица. Водитель грузовика, пожилой мужик с коричневым худым лицом, ничего не мог объяснить и только плакал в кабине. Езжай, сказал ему Парпат, и машина тронулась, подкидывая на ухабах полный кузов трупов…

Кажах первым заметил белую «Волгу», остановившуюся в сорока шагах от бензоколонки, где мы прятались. За тянущимися вдоль трассы тополями колыхались заросшие сорняком поля. Машина тоже качалась, и оттуда доносились сдавленные крики.

– По-моему, там кого-то трахают, – предположил Кажах.

– Похоже на то, – говорю. – Ты умеешь водить?

– Конечно, а ты разве нет?

Вдруг задняя дверца открылась, и из салона вывалились двое: высокий, одетый в черную кожаную куртку дядька, в которого вцепился коренастый, похожий на бультерьера, мужик. С другой стороны появился еще один, с пузом, и они вместе повалили высокого на асфальт и стали бить. Я выбежал из загаженной дерьмом операторской и начал стрелять в дерущихся. Те двое оставили свою жертву и бросились к машине. Кажется, я попал в похожего на бультерьера мужика, потому что он приволакивал ногу, другой, с пузом, прыгнул за руль, высокий остался лежать на трассе. Раненый схватился за дверцу, в ту же секунду «Волга» рванула и потащила его за собой. В такие моменты патроны, конечно же, кончаются. Пока я менял магазин, белый автомобиль со вцепившимся в него бультерьером был довольно далеко.

– Одолжи автомат! – крикнул Кажах. – Ну пожалуйста, я еще ни разу не убил человека!

– Тут некого мочить, а в машину ты уже не попадешь!

– Дай хоть прикончить вон того! – не унимался Кажах.

Я посмотрел на трассу и увидел бежавшего к нам со всех ног высокого дядьку. Досадно, конечно, что упустил ублюдков, нужно было стрелять одиночными, а не очередями, тогда я завалил бы обоих, и машина досталась бы нам. Но чувак в кожанке спутал мне все карты, ну да ладно, спас человека – и то хорошо, не зря, значит, сидели в засаде.

Опустив оружие, я немного расслабился, а Кажах, про которого я совсем забыл, воспользовался этим, вырвал из моих рук автомат, прицелился, нажал на спуск, и несколько горячих гильз попало мне в лицо.

– Не стреляйте! – кричал высокий. – Я свой, еврей!

В ярости я выхватил нож и приставил его к горлу Кажаха:

– Ты что делаешь, гад, заложника хочешь испортить?

Высокий в кожанке между тем приблизился к нам. Он плакал, обнимал нас по очереди и благодарил. Мне было не по себе, и я спросил, не ранен ли он. Нет, все в порядке, просто побили сильно.

Я спрятал нож, забрал у ошарашенного Кажаха автомат и спросил чувака в кожанке:

– А как ты оказался с ними в одной машине?

– Сам я цхинвальский, – сказал он. – Поехал в Гори к родственникам, по дороге нас высадили из автобуса и начали проверять паспорта…

– Ты цхинвальский? – переспросил я.

– Ну да, я учитель, в школе преподавал.

– Больше ничего не говори.

– Давай возьмем с него бабки, – прошипел мне в ухо Кажах.

Я его чуть не пристрелил:

– Какие еще бабки? Все цхинвальские теперь на голодном пайке!

Втроем мы поплелись обратно. Высокий на радостях подарил Кажаху свою кожаную куртку, часы и обручальное кольцо, а я думал о хромоногой Агунде, удалившей меня из сердца вместе с осколком из попы.

Вырваться из окружения

…Вот колледж пылает, а мальчики заперты в классе…

Фернандо Пессоа

Мы не грабили банк, и у нас с собой не было сумки денег, я и Рябой просто пришли в заброшенное село собирать джонджоли. Казалось бы, ничего криминального, но, братцы мои, нас застукали, и вышла жуткая перестрелка с убитыми и ранеными. Мало того, враги погнались за нами, и Рябой, вместо того чтобы бросить корзину и бежать налегке, как старший, решил дать бой. И выбрал для обороны второй этаж недостроенного дома, хотя можно было закрепиться на первом – оттуда по крайней мере проще слинять! А лестница, братцы мои, только снаружи.

Но уже поздняк метаться, потому что враги потихоньку окружают хату и, видно, решили взять нас живьем. Иначе они позвали бы гранатометчика, и тот мокрого места от нас не оставил бы. Впрочем, солдатик с трубой, может быть, уже на пути сюда или ждет приказа. В кино я не раз видел, как хорошие парни пытаются выбраться из западни, но, понимая, что конец близок, произносят душераздирающие монологи. Герои в фильмах умирают так красиво, что мне всегда хотелось оказаться на их месте, но в реале, братцы мои, это совсем другое кино. Жаль, Бесы нет с нами, втроем легче отбиваться. Впрочем, нет: зачем тащить друга на тонущий корабль? Пусть живет себе, хоть могилы наши потом будет убирать. Но я не хочу умирать!!

В поисках выхода я ношусь по комнатам и, судя по тому, как пули крошат шифер, которым закрыты оконные проемы, смерть совсем близко. Иногда, впрочем, я подкрадываюсь к дыре в шифере, откуда неплохой обзор, и даю короткую очередь по шевелящимся кустам. Я уже выкинул три пустых магазина, пристегнул к автомату последний полный и стреляю одиночными из экономии. Рябой же сидит на стуле перед дверным проемом и смотрит в оптический прицел на дорожную насыпь, которая возвышается над домом. По ней бежит голый по пояс, загорелый гранатометчик, он, видно, хочет залечь за кучей гравия и оттуда пальнуть по нам из РПГ. И тут, братцы мои, Рябой спускает курок, винтовка в его руке дергается, я вздрагиваю от выстрела, а парень падает лицом в лужу. В кино я в восторге от таких трюков, но сейчас мне хочется, чтобы парень быстренько вскочил на ноги и, пока Рябой перезаряжает винтовку, успел спрятаться за кучей гравия. Но он лежит и, похоже, никогда уже не встанет. Я умоляю Рябого:

– Надо делать ноги, пока они не пригнали БМП!

– Флаг тебе в руки, – говорит он с усмешкой.

– Ладно, посторонись.

Рябой откидывается на спинку стула, я выскакиваю на каменную, без перил лестницу, но шквал огня загоняет меня обратно.

– Ну как? – ехидно спрашивает Рябой и снова направляет дуло на дорогу с трупом в луже.

– Я здесь точно не останусь.

– Дай знать, если найдешь лазейку.

Я снова принимаюсь бегать по комнатам второго этажа, спотыкаясь о мешки с закаменевшим цементом, лопаты, доски, ведра и прочую хрень, и обнаруживаю дверь в конце коридора, но она заперта. Я хватаю кирку и начинаю крошить дерево. Дверь слетает с петель, падает вниз, и, братцы мои, я вижу путь к свободе! Ура! Правда, вдоль проволочного забора, который тянется до самого обрыва над буйной после дождей Лиахвой, разрослась ежевика со жгучей крапивой. Солдатам оказалось слабо пройти сквозь нее, потому-то они и не смогли нас окружить. Можно рискнуть перемахнуть через ограду – по мне, лучше вырваться из ловушки с колючками в заднице, чем навсегда остаться здесь. Я бегу к Рябому и говорю, что нашел выход, давай вставай, я не шучу! Он берет корзину и медленно, будто нехотя идет за мной. Я останавливаюсь у дверного проема и говорю:

– Гляди, надо только сигануть через забор и колючки!

– Да ты спятил, я не оставлю им джонджоли.

– Да черт с ними, потом еще нарвем, я твоей жене все объясню, она поймет!

– Ладно, ты прыгай, а я посмотрю.

Я перебрасываю через изгородь автомат, делаю несколько шагов назад, разгоняюсь, прыгаю и, братцы мои, падаю в самую гущу зарослей. Но я так разгорячен, что не чувствую боли и выбираюсь из кустов. Одежда свисает с меня ленточками. Я подбираю автомат и кричу Рябому:

– Эй, не тяни, кидай сюда винтовку и корзину!

Но Рябой уходит обратно в дом, а я принимаюсь вытаскивать из себя колючки. И тут до моего слуха доносится рев БМП, он все ближе и ближе. В проеме появляется Рябой с деревянной лестницей. Он неторопливо спускается по ней с корзиной джонджоли. Я немного остыл и уже чувствую боль от царапин и ожогов.

– Где ты ее взял? – спрашиваю Рябого в досаде, выдергивая колючку из-под нижней губы.

– Ты про лестницу? Нашел.

– Что ж ты молчал?

– А ты не спрашивал.

Очутившись внизу, он кладет драгоценную ношу на землю, подбирает выбитую мной дверь, кидает ее на заросли ежевики и идет по ней как по мосту. Уже с безопасного расстояния мы смотрим на пылающий дом…

***

Мы чудом выбрались из окружения, и после выпавших на нашу долю тяжких испытаний неплохо бы по домам разойтись. Но Рябой, братцы мои, никак не может успокоиться и говорит: смотри-ка, солдаты думают, что мы все еще в доме, окружили его и потеряли всякую осторожность, у тебя как с патронами? Один неполный магазин, говорю и продолжаю щуриться на дымящийся особняк, из которого мы только что удрали, но, лопни мои глаза, зеленых человечков вокруг ни одного не засек. Кстати, у меня плохое зрение: минус три с половиной, однако надеть очки не решаюсь, потому что крутые парни с огненным взором презирают близоруких ботанов. Приходится притворяться: вижу пятерых, да они совсем как дурачки суетятся, очень неосторожно с их стороны…

А Рябой размышляет вслух, его закадровый голос раздражает, а планы – пугают меня: надо перейти на другой берег, спрятаться вон за теми кучами гравия в карьере, тогда мы окажемся за спиной солдат и перебьем всех! Только бы патронами разжиться. Я робко предлагаю сходить к Бесе, который недавно хвастал, будто выменял вино на боеприпасы у военных. Ладно, давай к нему, говорит Рябой, хватая корзину с джонджоли, и мы бежим прочь из села. У родника, однако, мы делаем привал, утоляем жажду и, освежившись, дергаем дальше.

Минут через десять я стучусь в дверь дома Бесы, а Рябой усаживается на лавку во дворике. Беса открывает и, увидев мою разодранную, в колючках одежду, испуганно спрашивает: что случилось, ты не ранен, брат? Со мной все в порядке говорю, а вот с патронами беда, кончились, можешь дать нам хоть сколько-нибудь? Конечно, да вы проходите, может, вина холодного? Спасибо, нет, мы очень спешим, слышишь пальбу, нам туда. А можно мне с вами, Таме? Я оглядываюсь на Рябого, как на командира, тот милостиво разрешает. Беса просит обождать, исчезает и выходит к нам в разгрузочном жилете с автоматом и со вскрытым цинком патронов в руках. Он торжественно ставит его на круглый пластмассовый столик под тутовником, и мы с Рябым набиваем карманы пачками патронов.

Уже втроем мы спешим к другому берегу, чтоб оттуда, из засады, расстрелять в спину вражеских солдат, как вдруг Беса останавливается и подбирает с дороги раздавленную иссохшую лягушку. Он смотрит на нее, как Гамлет на череп Йорика, и бормочет: «Я вижу эту лягушку здесь уже несколько лет, и с каждым годом она становится все тоньше и суше, но когда-то она была живая, и я наверняка слышал ее пение в хоре с другими. Может, она была рок-певицей и спешила на свой концерт, и какой-то гад нарочно наступил на бедняжку и раздавил. Мы все умрем, и чем я буду отличаться от этой лягушки? Тем ли, что надо мной будут плакать родители – на войне я вряд ли переживу их, а кто знает, какие чувства испытывали родные лягушки, узнав про ее гибель. Должно быть они раздувались от горя и лопались, как шарики. Нет, я не хочу превращать живых людей в мертвых лягушек, идите сами, я возвращаюсь домой». «Да ты обкурился, что ли?» – спрашиваю Бесу, но он, безмолвный, как дух, разворачивается и уходит. Уговаривать его нет смысла, и я бегу за Рябым.

Мы перебираемся через деревянный мост на другой берег и сквозь заросли ивняка крадемся к карьеру. Корзину с джонджоли Рябой аккуратно ставит на большой плоский камень, снимает с себя рубашку и накрывает сверху, чтобы ветер не засыпал цветки песком. После этого мы бежим к куче гравия, прячемся за ней и готовим оружие к бою.

А за рекой, братцы мои, горит дом, и, судя по крикам и стрельбе, солдаты все еще думают, что мы находимся внутри. Рябой начинает палить из винтовки. Отстрелявшись, он перезаряжает оружие и говорит, что завалил двоих, один вон в траве под орешником лежит, другой в кустах, сейчас их начнут вытаскивать, так что не зевай, Таме. Я щурю глаза, но, кроме догорающего дома и дыма над ним, ничего не вижу, а Рябой уже кричит, и, братцы мои, более страшного голоса я никогда еще не слышал:

– Стреляй, Таме, гляди, сколько их собралось у орешника! Ты заснул, что ли, черт тебя подери!

Я не понимаю, куда жарить, но тем не менее даю несколько очередей просто так, наудачу, и Рябой осыпает меня бранью, и грудь моя разрывается от обиды. И тогда я открываю свою великую тайну:

– Не ори на меня! Я плохо вижу, у меня минус три с половиной!

– Чего? – Рябой оборачивается и смотрит на меня с нескрываемым презрением. – Так что ты тут делаешь? Давай дуй отсюда! И чтобы духу твоего здесь не было!

– Ты кому это говоришь? – я встаю и понимаю, что сейчас совершу нечто ужасное. – Сегодня я дважды спасал твой зад от смерти, и вместо спасибо ты орешь на меня?! Сам иди на хрен! Понял?

Я выхожу из-за кучи гравия, останавливаюсь перед корзиной с джонджоли и пинаю ее с такой силой, что она переворачивается в воздухе и цветки сыплются на песок…

Пароль

Алану Чехоеву

Двое суток мы добирались до села Дменис, и все время лил дождь вперемежку со снегом и градом. Но отряд наш, нагруженный боеприпасами, следовал цепью за проводником в бурой плащ-палатке. Он был ровесник моей бабушки, но пер словно мустанг. Сам я брел в хвосте и от души желал проводнику сорваться в пропасть. Ведь, сдохни он, мы, не зная дороги в горах, вернулись бы обратно, домой, в Цхинвал. Впрочем, ехавший за нами на красном гусеничном тракторе Парпат нашел бы нового следопыта, более молодого и резвого. И тогда бы я точно отстал и потерялся бы в облаках, как ежик в мультяшке. Но колючая тварь заблудилась в поле, а тут шаг в сторону – и ты летишь с обрыва без парашюта.

Я-то думал, мы на машине доедем до места, и как дурак влез в чертов трехосный КамАЗ. И всю дорогу ощущал себя крутым парнем с большими яйцами. Я очень надеялся, что обратно мы вернемся на этом же вездеходе и дома нас будут встречать как героев-освободителей. Тряска меня убаюкала, и в полусне я представлял себя идущим по весенней улице, нагруженным трофейными автоматами. Нет, пусть лучше со мной будет заложник, который будет нести оружие, хотя на кой черт он мне сдался? Потом корми его, пои, и мать будет мозг выносить, да пошел он на хрен. Так-то лучше. Ну вот шагаю я, значит, по улице один, без вонючего пленника, а соседи все прячутся, потому что никто не выдерживает моего сурового, жесткого взгляда воина, зато спину приятно щекочет шепот: смотрите-ка, Таме вернулся из Дмениса, он там убил кучу врагов и спас от смерти самого Парпата! А я даже не оборачиваюсь и пру дальше, купаясь в лучах славы. И тут, черт подери, я останавливаюсь перед большим кирпичным домом Беллы, и она вылетает из ворот, моя прекрасная леди, и вешается мне на шею. Мы целуемся и идем к ее отцу, отставному генералу Таракану. Раньше он ни за что бы не отдал за меня свою единственную дочь и наследницу. Но теперь совсем другое дело, и Таракан, вздохнув, – нет, уж лучше пусть улыбается и благословляет нас – дарит нам квартиру во Владикавказе, набитую классной мебелью, и новенький «Мерседес-Бенц»…

КамАЗ остановился, и водитель, открыв с грохотом задний борт кузова, произнес:

– Дальше придется идти пешком.

– Почему? – спросил кто-то потерянным голосом. – Это же трехосный КамАЗ, на таких, говорят, на Эверест поднимались.

– Про Эверест ничего не знаю, но на таком склоне машина сломается через сто метров.

Парпат выслушал шофера, но вместо того, чтобы надрать ему задницу, построил нас и сказал:

– Не получилось на машине, ну да ничего, пойдем в Дменис пешком. Вы все знаете, как там туго приходится нашим братьям, они сражаются отважно, но у них кончаются боеприпасы, а враг сжимает кольцо окружения. В селе много женщин, стариков и детей, и надо вывести их оттуда. Короче, это очень благородное дело! А теперь каждый берет по ящику патронов, – и в путь, за нашим уважаемым проводником!

Не знаю, чем я досадил Парпату: он повесил на мое больное плечо тяжелую переносную радиостанцию с длинной, достающей до набитого тучами неба антенной. Может, он разозлился на меня из-за неуместной реплики про Эверест?

Но, как говорится, мир не без добрых людей, и Коста Шыхуырбаты, заметив, как меня выворачивает на подъеме, вызвался нести мою радиостанцию. А Беса вырвал из моих рук ящик с патронами, отбросил в сторону и сказал:

– Подберем его на обратном пути.

– А если Парпат спросит, где патроны? – возразил я, вытирая с губ остатки блевотины.

– А тебе не насрать? Мы тут под дождем мокнем, а он на тракторе едет. Ну как, можешь идти?

– Попробую. Спасибо тебе!

– Поблагодаришь, когда вернемся домой.

К вечеру ноги перестали слушаться, и я сел в грязь в надежде, что скоро появится Парпат на тракторе и подберет меня. Но рев трактора стал уходить куда-то в сторону, пока совсем не стих. Наверное, поехали другой дорогой. Дикий, животный страх овладел мною: отряд уже не догнать, а это значит – мучительная смерть, потому что по этой дороге никто не ходит, да еще ранней весной. Впрочем, я мог подстрелить какую-нибудь дичь из своего Туг-Каласа (кровавая глотка), так я любовно назвал свой карабин. А что потом? Я стал кричать, потом заплакал, собираясь покончить с собой, как вдруг услышал шаги, и вскоре передо мной появился Эрик Кабулов. Он сказал, что все хорошо, тут недалеко осетинское село и мы всем отрядом заночуем там. Я пытался встать, но плюхался обратно, в теплую лужу под собой. Тогда Эрик просунул свою светлую курчавую голову под мою мокрую вонючую мышку, поднял и потащил на себе.

Утром следующего дня жители села позвали нас в хажар (дом, где устраиваются празднества, поминки в непогожий день). Там уже был накрыт стол, и голодные парни набросились на пироги и горячее вареное мясо. Сам я едва притронулся к еде, так плохо себя чувствовал, и под столом массировал ноги, пока какой-то остряк не догадался спросить, не мастурбирую ли я.

После завтрака Парпат построил нас возле хажара и попросил какого-то мальчишку принести тетрадь и ручку, тот мигом исполнил его просьбу. Командир прошелся взглядом по отряду, остановился на мне и сказал:

– Таме, возьми-ка тетрадь и ручку и запиши имена и фамилии всех, кто в отряде.

Я все еще массировал ноги, слегка даже пританцовывал, и так как приказ командира сбил меня с ритма, недовольно промямлил:

– А почему я? У меня ужасный почерк, сам черт его не разберет…

– Ты даже не спорь, потому что будешь писать, хочешь ты того или нет.

Я взял тетрадь и ручку, подошел к бородатому Парчи, остановился напротив него и попросил дать автограф.

– Санакоев Алан Черменович, – сказал Парчи своим густым голосом.

После него я записал Саксафа, Бесу, Заура Гуычмазты, Колу Дзигойты, Эрика Кабулова, Пучу, Тото Дыгуызты, Аца Кабысты, Косту Шыхуырбаты, Славика Кабысты, Борика Плиты, Мориса Санакоева, Красавчика, Вячеслава Чугуйты, Мельса Кошты… Последним внес в список самого Парпата, он был двадцать девятым по счету: Джиоев Алан Сократович.

В обед мы выступили из гостеприимного осетинского села и глубокой ночью, сопровождаемые дождем, достигли села Сарабук. Дома здесь больше напоминали склепы, и жизни в них было не больше, чем на кладбище, куда мы вошли и остановились. Ниже под нами пролегала Ередская трасса (Еред – грузинское село, жители которого отличались особой жестокостью по отношению к пленным осетинам и заложникам), за ней – Малая Лиахва, а на другом берегу реки виднелись редкие огни большого села Дменис. Парпат спросил проводника, как далеко отсюда мост.

– Он как раз напротив, – сказал проводник. – Но надо быть поосторожней, ведь Еред рядом, может, суки уже прознали про то, что мы идем на помощь, и ждут нас в засаде.

Мокрый, как утопленник, я сел у могильной плиты и решил заглушить свои страдания обезболевающим. Закинув в рот пять таблеток, я сложил ладони лодочкой, дождался, пока она не наполнится небесной субстанцией, и запил лекарство.

– Тогда разделимся на две части, – произнес Парпат, подумав. – Мы первыми пройдем мост, остальные будут прикрывать нас отсюда, с кладбища. Если все будет хорошо, я сообщу по рации, и вы сразу же сделаете марш-бросок через мост.

– Рация прослушивается, – возразил Заур Гучмазты.

– Верно, но мы их обманем, – Парпат перешел на шепот. – Если я скажу вам «идите», значит, вы сидите здесь тихо, как покойники, но если скажу «стойте», бегите к мосту так, будто за вами черти гонятся. Все меня поняли? Таме, у тебя с рацией все в порядке?

– Вроде да.

– Что это с тобой, заснул?

– Да нет, просто слюна во рту вязкая.

– Беса, последи за ним, по-моему, он не в себе.

– Устал он, я вот тоже валюсь с ног, мы же не на тракторе ехали.

Парпат как будто не заметил подкола, отобрал людей, но, прежде чем свалить, предупредил:

– Мы пойдем тихо, и, что бы ни случилось, без моего особого приказа никто не стреляет, даже нечаянно. Пусть потом никто не говорит, что я вас не предупредил!

После этих слов он с половиной отряда тихонько стал спускаться вниз, к трассе. Тяжелым немигающим взглядом я смотрел вслед уходящим, до тех пор пока они не исчезли в пасти мрака. Оставшиеся рассыпались по кладбищу и спрятались за могильными плитами. И время поползло по черному мрамору тишины медленно и мокро, точно улитка. Я уже стал засыпать, но проснулся от рева мотора. Со стороны Ереда примчалась легковушка, она развернулась прямо под нами и, осветив погост фарами, остановилась. Теперь я видел, что это была красная «шестерка» с торчащими из окон стволами пулеметов. Из машины кричали:

– Осебо ткуени бози дед! Ткуени чиши! (Осетины, мать вашу, кровь вашу!)

Они еще ругались минут пять, потом, видно, у ребят иссяк словарный запас, и тогда заговорили пулеметы, и по плите, за которой я прятался, застучали пули. У меня руки чесались, так хотелось пальнуть по машине из Кровавой Глотки, но, вспомнив приказ Парпата, я заскулил от бессилия.

Наши не отвечали, полагаю, тоже боялись ослушаться командира, ведь уничтожить стреляющих по нам ублюдков ничего не стоило. Никакого абсолютно риска – палить в светящуюся огнями машину из винтовок, автоматов, пулеметов и гранатометов. Да мы бы разнесли эту «шестерку» к чертям собачьим, мокрого места от нее не оставили бы. Я устроился поудобнее за памятником и стал размышлять: грузины в точности знали, где мы находимся, и открыто, ничего не боясь, палили по нам. Значит, нас кто-то предал, и этот кто-то был в отряде, раз сообщил врагам и про строжайший приказ Парпата не стрелять. Иначе грузины так легкомысленно не подставлялись бы. Но кто эта крыса и как его вычислить?

Когда умолкли пулеметы, «шестерка» взревела, забуксовав, сорвалась с места и, визжа колесами, помчалась, но потом резко затормозила и коснулась носом асфальта. Из машины выскочил какой-то хер и швырнул в нашу сторону гранату, и в этот миг мне захотелось очутиться в гробу лежащего подо мной покойника. После взрыва «шестерка» умчалась обратно в Еред, а ребята стали кликать друг друга, спрашивать, не ранен ли кто. Выяснилось, что все живы-здоровы, и тогда по кладбищу прошелся ропот возмущения. Особенно неистовствовал парень в толстенной каске, именуемой бывалыми сферой. Дурным голосом он кричал, что Парпату хана, поминал его мать нехорошими словами и грозился при встрече перегрызть горло командиру. И все, кто был на кладбище, кроме покойников, поддержали парня в сфере, а тому, видно, только этого и надо было. Он подбежал к памятнику, за которым я прятался, схватил рацию и стал вызывать командира:

– Где Парпат, дайте мне его! Прием!

В ответ шипели помехи, и парень в ярости готов был проглотить всю радиостанцию вместе с причиндалами. Наконец шипение прервалось спокойным голосом Парпата:

– Кто ты и что тебе нужно?

Парень в сфере, услышав глас командира, осекся, даже стал заикаться, но, когда обрел дар речи, я поразился его голосу, до того он изменился. Мне даже показалось, что под толстенной каской прячется гейша, готовая исполнить любое желание своего господина:

– Алан Сократович, я просто хотел узнать, как вы добрались. Хи-хи…

– Все окей.

– А мы вот сидим на кладбище тише покойничков, уже и к дождю привыкли, можно сказать, породнились с ним. В нас стреляли грузины, хи-хи. Но мы и не подумали ответить, потому что помним и уважаем твои указания и не хотим тебя сердить…

– Вы, это самое, стойте. Передай всем: стоять и ждать.

– Ага понял! Спасибо, Алан, будем стоять тут, пока не оживут покойнички… Хи-хи…

Ребята, собравшиеся возле моей могильной плиты, внимательно слушали диалог. Парень в сфере, кончив говорить, зарыдал и убежал в темноту, а парни зашумели, будто хотели разбудить покойников. Все были возмущены словами командира, который велел ждать – только чего? Еще одной машины с ублюдками, которые чуть не перестреляли всех тут? И пошли разговоры: кто дал сукам наши координаты, если не сам Парпат? Точно он, потому что рация только у него и Таме. А так как Таме здесь, с нами, и не может говорить, нажрался колес, значит, крыса и есть сам Парпат! А один очень большой и здоровый стал орать: мол, ему теперь все ясно и как только он поймает Парпата, сжует засранца вместе с его белыми кожаными кроссовками.

– Он там шашлыки кушает, – продолжал этот орангутанг, – а мы тут пухнем от голода.

Я бормотал, что слова Парпата «стойте» надо понимать как «идти».

– Он же ясно сказал, что с вашей памятью? – говорил я.

Но меня никто не слушал, и так как слюна во рту стала еще более вязкой, я смолк и, высунув язык, подставил его под капли дождя.

– Ты думаешь, Парпат помнит о том, что сказал? – усмехнулся Беса. – Да он забыл про уговор, как только перешел мост.

Человек-орангутанг схватил рацию и стал вызывать командира, но как только услышал его голос, упал на колени перед радиостанцией, как будто говорил с самим Господом Богом:

– Алан Сократович, знал бы ты, как я уважаю тебя, ты не волнуйся за нас, хотя сверху льет дождь, а снизу мы подверглись яростному нападению вражеских солдат, но мы превратились в мертвецов, как ты велел, и это дурачье уехало ни с чем. Хи-хи…

– Я же сказал вам идти.

– То есть как это, идти не идти?

– Ты, мать твою, издеваешься, что ли, надо мной?

Человек-орангутанг упал лицом вниз, и все, подумав, что он в обмороке, стали пинать его, чтобы привести в чувство. Он снова поднес к губам рацию и слабым голосом произнес:

– Алан Сократович, мы не знаем, что делать, запутались совсем.

– Вашу тупую мать! Рашыт! («идите», осет.) Идите! Модит! («идите», груз.), Гооу! («идите», англ.)!

