Хранить вечно. Дело № 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «Времена не выбирают…»

I

Провожатый был в длинном, до колен, чёрном сюртуке и очень широком бархатном берете, тоже чёрном. Край этого берета свешивался до самого плеча, прикрывая левое ухо и часть лица. Фамилары — так их называли здесь — последовали за ним. Каждый был облачён в длинную, до пола, белую мантию-балахон из тонкой шерстяной ткани с широченными рукавами, в которые полагалось прятать скрещенные на груди руки.

Их отбирали по многим ферейнам[1] Австрии и Германии согласно подробной инструкции, разработанной лично хозяином замка. Инструкция эта содержала двадцать страниц убористого типографского текста; адепты ордена забирались в самые отдалённые уголки, в альпийские деревушки, в крошечные городки на Рейне, в померанские рыбачьи посёлки, и без устали, иной раз сутками подряд, тестировали юные таланты, найденные в этой глуши сторонниками доктора Ланца фон Либенфельса.

И вот — результат. Девять юношей, всего девять. Белокурые, высокие, стройные; самому младшему едва стукнуло пятнадцать, старший вот-вот перешагнёт восемнадцатилетний порог. Были и другие, но магистр Ordo Novi Templi, Ордена Новых Тамплиеров, был неумолим: нужны истинные арийцы по внешности и происхождению, которое скрупулёзно проверяли до седьмого колена, обладатели необычайных способностей, и лишь в определённом возрастном интервале — только так, и никак иначе! Конечно, и те, кто оказался старше, или чьи таланты выражены не так ярко, могут принести Ордену пользу. Они будут внимать великим истинам науки наук ариософии, выпестованной современными мудрецами в тиши альпийских замков и венских библиотек. Они способны стать человеческим сырьём, живыми заготовками в священном горне, где будет заново выкована новая, чистая раса ариогерманцев, чьи предки обитали когда-то на забытом ныне древнем полярном континенте. Но вот возглавить возрождённую расу новых властителей мира, вернуть им древнее могущество способны только эти девять. Магистр Ордена учит, что в 1920-м году, когда Юпитер вошёл в созвездие Рыб, наступила давно предсказаннаяэпоха возрождения иерархий. А значит, парламенты, советы и прочие так называемые демократические сборища, продукт разлагающей деятельности мирового еврейства, больше не смогут определять судьбы народов Земли. На смену этой продажной, корыстной и недалёкой клике придут короли-священники, подобные тем, что правили древними арийцами — подлинные аристократы, руководители тайных орденов, проникнутые мудростью ариософской мудрости. И эти девять во всём расцвете своего могущества станут у ступеней их тронов, будут их карающей и творящей дланью.

…Следуя за провожатым, они долго шли по коридорам, поднимались и спускались по винтовым лестницам, пока не оказались в просторной сводчатой зале. Снаружи была глухая ночь, узкие стрельчатые окна почти не пропускали внутрь лунный свет. Свечи, во множестве горящие в кованых железных подсвечниках по стенам скупо освещали, изображения на витражах: сцены величия пятой из древних рас, ариев, их битвы с чудовищами, сражения отвратительными нелюдями и ещё более отвратительными недолюдьми-пигмеями.

Посреди зала, там, где бороздки в каменном полу сходились в единый центр, на круглом каменном возвышении стоял дубовый пюпитр, а на котором покоилась древняя инкунабула, распахнутая примерно посредине. К пюпитру рукоятью вверх прислонился обнажённый меч с золотой рукоятью, украшенной тёмно-багровым непрозрачным камень неправильной формы. На камне в полумраке зала едва угадывался вырезанный знак древнего солярного креста-свастики — такой же, как и те, что во множестве были рассыпаны по граням готических колонн и каменному полу.