Зеленая «восьмерка»

Уау, Анна приехала, дошли наконец-то до Бога мои молитвы. Милая, как ты могла бросить на целых два года человека, безумно тебя любящего? Мне было известно, что ты в Москве, но где там искать тебя, город-то немаленький. Никто не знал твоего адреса, даже твой родственник Беса – или все-таки он был в курсе, где ты, но помалкивал. Хотя сейчас это уже не имеет никакого значения. Знаешь, я соблазнил твою рыжую подружку, напоил ее вином, но она не сдала тебя, просто вырубилась. Так что не верь ей, если она начнет рассказывать тебе про меня гадости. У нее, кстати, триппер, она и Бесу, твоего троюродного брата, заразила. А я каждый вечер приходил в парк, откуда виден твой дом, надеясь увидеть в окнах свет, и всякий раз натыкался взглядом на темные стекла с изображением убывающего или растущего месяца.

Я не мог оторвать взгляда от Анны, а она в невообразимо откровенных джинсовых шортах стояла на балконе и, облокотившись на перила, переговаривалась со своей рыжей подругой. Я подумал, что Анна, возможно, просто галлюцинация, у меня уже было такое, и решил проверить, реальная она или воображаемая.

Я пролез в кусты самшита, закурил и, не сводя глаз с балкона, медленно стал тушить на руке сигарету. Мне было больно, но я улыбался, потому что Анна не растворилась в воздухе, как табачный дым с запахом паленой шерсти и горелого мяса…

***

Зеленая «восьмерка» не спеша приближалась к автозаправке…

Обычная бензоколонка у села Мамисантубан превратилась в обменный пункт между двумя враждующими сторонами. По сути, это был черный рынок, люди приезжали сюда, чтобы купить продукты, оружие, наркотики, одежду. Здесь велись переговоры о выкупе или обмене пленными, и с этой же заправки можно было махнуть в Грузию проведать родственников или продать обесцененную войной квартиру. Правда, не все возвращались обратно, многие до сих пор считаются без вести пропавшими.

Зеленая «восьмерка» проехала мимо небольшого покатого поля, за которым виднелись крыши домов села Мамисантубан. И, развернувшись у бензоколонки, остановилась возле сада, огороженного проволочной сеткой. К машине подошла женщина с сумкой и спросила водителя: вы не в Тбилиси едете? Вы не ошиблись, калбатоно. У меня как раз сидят два клиента, вы будете третьей, обещаю, что дорога будет веселой.

***

Мать уехала во Владикавказ, а мы с Бесой, воспользовавшись ее отсутствием, сгоняли на малый базар, купили там большой кусок желтого вонючего сыра, горячих лепешек, зелени и грибов.

Домой мы вернулись на машине знакомых мародеров, по дороге я предложил им кутнуть вместе с нами. Но они, сославшись на неотложные дела, вежливо отказались. Мы пожелали ребятам удачи и, томимые жаждой, кинулись домой, быстренько раскидали жратву по тарелкам, сели за стол и за день выдули двадцатилитровую бутыль вина. Я устал от пьянства, очень жалел, что поел грибов, да и гость раздражал своими призывами к мщению, дескать, мы должны наказать ублюдков, иначе какие мы горцы? Я говорил ему: остынь, мы, конечно, убьем насильников, но знаешь, у меня есть идея получше, озвучил бы, да боюсь задеть твои чувства. Валяй, Таме, но учти: если начнешь гнать пургу, дам тебе в пятак. Беса сжал в руке стакан с такой силой, что он лопнул, вино расплескалось, и на белой скатерти образовалось красное пятно. Потом бац об свою голову бутылку с минералкой и усыпал закуску мелким битым стеклом. У нас такими фокусами младенца не удивишь, но я сделал вид, будто очень напуган, и попросил Бесу остановиться. Однако тот не внял мольбе и продолжал тянуться к маминому любимому кувшину, и я решил спасти старинную, доставшуюся от деда пузатую емкость.

– Беса, оставь в покое кувшин, слушай сюда! Один из этих ублюдков – отец будущего ребенка, а значит – твой родственник. Предлагаю выкрасть его и женить на твоей тетке.

– Верно! – Беса на радостях наполнил стакан вином, заставил меня выпить и съесть грибов на закуску. – Рожать в пятьдесят не всякая сможет. А тетка уже на девятом месяце. Погоди-ка, а как мы узнаем папашу, их ведь было трое в зеленой «восьмерке»!

– Да пофиг, мы заставим сыграть всех в русскую рулетку. Кто останется жив, тот и отец.

– Здорово придумал! Дай-ка я тебя расцелую!

– Эй, отвали, не надо меня слюнявить!

– Я же чисто по-братски.

– Ладно, слушай сюда, бестолочь: мы наденем женские платья, сбреем щетину, накрасимся помадой поярче, будем как приманки – понимаешь мою мысль?

– Хорошая идея, но нельзя ли провернуть это дельце как-то по-мужски? Мы ведь горцы, а не какие-нибудь пидоры!

– Беса, давай-ка без этого гребаного пафоса, и потом среди горцев тоже попадаются пидоры…

***

Внезапно меня скрутило, я бросился в туалет, прихватив с собой автомат. И по дороге в сортир неясные подозрения сплелись в одну жесткую, как ремень из крокодильей кожи, мысль: Беса отравил меня! Он хочет взять себе мое оружие – свое он заложил, когда мы лечились от триппера. Хитро придумал, гад, никому и в голову не придет, что это убийство, все будут думать, что я отравился. Беса прекрасно знал, что я не ем грибов, тем более закатанных в банку какой-то грязной бабой с рынка. Сам он даже не прикоснулся к этим «мухоморам», которые называл с ухмылкой шампиньонами, зато заставил меня жрать. Для верности подсыпал в мой стакан с вином битого стекла, я-то, дурак, не сразу догадался, почему он бьет об свою башку бутылки. Пожалуй, на этот раз мне не отвертеться от смерти, а Беса возьмет мой автомат и один пойдет на выгодное дело. Одна только зеленая «восьмерка» стоит больше тысячи баксов, чуваки внутри, надо полагать, тоже не с пустыми карманами сидят, чай, баблом набиты, плюс стволы заморские. Ну ничего, я сделаю так, что оружие не будет стрелять, и Беса сам попадет в ловушку. Я уселся поудобнее на толчке, разобрал оружие, вынул боек, положил в карман, затем снова собрал его, вернулся в комнату и хотел сзади заехать Бесе по башке прикладом, но промазал, упал, и меня вырвало на мамин любимый палас.

***

В палату вошел врач в забрызганном кровью халате и спросил меня, как самочувствие. Получше, спасибо, тошнота прошла, не рвет и в туалет не так часто тянет. Ну вот и хорошо, улыбнулся заклинатель змей, сейчас велю медсестре поставить тебе капельницу. Слушай, док, я из-за грибов попал сюда или как? Скорей это было алкогольное отравление ну и сопутствующие войне стрессы…

В дверях появился увешанный оружием Беса, поздоровался за руку с врачом.

– Подожди меня, пожалуйста, тут, я завершу обход, – сказал бодро доктор, подкатил к старику, выслушал жалобы, обещал и ему поставить капельницу, кивнул нам: дескать, я скоро вернусь, и вылетел из палаты.

Беса устроился у меня в ногах и стал рассказывать про то, как вчера он с Анной пошел в Мамисантубан. Они выбрали участок за полем поближе к бензоколонке, он спрятался за орехом и в бинокль смотрел на трассу, а приманка Анна в сексуальных шортиках долбала тяпкой землю. Мародер Филин, тот самый, что застукал свою жену с любовником и застрелил обоих, заметил Анну. Он клюнул, подплыл к огороду, хотел перемахнуть через забор, но зацепился одеждой за края сетки и застрял. Тогда же на дороге появилась зеленая «восьмерка». Все произошло быстро: машина съехала с трассы и остановилась у забора, на котором вместо чучела болтался человек. Беса решил, что пора брать насильников в плен, но Филин оказался проворнее и стал палить из пистолета в зеленую «восьмерку». Из машины тоже стали жарить, и мародер задергался на заборе. Когда Беса выбежал из засады, все, кроме Анны, были мертвы. У нее, конечно, был шок, ну да ничего, пройдет, сама как-никак напросилась.

Беса положил на мою кровать трофеи: новый короткоствольный автомат и пистолет мародера Филина.

Мне представилось, как Беса выскакивает из засады, берет на мушку машину и кричит: руки вверх! Но ему невдомек, что автомат без бойка, зато у чувака в зеленой «восьмерке» со стволом все в порядке, и он начинает палить. Беса падает мертвый, а трое обросших мужчин вылезают из автомобиля и хватают Анну.

– Беса, прости меня!

– За что тебя прощать? Все нормально, у тебя был понос, ты немного похудел, но скоро поправишься!

– Нет, я не про это, ты ведь знаешь, что у меня мания преследования, мне нельзя пить!

Беса подвинул ко мне трофеи, вынул из кармана лимонку и сунул мне в руку, как ребенку погремушку:

– Возьми, мне это уже не нужно.

– Ты решил свинтить отсюда? – я положил гранату на матрас рядом с трофеями и накрыл арсенал одеялом.

– Меня пригласили в Москву на выставку, постараюсь остаться там.

Мы немного помолчали, потом я все-таки не выдержал и спросил:

– Как же Анна согласилась пойти с тобой на такое дело?

– Ты был в больнице, мне хотелось поделиться еще с кем-то, я и зашел к ней. Она налила мне виски, угостила пирогом. Я рассказал ей про план, который ты придумал. И ей захотелось со мной на дело.

– Беса, только честно: ты ее трахнул?

– Ты спятил: она же моя троюродная сестра!

– Брось, она тебе седьмая вода на киселе, – я горько усмехнулся. – На Анне были такие шорты, что на нее клюнул даже мародер Филин, а у него, говорят, не стоял, потому-то жена и пошла налево.

– Еще раз скажешь про Анну такое, и я зубы тебе выбью!

Беса подскочил и, похоже, собрался дать мне в морду. Я выдернул из-под простыни автомат, навел на него и крикнул:

– Отвали, пока я не выбил из твоей башки мозги!

Губы Бесы скривились:

– Сначала проверь, на месте ли боек, – он дернул к выходу, в дверях его уже поджидал врач, и пол заскрипел под их шагами в коридоре. Я еще немного полежал в кровати, потом подбежал к окну, посмотрел вниз и увидел перед корпусом больницы зеленую без лобового стекла «восьмерку». Внутри смеялись, и тут до моего слуха донесся голос Анны: ну пожалуйста, не надо так шутить, я сейчас поднимусь к нему. Я весь затрясся от радости, и плевать мне было на то, что Беса показал из окошка машины фак.

Как это бывает

Памяти Ацамаза Маргиева

…он крепко спит; и, словно

Дитя больное, улыбается безмолвно

Артюр Рембо

Аца Маргиев получил новенькую СВД и решил попробовать себя в роли снайпера. Он пришел в наш район и попросил меня, клевого пулеметчика, поработать с ним на пару. Аца был большой – два метра, могучий, внушал уважение, потому я принял его предложение и пошел с ним искать позицию. И по дороге вспомнил, как о нем отзывался Беса: очень крутой чувак, точно тебе говорю, я с ним был в деле и видел, что он творил, мать его! В детском садике было слишком неуютно, и вражеские позиции были плохо видны. В городском парке за насыпью перед аттракционами лежать на траве тоже было стремно, к тому же я боялся клещей, и потому неожиданно открыл огонь по лесу Чито, в котором зарылись враги, и ответным огнем они выдавили нас из парка. Тогда мы поперлись в здание суда, но там воняло разлагающимися трупами, и мы, держась за носы, выбежали на улицу и решили обследовать дом перед храмом правосудия. Там на втором этаже мы нашли большую, еще не тронутую мародерами трехкомнатную квартиру и обрадовались десятилитровой бутыли араки на кухне. Еще мы нашли банки с компотом, ящики с домашними консервами, набитые в женский чулок грецкие орехи и твердые, как покрышки, чурчхелы. Пока Аца искал в квартире окно с видом на лес Чито, я успел надраться араки и, захмелев, побрел в спальню с большой кроватью, задернул шторы и решил поспать. Но мой новый напарник растолкал меня, вручил бинокль и сказал: мы не спать сюда пришли, а работать. Я вытаращился на Ацу, хотел послать, но он был слишком большой и мог отвинтить мне башку, и я решил надуть его. Я поставил на стол пулемет, затем подтащил к окну кресло, сел в него, отдернул штору, закинул на широкий подоконник ноги в драных кроссовках, приставил к слипающимся глазам бинокль и сделал вид, будто наблюдаю за ТЭКом – высотой, занятой врагами.

– Если заметишь кого-то, сразу же зови меня, – сказал Аца. – Сам не стреляй.

– Само собой, – пробормотал я. Он еще немного постоял у меня над душой, потом убрался в свою комнату работать, и сон мой пропал. Часа два я таращился на ТЭК, никого там не увидел и решил вернуться на кухню. Мне было скучно, и я пожалел, что так легкомысленно поддался на предложение Ацы работать с ним, и выпил столько араки, что до спальни не добрел, а свалился возле бутыли. Я затосковал по своему старому другу Бесе, который запил и вторую неделю отказывался воевать. С ним-то не соскучишься, и он так интересно умел рассказывать про свою московскую жизнь и про Юлю…

Вечером Аца тоже устал и, к великой моей радости, попросил сделать ему коктейль из абрикосового компота и араки, в общем, жизнь потихоньку стала налаживаться.

На третий день я отключился пьяный в кресле и проснулся от выстрелов. Я поплелся в комнату Ацы, узнать в чем дело, и тот сообщил, что грохнул вражеского солдата, но я ему не поверил. Слишком просто он сказал об этом, я даже запрезирал его, потому что для меня убийство – дело тяжкое и почти невыполнимое. Конечно, я видел трупы и сам палил из пулемета по вражеским позициям, но сомневаюсь, что убил кого-то, потому что в меня также стреляли, но я-то выбирал позицию с таким расчетом, чтоб остаться в живых, и люди по ту сторону не глупее меня. Но бывает, что человек вдруг начинает стрелять, а потом объявляет, дескать, положил кучу врагов, но ты понимаешь, что это всего лишь треп, и больше ничего. И вообще человек, который убивал на самом деле, редко говорит об этом, он все больше молчит, если у него еще не поехала крыша.

Целую неделю мы жили в этой квартире и за это время успели выдуть из бутыли все горючее, сожрать все, что было можно, я даже рассосал чурчхелы, которыми колол орехи, и на седьмой день Аца стал «работать». Я прибежал на выстрелы в комнату, где мой новый напарник, облокотившись на подоконник, целился из винтовки в лес Чито.

– Смотри вон на тот окоп, левее церкви, – прошептал Аца. Он был возбужден, и я сразу понял, что дело нешуточное. Меня даже слегка затошнило, и, не чувствуя под собой ног, я наступил на стреляные, еще дымящиеся на полу гильзы и едва не растянулся в шпагате, но вскочил, навел бинокль на тот самый окоп и заметил в нем какое-то движение. Из-за насыпи позади окопа кто-то бросил вниз две веревки, и они сначала просто висели, а потом вдруг натянулись словно лески под тяжестью клюнувшей рыбы. Только на крючке висели два солдата: один мертвый, второй в каске и бронежилете прятался за трупом. Похоже, он-то все и придумал и надеялся выкарабкаться, хотя на его месте я бы не дергался и сидел на дне ямы до вечера. Но, может, он был ранен, и у него не было других вариантов. Аца палил по ним, и я видел, как вытащили убитого, и его босые ноги исчезли в кустах над рыхлой бурой землей. А второй солдат в исклеванной пулями каске сполз обратно в окоп и завалился на бок, будто заснул. И темное красное пятно на его груди все увеличивалось, потому что Аца стрелял бронебойно-зажигательными и наверняка пробил на нем бронежилет.

Вечером я и Аца выпили за победу, однако на душе у меня было тяжело. Мой новый напарник держался бодрячком, но я заметил, что ему тоже не по себе, и он сказал, как будто оправдывался:

– Если бы они не сунулись сюда, то остались бы живы.

Потом я перестал ходить на эту чертову позицию и потерял своего нового напарника из виду. Хотя иногда мне ужасно хотелось разыскать его и поговорить с ним. А где-то через месяц Ацу Маргиева привезли мертвого из Абхазии, куда он пошел воевать добровольцем.

Несчастливое оружие

…одна любовь умерла, другая – уехала,

третья любовь

ох! любовей много, как бобов

да, попробуй, подсчитай их сейчас…

Чарльз Буковски

Рана на шее зажила на удивление быстро, прямо как на собаке, даже не успел похвастаться своей девушке. Странно как-то, ну да ничего, в следующем бою не буду зевать и получу еще несколько, но не такие пустячные, как эта. Потом быстренько соберусь и махну во Владик к Матильде. Представляю, как она испугается, увидев меня, перевязанного вдоль и поперек. Боже, вскрикнет она, где твоя рука, и бросится мне на шею и крепко-крепко обнимет. От ее страстных объятий раны на моем изуродованном войной теле откроются, забинтованные конечности станут влажными и теплыми, закапает кровь, и земля подо мной станет алой. Боль будет адской, но я вытерплю и скажу: полегче, моя козочка. И она трепетно, необыкновенно нежно поцелует меня, потом схватит за культю, затащит в дом и признается своему папочке: вот он, мой суженый, верней, то, что от него осталось, и, пока я не потеряла его совсем, ты должен благословить нас…

В городе было тихо, боев в ближайшее время не предвиделось, и я решил проведать своего друга Бесу – слышал, приболел он, может, ему лекарства какие нужны, а принести некому. Отодрав от шрама на шее грязный пластырь, я закинул автомат на плечо, помахал ребятам рукой – никто не видел моего прощального жеста, ну да плевать, – перешел мост и двинул в город.

На углу возле музея я встретился с одним своим приятелем, имя которого вылетело из моей контуженой головы, а спросить, как его зовут, было неловко. А тот изо всех сил пытался обратить мое внимание на свою забинтованную ногу, двигал ею, притопывал и даже постанывал, как будто испытывал мучительную боль, хотя лицо паренька сияло, – уж не спятил ли он? Впрочем, я знал, кто он: передо мной стоял отчаянный трус, он даже на перестрелках не отмечался и все же умудрился получить шикарную рану. Где, спрашиваю, справедливость? От злости у меня челюсти свело, а тот уже считал себя крутым и посмел обняться со мной. Я немного опешил от такой дерзости, но, подумав, решил не обижать парня, дружески похлопал его по спине и снисходительно спросил:

– Где это тебя?

– Вчера шел босой, – приятель расцвел от такого внимания к себе. – И здесь на этом самом месте наступил на осколок и поранился.

– Фу ты, – у меня отлегло от сердца. – Я думал, что-то серьезное. Ты хоть в больницу ходил, обработали врачи рану? Осколки на земле по два–три года валяются. Они опасны не меньше, чем ржавые гвозди на гнилых досках. Ты с этим не шути, братишка, иначе сепсис – и тютю.

– Я сделал все как надо, – улыбался безымянный приятель. – Спасибо за заботу. Сам-то как? А где твой пулемет?

– Махнулся с усатым Бота.

– На автомат?

– Ну да, – я погладил оружие по вороненому стволу.

– А ты знаешь историю этого автомата?

– Нет, а что?

– А то, что все, кто владел им, погибли, – приятель стал перечислять имена ребят, загибая пальцы, за которыми я внимательно следил.

– Шесть человек! – ахнул я и склонил голову, будто жалел безвременно покинувших наш бренный мир парней, не успевших как следует насладиться жизнью.

На самом деле мне было плевать на прежних владельцев: с одним я как-то сцепился, и он чуть не пришил меня – туда ему и дорога. Я скинул с плеча автомат, внимательно осмотрел, но не нашел на нем колдовских заклинаний или знаков. Оружие как оружие, только приклад с одной стороны обугленный – один из шести чуваков, которому оно принадлежало, сгорел в доме, только автомат успели спасти, может, даже шлепнули бедолагу из-за него. Ну да это фигня, я знаю хорошего гробовщика, вчера, кстати, встречался с ним, и он, несмотря на свою занятость – много заказов, – обещал сделать новый, из орехового дерева. Еще он сказал, что вырежет на прикладе мои инициалы, красиво, в кельтском стиле.

Я пожелал приятелю здоровья – спросить как зовут, не решился, все равно забыл бы, зато нажил бы себе врага, и моя спина стала бы для него желанной мишенью, – попрощался с ним и дернул к дому Бесы.

Июль жарил вовсю, и по дороге я подумал, что не худо бы иметь самокат с моторчиком. Уж я бы погонял на таком устройстве с ветерком, установил бы на нем пулемет и на ходу палил бы. С такими веселыми мыслями я дошел до перекрестка, откуда был виден холм. А там, наверное, снайпер с недремлющим оком в кустах затаился, скучает, чтоб его клещ энцефалитный покусал. И хотя мне ужасно хотелось получить рану – чтоб разжалобить Матильду и тем самым приблизить день нашей свадьбы, – но не от стрелка-профессионала. Такой точно не даст мне уйти с царапиной, если попадусь ему на мушку. Я остановился за старой кирпичной стеной углового дома, приготовился к рывку, но, заметив на противоположной стороне перекрестка грузного очкастого мужика с камерой, осадил коней. А тот навел на меня свой киносъемочный аппарат и попросил пробежаться по его команде.

– Будете снимать? – я выпрямился, взял автомат в руки, как будто собирался из него стрелять, и, бросив грозный взгляд на холм, бесстрашно улыбнулся, обнажив несколько желтых, давно не чищенных зубов.

– Да, если можно! Хотя нет, подождите.

– Что еще?

– А это не опасно?

– Конечно, опасно! Там, на холме, рота снайперов зарылась!

– Так, может, не надо?

– А плевать, если только по телику покажете! – я представил, как Матильда сидит на диване, смотрит передачу новостей и вдруг видит меня бегущего с автоматом через улицу. Ручаюсь, от таких кадров она завизжит от восторга. Да это круче, чем пропитанные кровью бинты, к тому же в рану может попасть инфекция, сепсис, и прощай, Матильда. А здесь я прославлю себя без особого риска, на снайперов плевать, они во время жары неактивны, впрочем, среди них есть фанаты, ничем не брезгуют, сукины дети, бабушек мочат, настоящие маньяки.

– Покажем, конечно! – орал очкарик. – Бегите!

До репортера было шагов двадцать, не больше, и я мгновенно очутился возле него.

– Камера не была готова, – сказал очкарик. – Сейчас только настроил. Если можно, пробегитесь еще раз, но только не так быстро.

– Ладно, без проблем.

– А вы можете стрелять на ходу? – спросил он робко, ни на что не надеясь.

– Конечно! – офигеть как круто, о таком боевике можно только мечтать, настоящий геройский трюк. Передернув затвор, я навел автомат на холм. – Готовы?

– Да.

Я встал лицом к холму и двинулся обратно к кирпичной стене боком, приставными шагами, лупя из своего оружия, рискуя попасть на око снайперу. От коротких очередей стало еще жарче, я наполнил тишину грохотом, автомат дергался в руках, гильзы отскакивали в сторону веселые, словно кузнечики, а трассеры красиво легли по направлению к высоте. Я остановился за укрытием и, поменяв пустой магазин на полный, посмотрел на парня с камерой:

– Ну как, сняли?

– О да! – репортер был в восторге. – Пожалуйста, повторите еще раз!

Я, наверное, разбудил всех снайперов на этом чертовом холме и уже боялся, что кто-нибудь из них уложит меня метким выстрелом в голову, и Матильда, увидев это на экране, сойдет с ума. Ну да ладно, авось пронесет. Я повторил смертельный трюк и, запыхавшись, стоял возле немолодого, пахнущего потом репортера и менял пустой рожок на полный, емкий, от РПК.

– Можно я вас попрошу об одном одолжении? – очкарик смотрел на меня умоляюще.

– Без проблем, – сказал я бодро.

– Давайте поменяемся местами, вы будете снимать, а я пробегусь с автоматом.

– Зачем вам это нужно? – от изумления я чуть не уронил автомат.

– Хорошо, я скажу, – он снял очки, вытер их грязным носовым платком, снова нацепил и уже смелей, как будто исповедовался, продолжал: – От меня ушла жена, и мне очень тяжело, я приехал сюда, в горячую точку, чтобы забыть ее, но у меня не получается. А сейчас, снимая вас, я подумал, что, может, она, увидев меня в кадре с оружием, вернется. Надежды на это мало, но почему бы не попробовать?

Я понял его, и мы поменялись: он взял несчастливый автомат, я камеру. Репортер показал, на что нажимать, я научил его, как обращаться с оружием.

Пуля взрыла землю возле нас, с холма донесся выстрел – раз, два, три, четыре, пять, вышел снайпер погулять!

– Вы сейчас очень рискуете, – я сделал попытку остановить очкастого.

– Знаю, – сказал он и шагнул на застолбленный смертью участок.

Я вскинул камеру, хотя уже не помнил, как снимать…

Командир

Памяти Андрея Козаева

Поздней осенью девяносто второго героя абхазской войны и просто крутого парня Андрейку Козаева назначили начальником цхинвальской таможни. Я был в числе первых служащих этой военизированной организации. Тогда мало кто отваживался там работать: запросто можно было нарваться на пулю оголтелого бандита. Мы ведь сопровождали проезжающие транзитом через нашу непризнанную республику колонны, а эти головорезы нападали на фуры. Отчаянные были ребята, ничего не скажешь, со многими из них я мерз в засадах. Но работа есть работа, и фронтовое наше товарищество переросло в непримиримую вражду. Не раз между нами вспыхивали перестрелки. Вот тут-то и появлялся Андрейка на белом «Москвиче»-каблуке. Не обращая внимания на стрельбу, он шел на грабителя, отнимал у него автомат и ломал бандюге челюсть. Мы только диву давались, откуда в девятнадцатилетнем парне столько силы духа, и гордились нашим командиром. Нападения на колонны стали реже, дело как будто налаживалось, и мы вздохнули свободней. Штаб-квартира таможни располагалась тогда на седьмом этаже дома правительства, и по утрам, бряцая оружием, мы набивались в одну из неотапливаемых комнат. Андрейка распределял, кому на какой пост идти. Четыре человека ехали в Ванел, четверо оставшихся топали на ТЭК. Дружный коллектив, общее дело, один за всех и все против мародеров, уважаемый командир – что еще нужно? Живи, таможня!

Как-то Андрейка привез меня к турбазе, возле которой выстроилась колонна фур, и сказал:

– Я в Тамарес, посмотрю, а ты здесь постой, и до моего возвращения чтобы ни одна машина с места не сдвинулась.

– Как скажешь, – я не хотел облажаться перед командиром, с которым прошел войну, и держался бодрячком. – А ты скоро?

– Не знаю, как получится, – он передал мне свой автомат с тяжелым дисковым, как у ППШ, магазином. – На вот, бери и стреляй, если что.

Андрейка уехал, а я подошел к головной фуре, постучался в дверь, стекло спустилось, из окна выглянул пожилой небритый армянин и заныл:

– Когда поедем? Уже сутки тут стоим, устали…

– Будем стоять здесь, сколько нужно, – сказал я жестко. – И без моего разрешения никто не трогается с места!

Я отошел за обочину, прислонился к сосне, осмотрел оружие и, передернув затвор, поставил автомат на предохранитель. Было холодно, я стал мерзнуть и уже хотел погреться в кабине КамАЗа, но тут возле меня притормозила иномарка, оттуда выскочил К., и мы, поздоровавшись, обнялись по цхинвальскому обычаю. Он спросил, правда ли, что я собираюсь жениться. Ну да, вот только накоплю деньжат на обручальное кольцо из белого золота. А обычное желтое не подойдет, у меня есть пара штук, продам недорого. О нет, что ты, моя девушка сама необычная, пусть и кольцо у нее будет такое же. А хочешь, мы похитим ее, предложил К., помолчав, ты только скажи, и вечером она будет у тебя дома, а то пока накопишь, то да се, она может за другого замуж выскочить. Да зачем же красть девушку, которая уже и так согласна? Верно, слушай, ничего, если я заберу один КамАЗик?

– В смысле – заберешь? – сердце мое застучало за афганкой. – Эй, погоди!

Но К. уже не слушал, он подбежал к головной машине, поговорил с водителем, тот завел двигатель, и груженый КамАЗ тронулся с места тяжело, как танк. Сам К. прыгнул в иномарку, погнал вперед и, высунув из окна руку, махал: дескать, дуй за мной!

– Эй, глуши мотор! – крикнул я водителю, но тот проигнорировал меня. Пришлось стрелять сначала в воздух, а потом уже в кузов. Фура остановилась, из кабины вылез водитель и, увидев на борту следы от пуль, схватился за голову:

– Там же коньяк внутри, ара, что ты делаешь?

– Да плевать на коньяк! Ты хоть знаешь, кто твой гид?

– Знаю, он обещал сопровождать меня до Владикавказа!

– Да ничего ты не знаешь! Он тебя ограбит, без штанов оставит, а если окажешь сопротивление, искалечит или убьет! Тебе это надо?

– Нет, ара, не надо…

– Мы не просто так вас собрали в колонну, а чтобы защитить от мародеров, а человек, за которым ты хотел поехать, и есть мародер, усек?

Подлетел К. и начал орать, что мы больше не друзья, что отныне он знать меня не желает. Мы с ним наговорили друг другу гадостей, хорошо до стрельбы не дошло. Он пожалел, что вытащил меня из одной передряги, типа пригрел змею, и она уже кусается, ядом, тварь, плюется. Я, конечно, в долгу не остался и напомнил К., что из-за него погиб наш товарищ: ты его под пули подвел на ровном месте! Ох и взбеленился же он! Конечно, я перегнул палку, но замечу, что К. никогда ниоткуда меня не вытаскивал, просто вообразил, будто спас мою задницу в одном бою. На самом деле К. в этой перестрелке близко не было, может, кто-то и вырвал меня из когтей смерти, но только не он, пусть рассказывает сказки другому!

Наконец К. прыгнул в свою иномарку и умчал. Только уселась пыль, как появился «Москвич»-каблук, оттуда вылез Андрейка, осмотрел колонну и спросил, все ли в порядке. Как обычно, говорю.

Командир понимающе кивнул и велел мне сесть в его машину, я залез в тесный салон «каблучка» и, спустив стекло на окне, закурил. Андрейка сел за руль, завел авто, и мы тронулись.

– Поедем через Тамарес, – сказал он. – И если грузины остановят колонну, стреляй, вали их нахер, по-хорошему они все равно не понимают.

– Ладно, – я хотел придать себе вид хладнокровного, на все готового бойца, хотя меня колбасило и плющило от страха. Впрочем, я знал, как справиться с собой и настроиться на встречу. Я вытащил из кармана не четки, не транквилизаторы, а целую горсть патронов калибра 7,62 и принялся набивать ими диск лежащего на коленях автомата. Машина подпрыгнула на рытвине, и я коснулся прикладом Андрейки. Он взглянул на оружие, и если бы дуло было повернуто в его сторону, он, наверное, вышвырнул бы меня из кабины. А так досталось только вражеским минометчикам, вспахавшим осколочно-фугасными дорогу. Я не обращал внимания на мат, набивал патронами диск, несколько последних уже не помещалось, пришлось их убрать в карман. Зато дрожь в теле прошла, пересохшие губы, к которым приклеилась сигарета, снова увлажнились, рот наполнился слюной, и я выплюнул в окошко потухший вонючий окурок.

Теперь я точно знал, что буду делать, если нам перекроют дорогу в Тамаресе, Чъехе или Ачабете, и мне не терпелось поскорей встретиться с мародерами на не подвластной нам территории. Самое главное не застрять в кабине и успеть выскочить из машины, не дать им очухаться. Хотя можно стрелять и через ветровое стекло, если ублюдки соберутся в кучу, но они ведь тоже не лыком шиты, обстрелянные, поди. И не надо сбрасывать со счетов, что главари грузинских мародеров, Накухджын (Безрукий) и Сауджыны лаппу (Сын Священника), – отчаянные люди, говорят, они тоже участвовали в зарской бойне.

– Ты чего на посту палил-то? – спросил Андрейка. Он притормозил возле универмага на Богири и наблюдал в зеркало заднего вида за отставшей колонной грузовиков.

– К. хотел пограбить, да я не позволил.

– Правильно сделал, говно он, а брат его Ч. – настоящий псих. В Абхазии он такое творил. – Андрейка оглянулся, заметил кого-то и открыл дверцу. – Посиди-ка тут, я сейчас.

Он вылез из кабины и, прихрамывая, направился на другую сторону улицы к легковушке с затемненными стеклами, сел в нее, а мне вспомнилась дикая история на похоронах. Мы с Ч. оказались тогда за одним поминальным столом, он сидел напротив, а я наливал в его стакан вино, водку, минералку, короче, был с ним очень вежлив, будто за барышней ухаживал. Блюда менялись, как и полагается на поминках, лагкадканджыта[1] положили в тарелку каждого по большому куску горячего вареного мяса. Я вынул из кармана складной нож, порезал жирный шмат на кусочки, вытер о штаны лезвие, сложил и уже хотел спрятать, как поймал на себе взгляд Ч. Можно я воспользуюсь твоим холодным оружием, спросил он тихо. Конечно, я был рад услужить, только не забудь вернуть, никому другому не дал бы, но как отказать тебе, мы же на баррикадах были вместе в 91-м. Я протянул ему нож, он взял да как всадит его в себя! Я просто охренел. Люди повскакивали со своих мест и отбежали на безопасное расстояние, за столом остались я, пьяный карлик Исмел и городской сумасшедший Борик. А Ч. продолжал колоть себя и резать. Этак он и до меня доберется, подумал я и, вытащив из кармана пушку, наставил ствол под столом в брюхо этому долбанутому. Иной упадет, ударится башкой об какой-нибудь выступ бордюра – и все, нет человека, а этот гляди, что творит, суицидальный тип. Гецци, мой приятель, тоже пытался покончить с собой, хотя на войне он мог легко проскочить на тот свет, но все дело в том, что тогда он отчаянно трусил. Как-то во время перестрелки я попросил его дотащить бачки с патронами в парк к насыпи, на мою излюбленную позицию. Как можно, воскликнул он, там же стреляют! Его возмутила моя просьба, а спустя месяц после войны он выстрелил себе в грудь из автомата. Пуля проскочила в сантиметре от сердца, говорили, что он хотел покончить с собой из-за несчастной любви, однако выжил и теперь пьет не просыхая…

Борик, следивший за тем, как Ч. режет себя на ремешки, покрутил пальцем у виска и обратился к Исмелу: меня называют сумасшедшим, а посмотри, что делает нормальный, да на таких, как он, смирительную рубашку надо надевать до конца жизни, он же, мать его, опасен для общества, что молчишь, коротышка, я с тобой говорю. Отстань от меня, псих, дай помянуть человека. Карлик наклонил стакан над ломтем хлеба, вылил немного вина, потом повернул ко мне свою большую, в кепке-аэродроме голову с единственным глазом и спросил: а ты случайно не знаешь, как звали покойного? Ясаром[2], ответил я, но это кличка, настоящего имени не помню, извини. Рухсаг у Ясар (царствие тебе небесное, Ясар), – сказал Исмел и выпил. Я еще немного посидел в надежде получить обратно свой нож, потом плюнул и свалил. Андрейка вернулся и, поместив свое мощное молодое тело между рулем и сиденьем, устроился поудобней и спросил:

– Я тебе не рассказывал, что творил Ч. в Абхазии?

– Нет.

– Короче, мы провернули там одну операцию: зашли в тыл к грузинам, те не ждали и сидели в окопах, а мы сзади расстреливали их, как приговоренных. Мне было жаль их, честное слово, они даже не поняли, откуда к ним пришла смерть. И тут один из них, раненный, вскинул руки и крикнул, что он свой, осетин. Ч. подскочил к нему, приставил к голове автомат и выстрелом снес ему черепную крышку. Потом он сковырнул пальцем кусочек мозга убитого и съел. С нами были чеченцы из отряда Басаева, и они, увидев, как Ч. жрет человеческие мозги, стали блевать, их выворачивало, они были в шоке.

Колонна между тем приблизилась к нашему «каблуку». Андрейка нажал на газ, вырулил на трассу, которая шла через грузинские села Тамарес, Чъех и Ачабет. Я еще раз проверил, в стволе ли патрон, и поставил автомат на предохранитель.

Другое лицо

Беса частенько говорил, что во время опасности я меняюсь в лице и меня невозможно узнать. Спросить, кого я напоминаю, не решался, потому что он мог сказать какую-нибудь гадость. Язык у него острый, глаз орлиный, все подмечает, гад, поэтому я помалкивал. Через неделю после ввода в город миротворцев я завалился к Бесе в гости, и он притащил из подвала запыленную трехлитровую бутыль вина. Он накрыл на стол, и стали мы пить да тосты всякие толкать. Вспомнили, конечно, и ушедших товарищей: Хайдера, братьев Остаевых, Эрика Кабулова…

Захмелев, Беса опять поднял тему изменений моего фейса во время критической ситуации. Тут я не удержался и спросил:

– А каким я бываю, на кого становлюсь похож?

Я очень надеялся, что он сравнит меня с Аль Пачино или Де Ниро, на Марлона Брандо я не потяну, но вот с Клинтом Иствудом я в одной весовой категории. А ведь чертовски любопытно посмотреть на себя со стороны, когда ты, устроившись на позиции, целишься из пулемета во врагов.

Беса налил в пустые стаканы вина и, поглядев на меня с ухмылкой, произнес:

– Ну на себя ты точно не бываешь похож.

– А на кого? Ты говори, я не обижусь.

– На психа. Жуткое у тебя бывает лицо, вспоминать страшно.

– Иди ты, – сказал я, польщенный: всегда хотелось услышать такое, и вот дождался, он мне будто на уши майский мед пролил. – Ладно, давай выпьем за твою маму!

Я вытянул руку со стаканом, как будто чокался с Богом, и влил в себя прохладное красное, пахнущее изабеллой вино. Поставив стакан, я всхлипнул и полез к Бесе обниматься. Он похлопал меня по спине, будто утешал, и осторожно, чтоб не уронить, усадил обратно.

Тут за окном послышались крики: миротворцы грузинские убили наших, айда мочить их! Я выхватил из кармана гранату, с которой не расставался даже по ночам – прятал ее под подушкой, – и вылетел из дома. На улице я присоединился к народу, бежавшему со всех ног ко второй школе, где уже собралась толпа, и там на перекрестке увидел перевернутую желтую «шестерку», а под ней лужи крови. Люди вокруг говорили, что грузинский миротворческий грузовик нарочно наехал на легковушку с нашими и все, кто сидел в машине, погибли.

– А где миротворцы, где эти твари? – орал я, будто собирался броситься на вражескую амбразуру. Одна женщина показала рукой на припаркованный напротив городской библиотеки военный «Урал» с эмблемой миротворцев. Кузов машины был накрыт брезентом. Я ринулся к ней, перемахнул через низкий деревянный борт и, повращав в полумраке моргалами, заметил парней в камуфляже. Они сидели на полу, обхватив ноги руками. Увидев меня, они зашевелились и стали ползать туда-сюда, как будто хотели улизнуть, но куда? Снаружи стояла разъяренная толпа, а в кузове я с гранатой в руке грозился взорвать всех к такой-то матери. Я хоть и драл глотку, но на самом деле четко знал, чего хочу: оружия! У этих миротворцев были новенькие складные автоматы, а на боку висела кобура с пистолетом. Ох и повезло же мне! От радости я совсем потерял голову:

– В машине сидел мой брат, а вы раздавили его, как муравья! Я вас всех взорву, вашу мать!

Один из миротворцев подполз ко мне на коленях и стал умолять:

– Бичо, не дэлай этава, ми не уиноваты! Вайме деда, ми просто приехали сюда на базар за едой!

– Ну тогда давай сюда свой автомат!

– Бичо, эта табелное аружие, я не магу ево тэбэ дауат, за это мения пасадият!

– Из тюрьмы ты, может, выйдешь, но отсюда точно нет! – я вытянул вперед руку с гранатой и сделал вид, будто срываю с нее кольцо.

– Вайме деда, на, бэри, толко не взривай, бичо! – миротворец протянул свое оружие, и в этот момент в кузов запрыгнул Гамлет, тот самый, что перевязал мне рану на шее во время боя за высоту над городом. Я подмигнул Гамлету, но он, видно, не узнал меня и, сдвинув густые брови в пучок, разглядывал грузинских миротворцев. Я уже взялся за ремешок автомата, потянул на себя и рявкнул:

– И пистолет тоже давай, ну, живо!

Миротворец полез в кобуру за стволом, а я боковым зрением заметил курчавую голову Вале – другого своего приятеля, служившего в ОМОНе, он тоже влез к нам. Отдышавшись, он вдруг подскочил ко мне и вышвырнул из кузова. Я как звезда полетел со сцены прямо на толпу и потому не ушибся, зато потерял лимонку. Опустившись на корточки, я принялся искать гранату, но ее, похоже, сперли. Жалко, конечно, но что поделаешь. Я встал и, увидев спрыгнувшего с кузова Вале, бросился на него. Я пытался выбить ему зубы:

– Ты мне должен пистолет и автомат как минимум! Ты вообще понял, что сделал? Мать твою, ты еще и ударил меня? Ну получай! – но, увы, я промахивался, и кулаки мои молотили раскаленный дыханием толпы воздух. Я попал в кого-то постороннего и стал перед ним извиняться, а Вале, воспользовавшись этим, исчез. Потом ко мне протолкнулся ветхий старичок, я улыбнулся ему, а он размахнулся и ладонью, скрюченной старостью, влепил мне пощечину.

– Такие, как ты, – сказал он, – и развязывают войны!

Я схватился за щеку и подставил вторую:

– На ударь меня еще раз, мать твою шлюху!

И этот подлый старикан снова ударил меня. Я дико разозлился и, наверное, переменился в лице, потому что старичок стал пятиться, а гогочущая толпа притихла.

– Будь ты моим ровесником, – крикнул я, – я бы превратил тебя в пыль, пень трухлявый! Тебе повезло, что ты такой старый, но берегись: если у тебя есть сыновья, я их всех отыщу и убью!

Старикан исчез в толпе, я тоже выбрался из нее и поплелся к Лиахве. Вода в реке была чистая, людей немного, и я нырял себе и загорал. А вечером я пошел в город и возле дома, где жил Парпат, увидел знакомых ребят. Они сидели на лавочке, смотрели на Гамлета, который им что-то рассказывал, и смеялись. Я подошел к ним, поздоровался со всеми за руку и приготовился слушать. Гамлет, как близкий друг, обнялся со мной и спросил, где я пропадал столько времени, совсем забыл друзей, то да се.

– Расскажи ему тоже, – сказал Гамат. – Пусть посмеется.

Гамлет вынул из кармана новенький пистолет, покрутил его на пальце и сказал:

– Какой-то псих сегодня влез с гранатой в грузовик грузинских миротворцев и стал орать, что сейчас взорвет их, ну они все побросали оружие. Потом появился еще один псих, кажется, из ОМОНа, и он вышвырнул из кузова того кретина с гранатой, а я спокойненько забрал трофеи.

– Сколько же у нас развелось сумасшедших, – сказал Гамат, закуривая, – сколько…

Реквием по ушедшим

В начале осени Беса явился во двор пятой школы навестить друзей. Он брел от одного памятника к другому, держа в руке початую бутылку водки, рассматривал рисунки на черном камне, щурясь, читал надписи. Если покойник оказывался знакомым, Беса останавливался, разговаривал с ним, выливал немного водки на землю, бормотал «рухсаг’у» (света тебе), потом делал глоток и, пошатываясь, подгребал к следующей могиле.

У памятника Мельсу Кочиеву он бросил якорь и произнес: привет, вот мы и встретились, дружище. Беса по-пьяному шумно вздохнул, присел на корточки и продолжал: прости, брат, в прошлый раз я не смог дойти до тебя, вырубился прямо на могиле Гамлета. Знаешь, что мне снилось? Будто я держал в руке маленького черта с большими рогами, и он ревел, как три медведя, до самого утра надрывался. Но это не важно, я ночевал здесь и до тебя и видел сны похлеще. Ты, я знаю, молчун, не любишь зря болтать, но согласись, что сам бы ни за что не получил гранатомета. Виталика благодари. Беса кивнул на памятник рядом. Он за тебя глотку драл, кричал, что вы служили вместе в армии и что ты великий гранатометчик. А командиры смеялись в ответ, потому что РПГ был на вес золота. Весь наш состав вступился за тебя, мы были уже силой, и спорить с нами стало опасно. И ты получил эту трубу и таскался с ней из боя в бой, пока не подбил два БРДМа в Гуджабаури. Это было круто, брат, и мы, твои друзья, страшно гордились тобой. Да что мы, весь город говорил о тебе как о герое. За твой мужской поступок, брат!

Беса поднес ко рту бутылку, сделал глоток и, занюхав рукавом джинсовой куртки, вспомнил о втором достойном поступке своего безмолвного друга.

Мельс махнул с отрядом добровольцев в Абхазию. И там попал в такой замес, что будь здоров. Сам Мельс не любил об этом говорить, хоть Беса и просил друга рассказать, как было дело. Беса даже напоил его хорошим вином, и тот, опьянев, совсем ушел в себя и в конце концов уснул за столом. После Андрейка рассказал про этот бой. Оказывается, цхинвальский отряд стоял у въезда в Гагру, а утром на него напали грузины. Впереди шли танки, позади пехота. Наши не ожидали такого и сначала дернули, но потом остановились, залегли и стали бить по пехоте из автоматов и пулеметов. По легенде, у Мельса была настоящая дуэль с передовым танком: Мельс выстрелил в бронемашину из РПГ, не попал, да еще и выдал себя. Танк остановился, повернул в его сторону дуло, пальнул и превратил в пыль мешки с песком, за которыми тот прятался. Мельса, однако, не задело, он появился из белого облака, как привидение, прицелился и подбил танк. Атака захлебнулась, и грузины повернули обратно.

Андрейка Козаев сам, говорят, тоже отличился, он один захватил БРДМ. Но что стало с экипажем? Убил он их или они убежали? Андрейка вернулся из Абхазии совсем другим человеком, он будто повзрослел лет на двадцать, рассуждал как государственный муж. Он, кстати, тоже тут лежит. Аца Маргиев, бедняга, погиб в том бою. А от Петрова ничего не осталось, говорят, на него, раненного, наехал танк и кружился на нем, будто в вальсе.

Беса встал и начал прощаться: ну я пойду, братишка, спасибо тому, кто присматривает за твоей могилкой, гляжу, и у Виталика чисто, аж сердцу приятно, а вот к Эрику Кабулову никто не ходит. Я сейчас к нему потопаю, давненько у него не был, боюсь, как бы он опять не зарос.

Но, к удивлению Бесы, могила Эрика была убрана, мало того, кто-то положил к его памятнику букет цветов и бутылку шампанского. Беса расчувствовался, хлебнул водки, и тут к нему подбежал мальчишка и спросил:

– Дядя, а вы знали Эрика?

– Конечно знал, – ответил Беса дрогнувшим голосом. – Мы были друзья, воевали вместе.

– Моя сестра хочет поговорить с вами.

– Какая сестра? – Беса оглянулся по сторонам, пространство перед ним расплылось, будто он нырнул в Лиахву и открыл под водой глаза.

– Она вон там стоит, у забора, видите?

Пошатываясь, Беса побрел за мальчиком и остановился перед девушкой, одетой в желтое платье. Та протянула ему руку, Беса пожал ее своей потной ладонью и сглотнул подступивший к горлу тяжеленный горький ком.

– Здравствуйте, – сказала девушка. – Вы знали Эрика?

Беса не мог говорить, только кивнул.

– Мы с Эриком планировали свадьбу на сегодня.

Бутылка упала на землю, и почва под ногами жадно поглощала лившуюся из горлышка водку, пьянела и шатала опухшего от боли Бесу.

– А Эрик спел вам? – спросил мальчишка Бесу, не дождался ответа и, открыв щербатый рот, восторженно продолжал: – Он классно играл на гитаре, она теперь у нас дома лежит.

Беса и представить не мог Эрика с гитарой, его друг всегда ходил с пулеметом на плече.

– Эрик сочинил песню – реквием по ушедшим, – сказала девушка. – Но кто его споет? У вас случайно нет знакомых музыкантов?

Беса отрицательно мотнул головой и, опустив взгляд, смотрел на сгибающуюся под каплями травинку, хоть и не было дождя, в Цхинвал пришло бабье лето, и небо над городом было ясное.

Отцы

Все здесь так – и все иначе…

Фернандо Пессоа

Проснулся я ночью и не сразу определил, где нахожусь. Уж не в плену ли? О нет, придется резать сонную артерию. Только чем? Надо подумать, хотя в голове такая муть. Впрочем, стоит поднапрячься… Ну разве что сломаю наручные часы и чирк стеклышком по шее. Облом врагам – не будут мучить! Трудно, конечно, поднять на себя руку, ну да это того стоит.

А что если я во Владикавказе у Софочки? Трезвый я редко к ней прихожу. Бедняжка хочет залететь от меня, второй год стараемся, но пока результатов никаких. А бывший Софочкин бешеный, крыша у чувака едет конкретно, возит в багажнике своего «мерса» автомат. Иногда он является к Софочке посреди ночи, хотя давно женат на другой, и давай выламывать дверь. Кричит, что соскучился по деткам, а сам, гад, просто хочет трахнуть Софочку. И та не может отказать ему, кормильцу, от меня-то проку как от козла молока, потому что я бродяга, солдат удачи, поэт.

Говорит моя подруга:

– Ты писатель-голодранец.

– Что же делать? – отвечаю. –

Но зато я не слуга.

Не лижу зад сильному,

на войне – трусливому.

Стихом вольным, прозой черной

я пишу о том, что видел…

Сам я тоже на войне

не остался в стороне,

и сегодня спит с тобою

нищий рыцарь-трубадур.

Софочка находит мои вирши гениальными. Когда ее бывший долбится в дверь, она быстренько затаскивает меня, упившегося до бесчувствия, в другую комнату и запирает на ключ.

Ладно, чуток еще полежу до полного прояснения мыслей и обстоятельств.

Прежде, конечно, я вскакивал с дивана или на чем там дрых, рычал и бил кулаками страшную маску тьмы или вступал в бой со стеной, которая внезапно вырастала передо мной, и утром просыпался дома или где застанет ночь с разбитыми костяшками на руках и шишками на лбу. Но со временем я стал спокойней, да и ночка сдружилась со мной и вместо жутких рож лепит из тьмы аппетитных телок. А девки зовут, манят, но пока не пойму, где валяюсь, с места не сдвинусь. Кстати, на соседней койке кто-то храпит – надеюсь, это не бывший Софочки.

Электронные часы на запястье показывают половину третьего.

Выпивши, я всегда просыпаюсь в одно и то же время и до самого утра страдаю от похмелья. К обеду обычно прихожу в себя, а вечером, свеженький, сижу с друзьями за пиршественным столом, хотя мне больше нравится бухать на берегу Лиахвы. А сейчас я как объевшийся удав сползаю с кровати на пол, открываю мерзко пахнущую пасть и блюю на паркет. В голове проясняется: я на войне в Абхазии! Неделю назад мы с Худым Бакке прибыли сюда, записались в штабе конфедератов добровольцами, и нас поселили в этом пансионате. Понятно теперь, кто выводит рулады на соседней койке – Худой Бакке, верный мой товарищ, надо бы перевернуть его на другой бок, но он тяжелый, хоть и тощий.

По утрам мне всегда бывает стыдно за пьяные выходки накануне, если еще помню о них. Вчера познакомился с бойцами из армянского батальона, замечательные ребята, их здесь, в Новом Афоне, все уважают. Они угостили меня чачей. От алкоголя и общества крутых вояк я разгорячился и стал хвастать, как на родине, в Осетии, уложил из пулемета кучу вражеских солдат. Армяне засмеялись, видно, не поверили, и это меня задело, ведь я не врал: грузины хотели сфотографироваться на самом виду, у большого металлического щита на высоте, которую они захватили. Я и скосил их одной длинной очередью из пулемета. Любой на моем месте поступил бы так же, мне просто повезло, вот и все.

***

Когда я завалил этих бедолаг, чуть не кончил от радости, прибежал к нашим и растрезвонил, будто убил восьмерых солдат, а на самом деле у щита осталось четыре трупа, пятому с фотоаппаратом удалось уйти. Однако восторга на лицах товарищей я не увидел, напротив, вдруг наступило гробовое молчание, как будто я не врагов уничтожил, а родных и близких однополчан. Я даже сцепился со своим одноклассником, который после жуткой паузы объявил меня лжецом. Ты ответишь за свои слова, сказал я ему, возьми бинокль и иди за мной сейчас, я, мать твою, покажу тебе трупы! Но он вместо бинокля схватил меня за грудки, забыв, что на моем плече висел пулемет, ствол которого уперся ему в живот. Кусок, мой напарник, смекнув, что сейчас прольется кровь, оттащил меня от этого подонка. После, конечно, я помирился со своим одноклассником, и он рассказал мне одну историю:

– Шел я как-то на пост и у дома Пезо услышал грузинскую речь. Я офигел от неожиданности, остановился, смотрю: а дверь-то в хату приоткрыта. Подкрался ближе и в щель увидел шесть грузинских солдат. Они сидели в комнате вокруг стола, вооруженные до зубов, перед ними стояла большая рация, и они, похоже, кого-то ждали.

– И что ты сделал? – спросил я одноклассника.

– А что я мог сделать? Дернул оттуда!

– У тебя было оружие?

– Автомат и две гранаты.

– И ты, мать его, не убил их? Бог дал тебе шанс совершить подвиг без всякого для себя риска, а ты не подумал воспользоваться им, просто взял и удрал. Гранату хотя бы закинул! Нет, лучше сначала из автомата перестрелял бы гадов, с такого расстояния не промазал бы, а потом уже лимонками воспользовался бы. Просто покатил бы гранату по полу, как шар в боулинге…

***

Бойцы из армянского батальона решили меня проверить и спросили, поеду ли я с ними на линию фронта прямо сейчас. У них там что-то случилось с пулеметчиком: то ли он погиб, то ли заболел. Да всегда пожалуйста, мы сели в УАЗ без верха и покатили к позициям. И по дороге я пил коньяк из фляжки, потихоньку набираясь отваги. В окопе все сначала офигели, потому что, как только я увидел пулемет, сразу же кинулся к нему, схватил и, выбравшись с ним наверх, стал палить. Армяне здорово разозлились и, когда закончились патроны, отняли у меня оружие и, наверное, побили бы, может, даже пустили бы в расход… Но я, предвидя это, вытащил из кармана гранату и стал крутить ее на пальце с таким видом, что мне налили еще чачи и повезли обратно на базу, в пансионат.

…Мне полегчало настолько, что я подгреб к кровати Худого Бакке, перевернул его на другой бок, стянул с него дорогую кожаную куртку и надел на себя. Не хотелось, чтобы кожан с друга снял чужой, я-то верну, только прогуляюсь по берегу моря, подышу йодом, а то кадык сильно выпирает, будто птицу с большим клювом проглотил и она застряла в глотке. И знакомые при встрече сначала смотрят на мою шею, потом спрашивают, не зоб ли у меня, почему так похудел? Неприятно слышать такие вопросы, болезненно очень на них реагирую, приходится, мать его, улыбаться и отвечать, что все у меня ништяк. Вот вернусь домой, обязательно запишусь к эндокринологу.

Я выбрался из пансионата, перешел дорогу и побрел по пляжу. Под ногами хрустела галька, а у берега с пеной лопались волны. Миллионы лет без сна и передышки море своими щупальцами гладит сушу: то нежно, любовно, то, рассвирепев, берет штурмом то, что, считает, принадлежит ему по праву. Непонятно, откуда моря-океаны берут столько энергии?

Я решил сделать небольшую пробежку, но выдохся через сто метров. Остановившись, сунул руки в карманы куртки, нащупал в правом пачку сигарет, хотел закурить и, конечно, не нашел спичек. Оглянувшись по сторонам, я заметил костер и пошел на огонек. На полдороге, однако, я сбавил скорость, уставившись на безмолвно стоящих вокруг костра седобородых старцев. Уж не нарты ли они, подумал я, как некстати началась белая горячка. От пламени веяло теплом, значит, можно прикурить, а со стариками я попозже разберусь. Я подошел к костру, поздоровался с нартами и, вытащив из огня горящую ветку, поднес к сигарете, задымил.

– Откуда родом, сынок? – спросил старец с бородой до пояса, на его плече висел автомат.

– Из Цхинвала, – я бросил веточку обратно в огонь. – Знаете, я сначала принял вас за призраков, вы уж простите.

– Бывает, – улыбнулся старец с винтовкой.

– Осетины – храбрые воины, – сказал третий старец с пулеметом времен войны.

– А ты здоров, с тобой все в порядке? – спросил меня первый, с автоматом, – видимо, старший в этом отряде.

– Да, а что?

– Кадык у тебя большой, ты бы проверился у эндокринолога.