— Книга и Меч. — гулко раздалось из темноты, густеющей между колоннами. Фамилары повернулись на звук и невольно попятились. Из мрака на них надвинулась высокая, тощая фигура в таком же, как у них, белом балахоне и с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Справа и слева от неё неясными тенями обозначились силуэты двух крупных псов. Поджарые, скрученные из мускулов, тела, узкие морды, светло-ореховые глаза, заострённые уши, шипастые широкие ошейники — доберманы, представители самой опасной из всех сторожевых пород, бдительно охраняли Магистра.

— Книга и Меч — повторил он. — Книгу отыскал для вас один из наших братьев, едва не заплативший за это жизнью — отыскал и вырвал из жадных пальцев еврейских комиссаров, уже тянувшихся к этому животворному источнику, чтобы осквернить его в своих гнусных целях. А меч… — Магистр сделал многозначительную паузу. — …а меч я выкую из вас. Здесь, в этом замке, на священном огне ариософского учения! Но для этого надо развить в вас способности избранных, и сделать это можно только по ту сторону Порога, на древней дороге, ведущей в страну Арктогею, или Гиперборею, как называли её обитатели античной Эллады. И когда мы получим ключ, отпирающий этот Порог — а произойдёт это совсем скоро — придёт ваш час. Вы готовы?

По рядам фамиларов пробежал лёгкий шорох. Иного ответа, впрочем, и не требовалось.

— Отлично! — капюшон качнулся в кивке. Кисти рук, жёлтые, сухие, словно обтянутые тонким старым пергаментом, выпростались из рукавов хламиды и простёрлись к неофитам, переставшим, кажется, дышать от осознания пафоса момента. Собаки, безошибочно уловившие жест хозяина, одновременно издали короткий горловой рык. -Тогда — начнём!

II

Лето как-то незаметно подошло к концу. В один августовский день Антоныч объявил на общем построении, что коммуна переходит на «обычный порядок проживания». А значит — сворачиваем лагерь, сдаём на склад палатки и койки, занимаем привычные спальни, от которых успели немного отвыкнуть. А ещё начинаются занятия в школе, для которых нам, спецкурсантам, придётся как-то выкраивать время в своём и без того безумно плотном учебном графике.

Проверка знаний, обещанная мне заведующим школой ещё в самый первый день моего пребывания в коммуне, подтвердила принятое тогда же решение: меня записали в седьмую группу. Это означало пусть кратковременное, но всё же расставание с Марком и Татьяной, которых ожидала старшая, десятая группа, и я пожалел, что не рискнул продемонстрировать «избыточные» знания, чтобы оставаться вместе с друзьями. Особой беды в этом, впрочем, не было: в нашей программе осталось всего несколько «общих» предметов. Литература и русский язык, география, зоология, алгебра с геометрией — вот, пожалуй, и всё. Предполагалось, что недостающие знания мы с лихвой восполним в «особом корпусе».

Тем не менее, сесть за парты вместе с обычными коммунарами, имея возможность хоть ненадолго отвлечься от возложенной на нас «особой миссии» — это был любопытный опыт. Я, пожалуй, был бы даже рад этому, если бы не хроническая нехватка времени, из-за которой по утрам мы с трудом отрывали головы от подушек. Выспаться хотя бы часиков семь подряд — эта мысль маниакально владела каждым из спецкурсантов…

В последних числах сентября предметов у нас прибавилось. Начальство решило выполнить обещание, данное в начале обучения. Во время очередного общего собрания зам Гоппиуса (тот всё ещё торчал в Москве) объявил, что начинаются занятия по вождению автомобиля, и проходить они будут прямо здесь, в коммуне, а так же на окрестных просёлочных дорогах. Для этой цели из Харькова пригнали потрёпанный грузовичок АМО — от нашего ветерана он отличался открытой кабиной без дверок с откидным брезентовым верхом. На бортах кузова красовалась выполненная большими белыми буквами надпись «Осоавиахим». Все спецкурсанты получили осоавиахимовские удостоверения и красивые эмалевые значки (вписанная в шестерёнку пятиконечной звезда, на фоне которой перекрещивались винтовка, пропеллер и газовый баллон), каковые немедленно и нацепили на свои юнгштурмовки. Первое занятие назначили на ближайший понедельник, а пока мы развешивали по стенам специально выделенного в «особом корпусе» класса осоавахимовские агитплакаты и стенды со схемами двигателей, коробок передач, аэропланов в разрезе и противогазов. Руководил процессом инструктор, присланный вместе со всем этим богатством — от него мы и узнали, что кроме занятий по автоделу и химзащите (предполагалось и такое), спецкурсанты должны пройти и парашютную подготовку на базе харьковского аэроклуба. Надо ли говорить, какой восторг вызвало это известие у моих однокашников? По рукам заходили брошюрки с картинками, посвящённые «парашютизму» (ещё одно забытое словечко!), появились знатоки «Ирвингов» и РК-1, свободно рассуждающих о недостатках и преимуществах тех или иных систем.