Я погладил клюв под подбородком, как будто успокаивал готовую вылететь изо рта птицу:

– Только что я пробежал пять километров по пляжу, а мог бы все десять.

– Молодец какой, ну, значит, у тебя конституция такая, – обрадовался четвертый старец, с гранатометом.

– Можно я задам вам один вопрос? – я глубоко затянулся и выпустил дым из правой ноздри, из левой не выходит ни колечка, у меня проблема с перегородкой, сломали в драке, а может, на ковре во время схватки, дело давнее, не помню.

– Конечно, сынок, спрашивай, – седобородые одобрительно закивали головами: дескать, валяй.

– А где ваши сыновья? Почему вы, дедули, стоите здесь ночью с оружием? Куда подевалась ваша молодежь?

Старички зашумели, каждый хотел сказать что-то свое, но старший с автоматом поднял палец вверх, все умолкли, и он изрек:

– Мой сын сейчас отдыхает в Сочи.

– Как? Он что, струсил, сбежал? – кадык мой задергался под подбородком, не удержать мне птичку. – Ничего не понимаю!

– Нет, я сам так захотел, – старец поводил перед горбатым носом пальцем, будто на ветровом стекле заработал дворник. – Я свое уже пожил, немало повидал, а сын, пока молодой, пусть гуляет и наслаждается жизнью, но когда меня убьют, он вернется, возьмет мой автомат и продолжит борьбу за нашу свободу!

Я поразился его словам, мне нечего было сказать, и, бросив в костер окурок сигареты, попрощался со старыми воинами…

Если друг оказался вдруг…

Ахсара я считал своим большим другом, радовался, когда слышал о нем что-то хорошее, и горе тому, кто говорил про него худое, я кидался на сплетника и вступал с ним в дебаты. Иногда, впрочем, спор наш плавно переходил в драку… Ахсар тогда хоть и лыс был, но чудесен, я в нем души не чаял. Иду я, бывало, по улице медленным прогулочным шагом, вдруг рядом скрип тормозов, из окна машины высовывается светящаяся, как у Фантомаса, голова Ахсара, на лице у него лучезарная улыбка, и голосом, тончайшим, комариным, пищит:

– Таме, брат, садись, подвезу.

Я залезаю в его машину, обнимаюсь с ним, как с родным братом, и говорю:

– Спасибо, Ахсар, мне тут недалеко, на площадь, я бы и пешком туда дошел.

– Да ладно, мне просто хочется сделать для тебя что-нибудь приятное.

– Спасибо, брат.

– Знаешь, прошлой ночью ты мне снова снился, это я к тому, что много думаю о нашей дружбе, иногда мне даже кажется, что мы с тобой близкие родственники.

– Ты мне тоже снишься, маму хочу спросить, она наверняка знает, кем доводимся друг другу.

– Таме, даже если выяснится, что мы с тобой не родственники, можешь всегда на меня рассчитывать! Ну как дела на работе?

– Да ничего вроде, только знаешь, я этого Чибирова на дух не переношу, а сейчас, говорят, его сынок, Леха Чибиров, затеял чистку в таможне, и, боюсь, он меня выгонит.

– Таме, дорогой, Леха мой друг, не такой близкий, конечно, как ты, но все же, если я скажу ему пару слов, тебя и пальцем не тронут.

– Спасибо тебе, родной. Кстати, я слышал, что тебя в начальники к нам прочат.

– Ну, если я буду твоим начальством, ты будешь жить как у Христа за пазухой. Вот и площадь, ну пока, брат, давай обнимемся.

Так мы с ним и жили, и когда я заходил в церковь, то подавал требы за здравие Ахсара. Но в один прекрасный день меня выгнали из таможни без выходного пособия, а через недельку-другую Ахсар стал там начальником. Ох и обрадовался же я! Просто места себе не находил, прыгал от восторга, шапку кидал на елку и лез за ней на самую верхушку, забирал оттуда и снова подкидывал. И ждал, когда новый начальник позовет меня на работу. Но его машина с затемненными стеклами проезжала мимо меня и не останавливалась, как раньше. Но я не огорчался, думая, что у Ахсара забот полон рот и, когда он разгребет гнилые дела своего предшественника, он обязательно заедет за мной и позовет на службу. Однако время шло, наступила зима, деньги, которые я поднакопил, кончились, и тогда я не выдержал и сам явился к нему в таможню. Охрана не пускала меня к начальнику, дескать, у Ахсара, забыл его отчество, совещание.

– Да ты ему скажи, что Таме к нему пришел, – говорил я охраннику, – и он тут же повысит тебя в звании.

Тот оценивающе на меня взглянул, сморщил свой низкий обезьяний лоб, будто думал, и, кивнув, исчез за железной дверью начальника. Вышел он оттуда красный, как рак, и грубо стал гнать меня, будто бомжа вонючего. Я ничего не понимал, требовал аудиенции и оказал сопротивление, ну не то чтобы ударил, а просто, когда этот болван спускал меня с лестницы, я, чтобы не упасть, вцепился в его куртку, и мы вместе скатились вниз, встали и снова пересчитали ступеньки. Тут к нам подскочил второй охранник и бац прикладом меня по морде. От такого неожиданного удара я увидел на потолке солнце, луну и звезды одновременно. Я сплюнул кровь и, грубо теснимый охраной, отступал, пока не оказался на улице, но решил не уходить далеко и дождаться самого Ахсара. И он не заставил себя долго ждать, где-то через час после моего избиения начальник вышел из здания таможни и направился к своей машине. Я подбежал к нему и хотел обняться с ним, как в прежние времена, но он повернулся ко мне спиной и весьма недружелюбно сказал, что спешит по важному государственному делу.

– Но ты же обещал взять меня на работу! – воскликнул я в отчаянии.

– Приходи через недельку, – сказал он, даже не обернувшись в мою сторону, завел свой новенький автомобиль и укатил.

Ну я, конечно, пришел к нему, но он не принял меня ни через неделю, ни через две, ни через месяц, ни даже через год. А когда я видел его машину в городе, Ахсар пытался спрятать свою лысую башку под руль, чтоб я не заметил его, или давил на газ и проносился мимо с такой скоростью, что меня пошатывало от ветра.

Полигон

Случилось это аккурат перед войной в 2004-м. Меня как ветерана назначили командиром расчета зенитного орудия. Несколько дней я отмечал это знаменательное событие, пока однажды комбат не отвез меня на своем джипе в Прис, где проходили учения, вернее, стрельба по мишеням. Ополченцы осваивали стрельбу из автоматов, пулеметов, автоматических гранатометов, РПГ, СПГ и «Фаготов». Среди командиров я заметил главнокомандующего, то бишь президента. Помню, сердце мое екнуло от какого-то неясного предчувствия, и я решил слинять домой. Я стал пятиться к кустам, но комбат схватил меня за руку и потащил за собой наверх, к зенитке. Дура наша с двумя спаренными стволами была выше мишеней метров на сто, а может, двести. В общем, пока я карабкался к месту своей дислокации, остатки араки вышли из меня вместе с потом. Я совершенно протрезвел и даже вспомнил, как стрелять из орудия. Весь расчет был на месте, и комбат принялся объяснять, какую задачу мы должны выполнить, чтобы начальство осталось довольно.

– Все очень просто, – говорил он, размахивая портативной рацией. – Я жду сигнала из штаба. Как только он поступит, я крикну «огонь!», и Таме даст очередь из зенитки. Потом вы сядете на ГАЗ-66, и Зеленоглазый развезет вас по домам, понятно?

И тут возле нас разорвался снаряд, за ним второй, третий, четвертый. Ребята все попадали на траву, а я спрыгнул в окоп, где стояла зенитка, и впечатался в угол, словно меня лягнула лошадь. Но еще в воздухе я смекнул, что по нам бьют из автоматического гранатомета, потому-то взрывы были такие слабые и частые.

– Эй! – крикнул я. – Как вы там, живы?

– Мы целы! – отвечал кто-то из расчета. – Ты-то сам как, Таме?

– В окопе сижу. Дуйте все сюда!

– Нет, там мокро, а тут трава сухая и солнышко!

– У кого там рация, скажите этим тварям, что они стреляют по своим!

– Уже сообщили! Таме, угадай-ка, кто нас хочет уебошить?

– Кто?

– Сам президент!

– Эй, у кого там бинокль, глянь-ка, что делается внизу!

– Сейчас, только из кустов выберусь… Атас, президенту дали РПГ, и он целится в нас, ублюдок! Таме, по-братски разверни зенитку и захерачь его!

– Не делай этого! – заорал комбат. – И я вас всех представлю к наградам!

– Награды оставь себе, а нам выдай зарплату на два месяца вперед! – шумел расчет. – Иначе кранты твоему президенту! Таме, скажи ему, у нас дома жрать нечего!

– Разворачиваю стволы! – на самом деле меня трясло от смеха. – Молитесь за душу главнокомандующего, ибо он попадет сейчас в ад!

– Оммен!

– Считайте, что зарплата у вас в кармане! – истерил комбат. – А президент хороший, у него просто брат вор!

Тут поднялся такой мат, что зенитка покраснела от смущения, я тоже добавил свои пять копеек, потом вошел в раж и уже вовсю драл глотку, пока прямо надо мной не разорвался снаряд. Я накрыл голову руками и пригнулся к земле, точно плакучая ива. Но, поняв, что снаряды не осколочные, расслабился и стал смотреть на фейерверк над стволами зенитки. Вреда от разрывов было не больше, чем от молний во время грозы, и все же был страх, что какой-нибудь снаряд попадет в меня, и над чем тогда будут плакать моя старушка-мать, любовница и жена?

Прошло еще какое-то время, президенту, видно, надоело стрелять, или до него дошло наконец, что он тупоголовый мазила, и он отбыл со сворой своих шавок.

Потом комбат подошел к окопу с рацией и сказал, чтобы я готовился к стрельбе…

Ветераны

В 2004-м нашу роту, где я был пулеметчиком, перебросили в гуыржы (грузинский) Прис, что недалеко от грузинского села Еред, жители которого в 92-м живьем похоронили шестнадцать осетинских парней. Помня это, мы начали окапываться на склоне горы, хотя идея была донельзя глупая, ведь если бы противник начал бить по нам артиллерией, мы все превратились бы в мясо. Я стал долбать землю, но почва под травой оказалась каменистой, и саперная лопатка моя затупилась, как мозги начальства. Я злился, но больше, конечно, на своего друга Бесу, свалившего в Москву. Хорошо устроился, гад: сидит себе там на Арбате, рисует богатых москвичей и приезжих иностранцев, а те ему бабла отваливают. Раньше он помогал мне: то денег пришлет, то шмоток полную сумку, но потом женился на Юле, и все. Ни денег от него, ни фирменной куртки, ни кожаных кроссовок. Скурвился, одним словом. Забыл, скотина, как я спасал его, впрочем, вру, на самом деле Беса вытаскивал мою задницу из пекла…

Признаться, я записался в роту от безысходности, здесь, по крайней мере, платили деньги, – семь тысяч рублей в месяц. Ребята помоложе говорили, дескать, после этой кампании всем участникам выплатят боевые. Мне было жаль этих юнцов, они еще не знали, какое разочарование ждет их впереди. Взять хотя бы войну в Северной Осетии, воевали мы, а деньги получили местные менты, которые совсем не участвовали в войне, по крайней мере я никого из них не видел в передрягах. А заплатили им хорошо: по полтора миллиона рублей на рыло. Я бросил лопатку, осмотрелся и заметил вокруг груды камней, как будто здесь проходила армия Тамерлана. Я выбрал кучу побольше, сложил рядом оружие и боеприпасы, потом еще натаскал камней и соорудил стенку. Я спрятался за ней, а ствол пулемета направил в сторону села Еред. Теперь я был доволен и даже гордился собой, приговаривая: ай да Таме, ай да сукин сын, вот что такое старый солдат. Ребята тоже укрылись за кучами армии Тамерлана и замаскировали свои позиции ветками молодого шиповника. А я не стал царапать руки об колючки, считая, что от судьбы не спрячешься, даже если вроешься в землю, как крот. Так мы и парились на жаре часа два, и день уже клонился к вечеру, как вдруг со стороны Ереда на нас вместо врагов поперло, звеня колокольчиками, целое стадо глупых коров. За ними бежал пастух, типа пытался их вернуть, но я смекнул, что никакой он не пастух, а разведчик. Одна корова остановилась подле моего укрытия, жевала жвачку и смотрела на меня своими добрыми глазами. Но к ней бежала другая, более агрессивная животина со сломанным рогом. Конечно, по законам военного времени я мог бы их расстрелять, но у моего отца тоже были коровы, и я помнил, как он переживал, если вечером с пастбища не возвращалась его любимая Магда или та же Марина. Он вставал и в дождь, и в снег, и шел искать своих коров, и не успокаивался до тех пор, пока не находил их. Поэтому я вытащил из кармана пистолет и направился к «пастуху» за объяснениями. Увидев меня, тот остановился, а кто-то из наших, должно быть, из юнцов, крикнул:

– Эй, Таме, не церемонься с ним! Кончай его сразу!

Будь я помоложе, я, конечно, так и сделал бы, но сейчас мне хотелось понять, почему этот человек, мой ровесник, прикинулся пастухом и зачем ему, бывалому, испытывать судьбу? Я навел на него свою пушку, велел стоять на месте, подошел поближе и сказал по-русски:

– Хорошо придумал, брат.

– О чем ты? – он сделал удивленное лицо, но хитрая улыбка проступила на его тонких губах. – Я просто пастух и пришел за коровами.

Я взглянул на его руку с татуировкой дракона и засмеялся:

– Пастухи здесь не ходят с такими татуировками.

Он тоже бросил взгляд на свою жилистую длань, но не стал спускать на нее засученный рукав.

– Ну и что ты теперь со мной будешь делать? В плен возьмешь или застрелишь?

– А ты отсюда, из Ереда?

– Зачем тебе знать, да и нездешний я.

– И что, много убил наших?

– Не больше, чем ты, – он вынул из кармана пачку каких-то импортных сигарет и закурил.

– Эй, Таме, чего ты ждешь? Убей его! – проорал сзади кто-то из наших.

«Пастух», видно, понял, о чем меня просили, и посмотрел мне в глаза, но я уже ничего не видел, столько внутри собралось слез. Я протянул ему руку, он пожал ее, и вдруг мы обнялись – два старых солдата, и если бы я выстрелил в него, то, наверное, убил бы самого себя.

Похищение невесты

Красть невесту у нас стало до того просто и обыденно, что никого этим не удивишь. Уже появились профессиональные похитители, и если ты, допустим, не женат, то какой-нибудь тип постоянно будет околачиваться возле тебя и говорить о том, как плохо быть холостым. Он будет выспрашивать, есть ли у тебя дама сердца, а ты, чтоб отвязаться, скажешь – нет. И в тот же миг она явится тебе, девушка, о которой ты думаешь днем и ночью, она поздоровается с тобой, пройдет мимо, от волнения ты зашатаешься, как подстреленный, а похититель заговорщически подмигнет и скажет:

– Офигеть какая красавица, правда? Хочешь, мы украдем ее для тебя? Она все время по этой дороге ходит.

– Тише, – скажешь ты в отчаянии, – она остановилась и прислушивается. Все кончено, ну зачем ты так?

– Эй, чувак, завтра эта телка окажется в твоем доме и будет выносить тебе мозг!

– Чего?

– Слушай, она тебя будет пилить днем и ночью, нудить, чтоб ты устроился на работу, а не торчал целый день на площади!

– Как ты можешь так говорить о ней, она же ангел!

– Да, заметил, товаристая баба, есть за что подержаться.

Ну и дня через три после этого разговора похититель уговорит тебя украсть девушку твоей мечты, но вот будешь ты с ней счастлив или нет – вопрос, конечно, интересный. Ну да это все мелочи – дело-то сделано. Стерпится – слюбится. Твоя фея детей народит и, может быть, не растолстеет…

Знал я одну девчонку, которую похищали раз сто, и она все время сбегала, и женихи не могли понять, как ей удается улизнуть. Рассказывали, что в доме своего будущего мужа она, без пяти минут жена, вела себя скромницей, не буянила и не грозилась рассказать брату и отцу о насилии, чем и располагала маменьку похитителя. А та уже звала ее доченькой, давала ей конфетку, яблочко, пирожок. Потом, когда в хате все успокаивались, похищенная невинным голосом просилась в сад посмотреть на звезды и луну. И счастливый без пяти минут супруг отпирал дверь, она выходила в сад и какое-то время стояла на виду, как пума перед прыжком, потом раз – перемахивала через изгородь – забыл сказать, что она занималась легкой атлетикой, – и убегала. Но моя история не про нее – она, кстати, вышла замуж, родила и по старой привычке сбежала, но уже с ребенком, – а про Чермена и Изольду. Они любили друг друга со школы, просидев за одной партой семь лет. Поступили вместе в один институт на один и тот же факультет и на какой-то студенческой вечеринке дылда Чермен пригласил пышную Изольду на медленный танец. Прижав к себе девушку, он зашептал ей в ухо:

– Милая, давай жить вместе, не прячась.

– Давай, солнце.

– Завтра у почты в три, там тебя и украду.

– Хорошо, милый, только скажи мне три волшебных слова.

– Завтра я тебе все скажу.

– Окей, милый, и Джулю с собой брать?

– Не надо, я потом сам заберу ее из садика. Ты, это самое, немного посопротивляйся для виду…

– Слушаюсь, мой генерал.

На следующий день в три часа пополудни Чермен подъехал на черной «Волге» к почте и, заглушив мотор, обернулся к сидящим на заднем сиденье дружкам Бесе и Таме:

– Что-то не видно моей Изольды… Хотя нет, вот и она.

Старая бабка, спустившись с крыльца почты, охнула, увидев, как двое тащили к приоткрытой задней дверце «Волги» вяло сопротивляющуюся девушку. Старуха замахнулась и огрела палкой длинного, похожего на жердь, похитителя. Тот оглянулся и попытался ее лягнуть, но промазал. Беса же, захлебываясь от душившего его смеха, орал из машины:

– Изольда, мать твою за ногу, сопротивляйся, мы же не в игры какие играем!

После этих слов Изольду будто подменили, и она как закричит:

– Помогите, спасите меня от этих козлов вонючих!

Старушка опять огрела палкой Чермена, но тот даже не обернулся, так как Изольда откусила ему мизинец. А бабулька, старая боевая кляча, вплотную подобралась к машине, откуда торчали ноги Таме, и всыпала ему как следует. Однако на старушку даже внимания не обратили – такая завязалась битва внутри машины. Рассвирепевшая Изольда, лежа на заднем сиденье «Волги», лягалась, кусалась, царапала своего суженого и его дружков, а те, воя от боли, старались ее вырубить, но у них ничего не получалось. Обивка салона была разодрана, волосы Таме были разбросаны повсюду, изо рта у него торчал каблук, и он осторожно пытался его вытащить, но следующий удар вбил каблук почти до глотки, и он, выскочив из машины, побежал в больницу, а за ним гналась старушка с палкой. В конце концов Чермен и Беса выпихнули Изольду из машины и уехали…

Через несколько дней Чермен и Изольда, разукрашенные фингалами, явились в загс и официально заключили брак.

Очередь

Без четверти двенадцать я начал собираться в ОВИР. Проверил документы: адресная справка, чек об уплате госпошлины, паспорт, ксерокопия паспорта, две фотографии… Так, с бумажками вроде все в порядке. Застегнув куртку, хватился шапки. На вешалке ее не было. С проклятьями заметался по квартире. Грязные следы от моих ботинок возле шкафа; у дивана; под, перед и за компьютером. В кухонном шкафу ее тоже не было. В бешенстве согнул две столовые и одну чайную ложки; разбил несколько тарелок и хотел вскрыть себе вены, но вспомнил Дафну и немного успокоился… Изможденный, опустился на трельяж в прихожей и схватился за голову: вся генеральная уборка жены коту под хвост. Утром, собираясь на работу, она сказала:

– Сил моих больше нет убирать за тобой, свинья. Никакой от тебя радости и пользы. Ну скажи: на кой черт ты мне сдался? Тоже мне мужчина: я еще молодая женщина, но забыла, что такое секс. Вот наставлю тебе рогов, скотина, и выкину чертов компьютер, от которого ты не отходишь ночами, а ведь за Интернет плачу я, чтоб ты ослеп…

Подумать страшно, что она сотворит со мной, увидев такой погром. Вышвырнет за дверь – на этот раз с вещами. Скорей бы сделать чертов загранпаспорт и укатить в Америку, где меня ждет не дождется моя милая чернокожая Дафна – кузина Барака Обамы. На сайте лавмейл.ру познакомились. Долго переписывались, потом Дафна попросила номер моего мобильного. Теперь звонит трижды в день, нудит о любви и спрашивает, когда будет готов мой загранпаспорт. Я говорю ей:

– Дафна, милая, я делаю все, что в моих силах, но, когда вижу эти очереди у ОВИРа, впадаю в депрессию.

– Что такое ОВИР и какие еще, мазефака, очереди? Горбачев уверял нас, что развалит Союз и от него не останется даже хвоста. Может, на сайте знакомств ты приглядел себе еще и белокожую суку?

– Нет, что ты, я только черных люблю. Я собрал все необходимые бумажки, теперь их надо будет просто сдать…

– Ну тогда шевелись, мазефака, а то хип-хопер Бимбаленд взял привычку петь под моими окнами серенады. Понимаешь, моему афроамериканскому сердцу эта тема очень даже близка. Милый, я вот-вот отдамся ему.

– Не верь Бимбаленду, любимая, триппер ему на язык. И вообще в шоу-бизнесе хип-хоперы – самый развратный и ненадежный народ. Сегодня он тебе напевает, а завтра, глядишь, с Туртадо хип-хоп-хип-хоп. Ты разве не знаешь, чем они занимаются за кадром? То-то.

– Понимаю, конечно, но я устала быть одна в своей роскошной вилле в Майами, и с яхтой без крепких мужских рук мне не управиться…

– Гм, про яхту ты ничего не говорила. Ну ладно, сегодня я пройду сквозь любую очередь.

– Удачи, любимый, целую…

Мать твою, что у меня под жопой? Ну конечно же шапка. В ярости плюнул в нее и натянул на лысину, как презерватив, сверху капюшон накинул. Так, ничего не забыл? Телефон в кармане… Открыл входную дверь, закрыл на ключ, спустился по зассанным лестницам и вышел на улицу.

Давно я не видел столько снега. Машины чуть ли не на брюхе ползли, гремя цепями на колесах, некоторые буксовали. Каркали вороны, молодежь швырялась снежками. Не опоздать бы. На остановке залез в маршрутку, набитую классными телками. Я сел возле брюнетки, одетой в потертые джинсы с низкой мотней, и погрузился в мечты. Вот я знакомлюсь с ней, она мгновенно влюбляется, и через какой-нибудь месяц у нас уже свадьба. Отец у нее большой чиновник. Он покупает нам трехкомнатную квартиру в центре города и устраивает меня на хорошую работу… А летним вечером я с новой женой иду гулять на набережную, и на мне тоже штаны с низкой мотней. Хм, интересно, где она их достала? Завтра же пойду в секонд-хенд и хорошенько пороюсь в мешках. Может, найду себе такие же. С супругой нынешней разведусь, она меня совсем не ценит, да и устал ходить с рогами, уж больно тяжелые, шея болит с непривычки: я ведь, мать его, не король-олень…

Эй, водитель, остановитесь! Сошел у ОВИРа. Там уже народ собрался. Уродливая такая черная толпа, при виде которой мне захотелось бежать за тридевять земель, к моей темнокожей Дафне и прижаться к ее большим грудям. Но возможно ли такое счастье без загранпаспорта? Придется постоять в очереди…

Пожилая размалеванная женщина в бурой дубленке поднялась по крутым ступенькам и постучалась в железные свекольного цвета двери. Выглянул худой усатый милиционер в серой, как его жизнь и служба, форме.

– Дайте талоны на очередь, – просит женщина.

– Кончились, – разводит руками мент.

– Как это кончились? – звереет толпа вместе с женщиной. – Там же ясно написано, что выдача талонов на очередь в час, а пока половина первого!

– В два часа начнется прием, – объявляет другой милиционер с внешностью Жана Рено. – Не беспокойтесь, вы все успеете сдать документы на получение загранпаспорта. Просто сначала примут тех, у кого талоны, – остальных потом. Единственная просьба: будьте взаимно вежливы и не скандальте… Ну-ка, пропустите человека…

Толстый, хорошо одетый мужчина проталкивается ко входу. Через какое-то время из дверей вываливается парочка не в меру упитанных женщин в меховых шубах. Толпа ворчит по поводу исчезновения талонов. Люди задаются вопросом: у кого счастливый билет? Где эти дьяволом избранные люди? И с горьким смехом отвечают на свой же вопрос: они среди нас, чертовы невидимки… Такие разговоры мне неинтересны, к тому же холодно. Скорей бы пустили в помещение отогреться. Много, много пузатых граждан прошло сквозь нашу живую, бормочущую проклятия очередь в здание ОВИРа. В начале третьего впустили и нас. Из пропускной, где образовалась давка, я пробился к другому помещению через дворик. Там было три приемных кабинета. Толпа пыталась придавить меня к стене возле дверей, но я выставил вперед локти и остался жив. Стоявшая передо мной костлявая дама в полушубке и джинсах била меня по лицу волосами, собранными на затылке в лошадиный хвост. Цель этой дурно пахнущей особы была очевидна: выбить меня из очереди и дать возможность своему знакомому занять мое место. Не угадала, голубка, я тебя сам выживу отсюда и наваляю тому, за кого ты так хлопочешь. Невидимки тоже обнаружились и качали права. Они хотели пройти в желанные кабинеты первыми. Их поддержал мент с внешностью Жана Рено. Он объявил, что бесталонные зря стоят в очереди:

– Вас все равно не успеют принять, и потому прошу вас покинуть помещение.

Вот он, момент истины, можно было спросить с него за ложь и набить морду, но все молчали. Я так понял, что правда никому не нужна и народ можно легко обмануть. Политикой, что ли, заняться? К вечеру толпа обезумела и задавила троих с талонами. Под шумок я вытащил зажигалку, подпалил волосы стоявшей передо мной суки и заорал: пожар, пожар! Народ тут же затоптал пылающую клячу, потом позвонила Дафна.

– Ну как ты, милый? – спросила она.

– У нас не будет детей, – заплакал я в трубку.

– Как это не будет?

– Мне отдавили яйца…

– Иди домой, мазефака. У меня в вашем МИДе есть знакомый рашен, он посодействует тебе в получении загранпаспорта. А за потомство не беспокойся, усыновим сирот с Гаити.

Лайкман

Утром, распахнув шторы, я невольно улыбнулся утру – такое оно было чудесное. Ух ты, сколько золота на деревьях под чистым, без единого пятнышка небом! Вот бы эту желтизну за стеклом превратить в двухсотевровые купюры. Тогда бы я снял кино, и оно вошло бы в сотню самых лучших фильмов всех времен и народов… Я натянул спортивные штаны, завязал шнурки на кроссовках с 90-процентной скидкой: стоили они двенадцать, а отдал за них всего две, это ли не удача? Поразмыслив, я снял с плечиков дорогую лайковую куртку, втянул пузо и, подняв замок на молнии, открыл дверь. На лестнице я еще раз проверил, в кармане ли смартфон, который едва не разорил меня, и, набычившись, медленно вышел из подъезда. Я направился к спортплощадке и подтянулся на турнике пятнадцать раз. Повисев минуту обезьяной, я, довольный своей мощью, плавно приземлился. Размяв бицепсы, я снова запрыгнул на перекладину, но на этот раз поднял себя всего десять раз, что в 51 тоже неплохо. Я сжал кулаки, как будто собирался бить морду одному гаду, к счастью для него, он был слишком далеко отсюда. Не то бы я показал ему, как оскорблять человека, да еще в день своего рождения. Он грозился свернуть мне шею, как будто я цыпленок какой. Я представил, как он пытается отвинтить мне башку, и начал молотить воздух. И вот он падает, как в замедленной съемке, обычно я не добиваю своих врагов, но для него нет пощады, я прыгаю на нем и топчу ногами: на тебе, получай, сука, за то, что предал дружбу – самый тяжкий грех в моем понимании! С войны ведь дружили, но я не сразу раскусил гниду, хорошо, что не брал его с собой на дело, ведь предал бы, в спину выстрелил бы! Я выхватил воображаемую пушку, приставил ее к башке ушлепка и спустил курок. Ну вот как будто стало легче, я разжал свои кувалды – до того они набухли от ненависти и возбуждения, расслабился и, вынув из кармана телефон, решил заняться любимым делом, а именно фотографированием. Модели мои, серебристые с золотыми косичками березы, позировали мне без всякого смущения и кривлянья, и я принялся кружить вокруг них, щелкая красавиц и так и этак. Неподалеку собрался форум собачниц, спустивших своих питомцев с поводков, и эти четвероногие хвостатые придурки резвились на газонах, тявкали, гадили, обнюхивали друг друга – безобразничали, одним словом. Одна собачница очень приглянулась мне, но она держалась, как королева, я бы подкатил к ней, да что толку? Легче пригласить березу в кафе на свидание. Ну да пес с ней, пойду-ка лучше к клену, которому солнце расчесывало кудри лучистой своей гребенкой. За такую насыщенную светом фотографию я загребу кучу лайков в Фейсбуке. Люблю, когда под моим постом народ ставит значок с поднятым вверх большим пальцем. Тут уж ничего не поделаешь, так устроены люди, что каждый хочет нравиться, какое бы место ни занимал в обществе, только не у всякого получается. Иной за большой палец вверх (не путайте со средним) душу продаст, чего только не увидишь в Интернете, похоже, вся планета свихнулась на лайках. Я, как говорил уже, не исключение, лайкман. Я направился к дереву, но по дороге наступил на собачье дерьмо, остановился и, выругавшись смачно, от души, попробовал обтереть об опавшую багровую листву прилипшее к подошве кроссовки дерьмо. Я старался вовсю, кружился, даже подпрыгивал, при этом снова наступил на мину, нога, скользнув, поехала, и я упал навзничь. Надо ли говорить, что под спиной тоже были заложены искусно прикрытые валютой осени мины. Тут, конечно, я совсем ошалел, вскочил и стал орать, что сдеру с собак шкуры вместе с их хозяйками. Собачницы, услышав это, испугались и давай звать своих питомцев, надевать на них поводки и растаскивать по домам. Только королева не собиралась никуда убегать, она подошла ко мне поближе со своим бультерьером и, обворожительно улыбаясь, произнесла:

– Дерьмо к деньгам, вы будете богаты.

Я сжал кулак, но, заметив грозный взгляд ее четвероногого рыцаря, протянул королеве смартфон, прежде обтерев его о свои спортивные штаны, попросил:

– Снимите меня, пожалуйста.

– С удовольствием, а знаете что, давайте сделаем селфи…

– Да вы же измажетесь.

– Скорей примажусь. Ну как, готовы?

– Да.

– Тогда вперед, к лайкам!

Нет ли в самолете доктора?

Памяти Славика Тибилова

И Бог спросил ее:

– А ты что сделала в жизни?

– Господи, – отвечала травинка,

Если я хоть когда

И сделала доброе дело,

То теперь ничего не помню.

И Бог во всей своей славе,

Восстав с престола,

сказал ей:

– О лучшая из травинок!

Стивен Крейг

Во Внуково после всех этих процедур с раздеванием и одеванием, пищалками и прочей предполетной суетой я наконец-то взобрался по трапу на борт воздушного корабля, не без труда отыскал свое место, сел, пристегнулся и сказал «привет» сидящей возле меня молодой симпатичной женщине лет тридцати. Но та даже не взглянула на меня и продолжала с кем-то ругаться по телефону. С ней была маленькая девочка, по-видимому, дочь, ерзавшая на кресле возле иллюминатора. Я тоже немного покопался в своем смартфоне, посмотрел в интернете, не разбился ли где самолет, написал знакомым эсэмэски, посчитал пульс и стал ждать полета.

Самолет разогнался и с диким воем начал набирать скорость, я же, обливаясь потом, вцепился в подлокотники и стал про себя читать молитву. Я умолял Господа простить мне грехи и благополучно посадить самолет в аэропорту Владикавказа, куда, собственно, и летел. Но, видно, шум моторов заглушил мою мольбу, и вместо длани господней я оказался в лапах у страха. Он тут же схватил меня за уши и потянул к себе, чтоб поцеловать. Пристегнутый, я задергался на своем кресле, как на электрическом стуле, пытаясь увернуться от рокового лобзания с разрядом тока в 2700 вольт. Первую атаку страха я отбил, но он не унимался, и мне пришлось закрыть лицо руками. Самолет между тем оторвался от земли и с жутким ревом медленно поднимался в небо. Иногда он проваливался в воздушные ямы, и сердце из груди так же падало в пятки, и мне приходилось массировать ногу, чтобы вернуть орган на место. Минуты, будто черные тучи, тяжело, нехотя проплывали одна за другой, а я, уткнувшись лицом в ладони, пытался отогнать свой страх. Но он не уходил и нашептывал, что самолет сейчас переломится пополам, баки взорвутся и пассажиры все сгорят еще в воздухе. Врешь, сказал я так же шепотом, я уже много раз летал, и каждый раз ты пугаешь меня, пытаешься довести до инфаркта, однако я все еще живой, а теперь дуй отсюда. Тут я вспомнил, как отводить эту напасть, и, мысленно соорудив фигу, сунул ее в мерзкую пасть мучившего меня страха, и он, испугавшись, как черт креста, исчез. Я немного успокоился и, отклеив ладони от лица, повращал головой и заметил ту самую девочку. Ей, видно, надоело сидеть одной возле иллюминатора, и она приползла к своей мамочке. Малышка смотрела на меня широко открытыми глазами, и мне захотелось угостить ее конфетой. У меня как раз в кармане было несколько штук. Я вытащил конфету, но под оберткой вместо твердого брусочка оказалась коричневая кашица. Мне тут же представилось, как девочка вытирает измазанную в шоколаде мордочку о белую блузку своей мамочки. Кстати, ее маман была форменная психопатка, я уже слышал, как она орала по телефону на своего мужа, а может, любовника, поди угадай. Извини, деточка, но с твоей родительницей лучше не связываться, такая дамочка за испорченную блузку, чего доброго, укусит или забодает, вижу, у нее рожки пробились из-под волос. Покорно благодарю, пожалуй, я сам съем конфеточку. Я довольно мрачно сказал малышке «ути-пути» и с наслаждением принялся слизывать шоколад с фантика. Девчонка захныкала, а ее стервозная мамаша пыталась испепелить меня взглядом, но после того, как я справился со своим страхом, убить меня было практически невозможно. Я заткнул наушниками уши, включил музыку и закрыл глаза. Самолет летел ровно, поводов для беспокойства не было, и все же я почувствовал какое-то движение в салоне. Открыв глаза, я оглянулся и увидел суетящихся позади себя пассажиров. Ну вот, падаем, подумал я, но страха во мне, как это ни странно, уже не было, скорее любопытство. Я отстегнулся от кресла, вытащил наушники, встал и, повернувшись спиной к кабине пилотов, увидел через несколько рядов кресел посиневшее лицо какого-то молодого человека. Люди суетились возле этой страшной маски смерти, и она то исчезала за головами пассажиров, как поплавок в воде, то вновь показывалась, с каждым разом становясь темней. Хорошенькая стюардесса металась по узкому проходу, а за ней, как петух за курицей, гонялся молодой стюард, они что-то искали, должно быть, аптечку, ничего не нашли и с пустыми руками пробивались к парню с уже почерневшим лицом. Командир корабля по громкой связи спросил, есть ли среди пассажиров медики. Есть, раздалось откуда-то с первых рядов, я взглянул туда и увидел своего друга Славика, цхинвальского лор-врача. Одно время он лечил меня от хронического ларингита, и, на удивление, горло перестало болеть. Помню, я даже хотел отблагодарить и пытался сунуть в карман его белого халата зеленую банкноту. Однако он поймал меня за руку и отказался взять магарыч. Славик, седой коршун, вскочил со своего места, налетел на толпу и исчез в ней. Ложку давайте, крикнул док, скорей, пока он не проглотил язык! Но, увы, столовые приборы на борту самолета были пластмассовые. Славик вынырнул из свалки, чтоб отдышаться, заметил меня, мы улыбнулись друг другу, покивали, дескать, как брат, да сам видишь как – спасаю опять, без меня тут никак. Тут кто-то передал Славику длинный дверной ключ, и он, обмотав сей металлический предмет носовым платком, вставил его парню в рот, как в замочную скважину, и аккуратно, чтоб не сломать, разжал зубы. Подошел один из экипажа и, заслонив действо широкой спиной, попросил всех сесть на свои места, сказав, что самолет идет на посадку. Славик, тяжело дыша, отдал ключ хозяину и с чувством выполненного долга пошел вперед на свое место. Мы перекинулись парой слов.

– Жить-то будет? – спросил я.

– А куда он денется с подводной лодки? – подмигнув, улыбнулся он.

– Это уж точно.

Молодого человека уложили на пол, он уже дышал с просветленным лицом, пассажиры тоже все расселись по своим местам, только хорошенькая стюардесса оставалась возле спасенного парня вплоть до посадки и ушла, когда на борту появились врачи скорой помощи.

Сойдя с трапа, я обнялся со Славиком и пообещал, что обязательно напишу про него рассказ, но он начал отнекиваться, типа ну что тут такого, это же все-таки моя профессия – спасать людей, опять же клятва Гиппократа и т.д.

– Ладно, – говорю, – ну дай хотя бы сфотографирую тебя.

– Ну давай, – сказал он нехотя. Я навел на него свой смартфон и сделал несколько снимков.

Ловушка

Алану Санакоеву по кличке Парчи

В нашем городе, пожалуй, не найдется человека, который не знал бы Парчи. Не люблю пафоса, но, говоря об этом человеке, нельзя удержаться от восклицательного знака! Не знаю, есть ли у него враги, но даже если они существуют, никто из них не станет отрицать, что Парчи храбр и отважен, а от себя добавлю, что им восхищались такие ребята, как Хубул, Парпат и чеченец Басаев. Другой на месте Парчи загордился бы и у него началась бы звездная болезнь, но он не такой. Парчи искренен, добр, и к нему можно запросто обратиться за советом и помощью. И он, если понадобится, снимет с себя последнюю рубашку и отдаст. Я очень люблю и уважаю Парчи, горжусь и дорожу дружбой с ним.

В позапрошлом году он жестоко заболел, и цхинвальские ветераны ужасно за него переживали. Я и Беса приехали к Парчи в больницу под Владикавказом, и по старой привычке я хотел обняться с ним, но он не позволил, попросил нас держаться от него подальше, дескать, заразен. Тогда только я заметил, как он осунулся и похудел. Поговорив с ним еще немного, мы с Бесой сели в машину и поехали обратно в город, и по дороге никто из нас не проронил ни слова. Все было ясно и так. Однако могучий организм Парчи поборол хворь, и сейчас он по-прежнему бодр, пьян и весел. И все же, когда приезжаю в Цхинвал и не вижу Парчи поблизости, я осторожно начинаю расспрашивать друзей о его здоровье. Да все с ним нормально, смеются ребята, опять, наверное, где-то бухает. Мне приятно слышать, что он в добром здравии, и при встрече с ним прошу разрешить написать про него хотя бы небольшой рассказ, но он не позволяет. Не знаю, в чем тут дело, чрезмерная скромность героя или здесь кроется что-то другое, во всяком случае я устал молчать и хочу рассказать одну историю…

Как-то во время сильного боя в местечке Мамисантубан я перебегал огород и зацепился одеждой за ржавую, залатанную колючей проволокой изгородь и застрял. Я успел перебросить через ограду свою винтовку, а сам задергался, пытаясь вырваться, и чем больше делал движений, тем сильней нанизывался на острые, словно крючки, края забора. До войны за горсть черешни из чужого сада можно было схлопотать заряд соли в зад, а теперь на кону оказалась самая вкусная и сладкая ягода – моя собственная жизнь. И костлявые руки, щелкая, как кастаньеты, тянулись к ней, чтобы сорвать. Я невольно играл роль пугала в огороде – был виден отовсюду, и вражеские стрелки били по мне, но почему-то не попадали. Наверное, ждали смельчака, который бросится спасать, чтоб убить и его, а пока делали вид, будто плохо стреляют, – одним словом, шалили. От огня противника наши укрылись за каменной стеной разрушенного дома между мной и врагами. Мои товарищи были совсем близко, в каких-то десяти шагах от меня, если не меньше. Онемев от ужаса, я умолял взглядом помочь, но они опускали глаза или отворачивались.

А рядом цвела черешня, и день был чудесный, солнечный, и вечером я должен был встретиться со своей девушкой, и потому с утра я оделся во все новое и клевое. Я ведь всю зиму мечтал о весне и свиданиях с милой на лоне природы. И вот пришел апрель, самый желанный месяц в году, но вместо медоносных пчел возле меня жужжали смертоносные пули. Я еще немного подергался, но, поняв, что конец неминуем, уже смотрел на своих товарищей с нескрываемой ненавистью. Пошарив языком во рту, я пытался наскрести слюну для презрительного плевка в их сторону, но внутри все пересохло. Заскулив от бессилия, я зажмурился и стал читать про себя молитвы, какие только знал.

Вдруг рядом послышалось чье-то тяжелое дыхание, я открыл глаза и увидел перед собой бородатое лицо Парчи. Он схватил меня своими сильными руками, выдернул из колючек и перекинул через сетку забора, на котором остались моя новая ветровка и немного мяса с ладоней и запястья. Я упал и, вскочив, подбежал к дому, за которым прятались наши. Подобрав винтовку, я облизал раны, оглянулся и обнаружил, что мой спаситель сам угодил в ловушку – застрял в колючей изгороди. Огонь со стороны противника усилился, потому что враг, заметив, какой крупный зверь попал в капкан, торопился его уничтожить. Я уже думал кинуться ему на подмогу, но он, заметив мое движение, замахал рукой: дескать, не надо, и немного погодя рванул в нашу сторону. Оказавшись возле нас, Парчи вынул из кармашка разгрузочного жилета гранату, с удивлением повертел ее перед носом, покачал головой и швырнул лимонку далеко вперед. Мы невольно замерли в ожидании взрыва, однако ничего не произошло.

– Странно, – сказал Парчи. – Когда я вытащил Таме, сам зацепился кольцом гранаты о проволоку, и оно повисло на заборе, потом бац! – щелчок. Ну думаю, все, приехал, но лимонка не взорвалась, только запал бабахнул.

– Ни фига себе, – протянул Виталик Гаджиты. – А ты уверен, что граната не учебная?

Парчи поморщился:

– Да нет, она была настоящая, по крайней мере до тех пор, пока я не выковырял из нее тротил и не зарядил пластитом.

Враги все никак не могли успокоиться и пальнули в забор-ловушку, на котором висела моя исклеванная пулями ветровка, из гранатомета, и молодая, в белой фате черешня завалилась набок.

– Рябой мне дал гранату с таким же пластитом, – засмеялся Людвиг по кличке Крамор, у него был шрам во всю щеку, и потому казалось, что он все время улыбается. Он подобрал с земли гвоздь и, отвинтив запал гранаты, всунул гвоздь в горло лимонки, ковырнул немного похожей на пластилин начинки, помял пальцами, потом обнюхал и покачал головой:

– Этой фигней заклеивают щели окон зимой, – и он взглянул на Рябого. Тот развел руками:

– Пластит принес Таме.

И вся эта доблестная рать уставилась на меня.

Я уже немного пришел в себя и стал объяснять:

– Эту хрень мне продал в саперной части солдат, до этого я купил у него гранаты, и они прекрасно взрывались, поэтому я поверил ему на слово. И вообще, я видел пластит только по телевизору, и то не по цветному.

Крамор, не переставая улыбаться, заметил:

– Теперь вы квиты, ребята.

А я подумал, что не будь Парчи, моим родным пришлось бы ехать за гробом во Владикавказ, потому что наши гробовщики взвинтили цены до небес. Зимой какой-то шутник закинул в печную трубу мастерской похоронного бюро лимонку, и она, скатившись вниз, взорвалась в печке, и мастера гробовых дел сами сыграли в ящик.

Игра в наперстки

Георга, моего приятеля, обули ребята из интернет-магазина.

Поначалу он, конечно, радовался, что заказал брендовые ботинки за три тыщи.

– А стоят они двенадцать, – хвастался мне Георг по телефону, – какой у тебя размер?

– Сороковой, – я потянулся на диване, взглянул на часы: восемь утра, а заснул в три, недосып.

– Хочешь, я тебе тоже закажу? Они классные, из телячьей кожи, деньги потом отдашь, сверху косарь накинешь, и мы квиты.

– Не-е, – я проснулся окончательно и начал злиться. – Лучше подожду, когда будут скидки, пойду в торговый центр, пощупаю, понюхаю, примерю.

– Ты дурак, что ли? Сейчас все делается по интернету, даже дети.

Я промолчал, вспомнил, как однажды махнул с ним во Владикавказ, тогда Орджоникидзе. Рокский тоннель еще не прорыли, мы ехали по Военно-грузинской дороге. В поселке Пасанаури[3] толстый веселый водитель припарковал автобус у придорожного кафе, а его сменщик, худой усатый тип в сером пиджаке, объявил остановку. Задубевшие от долгого сидения пассажиры медленно продвигались к выходу, а я, сглотнув слюну, шепнул на ухо Георгу, что в этом неприглядном на вид кабаке готовят отличный харчо. Георг надел дорогие солнцезащитные очки и попросил взять порцию для него, сам, мол, не могу – приспичило.

У меня было туго с деньгами и, говоря по чести, я рассчитывал, что он заплатит за мою миску с супом, но вышло совсем наоборот. Я взял в кафе две тарелки огненного харчо, горячий лаваш и бутылку холодного дюшеса, рассчитался в кассе, поставил поднос с обедом на ближайший свободный столик и стал ждать Георга. Но тот и не думал появляться, хотя прошло четверть часа, и еда передо мной успела остыть. Я был молод, здоров, занимался спортом, в общем, не выдержал, сожрал и выпил все, что было передо мной. Рыгнув, я встал, вышел из кафе и, заметив толпу на другой стороне дороги за обочиной, направился туда.

Приблизившись, я увидел плачущую на плече молодого лейтенанта девушку: ты проиграл все наши деньги! Как мы доберемся до дома? Я сейчас все отыграю, бормотал офицер, пытаясь стянуть с пальца девушки кольцо, я знаю, где шарик. На, бери все, сережки тоже не забудь и цепочку, сволочь! Небось и меня поставишь на кон!

Я прошел мимо несчастной парочки, протолкался вперед и едва не наступил на длинные пальцы наперсточника. Тяжелая рука опустилась мне на плечо и отдернула назад. Я обернулся и увидел громилу.

– Поаккуратнее, бичо, – сказал тот грозно.

– Бодиши[4], я не нарочно!

– Ладно, – он милостиво кивнул. – С кем не бывает.

Я отвернулся и увидел склонившегося над дощечкой Георга. Он играл, и выражение лица у него было такое, будто он раскусил наперсточника и знал, где будет шарик.

– Здесь! – крикнул Георг, ткнув пальцем в ореховую скорлупу. Крутящий поднял ее – пусто.

– У меня больше ничего нет, – пискнул сдувшийся Георг и попятился в толпу, но громила толкнул его обратно в лапы коллеги-наперсточника. И тот стянул с проигравшего дорогие солнцезащитные очки, надел на себя и произнес:

– Ну вот теперь мы в расчете, – игрок оценивающим взглядом окинул фигуру Георга. – Хорошие джинсы. «Вранглер»?

– Да.

– Сто рублей отдам за них. Сыграешь?

– Давай, – Георг уже расстегивал ремень, но тут я прорвался к нему, схватил за руку и потащил за собой. – Я отыграюсь, – скулил приятель, пытаясь вырваться, – я знаю, под какой скорлупой шарик!

– Все так говорят! Пошли отсюда, пока тебя не раздели совсем!

Мы вернулись в автобус, сели на свои места, и Георг, уткнувшись лбом о спинку сиденья впереди, молча лил слезы, а пассажиры – свидетели его позора, – сочувственно поглядывали на лоха…

– Слушай, – сказал я Георгу. – Я только проснулся, давай позвоню тебе попозже.

– Ладно, но ты сильно пожалеешь, ботинки супер, я тебе сейчас скину ссылку по вацапу, гляди сам.

Через неделю после нашего разговора я ужинал в хинкальной: съел две тарелки харчо, выпил банку колы и ждал официантку со счетом. Но та не спешила, и от нечего делать я положил на столик свой большой черный смартфон, и только подключился к вайфаю, как позвонил Георг и стал кричать, что его надули ребята из интернет-магазина.

– Погоди, не ори, – я подключил к телефону наушники, чтоб не распугать посетителей хинкальной. – В чем дело?

– Помнишь, я говорил тебе про ботинки за три косаря?

– Которые из телячьей кожи?

– Какая кожа! Они из клеенки и воняют так, что я выкинул их на балкон! Ты же пишешь статьи, так вот тебе материал, выведи этих подонков на чистую воду!

– Я не пишу статьи. Ладно, только, пожалуйста, не кричи, а расскажи все по порядку.

– Вчера мне пришло извещение, я быстренько собрался и побежал на почту, но девушка в окошке сказала, что надо еще за доставку, а у меня после покупки айфона денег было в обрез. Ну все-таки заплатил, прибежал обратно домой, вскрыл бандерольку, и мне будто кто в ноздри нашатырного спирта плеснул – такой оттуда повалил запах. Я стал звонить в интернет-магазин, ребята сначала слушали, обещали разобраться, но потом вообще перестали брать трубку, и я шваркнул об пол свой новый телефон!

– Разбил?

– Ну да, так меня еще никогда не обманывали.

Я усмехнулся, вспомнив, как он проиграл пятьсот рублей – сумма по тем временам неслыханная.

Сейчас уже не встретишь наперсточников и их обслугу на улице, с приходом Интернета они мутировали и, перебравшись во всемирную паутину, продолжают свою игру.

Новый поезд

Не веришь – прими за сказку.

Варлам Шаламов

Хорошо в дождливый день добежать до подземки и не промокнуть. В руке заранее приготовленный проездной, я прикладываю его к желтому кружочку турникета, загорается зеленый свет, прохожу на станцию и вижу: стоит новенький почти пустой поезд. Конечно, шансы оказаться в нем невелики, потому что надо еще преодолеть лестницу. Не могу точно сказать, коснулся ли ногами ступенек, так летел, но, добежав до распахнутых светящихся дверей, тормознул. Так бывает, когда спешишь по какому-то важному делу, замечаешь прущего навстречу человека и, чтоб не столкнуться с ним, ты поворачиваешь налево, и он налево, ты направо, и он направо. Движения твои оказываются синхронными с совершенно незнакомым человеком. Вы приближаетесь друг к другу, катастрофа неизбежна. Тогда ты в досаде останавливаешься, чтоб дать возможность человеку обойти себя, но он также приклеивается подошвами к мостовой и смущенно смотрит на тебя: дескать, ничего не могу с собой поделать, все получается как-то само собой, помимо воли.

Так и сейчас, хочу запрыгнуть в вагон, но боюсь, что в момент, когда я решусь на такой отчаянный шаг, двери захлопнутся. И только в последний момент я неожиданно для себя и глазеющего на меня пьяного азиата делаю нырок и успеваю проскочить в вагон. Двери за мной плавно закрываются, и мы мягко трогаемся с места. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что вокруг все новое и клевое. Но больше всего меня радует возможность спокойно, без суеты пройти из последнего вагона в первый, что я и делаю, на ходу осматриваясь по сторонам. Ощущение такое, будто я нахожусь внутри космического корабля, столько тут электроники. А какие поручни, просто блеск до чего шикарные, держаться за них одно удовольствие, но лучше, конечно, сесть. Я устраиваюсь поудобней на новеньком сиденье, вынимаю из рюкзака свой смартфон, пытаюсь подключиться к вай-фаю, но, увы, здесь его нет, хотя сидящие напротив тетки уткнулись в свои гаджеты. И дядечка рядом копается в своем смартфоне, откуда у них Интернет? Хорошо, что у меня есть книга. Достаю «Колымские рассказы» Шаламова и погружаюсь в кошмарный мир лагерей. До моей остановки ехать сорок минут, но я уже пригвожден кайлом доходяги к своему месту. Кажется, что мне самому впаяли срок и в мороз, когда плевок замерзает на лету, голодный, больной цингой, в рваной одежде, с обмороженными конечностями иду на работы. Над воротами лагеря, где я остервенело пытаюсь выжить, вывешен знаменитый сталинский лозунг – «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». «В лагере, для того чтобы здоровый молодой человек, начав свою карьеру в золотом забое на чистом зимнем воздухе, превратился в доходягу, нужен срок по меньшей мере от двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевке в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях десятников, старост из блатарей, конвоя. Эти сроки многократно проверены». Но в лагере появляется майор Пугачев, он предлагает мне совершить побег вместе с его отрядом. Я с радостью принимаю предложение бывшего фронтовика, и как-то весной мы, перебив охрану, захватываем склад оружия и уходим в тайгу. План у Пугачева такой: добраться до ближайшего аэродрома, захватить его и улететь на самолете в Америку… Но тут объявляют мою остановку, я встаю, вставляю в рюкзак книгу, выхожу на перрон и набираю Саше.

– Алло, привет, как дела?

– А, это ты? Да все нормально.

– Как ты завтра, свободен?

– Ну да, приезжай к одиннадцати. А ты уже решил, что набивать?

– Да, я хочу статую Свободы на правом плече и надпись под ней: не верь, не бойся, не проси…

Охотник за головами

Между гор и долин

Едет рыцарь один,

Никого ему в мире не надо.

Он все едет вперед,

Он все песню поет,

Он замыслил найти Эльдорадо.

Эдгар Аллан По

Пора рассказать правду, будь что будет, может, он простит – столько лет прошло.

– …Худой Бакке, царствие ему небесное, работал тогда в магазине «Фарн», продавал стройматериалы. Но покупателей было меньше, чем желающих поиграть на деньги, «Фарн» был нашим казино: мы собирались в подсобке с дровяной печкой, которая никогда не топилась, даже зимой в морозы, и рубились в карты.

– Погоди, ты про какой «Фарн» говоришь? – спросил Беса, рыгнув пламенем. Он сожрал кучу острых крылышек и теперь тушил пожар в желудке колой со льдом.

Девушка, одетая в черное с розовым, с подносом в руках и пирсингом в носу и губах остановилась возле нас, оглядываясь в поисках свободного места, но в предновогодние дни в обжорках торгцентра была жуткая толчея. Мы с Бесой полчаса ждали, когда освободится столик.

– Про стеклянный магазин возле церкви, – я макал в сырный соус горячую хрустящую картошку и, обжигаясь, ел.

– А, помню, – Беса отодвинул от себя пустой картонный стакан и мял в пальцах соломинку. – До Худого Бакке в «Фарне» работал твой брат?

Я утвердительно кивнул:

– Точно.

– А Важа был директором?

– Да.

– Важа – мой двоюродный брат, – Беса многозначительно посмотрел на меня: если бы я сейчас заговорил о Бараке Обаме, он бы и его признал своим родственником, Беса – человек, которому все люди братья. – Он привозил Барсу кости, играл с ним. – Опять врет: Барс был огромной свирепой кавказской овчаркой и никого, кроме хозяина, не признавал, он Важу-душку сожрал бы вместе с косточками. – Так тоскую по Барсу… С тех пор как я сошелся с Юлей, пес приходит в мои сны: как будто мы вместе гуляем по большому парку и разговариваем. Я ему жалуюсь на Юлю, а он дает советы, как поставить ее на место…

Я едва не подавился картошкой, а Беса в благородном желании помочь принялся хлопать по моей больной спине жилистой разрисованной рукой и чуть не вышиб из меня дух. Отдышавшись, я вытер лицо салфеткой и сказал:

– Важа азартный, но добрый, столько раз выручал меня и брата. Как-то я выиграл у него десять штук и забрал деньги, хотя должен был ему пятнадцать тысяч…

– Ты аморальный тип, – Беса с серьгой в ухе и татуировкой на шее улыбнулся дьявольски красиво и, встретившись взглядом с телкой в черном с розовым, пригласил ее сесть за наш стол.