Меня эти ожидания возбуждали не так сильно, как других спецкурсантов. В прошлой жизни мне довелось совершить несколько прыжков, а так же приобщиться к банджи-джа́мпингу (прыжки с большой высоты с прицепленным к ногам эластичным тяжем), и я не с таким трепетом, как остальные, ожидал поездки в Харьков, где в городском парке отдыха уже год, как действовала парашютная вышка.

Собака издала горловое рычание. Верхняя губа при этом вздёрнулась, обнажая здоровенные жёлтые клыки, уши прижались к голове, зрачки, превратились в чёрные точки-колодцы на жёлтом фоне радужки. Тёмно-рыжая шерсть на холке поднялась дыбом, предупреждая: «ещё шаг — и брошусь, вцеплюсь, запущу зубы в тёплое, живое, пульсирующее…»

Человек предупреждениям не внял — как словно и не заметил взгляда зверя, немигающе, прямо уставленного ему в глаза. Он словно и не видел ничего — смотрел и сквозь собаку, и сквозь стену позади неё. Шаг, ещё шаг, ещё полшага… Правая рука вытянута вперёд, пальцы чуть согнуты и дрожат, но не от страха, а от сумасшедшего внутреннего напряжения.

Рычание переходит в горловой рокот и вдруг сразу, без перерыва — в жалобный скулёж. Собака припала к земле на полусогнутых лапах, выгнув спину, повернувшись к подступающему человеку боком. Хвост её, только что вытянутый назад, как палка, и подрагивающий в свирепом ожидании схватки, исчез, скрылся, прижатый на всю длину к брюху. Ещё миг — и зверь забьётся в истерике, пытаясь проскрести когтями дощатую стену, лишь бы исчезнуть убежать, скрыться от ужаса, противостоять которому не хватает никаких собачьих сил. Из стоящего в стороне проволочного вольера, в котором дожидаются своего часа другие представители хвостатого племени, несётся протяжный многоголосый вой. Псы не могут видеть угодившего в беду собрата, барьер отгорожен от площадки низким заборчиком, но отлично чуют его страх и, как могут, выражают сочувствие. А может, незримые эманации, распространяемые «актором» (так с некоторых пор называют спецкурсантов, упражняющихся в «паранормальных способностях») дотягиваются и до них?

— Достаточно! — командует инструктор, и Марк с облегчением делает шаг назад. Рука опущена, пальцы то сжимаются, то разжимаются в кулак, пелена на глазах, сквозь которую он пытался смотреть неведомо куда, спала, словно и не было её вовсе.

— Уведите пса, пока он не взбесился! — распоряжается инструктор. Марк отходит к скамейке, садится рядом со мной. Лоб у него весь покрыт крупными каплями пота.

— Будешь?

Он благодарно кивнул, вытер яблоко о рукав и вгрызся в румяный бок. Пальцы у него снова дрожат — но уже не от напряжения, а от обычной усталости.

— Отлично, Марк, делаешь успехи! — инструктор, тридцатилетний мужчина с красными глазами и бледной кожей природного альбиноса подошёл и встал перед нами. Ты как, в силах попробовать ещё раз? Сразу с двумя — потянешь?