Подвалила уборщица в темно-красной униформе и стала убирать наш стол. Я прикрыл руками остатки картошки и вожделенный стакан колы водоизмещением в ноль пять литра, чтобы глупая не смахнула их в корзину для мусора. Девушка-эмо поставила свой поднос на наш опустевший, протертый грязной тряпкой столик. Беса вежливо подвинул стул, и та, поблагодарив, уселась. Я же, стараясь не смотреть на черно-розовую эмо, продолжил, но уже по-осетински, чтобы соседка не грела свои уши в тоннелях:

– Как-то в «Фарн» зашел бородатый чувак в кепке-бейсболке, с рюкзаком и в берцах. В тот день мне опять везло, и я решил соскочить, пока фортуна не повернулась спиной, но так просто, сам понимаешь, нельзя свалить. Важа, чтоб отыграться, бился бы со мной до утра, он и магазин поставил бы на кон вместе с Худым Бакке, который встал и подошел к бородатому клиенту. Тот спросил консервов и хлеба, но Бакке мог предложить ему только арматуру, а вот у меня имелись кой-какие припасы. Беса, клянусь, я этих моджахедов, или как они себя называют, уважал, считал их героями. И если они оказывались в нашем городе транзитом и плутали по улицам, не зная, в какую сторону идти, я вызывался помочь и провожал аж до самой границы Грузии. Они благодарили меня, даже пытались заплатить, но я отказывался от мзды и желал им удачи. Но после того, что они сделали в Беслане… Картошка кончилась, не успев остыть, я вытер чистой салфеткой руки, губы, всунул соломинку в бумажный стакан и наполнил рот прохладной сладкой колой.

– Ты решил стать охотником за головами террористов? – Беса понимающе кивнул.

– Можно и так сказать. Короче, бородатый чувак в кепке, поняв, что жратвы в «Фарне» не купить, вышел. Бакке вернулся возмущенный: «Если бы я не был пацифист, клянусь, забил бы арматурой этого подонка! Как они вообще смеют ходить по нашей земле после Беслана?!»

Мы с Важой переглянулись, ведь Худого Бакке не так просто было вывести из себя. А тот совсем разошелся: швырнул карты на стол и давай метать громы и молнии, потом остановился возле меня, длинный, как Дон Кихот, и говорит: разве он не твой клиент?

Мне только того и надо было, отличный предлог смыться с деньгами. Я вытащил из кармана револьвер, проверил барабан, наполнил пустые гнезда патронами тридцать восьмого калибра и выбежал из «Фарна». Важа, помню, крикнул вдогонку: эй, поосторожнее, на нем может быть пояс! Плевать, я был в выигрыше. Я догнал незнакомца с рюкзаком и увязался за ним. А тот, перейдя старый мост, взял курс в Мамисантубани – видно, хорошо ориентировался в нашем городе. У Худого Бакке, если помнишь, был нюх на плохих парней. И если тип в кепке не убивал детей в бесланской школе, то наверняка пролил кровь в другом месте или готовился это сделать. Револьвер я переложил в карман ветровки и, обхватив ладонью рукоятку пушки, указательным пальцем поглаживал спусковой крючок, большим взвел курок. Все варианты в голове были уже прокручены, при форсмажорных обстоятельствах я собирался палить из кармана. Я вообразил себя героем вестерна. Бородатый парень почувствовал слежку и прибавил шагу, я не отставал, и когда мы проходили мимо твоего дома, он неожиданно сошел с дороги и проскочил в приоткрытую дверь ворот. Послышалось грозное рычание. Мне вдруг стало жаль незнакомца, я решил спасти его от Барса и стал орать: Беса, выходи, принимай гостя!

– Мы с Юлей как раз поехали в Прис покупать вино, – вздохнул Беса. – Но даже там был слышен взрыв. Вернулись домой, смотрю: ворота повалены, веранды нет, а на дереве вместо яблок куски пса, человека и пустая кобура. Наверное, во время схватки Барс вцепился в глотку террористу, и тот, прежде чем сдохнуть, привел в действие пояс шахида. – Беса перекрестился. – Хорошо, нас не оказалось дома. Знаешь, Юля влюбилась в эту старинную веранду, обустроила ее, свила для нас уютное гнездышко, я еще перетащил туда тахту, и она целыми днями валялась на ней с книжкой и с бокалом вина…

Боковым зрением я заметил, как девушка склонилась над своим подносом и заговорила по-осетински:

– Сволочи вы, убийцы! Как вам не стыдно?

Беса встал и кивнул мне: дескать, пошли отсюда. По дороге к метро он говорил про то, какие эмоциональные люди, эти эмо, но среди них есть и предприимчивые: она ведь могла прямо за столом вскрыть себе вены, а потом обвинить нас в домогательстве. С ним такое уже случалось, смеясь, он вспоминал одну такую историю. Я шел рядом, под ботинками хлюпала слякоть, уже Новый год скоро, а в Москве нет снега – досада. Но как же все-таки рассказать моему другу детства, что это я убил его любимую собаку, разрушил отчий дом?

Нет, правды он никогда не узнает: на самом деле мне надоело гнаться за незнакомцем, я уже хотел свинтить и заняться своими делами, если бы бородатый клиент не занервничал и не вбежал во двор дома Бесы. Это-то и сбило меня с толку, ведь, как ни крути, я подвел человека, может быть, совершенно невинного, под клыки свирепой кавказской овчарки. И я позвал Бесу, но тот не отзывался. Тогда я тоже проскользнул в ворота и увидел, как Барс с остатком цепи кинулся на бородача, но тот, опытный, умудрился всунуть в пасть огромной собаки руку, другой он пытался вытащить из кобуры под мышкой пистолет. Ну и нюх у Худого Бакке! Я незаметно подошел вплотную к борющимся Мцыри и Барсу и, коснувшись дулом револьвера головы террориста, спустил курок. Тот упал на землю. Барс пришел в себя, теперь у него в пасти вместо руки боевика клокотала злоба. Он прыгнул, но я успел застрелить его. Надо было срочно заметать следы, ведь Беса так любил своего питомца. Перво-наперво я вытащил из кобуры ствол, потом по привычке обшарил карманы убитого, но нашел только сникерс и сто баксов, зато в рюкзаке оказались тротиловые шашки и гранаты. Я вынул одну, отошел назад, за ворота, сорвал кольцо и, подкатив лимонку к рюкзаку, спрятался за липой.

Пассажир из Тбилиси

Аррах, отчего же он сверзился?

Я клянусь тебе, возчик-молочник мой,

Ты как бешеный бык из Кессидис —

Вся бодливость сидит в рогах!

(Припев) Бодливость в рогах!

В его врагах!

Джеймс Джойс

Снежная в том году выдалась зима, белые шапки гор росли и росли, пока не примчался ветер и не разогнал тучи в небе, обнажив его горячее желтое сердце. С вершин одна за другой сходили лавины, ловя и погребая заживо людей в хрупких авто. Конечно, не все погибали, некоторым удавалось выкарабкаться, но после случая, когда из пяти пассажиров живым откопать никого не удалось, по местному телевидению объявили, что ТрансКАМ закрыт на неопределенное время. Народ тут же повалил на вокзал к таксистам выяснять, как реально обстоят дела на дороге и нельзя ли без особого вреда для здоровья проскочить во Владикавказ. По правде говоря, я ни разу не видел, чтобы извозчик отказался везти кого-то, даже если тому надо было в преисподнюю, более того, водитель сам начнет тебя подзуживать: давай, поехали, лично тебе сделаю скидку, только никому не говори, где твои сумки?

Обычно я стоял поодаль и, посмеиваясь, наблюдал за всем этим цирком, пока однажды ко мне не подобрался таксист с гипнотическим взглядом, и я не помню, как оказался на заднем сиденье его колымаги. И только в тесном соседстве с еще двумя пассажирами, потея и почесываясь, я вдруг вспомнил, что не взял с собой паспорт и десятилитровую бутыль красного сухого вина, которую обещал жене на Новый год. Я робко сообщил об этом капитану.

– Хм, документы он забыл, – проворчал тот, с необычной энергией выкручивая руль, – что же ты молчал?

– У меня не было в планах ехать сегодня.

– Тебе остановиться, что ли, негде во Владикавказе?

– Есть, конечно! Моя семья там.

– Вот и обрадуешь женушку, она небось соскучилась по тебе, такому перцу!

Таксист развернул машину и подмигнул мне в зеркало заднего вида. Смутившись от такой фамильярности, я почему-то стал оправдываться:

– Я бы раньше поехал, но по телевизору объявили, что дорога закрыта.

– Ерунда все это. Глянь-ка, рядом с тобой сидит человек из Тбилиси, вот у них точно не осталось дороги, лавиной смело Военно-грузинскую! И теперь они все едут через нас.

Мы, три пассажира, взглянули на четвертого, моего соседа, крупного щекастого грузина с гривой великолепных черных волос, выпуклым лбом, блестящим взглядом и пухлыми губами. Он отнесся ко мне с симпатией, протянул руку и представился: Миша. Я пожал его большую ладонь, назвал свое имя, и мы стали болтать, как будто знакомы сто лет, и проехали мою улицу. Таксист пришел в ярость, но, закурив, успокоился, опять развернул тачку и притормозил возле наших зеленых ворот. Я выскочил из машины, побежал домой и в поисках паспорта заметался по комнате. Мать спросила, куда это я намылился. Во Владикавказ, ответил я, знаешь, с нами едет грузин из Тбилиси! Я таких давно не встречал, хочу подарить ему что-нибудь на память! Сынок, с тобой все в порядке? Вот, мам, не надо сейчас, Миша образованнейший человек, Кафку читал в подлиннике, учился за границей, сейчас едет в Киев к своим кумовьям. А Гамсахурдия был писатель, вздохнула мама, и посмотри, что он натворил, лучше захвати с собой пистолет, мало ли. Нет, ма, таких людей, как Миша, надо беречь, они делают мир добрей и гуманней! Ура! Нашел паспорт, удивительное дело, лежал на столе перед носом, а я весь шкаф перерыл, ты прибери за мной, ладно? Я обнял мать и поцеловал ее в морщинистую щеку. Потом вытащил из-под стола вино и осторожно, чтоб не разбить бутыль, кряхтя и спотыкаясь, поперся к такси.

Мы выехали из Цхинвала и помчались через грузинские села… На вражеской территории даже во время перемирия я впадал в предынфарктное состояние, потому что машину могли в любой момент остановить местные боевики и расстрелять. Я прикинул, кого они поставят к стенке в первую очередь: таксиста вряд ли, потому что он со всеми знаком и выпутается; бабульку рядом с ним тоже не тронут, до того она старая; Миша для них свой, его вином напоят, может, шашлычком угостят; красавицу, сидящую по правую руку от Миши, наверное, изнасилуют, если, конечно, черногривый не вступится за нее. Я уже заметил, как он оказывал прекрасной леди знаки внимания: хорошо вам сидится, удобно ли? А вот меня сразу же в расход пустят, потому что мне тридцать пять, боеспособен и воевал против них.

Странно, бормотал таксист, встречных нет, может, лавина сошла? И в самом деле, по обычно оживленной трассе сейчас никто не ехал, пуста была дорога. В конце декабря у нас в низине погода была совсем как весной: почки на деревьях набухли и мой любимый абрикос грозился зацвести, но именно в такую теплынь в горах и случаются катастрофы.

У выезда из Кехви перед шлагбаумом нас тормознули грузинские милиционеры, я опустил голову и притворился спящим, хотя от ужаса весь взмок и скользкой потной ладонью выжимал из дверной ручки жидкость. Таксист перекинулся с ними парой слов, послышался смех, и мы тронулись. Я открыл глаза, оглянулся назад убедиться, что в нас не стреляют, дурацкую эту привычку я приобрел за долгие годы войны. Миша хлопнул меня по плечу и спросил, как мне спалось. Я ответил, что супер, и мы заговорили о мире. Мне было приятно, что мой собеседник-интеллектуал оказался лютым противником войны. Он сказал, что осетины и грузины веками жили вместе по-доброму, бок о бок сражались с врагами, и, мол, сейчас мы не имеем права убивать друг друга. Он еще много говорил о наших братских народах, смешанных счастливых браках, упомянув царицу Тамару и ее супруга, осетинского царя Давида Сослана, общих традициях и т.д. Я был в восторге от тбилисца, жаль, не нашел для него подарка, ну ничего, вот доедем до Мыкалгабырты[5], и попрошу таксиста остановиться, чтоб пропустить с гостем стаканчик-другой божественного эликсира.

За дружеской беседой не так нудно ехать по заваленному снегом перевалу. И чем выше мы поднимались, тем толще становились сугробы по обочинам. Весна осталась далеко внизу. Большой желтый бульдозер расчищал завал, и таксист, воспользовавшись паузой, с помощью домкрата надел на колеса цепи, и дальше мы без виляния и заносов катили вверх, легко обгоняя груженные мандаринами фуры. Мы въехали в Рокский тоннель – зимой здесь во время многочасовых пробок водители, боясь замерзнуть, не выключали зажигания, и от выхлопных газов уйма народа погрузилась в вечный сон. Но сейчас в тоннеле никого не было, и капитан наш, недоумевая, гнал машину к свету в конце. Мы вынырнули из черной дыры, проехали еще пару километров. Черт, лавина, крикнул извозчик, остановился и выскочил наружу. Я уже увидел через переднее стекло большой белый холм на дороге и темные силуэты суетящихся под ним человечков. Машин тут собралось много. Водитель наверняка знал о сходе лавины, но, вероятно, надеялся, что ко времени нашего приезда завал расчистят.

Миша вовсю ухаживал за красавицей, не хотелось ему мешать, пусть у него получится. Я открыл дверцу, вылез из автомобиля. Солнце в декабре садится рано, я уже не щурился от его лучей. Заметив знакомого, я подошел к нему, и мы разговорились. Он жаловался, что торчит здесь уже два часа и замерз, погрелся бы в машине, да водила экономит горючее и выключил зажигание, скотина. Правда, послали за бульдозером, но он расчищает дорогу у черта на куличках, пока приползет сюда, пройдет еще три часа, а тут работы на целую ночь, и то если не сломается.

От лавины веяло смертным холодом, мне стало зябко, я хотел пойти в машину посидеть в тепле, но, увидев приближающегося Мишу, остановился.

– Ну как, поедем сегодня? – спросил он.

– Боюсь, что нет, – сказал я. – Наверное, заночуем в машине; можно, конечно, перейти на другую сторону и поменяться местами с пассажирами, едущими в Цхинвал…

– Таме, дружище, давай попробуем выбраться, мне еще надо в Киев попасть.

Миша побежал обратно за вещами в машину, я не стал его ждать и решил для начала разведать обстановку. Натянув на уши вязаную шапку, я стал карабкаться на снежный холм. Новые кожаные кроссовки предательски скользили, нога вдруг уходила в замерзшие комья грязного снега, тогда я хватался за ветки вырванных стихией кустов и вытаскивал ушибленную нижнюю конечность. Мне очень хотелось поехать с Мишей дальше, но я понял, что с бутылью перемахнуть через такую преграду не смогу физически.

На вершине я встретился с людьми с той стороны и узнал от них, что у Чертова моста сошла большая лавина плюс еще несколько маленьких в промежутке. Мы вместе спустились вниз, и я убедил Мишу подождать здесь в знакомой компании, чем искать приключений на свой зад неизвестно с кем. Мы вернулись в наше авто, извозчик завел колымагу, развернулся, съехал с трассы и медленно спустился к селу Зарамаг. Он припарковался возле торговой палатки и сказал, что чем зря жечь бензин, лучше найти на свалке старые покрышки, поджечь их и греться так. Вокруг уже горело множество костров, и только я решил, что не найду топлива, как наша бабулька прикатила колесо. Капитан вылил на него немного бензина из канистры, чиркнул спичкой – и мороз уступил место теплу.

Я вытащил из багажника тяжелую бутыль с вином, Миша дернул к палатке, вернулся оттуда с колбасой, хлебом, шоколадкой для красавицы и пластмассовыми стаканами, которые я тут же наполнил вином. После жарких, как огонь, тостов о мире, дружбе и братстве мы выпили-закусили. Вино ударило по мозгам дай бог! Очередной стакан оказался тяжелей удара нокаутера, и я упал. Миша и таксист бросились поднимать меня. Ребята, вы даже не представляете, как я вас люблю, орал я, а вот кроссовки, предатели, скользят, и, стянув их с себя, бросил в огонь. Мне было чертовски весело, я захотел разделить свою радость со всеми, кто тут находился, и шлялся от костра к костру, и везде мне наливали, и под рев бульдозера я пил за мир, проклиная войну. Утром с первыми лучами солнца сознание покинуло меня. Очнулся я в квартире жены, та показала мне на сумки с моими вещами и велела убираться к чертям…

Я вернулся в Цхинвал, поступил на работу в таможню и торчал в Уанеле[6] сутками. Зимой я мерз на посту, а летом пропадал от жары. Однажды я приехал со службы, включил телевизор и увидел, как Миша с розами врывается в парламент и изгоняет оттуда Белого Лиса[7]. Я вскочил и в восторге крикнул: ура! Больше не будет войны, Миша, братишка, теперь все в твоих руках!

Пришла мать и в недоумении уставилась на меня, я обнял ее и прижал к груди: помнишь, я тебе рассказывал про пассажира из Тбилиси, ну, с которым ехал в такси? Вон он, с розами!

В августе 2008 года я и Беса пережидали бомбежку в подвале пятиэтажки. Народу здесь, конечно, было немало. Люди уже привыкли и не вздрагивали при каждом попадании в дом, многие спокойно лежали на матрасах или расстеленных на сыром земляном полу одеялах. В углу на деревянных ящиках возле большой бочки расположилась компания мужичков-старичков. Говорили они меж собой негромко, как на похоронах, но я узнал один голос: как-то я вез Мишу отсюда до Владикавказа! Что скалитесь? Точно вам говорю. Тогда он никем еще не был. Знал бы я, что он такое с нами будет творить, клянусь, загнал бы машину под самую большую лавину…

Дорога седых

Анатолию Бибилову

На автовокзале Владикавказа таксист выскочил из засады, сбил меня с ног и, взвалив на плечи, как мешок с картошкой, бросился к своей машине. За ним погнались еще несколько извозчиков, которые пытались отбить поклажу, но похититель мой в прошлой жизни, видно, был лошадью и люто лягался. Он отбился, хотя во время погони я тоже бил его сверху по плешивой макушке и повредил себе костяшки пальцев. Думал, вырублю гада, но он только хихикал. Я его и локтем долбал, и лбом, даже коленом умудрился ударить сбоку по уху, но таксисту удалось запихнуть меня в салон иномарки, набитой пассажирами, и я скукожился на заднем сиденье у дверцы.

Машина поехала, мы все угрюмо молчали, кроме водителя, который пытался развлечь нас: густым фальшивым голосом он распевал песни «Модерн Токинг». Но заметив, что на лобовом стекле дохнут мухи от тоски, он заговорил о политике. Тут, конечно, в салоне все оживились и стали поносить президента. Я в такие разговоры не лезу, ха, меня не проведешь, прекрасно помню, как во времена Кокойты шпионы садились в такси и по дороге начинали поносить власть. Конечно же, находились дурачки и поддакивали ублюдкам, и те по приезде в Цхинвал звонили куда надо, и бедолагу, имевшего неосторожность высказать свое мнение о Кокойты, избивали до полусмерти. Говорят, президент сам тоже участвовал в расправах, особенно после того, как позорно дернул в Джаву в 2008-м. Но сейчас, слава богу, времена изменились, свободу слова и демократию никто не отменял, говори что хочешь, высказывай свое мнение, и плевать на гэбэшников! Пусть они хоть пальцем до тебя дотронутся, и тогда, если ты не дурак, сразу же снимай на мобилу сломанную руку, синяки, пулевые ранения и кидай фотки в Интернет, чтоб все увидели морду власти! Однако я, стреляный воробей, предпочитаю помалкивать, лучше тихо сидеть у задней дверцы и слушать. А в машине говорили, как Лони восьмого августа прятался в подвале и никого туда не пускал.

– Это какое же надо иметь черное сердце, чтоб вытворять такое! – возмущался пассажир посередине. – И как такого человека выбрали в президенты, зная о такой его подлости? Черт, на улице гуляет смерть, плюясь осколками, как шелухой от семечек, и к тебе в это время стучится испуганная женщина с ребенком, и ты, вместо того чтоб открыть дверь и спасти людей, запираешься на семь замков! Ну как земля таких держит?!

– Лучших сынов своих мы хороним, а худших выбираем во власть, – пропищала приплюснутая к левой дверце женщина.

– Кто-нибудь из власти остался восьмого в Цхинвале? – не унимался пассажир посредине. – Я просто нездешний и не знаю, что происходило в вашем городе восьмого. Эта гнида, – он показал перстом на водителя, – везет меня в Цхинвал, хотя мне надо в Пятигорск.

– Ха-ха, – засмеялся таксист. – Шутник, а ты когда-нибудь видел башню танка, врезавшуюся стволом в лестничную площадку?

– Мне тоже надо было в Минводы, – вздохнула приплюснутая женщина. – Оттуда самолетом в Питер, но это мразь, – она кивнула на водителя, – увезла меня обратно в Цхинвал.

– Да ладно вам, ребята, вы чего, – смеялся таксист. – Все будет супер-пупер!

Начинающий седеть мужчина на переднем кресле спустил стекло на окошке, закурил и задумчиво сказал:

– Из правительства, конечно, остались. Восьмого я пробрался на вокзал и присоединился там к отряду Толика Бибилова. Знаете, я первый заметил «скорпионов», или как они называются, эти натовские БТРы?

– «Кобры», – сказал я, ветеран. – Мы тоже подбили один такой, на них еще автоматические гранатометы и пулеметы.

– Точно, – сказал начинающий седеть мужчина. – Две «кобры» бок о бок ползли на нас, а за ними шла пехота. Страшно было, и все же мы ввязались в бой, и пошла потеха. Толик пальнул из разового гранатомета в «кобру», но промазал. Снаряд пролетел между двумя БТРами, и они в свою очередь стали палить в нас из своих автоматических гранатометов. Поднялась пыль от взрывов, а когда она рассеялась, я увидел Толика, лицо у него было в крови – потом я уже узнал, что осколки попали ему в лоб и бедро, – прихрамывая, он рванул к бойцу со снайперской винтовкой, вырвал его оружие и стал стрелять в пехотинцев. Несколько вражеских солдат тут же упали на дорогу, потом мы еще наддали и остановили наступление.

Я представил себе эту картину и подумал, что обязательно напишу об этом рассказ, а начинающий седеть мужчина попросил таксиста остановиться перед тоннелем. Тот притормозил, и начинающий седеть мужчина взял его сзади за шею и с силой ткнул мордой об руль, потом еще и еще, пока гнида шофер не стал молить о пощаде.

– Ты, конечно, президент в своей машине, – сказал начинающий седеть мужчина. – Но мы заплатили тебе, и за наши деньги ты должен везти нас куда мы хотим, а не куда тебе надо.

Таксист, всхлипывая, стал разворачивать иномарку, но он, видно, с перепугу забыл, что нам с седым ветераном надо совсем в другую сторону.

Дважды воскресший

В нашем городе живет человек, которому во время войны пуля попала в висок и выскочила из щеки. Его сочли мертвым, отнесли в морг и хотели сунуть в холодильник, но, к счастью для него, камеры все оказались набиты трупами, и человека с простреленной головой положили на пол и накрыли простынкой. Он провалялся в мертвецкой до утра, пока не очнулся и не стал стонать. И медики услышали его и спасли. С тех пор прошло двадцать пять лет, и человек этот жив, и слава богу! Пройти через такое, остаться в здравом уме, бухать, шутить и смеяться сможет далеко не каждый. Я планировал встретиться с ним следующей весной, чтоб добазариться на право написать его историю. Ну а пока что впереди меня ждала долгая московская зима, и я начал утепляться. Купил пуховик – моя старая куртка никуда уже не годилась. Понятное дело, я человек южный, и меня не спасали от холода ни мои толстые, с начесом подштанники, ни шерстяной под новым пуховиком свитер, поэтому я редко выходил на улицу. Все больше торчал за компом, и однажды в фейсбуке случайно наткнулся на инфу и узнал, что мой друг Рябой в тяжелом состоянии попал в больницу. Я тут же позвонил ему и услышал, что абонент временно недоступен. Тогда я написал в Фейсбуке Бесе. Тот был в курсе дел и сообщил: у Рябого трижды остановилось сердце, но ты не переживай, он уже выкарабкался. На душе немного прояснилось, и все же я не оставлял попыток и через неделю дозвонился до Рябого, поздравил с возвращением с того света и попросил его написать, что с ним случилось. Он сказал окей, и через неделю я получил от него письмо. Но прежде я скажу про своего друга два слова. Рябой был из семьи богатырей, его отец Иван построил дом из камней, которые тащил с берега Лиахвы. Люди, не знавшие родителя Рябого, не верили, что такие глыбы может поднимать простой смертный. Однако при виде Ивана никто уже не сомневался в том, что этот могучий старик мог построить дом не в два жалких этажа, а в целых три. Рябой сам тоже обладал незаурядной физической силой, он сгибал монеты, ломал ржавые подковы, еще он был весельчак, и очень любил поесть и выпить, и к своим пятидесяти располнел.

Я открыл файл с письмом и стал читать, Рябой писал о себе в третьем лице, и у него здорово получалось…

Рябой решил заняться физкультурой, чтобы убрать выпирающее пузо. По утрам он стал рано вставать, бегал, качал пресс, подтягивался на турнике и так далее. Через неделю после тренировок у него стало болеть в груди. Сначала он подумал, что растянул мышцу, но однажды ночью Рябой проснулся от жуткой боли, однако скорую вызывать не стал, дождался утра и поплелся в поликлинику. У входа он встретил своего друга и дальнего родственника Джакича. Тот стоял у края тротуара напротив ступенек, смотрел на свою новую машину и курил.

– Хорошо, что я тебя застал, – улыбнулся Рябой. – Ты-то мне и нужен.

– У тебя губы синие, – сказал Джакич. – Ты виноград, что ли, ел?

– С губами все в порядке, – сказал Рябой. – Но грудь болит так, будто я внутри мышцу порвал.

Джакич бросил недокуренную сигарету, затушил ногой и, резко повернувшись, бросил:

– Давай-ка сделаем тебе кардиограмму.

В кабинете ЭКГ врач-кардиолог расшифровала длинную ленту с непонятными кривыми линиями и бросила испуганный взгляд на своего улыбающегося пациента. Тот как раз встал с кушетки и застегивал пуговицы на рубашке. А Джакич как вошел в кабинет ЭКГ, так и остался стоять у двери, весь погрузившись в свои мысли.

– Вы пришли сюда сами? – спросила кардиолог Рябого с дрожью в голосе.

– Конечно, сам, а что?

– Вы бы лучше прилегли. Вам нужно срочно в реанимацию, сейчас я вызову скорую.

– Какая реанимация? – удивился Рябой, он уже собрался идти домой, и реанимация не входила в его планы. Он никогда ничем не болел и больше верил в физические упражнения, к тому же, как только молодая аппетитная медсестра убрала с его мохнатого тучного тела присоски, боль чудесным образом прошла. – Да все в порядке, – говорил Рябой, – неделю назад я прыгнул на турник не разогревшись и, похоже, растянул мышцу. Я в отличной форме, могу десять раз подтянуться, хотите посмотреть? – Рябой поискал глазами перекладину.

– Не надо скорую, – сказал Джакич, очнувшись. Он взял у врача кардиограмму. – Я его сам отвезу в реанимацию…

На этом месте история Рябого обрывалась. Пришлось снова звонить ему:

– Алло, привет! Как здоровье?

– Да, нормально все, вот пью виски собственного изготовления.

– Пишешь ты классно, но ты прислал мне только половину истории, расскажи на словах, как было дальше.

– С какого места?

– Джакич отвез тебя в больницу.

– Ах да, там очень смешно вышло, вместо меня на каталку уложили самого Джакича, он ведь умеет уходить в себя, и очень глубоко, и пофиг, что вокруг творится, а я стою, улыбаюсь. Врач заметил мою ухмылку и говорит: твой друг умирает, а ты смеешься, тебе не стыдно? Да нет, говорю, не стыдно. Значит, у тебя нет сердца, ну-ка пошел вон отсюда! Ну хорошо, пока, ребята. Джакич лежал на каталке и задумчиво смотрел в потолок, я помахал ему, и он вскочил и стал орать, что кардиограмма не его, а моя. Медперсонал выкинул Джакича из каталки и взялся за меня. А я устал от всего этого дерьма, не сопротивлялся и позволил медсестрам уложить себя. Одна своей грудью касалась моей, что было весьма приятно, и тут я выключился в первый раз. Очнулся я оттого, что меня били по груди, я хотел привстать, но дежурный врач попросил лежать тихо и не двигаться. Да что случилось, спрашиваю. Ты только что вернулся с того света, сказал дежурный врач, у тебя остановилось сердце, и, боюсь, до Владикавказа мы тебя не довезем, легче да и лучше в Тбилиси. Я бы не поверил, потому что чувствовал себя прекрасно, если бы не увидел возле себя заплаканное лицо невесть откуда взявшейся сестры, старший сын тоже был подле и держал в ладони мою руку, а в дверях стояли ребята из нашего отряда. Сколько же я пробыл там, чтобы собрать их всех? Я понял, что дело плохо, и разрешил отвезти себя в Тбилиси. Признаюсь, я очень боялся туда ехать: как ни крути, я воевал против них столько лет. Но ребята из Красного Креста просили ни о чем не беспокоиться, и вечером я оказался в одной из больниц столицы Грузии. Там я отключился во второй раз, но меня опять оживили, на этот раз грузинские врачи. Мне сделали операцию, и вот я разговариваю с тобой.