Марк кивнул. Он вообще редко отказывается, подумал я, даже когда вымотан до последней крайности.А инструктор-альбинос и рад стараться, ему дай волю, он и собак доведёт до бешенства, и Марка загоняет, как цуцика…

— Может, лучше завтра, Вениамин Палыч? Я знаю Марка, он весь выложился, сегодня уже проку не будет.

К моим словам здесь прислушиваются, поэтому инструктор задумывается, потом кивает.

— Ладно, ступайте, отдыхайте. Только завтра чтоб как штык, сразу после обеда. Договорились?

— Не выйдет. — отвечаю. — Завтра у меня весь график расписан, поминутно, и Марка в нём нет.

Я наглею, и вполне это осознаю. Потому как могу, хочу, и даже право имею: как же, я ведь тут единственный и неповторимый, в отличие и от собак, и от инструкторов, и даже от самих акторов. И верно, и правильно: их-то много, (ну ладно, не очень, всего-то четверо), а я весь из себя уникальный, единственный и неповторимый, что бы не говорил там товарищ Сталин насчёт «незаменимых у нас нет». Или он это только потом скажет? Не помню, да и неважно это…

Марк догрыз яблоко, подошёл к вольеру, кинул огрызок собакам. Они весело завиляли хвостами и заскулили: «да, да, давай ещё!» Меня всегда удивляло: почему эти чуткие, способные многое запоминать зверюги совершенно не помнят того ужаса, который наводит на них Марк во время занятий? Вот сейчас: открой дверцу из проволочной сетки, и кинутся руки ему вылизывать.

Загадка? Всего лишь одна из многих, и первая среди них — это мои собственные внезапно прорезавшиеся паранормальные таланты…

До сигнала на ужин, на котором заканчивались наши занятия, оставалось ещё часа полтора, но главный корпус мы с Марком не пошли. Поскольку на кроватях в отрядных спальнях, до отбоя валяться не дозволялось (неважно себя почувствовал — вали в медчасть и не морочь людям головы!), а «акторы» после своих упражнений нередко оказывались выжаты, как тряпки — специально для них прямо здесь, в «особом корпусе», обустроили комнаты отдыха. До одной из них я и дотащил своего напарника — примерно на полпути Марк буквально повис у меня на плече, не в силах сделать больше ни шагу. Едва прикоснувшись головой к подушке, он вырубился, и я стал прикидывать, как буду выпрашивать на кухне в столовой судки. Судя по всему, и ужинать и ночевать нам обоим придётся здесь.

Сам я усталость не чувствовал. С чего? По сути, я не то, что не напрягался, а вообще ничего не делал — просто присутствовал. В последнее время это стало обычной практикой, её установил вернувшийся из Москвы доктор Гоппиус. Я по очереди являлся на занятия других спецкурсантов и поначалу просто сидел в стороне на скамейке. Потом обязанности мои изменились: меня просили то подойти к «актору» поближе, то отойти, то встать справа, слева, за спиной, взять за руку — и так далее, в том же духе. Иногда требовалось даже обнять напарника со спины, и разок мне повезло, когда делать это пришлось с Татьяной. Она не возражала, когда руки мои плотно обхватили её, а сам я, следуя указаниям лаборанта, прижался «как можно плотнее» — но потом украдкой показала мне кончик языка. По-моему, ей понравилось…

Смысла в происходящем я не видел, ведь моими собственными способностями никто не занимался, и заниматься, похоже, не собирался. Вопросы Гоппиус игнорировал, раздражённо огрызаясь: «делайте, что вам велено, юноша!» Так продолжалось около недели, пока я не сумел додавить обессиленного после очередных занятий Марка. До сих пор он отмалчивался, ссылаясь на прямой запрет Гоппиуса — а тут сдался и выложил всё, как есть. Выяснилась прелюбопытная штука: в моём присутствии способности спецкурсантов резко усиливались, проявляясь необыкновенно ярко и отчётливо — так, сам Марк уверенно контролировал насылаемые на подопытных собак волны страха, причём делал это без всякой угрозы с их стороны, по собственной инициативе. Что касается всех этих «встаньте поближе, подальше, повернитесь к «актору» спиной» и прочие обнимашки были, надо полагать, частью исследовательской программы — Гоппиус и его сотрудники силились уловить в моём влиянии какие-нибудь закономерности. Если верить Марку, то в его случае ничего подобного не было; требовалось лишь, чтобы я находился не далее десятка шагов от него, и он сам знал о моём присутствии. Но стоило отойти подальше, как эффект быстро затухал, ну а если я подходил сзади, так, что Марк об этом не догадывался — не проявлялся вовсе.