– А как это бывает, ну, когда умираешь?

– Представь себе, что ты лампочка, и тебя выключают.

– То есть ты не пробирался через тоннель к свету, не летал в палате под потолком и не видел себя сверху?

– Нет, просто щелк – и мрак, потом снова щелк – и свет.

– Здорово. Живи долго, брат.

– И тебе не болеть.

Фейерверк по-цхинвальски

К новогодней ночи у нас в Цхинвале готовятся за месяц, а то и за два. Но вместо фейерверков парни ищут патроны с трассирующими пулями. Я, например, покупаю боеприпасы у человека, имя которого не вытянут из меня и клещами. Берет он недорого и, бывает, даже дает в кредит, так что к новогодней ночи у меня набирается трассеров на целую войну. И вот гаснет дневной свет, и праздничный вечер спускает на Цхинвал темно-синий, усеянный звездами занавес, а за кулисами хмельные парни набивают патронами с трассирующими пулями обоймы и пулеметные ленты.

Ровно в полночь я с братом и мамой выхожу в наш маленький, как ложа театра, дворик и смотрю, как поднимается занавес с освещенного трассерами неба Цхинвала. Идет такая пальба, что неместные обычно пугаются и забиваются под кресла в зрительном зале. И вдруг у меня пропадает охота палить впустую, потому что после стрельбы автомат надо чистить, брат будто читает мои мысли, говорит, что глупо просто так тратить патроны, лучше приберечь их для настоящей войны.

Но стреляют не только у нас, в близлежащих грузинских селах тоже палят сначала в небо, на котором пылают остатки занавеса, и пули потихоньку снижают траекторию, и вот над головой жужжат майские жуки, хотя только январь, и слепые свинцовые насекомые бьют оконные стекла, крошат шифер на крышах. Мать просит одолжить ей «калаш», чтоб показать врагам, где раки зимуют.

– Ладно, – говорю я после некоторого раздумья, – валяй, ма, но только будешь чистить ствол сама.

– Конечно, сынок.

Мама берет автомат, лихо передергивает затвор. Пули красиво летят в сторону близлежащего грузинского села, начинается война.

Огненные грибы

Юля должна была появиться с другой стороны холма, зеленого и невероятно красивого. Беса терпеливо ждал жену и от нечего делать решил поснимать, а вечером выложить фотки в Фейсбуке, но странное дело – телефон не включался. Минуту назад батарея была полной, и на тебе сюрприз. Наплевать на телефон, но как дозвониться до Юли, если она заблудится? Впрочем, здесь нельзя потеряться, потому что в окрестностях нет леса, только кусты и большой старый дуб на вершине. Немного еще подожду, потом пойду ей навстречу, решил Беса и, вспомнив, что Юля любит опаздывать, улыбнулся. Не было еще такого случая, чтобы она пришла вовремя, на презентацию его книги она так и не явилась. Отмазалась, сказав, что застряла в пробке, и он не стал проверять, так ли это было на самом деле.

Утренний ветер волновал пахучую, до колен траву. Беса закрыл глаза и подставил свое выбритое лицо солнцу. Вдруг он вздрогнул, вскинул веки и в ужасе уставился на дуб, за которым появился гигантский огненный гриб. Зеленый холм превратился в темную вязкую массу, и она отхлынула назад, будто морская волна во время шторма, вздыбилась и стала расти, закрыв собой небо. Беса, не в силах двигаться, в ужасе смотрел, как чудовищный вал опускается на него: Юля, спасайся, успел он крикнуть и проснулся. Сердце его отчаянно билось, простыня была мокрой, а тело липким от пота. Он нащупал телефон, включил и взглянул на дисплей: суббота, 9.40. Юли не было слышно, должно быть, пошла гулять с собакой.

Беса вскочил, быстренько оделся перед зеркалом в прихожей и, вспомнив, что во сне он был гладко выбрит, дотронулся до своей давно не стриженной бороды. Он запер дверь снаружи, вышел из подъезда во двор, но жены там не оказалось. День был солнечный, весенний, точь-в-точь как во сне, и Беса решил, что Юля, вероятно, забралась на холм за парком. Ей нравилось подниматься на вершину и сидеть там в тени древнего дуба. Она и Бесе советовала прислониться к могучему стволу дерева, говоря, что дуб впрыскивает в уставший человеческий организм чистую энергию.

Несмотря на выходной день, народу в парке не было, и это встревожило Бесу, ведь тут многолюдно даже в будние дни. Он пустился бегом вдоль пруда к холму, остановился у его подножия и увидел, что пространство перед ним застроено белыми красивыми домами. Тревога в душе росла из-за тишины. Он вытащил из кармана телефон, чтоб позвонить Юле, но гаджет был мертв. Прищурившись, Беса стал всматриваться вдаль и увидел на склоне жену с собакой: они бежали наперегонки к старому дубу, и псина смешно выпрыгивала из травы словно дельфин-альбинос. Беса улыбнулся и помахал Юле рукой, но вдруг закричал: Юля, беги! За холмом появился гигантский огненный гриб и взвился к небу, превращая пространство в пепел и обгорелые ошметки. Беса побежал назад, к пруду, нырнул и попытался достичь дна, чтобы зарыться в ил, как премудрый пискарь. Но он не был ни рыбой, ни даже человеком-амфибией, и не умел дышать под водой.

Беса всплыл на поверхность и прилепился взглядом к небольшой уютной бухточке, где лениво бились волны. Он выбрался на берег и направился к воткнутому в гальку низкому пляжному зонтику, из-под которого торчали хорошо знакомые ноги. Боясь, что это может быть предсмертным видением, он присел на одно колено и осторожно коснулся теплой ноги жены, та вздрогнула и, открыв глаза, улыбнулась: ой, а я уснула над твоей книжкой; милый, перестань, пожалуйста, писать такие ужасы, ну пожалуйста, напиши любовный роман…

Вечером Беса и Юля гуляли по набережной, пили из бутылки вино, курили по очереди сигарету, дурачились, а в небе над ними распускались фейерверки. Беса поначалу вытаскивал из кармана телефон и радовался свету на дисплее, потом выключил его, обнял за талию жену, крепко прижал к себе и прошептал: когда нас накроет волной, я тебя не отпущу, и ты прижмись ко мне, земля расколется и полетит в тартарары, зато пепел наш смешается во вселенной…

Ангел Бесы

Олегу Дарку

Нелегко повалить телеграфный столб, еще трудней его поднять, но пока он лежит на вспаханной снарядами дороге, мешая движению, об электричестве в городе не может быть и речи. Вот мы с Бесой и решили зарядить свои телефоны на почте, где работал мощный генератор. А на шатком деревянном столе в каморке подвыпившего охранника лежала черная, в несколько гнезд, розетка, по краям обмотанная изолентой. Подсоединив к ней мобильные, я и Беса вышли на улицу покурить. Охранник вертелся возле нас, точно подстреленный пес, скулил и пытался поведать про восьмое августа. Впрочем, у каждого из нас был собственный армагеддон, до чужих ли историй, дедок, свое бы переварить. Гул генератора кромсал его речь, я не слышал, о чем он гундосил, но, чтоб не обидеть человека, сочувственно поддакивал, надеясь, что скоро ему надоест гнать пургу и он заткнется. Но охранник не унимался, от алкоголя и пережитого он совсем очумел: вдруг стянул с себя камуфляжные штаны, нагнулся и показал залатанный пластырями зад.

– Знаете, сколько во мне еще осколков? – крикнул он.

– Наверное, куча, – предположил я вежливо.

– Куча мала, но это еще не все, – охранник вылил из глаз добрую порцию чачи, постоял еще немного раком, выпрямился, подтянул штаны и стал затягивать брючный ремень. – Я чудом остался жив, парни, а вот дом мой сгорел, хотя будут компенсации…

– Что будут давать? – оживился Беса.

– Деньги за разрушенные дома… Вы разве не знаете?

– Таме, ты ничего не слышал? – я отрицательно покачал головой.

– Я тоже, – Беса подбадривающе хлопнул по плечу охранника. – И почем нынче руины?

– Полтора миллиона, – сказал охранник, скукожившись от боли, видно, и на плече у него был объект для миноискателя. – А на что мне эти копейки? На них и палатки не купишь.

– Ты точно знаешь? – нетерпеливо и как бы не веря спросил Беса. – Может, тебе приснилось?

– Я на почте работаю, – заявил гордо охранник. – А мы тут все знаем.

Беса мотнул головой, мол, валим отсюда, но я не сразу понял и продолжал стоять, собираясь прикурить от окурка.

***

Я немного торможу после этих диких бомбежек, хотя дело больше в рухнувшем потолке. Беса откопал меня, да я бы и сам вылез из-под гипсокартонных обломков. Зато люстра была тяжелая, хорошо успел отскочить в сторону, не то пригвоздила бы меня к полу, как прекрасную вампиршу из моего любимого фильма.

Теперь-то я рад, что у нас дома висит обычная лампочка, не страшно, если упадет на тебя, шишки на голове, и той не будет, главное – не порезаться осколками…

Дня три назад, когда Цхинвал трясло от канонады, Беса добрался до моего дома, и в ожидании затишья мы нервно прохаживались по комнате под железобетонным потолком.

– Как ты думаешь, выдержит потолок, если, допустим, на него упадет мина? – спросил я Бесу.

Тот взглянул наверх, немного подумал и сказал:

– Маленькую мину, может, и выдержит, но бомбу авиационную точно нет.

– Бомба одним своим весом раздавит хату, как спичечный коробок, не говоря уже о взрывной волне.

– Да уж, конечно, после бомбы здесь будет одна большая воронка. А чего это ты раскаркался?

– Надо же о чем-то говорить.

– Ну давай тогда побазарим о моем пулемете. Знаешь, откуда он у меня?

– Нет.

– На улице валялся, видно, кто-то драпал и бросил. Да ты погляди, он совсем новый!

Взглянул – действительно новый, но прыгать от восторга не стал, не тот возраст. Мне уже сорок два, из них половину скормил войне. Когда думаю об этом, запираю дверь на ключ, включаю громкую музыку и начинаю реветь во всю мощь своих легких или падаю на пол и, рыдая, катаюсь по нему, как собака по лошадиному навозу, или бьюсь головой о стенку – одним словом, безумствую.

Разговор на этом иссяк, а взрывы продолжали греметь, и мы снова принялись ходить по комнате, поглядывая наверх…

Лампочка потухла еще ночью, впрочем, утром улицы и так освещались солнцем и огнем пожарищ, и мы с Бесой, так и не дождавшись тишины, выбрались в город, угнали «семерку» и помчали в банк. Беса, известный лихач, гнал вовсю и по дороге чуть не въехал в толпу ополченцев, тащивших кого-то в укрытие. Он нажал на тормоз и дернул ручник одновременно, нас занесло на бордюр, и мотор заглох. Мы выскочили из машины, протолкались вперед и увидели лежащего на брезенте парня. Он был без сознания, его левая штанина побурела от крови. Ополченцы попросили отвезти своего товарища в больницу, сказав, что «скорую» вызывать сейчас глупо, все равно не приедет, да и вообще с транспортом проблема. Сейчас все передвигаются пешком, кроме грузин, конечно, эти на танках или бронемашинах шуруют по улицам. Мы с готовностью согласились, запихнули беднягу на заднее сиденье, и тут к нам подсели еще два черт знает откуда взявшихся торчка. Они чесались и говорили так, как обычно говорят в нашем городе наркоманы, то есть тягуче, нарочно искажая речь. Я хотел их высадить, но они заявили, что раненый их близкий друг, и прижались к нему, как к родному.

– Ну тогда держите его крепко, чтоб он не упал, – сказал я.

– Да мы держим, не беспокойся.

– И не ройтесь в его карманах.

– Вообще-то он нам должен. Этот гад вчера стырил все наши запасы, и как теперь узнать, куда он их спрятал? Он, может, сука, притворяется, – один из торчков отхлестал раненого по щекам, но тот даже не пикнул.

– Ладно, вы поаккуратней с ним, – я погрозил наркошам пальцем. – Знаю я вас, вы чуть что – ножом пыряете.

– Ты лучше проверь их, – бросил Беса, возясь с проводами зажигания.

Ополченцы снаружи решили, что машину надо толкать, дружно налегли на «семерку», хотя она была на ручнике, и покатили нас.

– Эй, не надо! – кричал Беса. – Вы что, совсем охренели, мать вашу!

Торчки задергались от смеха, а я наставил на них автомат и велел им выложить из карманов все острые колющие предметы.

– Да нет у нас ничего, – обиделись торчки.

– Ладно, оставь их, – сказал сквозь зубы Беса. – Все равно они сдохнут от передоза.

Я знал, отчего он так злится: Алмар, наш друг, тоже сторчался, но он был словно ангел, и мы очень его любили. Алмар переборщил с дозой и упорхнул на небо еще в 94-м, и мы горько оплакивали его, как и другого нашего товарища, Кумпола, – правда, тот умер от цирроза печени. Если у друзей случалась ломка и не было чем полечиться, я и Беса выходили на охоту, ловили в подворотне какого-нибудь наркомана, вырубали, если тот был агрессивный и хватался за нож, обчищали его карманы и возвращались к друзьям с дозой.

– Зачем так говоришь, брат? – сказал укоризненно один из торчков, другой курил и будто невзначай стряхнул пепел на лицо ополченца – похоже, тот здорово им насолил.

Беса повернулся к ним с таким лицом, что те отодвинулись и приклеились к своим углам, точно афиши с изображениями привидений.

– Никакой я вам не брат, понятно?

– Эй, держите раненого! – крикнул я торчкам. – Вы его уроните!

– А чего он наезжает на нас?

Беса пообещал свернуть торчкам шеи, если они не заткнутся, и опять принялся за провода, подсоединил наконец, машина завелась. Он выкрутил руль, нажал на газ, «семерка» рванула, и мы помчались. Ополченцы отстали, но, вероятно, решили, что круто помогли нам, и радостно махали вслед кто рукой, кто автоматом. Беса повернул на перекрестке и погнал в больницу. Машину заносило от взрывов, и Беса сказал, что зря мы взялись за это дело, дескать, угробим и себя, и раненого, на торчков плевать, они уже и так дохлые. Те сделали вид, что ничего не слышат. Я внимательно следил за ними, чтобы они не укокошили своего дружка, а мы тем временем проскочили в ворота больницы и тормознули возле кареты скорой помощи.

Торчки, обнаружив, что у раненого ничего нет, кроме фарша в штанине, выскочили из машины – только двери хлопнули, пришлось самим возиться с их товарищем. В приемном отделении уложили его на кушетку. Знакомая журналистка, оказавшаяся тут, пыталась взять у нас интервью, а у меня руки слиплись от крови бедолаги ополченца – до пустых ли разговоров сейчас? Давай потом, сказал я ей, мы человека спасаем, хотя у него уже заострился нос, да и черты лица не те, что прежде.

– Парень был гораздо свежей, когда мы его взяли на борт, – пояснил Беса.

Журналистка впечатлилась нашей самоотверженностью спасать попавших в беду людей и смотрела на нас как на героев. Мы обменялись номерами телефонов, она взяла с меня слово позвонить ей вечером, я пообещал, разумеется, если останусь жив. Снаряды между там начали падать совсем близко, от взрывной волны со стен и потолка сыпалась штукатурка. Журналистка в ужасе открыла рот, вытянула вперед руки, как будто хотела защититься от ужасного видения, и стала оседать. Я бросился к ней, чтоб поддержать, но она оттолкнула меня, потеряла равновесие, упала на каталку с трупом, взвизгнула и бросилась вон из приемного.

Подбежала медсестра и попросила меня и Бесу отнести раненого в подвал.

– А где это?

– Идите за мной, только быстро.

Мы уложили ополченца на носилки и кинулись за ней следом. Сбагрив медикам завернутое в камуфляжную ткань мясо, я спросил врача: выживет наш пациент или как?

– Безусловно, – отвечал тот. – И хотя он уже одной ногой в могиле, но мы его вытащим, даже если придется резать, – он сжал ладонь в кулак, согнул руку и сделал несколько мощных отпиливающих движений: раз-два, туда-сюда.

Я поблагодарил доктора, пообещав подбросить еще парочку раненых, если таковые встретятся на пути. Затем мы выбрались из больницы, сели в машину и погнали в банк. Но по дороге снова попали под обстрел. Беса заглушил мотор возле какого-то особняка, мы вылезли из машины и кинулись в дом. Внутри было светло и просторно и потому жутко неуютно – по мне, лучше темный подвал и желательно поглубже.

Беса упал на диван, положил перед ногами пулемет и сказал, что лучшего места переждать бомбежку не сыскать. Я сел рядом и спросил: какого черта нам нужно в банке, почему мы все время туда едем? Ведь там уже ничего нет, деньги вывезли, неужели непонятно?

– Заткнись.

Беса зевнул, вынул из кармана джинсов пачку сигарет, но она оказалась пустая. Он бросил ее на пол, раздавил ногой и, откинув голову на спинку, задремал. Я тоже закрыл глаза и на узком лифте сна под музыку Вагнера спускался в черную, как уголь, шахту.

– Кажется, стихло, – услышал я слова Бесы. Лифт дернулся и полетел вниз, к чертям, а я, пробив головой потолок, вынырнул обратно в яркую ужасную явь.

Беса положил руку мне на плечо и велел дожидаться его здесь.

– А ты куда?

– Я, пожалуй, сгоняю в банк.

– Не понимаю, чего ради ты рвешь свой зад? В банке ничего уже нет, я тебе с утра говорю.

– А вдруг я найду мешок денег?

– Не найдешь.

– Посмотрим.

Он встал и уже выходил, я тоже поднялся с дивана, подошел к окну посмотреть, что на белом свете творится, и увидел колонну вражеских пехотинцев. Я подумал, может быть, это продолжение сна, и вдавил ладонью осколок стекла в подоконник. Почувствовав боль, я отдернул руку, но за окном ничего не изменилось: солдаты по-прежнему зачищали улицу, и нам осталось жить считаные минуты.

– Эй, замри на месте, – прошептал я.

Беса с пулеметом на плече остановился возле посеченной осколками двери, полез в карман за телефоном, вынул его и поднес к уху.

– Ангел, это ты, – лицо его просияло. – Я так рад, что ты позвонила! Что? Твоя машина? Ты же знаешь, у нас война… Алло! Связь пропадает, – он кинулся в другой угол комнаты. – Ну вот так лучше слышно. Ты не поверишь, на твою машину упала бомба, хорошо, меня там не было, – Беса подмигнул мне. – От нее даже покрышек не осталось. Сгорела дотла, но я тебе куплю новую, помнишь, ты хотела джип… Да не вру я, – Беса потух, как шальная на излете пуля. – Где нашли? В Ростове? Я неискренний? Послушай, дай мне сказать, – взмолился Беса, – ну пошутил я. Не бросай трубку! Алло! Алло!

– Да не ори ты, услышат, – прошептал я, целясь из автомата в солдат: их было много, больше, чем надежды выбраться отсюда живым.

– Тебе чего? – Беса подгреб к окну, выглянул на улицу и, отпихнув меня в сторону, положил на подоконник пулемет. Мгновение он думал, глядя на свой телефон, потом настроил его и протянул мне:

– Знаешь, как снимать?

– Не тупей тебя, – я взял здоровой рукой телефон и навел на него. – Ну?

– А теперь, мать твою, снимай меня!

Беса открыл огонь по пехоте, и солдаты в натовской форме стали падать, некоторые подскакивали и снова валились. Меня тошнило от страха, а товарищ мой стрелял, стрелял, и гильзы летели по всей комнате…

***

Беса схватил меня за плечо и потащил в каморку раненого в зад охранника. Мы забрали свои недозаряженные мобильные и пошли по раздолбанной улице, перепрыгивая через поваленные столбы, деревья, ветки и прочую дрянь, что оставляет за собой война.

– Куда идем-то? – спросил я.

– Ко мне, поможешь.

– А, ну ладно.

Город кишел российскими военными, пленные убирали улицу, проехала колонна БМП, на броне развалились огромные светловолосые парни, и боевые машины пехоты под ними казались игрушечными. Местные, пережившие армагеддон, стояли небольшими группами, после долгого сидения в подвалах они щурились на солнце, потягивались, покачивали головами и вдруг начинали тереть глаза, плакать. Мы остановились послушать очумелого, который с пеной у рта доказывал собравшимся вокруг него бомжам, что будут давать не полтора миллиона за разрушенный дом, а целых два. Беса толкнул меня плечом, подмигнув, улыбнулся.

– Чему ты радуешься? – спросил я.

– Компенсациям.

– Но дом твой цел.

– Мы это исправим. А теперь заткнись.

Он с самого утра звонил жене в Москву, но связи и сейчас не было, и Беса пришел в ярость: лупил себя по башке телефоном и вообще безумствовал. Хорошо не разбил мобильный, не то пропало бы классное видео, где он палил из пулемета в пехотинцев. Кстати, я заснял и то, как мы драпали из особняка. Я был сзади, и когда перебегали сад, Беса наступил на падалицу, поскользнулся и упал на собранные в кучу гнилые персики.

***

Это кино он собирался показать Ангелу – так он называл свою жену Юлю. Беса обожал ее и считал, что ему невероятно повезло. Как-то по телефону Беса стал хвастать, что Ангел – коренная москвичка-интеллектуалка в третьем поколении, образованнейшая, окончила самый престижный институт столицы и вообще, – тут он помолчал, видно, подбирал слова да как выпалит: знаешь, она очень тонкой душевной организации девушка. Я чуть не упал, услышав это, и попросил повторить, но он понял, что я издеваюсь над ним, и положил трубку.

Несмотря на свою тонкую душевную организацию, Юлечка однажды напилась и выгнала Бесу из квартиры. Для него это был конец света, он сразу же позвонил мне, плакал, хотел покончить с собой, говорил, что не представляет жизни без нее. Я успокаивал его как мог, приводил в пример свою суку жену, имевшую обыкновение выкидывать мои вещи раз, а то и два в неделю, и ничего. Беса, брат, все образуется, вот увидишь, просто нужно время, ты доживи хотя бы до утра, не бросайся под колеса прямо сейчас. А еще лучше приезжай в Цхинвал, тут как раз намечается большая заварушка, вот и умрешь героем. Почувствовав, что Беса приходит в себя после потрясения, я позволил себе даже немного пошутить:

– Тебя похоронят как героя, а твой Ангел будет рвать волосы в одном месте.

– Да у нее там лысо.

– Чего?

– Она делает эпиляцию на лобке, если ты про это.

– Хм. Ты давай приезжай, окей?

Беса послушался. Той же ночью он угнал иномарку своего Ангела, по дороге уснул и под Ростовом врезался в дерево. Машина всмятку, сам он без единой царапины вылез из автомобиля, на попутках добрался до Цхинвала и сразу же явился ко мне.

Я обрадовался ему, и мы, как истинные цхинвальцы, решили отметить встречу на берегу Лиахвы. Мы спустились на пустынный каменистый берег обмелевшей реки, Беса вынул из рюкзака глянцевый дамский журнал, вырвал листы и разложил их на горячем песке. Получился красивый, с классными телками в бикини стол, на который Беса выложил бутылку виски, шпроты, хлеб и шоколадные конфеты. Я разлил бухло в пластмассовые стаканы, мы чокнулись и выпили за встречу, закусили. Беса стал расспрашивать про наших общих знакомых, произносить тосты и пить за их здоровье, помянули и мертвых. Захмелев, Беса расчувствовался, вскочил и с разбега кинулся в воду. Он переплыл реку, взобрался на другой, высокий берег и завыл дурным голосом. Мне стало страшно, и я выпил весь оставшийся в бутылке виски. Беса между тем поднял большой плоский камень, на который местные пьяницы ставили бухло с закуской, и как разгневанный циклоп швырнул его в Лиахву. Надо сказать, что Беса по своей природе был силен необыкновенно, и, если бы не страсть к рисованию, он стал бы минимум чемпионом мира по борьбе или еще какому-нибудь виду спорта, требующему особой физической силы, ну та же штанга, например. Заметив, что он собирается прыгнуть в воду, я протестующе замахал руками:

– Эй, не дури! Дождись меня, и мы прыгнем вместе!

– Напрасно я приехал в Чребу, войны здесь не будет. Зачем мне жизнь без Ангела?

– Как это не будет? Пророк же обещал! – я встал, подобрал камешек и пошел к воде.

– А что ему еще остается делать? Пудрит всем мозги, а войны все нет!

– Так была же в 2004-м, но ты слинял тогда в Москву!

Беса сделал несколько шагов назад для разгона. Я знал, что его уже не остановить.

– За то время, что тебя не было, тут кое-что изменилось. Прыгай вон туда!

Я кинул камень, где было глубоко. Но Беса уже не слышал, он разогнался и сиганул с трехметровой высоты именно туда, где было мелко. Прыжок, конечно, был шикарный, он и в детстве нырял лучше всех, и куча народу собиралась посмотреть на него, когда он лез на скалу в купальне «под орехами», и мы все замирали в ожидании смертельного трюка.

Я бросился в воду в надежде выловить хотя бы труп, но Беса вынырнул невредимый, подгреб к берегу, кинулся к столу, присосался к бутылке, но в ней было живительной влаги не больше, чем в гробу жизни. Он швырнул в меня пустой сосуд, но я, предвидя такой ход, заблаговременно ушел под воду, нащупал на дне глыбу, схватился и держался за нее, пока не сосчитал до сорока. Потом разжал руки и всплыл, недвижный, словно труп.

Я отдался течению, и оно понесло меня к стремнине. Я приоткрыл глаз и смотрел на Бесу, тот в свою очередь тревожно следил за мной, не понимая, играю я или у меня действительно остановилось сердце, он-то знал о моей болезни. Он вскочил, чтоб броситься на помощь, в то же мгновение я заработал руками и ногами и стал грести к берегу. Беса облегченно вздохнул, улыбнулся и сделал вид, будто встал только за тем, чтобы отлить, но меня не проведешь, я его тоже здорово напугал.

Я выбрался из реки, отжал в кустах ивняка плавки, оделся и подошел к столу, на котором стояла новая бутылка виски. Беса налил мне, я выпил и развалился на остывающем песке.

– Здорово ты меня напугал, – сказал я ему.

– А не надо за меня беспокоиться, – осклабился тот.

– Ты же мог разбиться.

– Не каркай, – он налил еще, я выпил.

– Уф, хорошо. Откуда столько бухла?

– Купил в дьютифри на Кипре, у наших друзей там квартира, – пояснил он.

И Беса принялся рассказывать про сказочный остров и про то, как они с Ангелом оттянулись там. На Кипре, говорил он, летом жара просто невыносимая, и, чтоб не сгореть на солнце, нужно купаться либо в семь утра, либо после шести вечера. Зато Средиземное море чертовски красивое и теплое, но люто соленое и зверски щиплет глаза… И не стоит ходить по улицам днем, потому что можно получить тепловой удар, даже если ты прячешься под зонтиком. По совету друзей они с Ангелом взяли напрокат машину с кондиционером, 25 евро в сутки, и объездили на ней весь остров…

Еще Бесе и Ангелу нравились вечерние прогулки по набережным Пафоса или той же Ларнаки, они покупали бутылку местного красного сухого вина, пили из горла, болтали, целовались или ссорились. Потом, конечно, мирились и пьяные возвращались в квартиру друзей, доверивших им ключ на месяц, и занимались любовью. При всем том Беса еще умудрялся писать этюды, и местные восхищались его работами. Беса дерзко работал кистью, мазками создавая удивительные образы, выпуклые, яркие и неповторимые. В училище я подражал ему, но у меня получалось бледно и мертво. Конечно, я завидовал Бесе, но он, как и полагается талантищу, не замечал этого, даже пытался научить меня настоящей живописи и таскал с собой на этюды. Но мне было лень гнаться за гением, все равно художника из меня не вышло бы, и весной на пленэре я больше флиртовал с хорошенькими туристками, пока он творил, причем весьма плодотворно.

По словам Бесы, киприоты обожают смотреть на закат, они приезжают на берег целыми семьями, вытаскивают из багажников своих автомобилей стулья, кресла, диваны, садятся на них и смотрят, как солнце опускается в море. А тут рядом художник такое вытворяет – перекидывает кистью краски заката на обтянутый холстом кусок картона. Разумеется, вокруг него собирался народ, и в тишине вдруг слышалось робкое: сколько стоит ваша картина, сэр? На что следовал дерзкий ответ гения: триста евро, но это только вам, прекрасная леди. У меня, к сожалению, в кошельке всего двести. Окей, давайте двести. Короче, Беса еще и подзарабатывал, чтоб платить за машину, бензин, еду, вино… Но однажды к нему подошел старик-киприот и попросил написать его портрет на фоне пальм, моря и догорающего солнца.

– Таме, слушай, – на черном занавесе ночи Беса прожег взглядом две дырки. – Я старался на совесть, клянусь, это была не халтура, мною владело какое-то безумное вдохновение, будто я пел оду острову! И старик, которого я написал, оценил по достоинству мою работу, отвалив мне пять тысяч евро за портрет, и я накупил Ангелу кучу тряпья и драгоценных безделушек…

– Круто, – говорю. – Но если у тебя с ней было все так хорошо, почему же она тебя выгнала?

– Юля говорит, что я неискренний, – вздохнул Беса, помолчав. – Попрекает меня тем, что я хорошо устроился. Но она сама затащила меня к себе и дала ключи! – Беса вытер лицо своей клевой рубашкой, которую я собирался выклянчить у него, но момент сейчас был не самый подходящий, пусть еще походит в ней. – А я смотрел за ее собакой, – продолжал Беса, – гулять выводил эту дрянь, дерьмо за ней убирал, а когда у нее случалась течка, мыл полы, хотя ты знаешь, я терпеть не могу собак, продавших свободу за бесплатную кормежку, то ли дело волки, – он уже не сдерживался и рыдал как дитя малое.

Я не знал, как утешить Бесу, того самого, который завалил шестерых вражеских солдат, когда те пытались взять его в плен весной 92-го. История потрясающая и почти невероятная: Беса отстреливался из окна в недостроенном доме, вдруг кто-то сзади приставил к его затылку ствол и велел сдаться. Беса, не говоря ни слова, развернулся и в упор расстрелял того парня и стоявших за ним его товарищей, не ожидавших такой развязки. Один из них, раненный в плечо, бросился бежать, но Беса догнал его в саду и забил насмерть ведром с засохшим внутри раствором. Я бы не поверил, но Беса отвел меня в тот дом и показал пять трупов. На шестого в саду я отказался смотреть, впрочем, Беса и не настаивал.

И этого человека скрутила в бараний рог какая-то блондиночка, пила его кровь, когда кончалось вино, которое Беса привозил из Цхинвала. Он и меня просил прислать бухла, когда у них кончались запасы, якобы на день рождения Ангела. По ходу дела я сосчитал, и оказалось, что у Юли не меньше шести дней рождения в году. Но как отказать другу, даже если он лжет? Однажды на Новый год я отправил автобусом в Москву сорок литров сухого красного, кучу осетинских пирогов и много-много сыра. По правде говоря, Юля мне не нравилась: не потому, что приходилось из-за нее тырить сыр, который делал отец, просто она была не в моем вкусе – видел я ее на картине Бесы. Мне было обидно за друга, но что ему посоветовать? Он сам нашел свою судьбу на какой-то выставке в Москве. У Юли, кстати, царская фамилия Рюрикова – Рюриковичи мы.

Беса немного успокоился, я налил бортовые, и мы выпили за свободу. Закусив шпротом, я сообщил другу, что ухожу от своей, этой наставившей мне рога шлюхи, знал бы ты, на кого она меня променяла, – на своего однокурсника, человека без чести и совести, бездарного художника, к тому же еще и жирдяя. Я вот не понимаю, как можно трахать замужнюю женщину и разрушать своим грязным жирным членом чью-то семью? Ужасно хотелось отстрелить ему башку, но от пистолета шум и гильзы-улики, поэтому я решил проколоть ему сердце спицей, чтоб не оставлять следов на трупе. Долго готовился, узнал адрес его мастерской, где он пишет свои говенные картины и трахает мою жену, и стал ждать подходящего случая. Но, когда увидел его вблизи, у меня руки опустились. Беса, прикинь, в нем такая толща жира, что я не смог бы достать спицей до его похотливого сердца. Ну и решил не рисковать – все равно сдохнет от ожирения. Короче, я не стал марать об него руки. А жену свою, ты знаешь, я очень любил и так сразу уйти от нее не мог. Мне нужно было время, чтоб остыть и понять: почему она так со мной поступила, какую ошибку я допустил, что во мне не так? Я делал вид, что не замечаю, как она бегает на свидания к этому подонку. А боль внутри росла, я потихоньку сходил с ума и, ложась с ней в постель, гасил в себе желание придушить эту мразь во сне. Я не мог привыкнуть к мысли, что к телу моей законной жены, родившей мне ребенка, прикасался кто-то другой, целовал, мял, трахал. И это тянулось долго, словно нескончаемый сериал, иногда я удирал от нее, но одному мне становилось еще хуже, я возвращался и добавлял новые серии к уже имевшимся. Жена презирала меня настолько, что однажды пригласила этого ублюдка на свой день рождения. И он явился к нам с букетом цветов, сел за стол тамадой, плоско шутил, произносил тосты, а я молча пил на краю стола, пока не отключился. На следующее утро свояченица пришла и сказала, что вчера я пытался покончить с собой и, если бы не тамада, который вырвал из моих рук нож, вспорол бы себе брюхо. Мне было плохо от похмелья, еще болели ладони, я взглянул на них и увидел, что они изрезаны, а постель замарана кровью. Свояченица показала мне кухонный нож с закрученным мною, как штопор, лезвием, которым я пытался сделать себе харакири. Помню, я накрылся одеялом и заплакал от стыда и бессилия изменить что-либо в своей дурацкой жизни. Наверное, я наложил бы на себя руки в ясном уме, но в какой-то момент внутри меня произошла какая-то химическая реакция, или черт его знает, что это было, но все чувства к жене перегорели. Беса, брат, это так здорово! Для меня она сейчас никто, пустое место, и плевать, под кем она лежит. Но самое главное, я больше не хочу с ней секса. Ура! Я желаю ее не больше, чем жабу.

Беса выслушал меня и сказал, что он простил бы Ангелу любую измену, а если бы она захотела трахнуться с кем-то, он был бы не против, совсем наоборот, ему даже хотелось посмотреть, как она получает удовольствие от секса с другим мужчиной. Мне надоел этот бред, да и поздновато было, кстати, виски кончился, пора домой, дружище. Беса включил телефон и произнес:

– Ты прав, уже начало первого. Ого, смотри, какие цифры выпали на сегодняшнюю дату.

– Чего?

– Офигеть, надо поскорей загадать желание.

– Что может хотеть начинающий бумагомарака? Книгу, конечно.

– А я желаю помириться с Ангелом, найти денег, чтоб купить ей квартиру на Кипре, ну и чтоб состоялись мои персональные выставки в Париже и Нью-Йорке.

– А что за цифры?

– Ноль восемь ноль восемь ноль восемь.

***

Стало быть, пришли к Бесе, а у него в огороде под кустами помидоров лежала неразорвавшаяся мина величиной с поросенка. Он поднял ее, поднес к стене и аккуратно положил на траву под окнами.

– Теперь ты понимаешь мою мысль, Таме?

– А чего тут непонятного? Ты с утра говоришь, что хочешь взорвать свой дом.

– Ну да. Погляди сам, он уже старый, никуда не годится, да и, честно говоря, мне этот район никогда не нравился, не любят меня здесь.

– Плевать, лучше скажи, что ты будешь делать со своими стариками, куда ты их денешь?

– Поживут в палатке, как все, потом их заберет сестра, она давно об этом мечтает.

– А с компенсацией что будешь делать?

– Если дадут два лимона, поделю поровну, если полтора, возьму себе лимон, родителям пятьсот – по-моему, справедливо.

Мне тоже захотелось взорвать свой дом, а мама пусть едет к отцу во Владикавказ. Правда, в мой огород не упала мина, но можно поискать, поспрашивать у ребят, может, у кого-то завалялся снаряд. Приятель утром говорил, что к нему в сад влетела башня танка. Я бы на его месте экскурсии водил, сейчас, правда, никто не придет, но в будущем это будет доходный бизнес. Туристы к нему будут валом валить, а он ходит унылый, хотя никто у него не погиб, подумаешь, отстрелил себе пальчик, надо быть поаккуратней с оружием, дружок.

Беса между тем начал выносить из хаты свои картины и складывать их под деревом. Потом, мол, отнесем его шедевры ко мне. Ну а если я тоже взорву свой дом, чтоб получить два лимона компенсации? Пропадут ведь гениальные творения-то. Картин оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. И вообще он больше радовался тому, что его старики ушли в город и не надо будет выманивать их из дома. Откровенно говоря, последние работы Бесы мне не нравились, но в Москве он имел успех, и еще у него должны были быть персональные выставки в Париже и Нью-Йорке. По крайней мере он так говорил, хотя мог и наврать, чтоб придать себе весу в глазах того богемного общества, куда он вошел благодаря своему Ангелу. Покончив с искусством, Беса принялся за подрывную деятельность: в запальное гнездо тротиловой шашки он установил детонатор с фитилем и прилепил ее скотчем к рылу мины.

План Бесы был нехитрый, но довольно рискованный: как только он зажжет фитиль, мы быстренько выходим на улицу, он засвистит так, будто падает мина, соседи, услышав сей страшный звук, попрячутся как крысы и затихнут в ожидании взрыва. И, разумеется, дождутся, ближайшие даже почувствуют встряску. А если вдруг нагрянет комиссия, народ подтвердит, что слышал звук падающей мины. И все будут счастливы, особенно сестра Бесы, которая никак не может переманить стариков к себе во Владикавказ. А там у нее такая шикарная дача пустует, земля вокруг заросла сорняками, фрукты гниют под деревьями, и никто не гонит чачу, любимый напиток ее мужа. Вот старики бы и помогли разобраться, им там самое место.

Беса приоткрыл ветхую калитку, убедился, что в ближайшие двадцать—тридцать секунд никто не пройдет мимо его дома, поджег фитиль, и тут позвонила Юля.

– Алло, – сказал он. – Привет, Ангел! Я так рад, что ты позвонила. Что? Подаешь на развод? Милая, ну пожалуйста, не делай этого, дай мне еще один шанс, клянусь, я исправлюсь, – Беса почти плакал. – Я куплю тебе джип! Деньги откуда? Не хочу говорить по телефону – опасно да и долго объяснять. – Беса стоял над миной, а огонь на фитиле приближался к детонатору, еще немного, и нас разнесет в клочья. Но он не двигался с места, убеждая Юлю не подавать на развод, а лучше поехать с ним в Париж и Нью-Йорк на его персональные выставки. Похоже, он сам поверил в свой треп, ну а я только в последние секунды догнал, что Беса решил покончить с собой, потому что он и в самом деле не представлял жизни без Юли. И тянул разговор, чтобы слышать ее голос до последнего своего вздоха. Я знал, что Беса не подпустит меня к мине, пока та не рванет, поэтому я вытащил из кучи за спиной полено, вскочил и кинулся к снаряду. Беса, продолжая разговаривать по телефону, повернулся ко мне и взглядом показал на улицу: дескать, дуй, – но я вместо спасибо изо всех сил жахнул поленом по его безумной голове, и он рухнул на куст с большими зрелыми помидорами. Я вырвал горящий шнур и кинул его в сторону, ладонь обожгло огнем, ну да ничего, могло быть и хуже.

Через неделю Беса собрался ехать в Москву. Я проводил его до автовокзала. Мы молчали всю дорогу, он уже сел в такси до Владикавказа, и я спросил, где он остановится в Москве. В гостинице, последовал ответ. А к Юле не зайдешь, к своему Ангелу?

– Какая еще Юля, какой ангел? – Беса потер лоб. – Знаешь, голова до сих пор болит. Наверное, меня здорово контузило в огороде.

Прошло два года, я тоже перебрался в Москву и следил в Интернете за карьерой Бесы. Он уже был признанный во всем мире художник, я радовался его успехам и ждал, когда же он наконец вспомнит про меня. Беса позвонил мне зимой, перед Новым годом, я здорово ему обрадовался. Он спросил, не мерзну ли я в Москве. Ну еще бы, на мне три пары подштанников с начесом, в помещении потею, выхожу на улицу, а там мороз минус пятнадцать, вот и болею постоянно. Ну а ты где? За тобой не уследишь, то ты в Риме целуешь руку папе римскому, а наутро глядь – даешь интервью в Лос-Анджелесе на выставке. Ну а работаешь-то когда? Или у тебя и вправду самолет оборудован под мастерскую? Да, Таме, у меня такая жизнь, из-за длинных многочасовых перелетов приходится работать в самолете, я поменял его на свою картину «Яйца Купидона» и очень доволен, потому что я практически небожитель. Но сегодня утром я приземлился в Бразилии и вот лежу на берегу океана, и меня обнимает твоя любимая актриса, прекрасная Скарлетт Йоханссон, передаю ей трубку, она хочет тебе что-то сказать. Офигеть, я буду говорить с самой великой Скарлетт! Беса, брат, попроси ее черкнуть мне автограф. Окей, без проблем.

Про себя я подумал, что Беса скорей всего лжет, хотя, с другой стороны, почему бы и нет, ведь только одна его картина «Три любовника Венеры Милосской» была куплена каким-то американским миллиардером за два миллиона долларов. Таме, говорит Скарлетт, я хочу твой книга с автограф, буду читать, как ты воевать с Беса. Скарлетт, с удовольствием подарю тебе свою книгу, я в восторге от тебя и твой фанат! Беса забрал трубку у Скарлетт Йохансон, если это была она, и уже серьезно сказал:

– Ладно, шутки в сторону, как ты поживаешь, Таме, братишка?

– У меня все супер, учусь во ВГИКе у Юрия Арабова, каннского лауреата. Слыхал про такого?

– А он меня знает? – засмеялся Беса. – Ладно, шучу. Как у тебя с деньгами?

– Хреново. Подкинешь немного?

– Завтра вышлю тебе пять тысяч зеленью.

– Спасибо, Беса. Когда в наши края?

– Не знаю, да и не тянет меня, если честно. Знаешь, что я хотел у тебя спросить: кто такая Юлия Рюрикова?

– А ты разве… – Я осекся. – Не знаю, а что?

– Звонит мне каждый день, причем за мой счет, говорит, что она моя бывшая жена, но после контузии у меня что-то с памятью. Вот я и подумал: может, ты что-то знаешь?

Я вспомнил, сколько страданий доставила Юля Бесе, и решил поставить точку на их романе:

– Не было у тебя никакой жены, просто ты заключил фиктивный брак, чтобы взять фамилию Юлии, или как ее там, своей ты почему-то стеснялся.

Дорога

Памяти Анатолия Кочиева по кличке Безумный Толик

На автовокзал я приехал на маршрутке, сошeл у кирпичного ларька и по старой привычке направился к подземке. Вход оказался заваленным стройматериалами, пришлось свернуть налево к светофору и ждать в толпе зелeный свет. Перейдя дорогу, я с досадой стал отмахиваться от назойливых таксистов, предлагавших прокатиться с кондиционером в Тбилиси, Ереван, Пятигорск, Минводы, ну и в Цхинвал, разумеется.

Нет, совсем не то, зачем мне все эти глупые прологи? Тем более мы выехали из Владикавказа три часа тому назад, немного простояли в очереди на границе между Северной и Южной Аланией… Хм, опять мимо, не проще ли начать свою историю прямо с такси, верней, с его водителя, в прошлом крутого парня? Но применимо ли такое определение к мужчине моего возраста? Мне пятьдесят два, нет, кажется, годик вылетел из ствола, или он еще в обойме? Ладно, сейчас в википедии узнаю, сколько мне лет: ага, пятьдесят три, водителю, стало быть, тоже, ну может, старше на год или два. Он-то и завел разговор про сумасшедшего Палуша, заявив, что всe было подстроено заранее, не надо было, мол, ему ехать через эти гнусные сeла, хорошо, что их сожгли!

Мы как раз добрались до Кеха, и в том месте, где раньше стоял блокпост со шлагбаумом и грузинские полицейские проверяли паспорта, заглядывали в салон, выискивая тех, кто рвал им зад в честных и бесчестных боях, извозчик отeр с лица пот и плюнул в окно.

Я был слегка прижат к задней дверце молодым вежливым человеком, который всю дорогу от Владикавказа спрашивал: не тесно вам, может, мне подвинуться? Спасибо, всe хорошо, братишка, бормотал я, смущeнный положением соседа: ведь сам-то он сидел в середине между мной и плешивым усатым пассажиром. И на крутых поворотах мы невольно сжимали его худые, если не сказать костлявые бока. Я не знал, что салон этого шикарного и вместительного на вид мерса окажется таким же узким, как кабины отечественных «лад-приор», «калин» и прочей дряни. Ну а если бы мы, три пассажира на заднем сиденье, оказались такими же тучными, как наш извозчик?

А он, кстати, совсем не изменился, ни единого седого волоска в его густой чeрной шевелюре, и, судя по тому, как он почeсывает себе грудь и прикладывает платок к смуглому, итальянского типа лицу, по-прежнему употребляет. Мощный, похоже, у чувака организм, впрочем, игла и не таких кончала.

Отыскав нужную кнопку на ручке дверцы, я опустил стекло и подставил лицо тeплому дыханию бабьего лета. От удовольствия моя душа замурлыкала. Пожалуй, образ седого, гуляющего самого по себе кота очень соответствует моему несколько располневшему облику, досадно, конечно, что разбросал своих котят по свету. Ну что делать, такая у меня сложилась жизнь: кочую туда-сюда. Сколько мне осталось шататься по свету? Так хочется увидеть сына, обнять, прижать к груди его светлую головушку, попросить прощения за то, что не стал настоящим папой, по словам его мамы, я просто биоотец. Малыш, не суди меня строго, ты всегда в моeм сердце и останешься там, пока дышу! Боже, до чего я стал слезливый – грядeт сентиментальная старость. Ну а деткам своим счастья и здоровья желаю, ещe хочу, чтобы они не познали то, через что прошeл их папаша!

Закрыв глаза, я улыбнулся солнцу, которого так не хватает в Москве. А здесь его много и, чтобы не обгорело помеченное витилиго лицо, я ношу бейсболку с длинным козырьком. Немного пошевелил затекшими членами, хрустя косточками, повращал шеей по часовой стрелке, потом против, до лeгкого головокружения, сплюнул, но ветер вернул обратно плевок, запечатав его на лбу как пулю. Я вытерся бумажным платком и облегчeнно вздохнул. Теперь можно и о сумасшедшем Палуше поговорить, разумеется, я слышал про его необыкновенную силу и выносливость, да что там, собственными глазами видел, как на поминках он сунул по локоть свою могучую волосатую руку в кипящий котeл, где варилось мясо, вынул оттуда большой шмат дымящейся бычатины, посыпал солью и съел не поморщившись. Конечно, это была чистой воды демонстрация мощи, иначе говоря, Палуш выделывался, показывал мускулы. Если честно, я не очень-то его любил, по-моему, он был трус, прыгал на задних лапках перед Парпатом. Смешно было смотреть, как этот под два метра громила бегал за невзрачным командиром, прося у него прощения за какую-нибудь неудачную шутку.

У нас в Южной Осетии начала 90-х установилась военная демократия, людей тогда ценили за личную храбрость, отвагу и подвиги на войне. Трусливых же презирали, но их было гораздо больше, и они оказались хитрее героев, соблюдавших кодекс чести: где ты был во время войны, сколько вражеских трупов на твоeм счету, врубал ли ты задний ход в опасном и весeлом деле? Словом, шваль, забившись в щели, выжидала, стравливая храбрецов друг с другом. И когда Парпат по какой-то нелепой своей прихоти поставил у власти ректора местного института Людвига Чибирова, или кем он там числился, то мразь, признав в нeм своего, сразу же сплотилась вокруг этого доктора мифических наук, и страшные репрессии обрушились на ветеранов войны. Народ в ужасе прятался по своим домам, на улицу стало страшно выходить, тем более собираться в кучки, за исключением похорон. Словом, все ждали выборов, и в 2001 они состоялись. Чибиров вылетел сразу после первого же тура, и к власти пришeл Кокойты. Дышать стало свободней, убийств стало меньше, однако репрессии продолжались, людей, не согласных с режимом нового президента, избивали, нарекали предателями и бросали в тюрьму. В Грузии также случилась революция, к власти пришeл с букетом колючих роз Михаил Саакашвили, и первое, что он сделал, – напал на Южную Осетию. Вот тогда-то и всплыло имя сумасшедшего Палуша.

В войне 2004-го Палуш утащил с ТрансКАМа лавинную пушку, привeз еe на буксире в Цхинвал, поставил на позицию и окончательно закрепил за собой право называться сумасшедшим. Даже когда грузины накрыли миномeтным огнем орудие Палуша, лавинная пушка продолжала огрызаться фугасами и осколочными. Говорили, что он сам заряжал и палил прямой наводкой. Про это я тоже знал, и всe равно в голове крутились как будто чeрно-белые кадры хроники, в которой сумасшедший Палуш бегал за Парпатом, умоляя простить, словно ребeнок, боящийся наказания.

– Про свадьбу-то слышал? – спросил вдруг таксист, взгляд его отрикошетил от зеркала заднего вида.

– Какую?

– Сумасшедший Палуш заслал из пушки несколько приветствий на грузинскую свадьбу, невесту и жениха, говорят, после по кусочкам собирали.

От изумления у меня наушники выскочили из ушей:

– Какого хрена, зачем он это сделал?

– Потому что он был сумасшедший.

– Мать твою, есть вещи, которые нельзя делать даже на войне, каким бы ты безумным ни был!

– Конечно, – задумчиво кивнул вежливый молодой человек. – Нельзя расстреливать женщин и детей. Моей тeтке очень не повезло, она оказалась в кузове машины на Зарской дороге, в неe всадили двадцать шесть пуль, как будто убийцы знали, сколько ей лет.

– Извини, брат, – бормотал я, приобняв соседа и поливая слезами дисплей своего смартфона, тут же вытирая их рукавом толстовки якобы от Гуччи, в Москве купил через «Авито» за два косаря у старушки, божившейся, что вещь подлинная, не подделка. – Мои соболезнования.

– Всe нормально, – не желая обидеть, вежливый парень мягко отстранился от меня. – Это было давно, но Палушу точно не следовало ехать по этой трассе.

– Бухой он был, – сказал плешивый. – Ну и Хенч приложил все усилия, чтобы Палуш изменил маршрут. Он, я слышал, постоянно подзадоривал его: какого хрена ты всe время делаешь такие крюки, слабо тебе ехать через Тамарес, со всем уважением должен сказать, что ты нарушаешь аланский кодекс чести, врубая заднюю в опасном и весeлом деле…

– Точно, – подтвердил вежливый молодой человек. – Палуш, похоже, в тот день выпил больше обычного, или, может, ему надоело слушать трeп Хенча, он развернул машину посреди Зарского леса, срезал вниз по прямой и погнал по этой. В Кехе сбил шлагбаум, не остановился, полицейские по рации передали в Тамарес, какая птица летит в их сторону, и там приготовились встретить сумасшедшего Палуша, суки знали его УАЗ.

– Так и было, – водитель закурил, прежде спросив разрешения у сидящей рядом с ним на переднем кресле пожилой леди, к которой я по какой-то неясной причине испытывал неприязнь. С самого Владикавказа мне хотелось схватить эту тeтку за крашеные волосы и выкинуть из машины. Сначала я пытался понять, почему она внушила мне такое чувство, ведь мы даже не были знакомы, но потом плюнул на это дело и, затолкав телефон с наушниками в кармашек рюкзака, вынул оттуда пачку тонких сигарет и зажигалку. Я опустил стекло, высек огонь, прикрыв ладонью, чтобы его не задуло, и затянулся.

До 2008-го здесь по обе стороны трассы стояли каменные дома в один-два этажа с красивыми железными воротами, сады с яблонями, грушами, персиками, абрикосами, опрысканные какой-то зелeной дрянью виноградники, закрывавшие небо вековые грецкие орехи были огорожены проволочной сеткой. Сами грузины нарочно неспешным шагом переходили дорогу, водители с досадой нажимали на тормоз и, нервно покашливая, ждали, пока группа местных, наговорившись всласть, уберeтся восвояси. И попробуй сказать слово – мигом набежит толпа, машину раздолбают тяпками и лопатками, тебе в лучшем случае переломают руки-ноги-рeбра, в худшем потащат к реке, замочат, труп в воду, и все дела. Осечки у них, конечно, тоже случались. Как-то в Ачабете три местных боевика остановили новую серебристую «девятку». Им очень понравилась машина, и они решили оставить еe себе. Вытащив из салона водителя и пассажира, грузины начали бить их по голове прикладами автоматов. Вырубив путников, боевики затолкали несчастных на заднее сиденье, не потрудившись даже обыскать их. Сделав небольшой перекур, парни с шуточками завели машину, включили музыку и в восторге от того, что им досталась такая клeвая тачка, погнали к реке. По дороге хозяин «девятки» пришeл в себя, потихоньку вытащил из-под брючного ремня пистолет и выстрелил в затылок сидевшему за рулeм боевику. Второй получил пулю прямо в лицо. Пассажир на заднем сиденье тоже очухался и набросился на боевика с правого боку, заколов его ножом. Ребята выбрались из забрызганной кровью и мозгами машины, прихватив два трофейных автомата, и побежали к реке, переплыли бурлящие волны и спаслись.

Сейчас каменные жилища злобных существ люди сровняли с землeй, жизни проезжающих больше не угрожает опасность, и это огромный плюс к свободе, к которой мы шли добрых четверть века, заплатив за это кровью лучших.

Я выкинул окурок, поднял стекло и полез в карман за деньгами, чтобы расплатиться, когда увидел стелу с надписью «Цхинвал – город-герой». Вот она, мечта нашего поколения, еe можно потрогать, сфотографироваться под ней, это ли не повод напиться, помянуть мeртвых, пожелать здоровья тем, кто выжил после стольких войн, кого не сломали репрессии…

– Раньше, если кто помнит, на месте стелы стоял грузинский блокпост, – тихо сказал водитель. – Отсюда и стреляли полицейские по мчавшемуся на них УАЗу из пулемeтов и автоматов и сделали из него сито. Машина остановилась, грузины подошли к «буханке», открыли задние дверцы и увидели сумасшедшего Палуша с пулемeтом. Он завалил троих, остальные отбежали назад и снова принялись палить по машине.

Я не знал этих подробностей, а может, просто забыл, но в голове образ сумасшедшего Палуша начал меняться: раненый осетинский ополченец в камуфляже стреляет из пулемeта по перепуганным, не ожидавшим такой развязки врагам…

1

На похоронах в Осетии гостям прислуживают родные и близкие покойного

2

Голова члена.

3

Пасанаури – поселок, через который проходит Военно-грузинская дорога.

4

Простите (груз.).

5

Святое место, где обычно путники с пирогами и аракой молят могущественного духа о всяческой помощи.

6

Бывший пункт южноосетинской таможни.

7

Прозвище Эдуарда Шеварднадзе.

Content

Тамерлан Тадтаев
Ангел Бесы Рассказы

Война и мир, или Сто лет неодиночества

Иуда

Жвачка

Джинсы от Абрама

Дерево Уанички

Продавец Арон

Беса

Клубничное поле

«Прогулки» по Душанбе

Армейский друг

Вторжение

Диверсант

Серега

Заложник

Вырваться из окружения

Пароль

Зеленая «восьмерка»

Как это бывает

Несчастливое оружие

Командир

Другое лицо

Реквием по ушедшим

Отцы

Если друг оказался вдруг…

Полигон

Ветераны

Похищение невесты

Очередь

Лайкман

Нет ли в самолете доктора?

Ловушка

Игра в наперстки

Новый поезд

Охотник за головами

Пассажир из Тбилиси

Дорога седых

Дважды воскресший

Фейерверк по-цхинвальски

Огненные грибы

Ангел Бесы

Дорога

1