Я подумывал о том, чтобы расспросить и Татьяну, но по здравому размышлению, отказался от этой затеи. Марка — и того пришлось уламывать несколько дней, а её упрямство мне хорошо известно.

Поначалу Гоппиус пропустил меня через упражнения со всеми спецкурсантами, но в итоге список сократился до трёх человек: Марка, Татьяны и семнадцатилетнего парня из раннего набора — того самого, с кожаной перчаткой на левой руке. На первом же занятии, где мне пришлось выступить в роли его напарника, я убедился: Елена Андреевна нисколько не преувеличивала. Парень (его звали Олег) действительно создавал самые настоящие файерболы — брал левой («рабочей», как он сам пояснил) рукой из воздуха комок какой-то невидимой субстанции и принимался лепить его, обкатывать, как дети лепят снежок. Секунду спустя между пальцами возникало оранжевое свечение, оно становилось сильнее, ярче, слышалось даже потрескивание — но не электрическое, а то, что распространяют, к примеру, тлеющие в очаге поленья. И вот на левой, вытянутой вперёд ладони лежит, распространяя явственный жар, огненный шарик, и осталось только отправить его в цель — как кидают снежок, со всего плеча, с размаху — шагов на двадцать. Преодолев это расстояние (они и летели ничуть не быстрее брошенного снежка), файерболы могли с одинаковым успехом либо погаснуть, либо наоборот, расцвести беззвучной огненной вспышкой.

Я не решился расспрашивать самого «пирокинетика» — на первом же занятии он одарил на меня таким угрюмым, таким неприветливым взглядом, что охота к доверительным беседам отпала сама собой. Между прочим, Олег оказался единственным из «акторов», чья сила напрямую зависела не только от разделяющего нас расстояния, но и от взаиморасположения. Она достигала пика, когда я стоял в пяти шагах у него за спиной, и быстро падал, стоило сократить или разорвать дистанцию, или же сделать хотя бы шаг в любую сторону. Чтобы понять это, мне не пришлось прибегать к расспросам — всё и так было ясно по яркости и размерам образующихся огненных шаров и тому расстоянию, которое они пролетали.

Выходит, Гоппиус с его аппаратурой всё же подобрал ко мне ключик? Или это «обмен разумов» наделил меня способностями своего рода «парапсихологического усилителя», в присутствии которого способности остальных делают резкий скачок? Интересно, очень интересно…

На ужин я так и не пошёл, и даже не стал просить ребят принести поесть нам с Марком. В «особом корпусе» имелся небольшой буфет, и я вполне удовлетворился сладким крепким чаем с бутербродами. Марк же так и не оторвал голову от подушки, сколько я его ни тряс, собираясь заставить проглотить хоть несколько кусков. Такая трата энергии, которая выпала ему сегодня — это не шутка. В итоге, положил ему рядом с кроватью на табуретку плитку шоколада, словно ребёнку в долгожданный праздник — ничего, проснётся, утолит голод...

Шоколадом спецкурсантов снабжали щедро — при нашем режиме это действительно был продукт первой необходимости, иначе не получалось бы выдержать темп занятий вкупе с совершенно чудовищными тратами энергии. Но на этот раз даже его не хватило — с утра Марк поднялся вялым, обессиленным, отказался идти на завтрак — и я, забеспокоившись всерьёз, отвёл его в медкабинет. Медицина у нас была своя, особая, и заведовала ею милая сорокалетняя женщина, приехавшая из Москвы. Осмотрев Марка, она сделал укол (по-моему, глюкозы) и заявила, что на ближайшие три дня он проведёт в изоляторе — а она пока устроит тотальный осмотр всех спецкурсантов на предмет таких же, как у моего напарника, признаков истощения.

Обещание своё она выполнила. После завтрака к её кабинету выстроилась небольшая унылая очередь, а отлаженный дневной график полетел кувырком. Я был одним из немногих, кого это не коснулось, а потому после занятий в школе (география, математика, урок естествознания, как здесь называли начала зоологии), а потом — свобода, выразившаяся в моём случае внеплановым занятием по стрелковой подготовке.

Стрелять я любил ещё с «той, прошлой» жизни — как и возиться со сборкой-разборкой и чисткой смертоносного железа. Попав в спецкурсанты, я смог дать этой страсти расцвести пышным цветом, и всякую свободную минуту, если она выпадала, старался проводить на стрельбище. Благо, патроны мы могли жечь без счёта, инструктор знал своё дело туго, а арсенал, что ни неделя, то пополнялся — нас явно стремились познакомить с самыми распространёнными образцами огнестрела, как отечественными, так и заграничными. Поначалу это были револьверы и автоматические пистолеты (помню восторг, который я испытал, увидев длинноствольный «Люгер» так называемой «артиллерийской» модели и старый добрый «Маузер» С96.) Потом к ним прибавились винтовки и карабины — как массовые «Энфилды», «Маузеры» и «Арисаки», так и более экзотические автоматы Фёдорова и BAR М1918 родом из САСШ, снабжённая, как ручной пулемёт, сошками. Сегодня же меня ожидал очередной сюрприз: инструктор выложил на обитый оцинкованным железом стол два пистолета-пулемёта: германский «Рейнметалл» с дырчатым кожухом ствола и боковым магазином-улиткой от «Люгера», ну и главную «вишенку на торте», «Томмми-ган», модель 1928-го года, излюбленную гангстерами Аь-Капоне и агентами ФБР, в 1929-м году, именуемого «Бюро расследований» — с передней рукояткой под рубчатым стволом и огромным дисковым магазином на сотню патронов.

После того, как рассосался первый приступ ликования (как же, оружейная легенда — и у меня в руках!), я испробовал «Томми-ган» в деле — и тут-то восторги мои несколько поутихли. Оружие было тяжёлым, громоздким, управляться с ним, имея в активе одни только физические возможности пятнадцатилетнего подростка было затруднительно. Я поинтересовался у инструктора, не найдётся ли в закромах диска на полсотни «маслят», а то и, чем чёрт не шутит, коробчатого магазина? Он посмотрел на меня с уважением и отправился за заказанным, а я, нащупав специальную защёлку, отсоединил от затыльника пистолета-пулемёта деревянный приклад. В таком «урезанном» виде и с облегчённым магазином «Томпсон» стал куда удобнее, и я провёл на стрельбище часа два, расстреляв не меньше полутысячи бочонков-патронов калибра 45 АКП. Под конец занятия кисти рук у меня ныли — отдача у «чикагской швейной машинки» была куда мягче, чем у той же «мосинки», но всё же ощущалась. Но я не унывал, тем более, что инструктор, впечатлённый моими успехами, пообещал принести на следующее занятие «Льюис» (знаменитую «самоварную трубу), новейший чешский ручной пулемёт ZB vz. 26, прародитель британского «Брена», а так же «окопную метлу» — американский армейский дробовик «Винчестер» М97.

…На обед я явился чисто отмытым (иначе несговорчивый дэчеэска попросту не пустил бы в столовую) но всё равно распространял вокруг острые запахи сгоревшего пороха и ружейной смазки. Парни, с завистью косились на меня, с трудом удерживаясь от расспросов -приставать с ненужными разговорами к спецкурсантам не рекомендовалось. Я же торопливо хлебал борщ и прикидывал, кого же из нас всё-таки готовят, экспертов по парапсихологии или боевиков-экстрасенсов? По всему пока выходит второй вариант: парашютная подготовка, вождение автомобиля, знакомство с иностранными образцами оружия — всё это в сочетании с файерболами и прочими «сверхспособностями» наводит на очень, очень определённые мысли.

III

Первое ощущение — боль в груди. Не острая, разрывающая сердечную мышцу, как предупреждал Давыдов, испытавший эту боль в последний момент перед «переносом». Нет, здесь была другая — ползучая, отдающаяся по всему телу, пульсирующая тёмно-багровыми вспышками под веками в такт биению сердца. А ещё — ледяной холод, крадущийся вверх от кончиков пальцев, будто их зачем-то окунули в ведро с колодезной, только что набранной водой. Вот холод доползает до локтей, потом до плеч, проникает в грудную клетку, и…

Всё прекратилось разом: и холод, и пульсирующие в крепко зажмуренных глазах вспышки. И даже боль куда-то ушла — так, осталось что-то сосущее, тянущее в подреберье. «Кикимора под порогом завелась» — говорила старуха, в чьей халупе они скрывались несколько дней подряд, когда готовили выступление против петлюровцев. Дело было в Жмеринке, в девятнадцатом году, и его, помнится, поразила эта совершенно русская, деревенская баба, ветрами Гражданской войны занесённая с двумя малолетними внуками в еврейскую слободу, и вполне там прижившаяся.

…в самом деле — откуда кикиморы в Жмеринке?..

Потом ушла и кикимора, и больше никто не пытался присосаться к его подреберью. Яша для пробы пошевелил кончиками пальцев — они вообще есть или нет? Пальцы нашлись, и, кажется, были целы, давешний ледяной холод их пощадил. И только тут он сообразил, что сидит, закрыв глаза, и почему-то никак не решается их открыть.

…Ну, хватит трусить! Ясно ведь, что он просто трусит, боится увидеть перед собой мордоворотов в фуражках с малиновыми околышами. Лучше уж пусть будет кикимора…

Ни кикиморы, ни сотрудников ГПУ в комнате не оказалось. Не было и Гоппиуса в его вечно замызганном халате, зато сама лаборатория явственно ужалась: потолок опустился, стены сдвинулись, бетонный недавно пол теперь был покрыт пёстреньким линолеумом. А вот приборов прибавилось, и они сильно изменились: вместо железных ящиков с круглыми латунными шкалами и чёрными эбонитовыми рукоятками плоские панели, усеянные россыпями крошечных разноцветных светящихся точек. Лампочки? Но разве бывают лампочки размером чуть больше спичечной головки?

Шкалы на панелях тоже имелись — но не круглые, снабжённые металлическими стрелками, а прямоугольные, равномерно флуоресцирующие бледным голубым, зелёным или жёлтым светом. На них сменяли друг друга чёрные цифры, составленные из угловатых палочек. Их перемигивание сопровождалось тонкими ни на что не похожими писками и бульканьем — Яша затруднился бы сказать, кто или что может издавать такие звуки?

А прямо перед ним, на непривычного вида столике с колёсиками пристроился странный агрегат. Более всего он походил на альбом или книгу — плоскую, большого формата, распахнутую посредине так, что корешок стоял торчком, демонстрируя разворот страниц. Только вот страниц никаких не было: на внутренней стороне «корешка», обращённой к Яше, имела место плоская стеклянная пластина — экран, по которому разбегались яркие разноцветные загогулины и колонки цифр. Нижняя же сторона предстояла из себя клавиатуру, отдалённо похожую на те, которыми снабжены пишмашинки системы «Ундервуд». Только клавиши были здесь не круглые, на гнутых стальных рычажках, а плоские, прямоугольные, утопленные прямо в несуществующую страницу. Из боковой панели «книги», усеянной крошечными замысловатой формы углублениями, выходит жгут проводов и змеится по полу за спинку кресла.

..Кресла?..

Ну да, разумеется, он сидит на кресле — только в отличие от того, что стояло в лаборатории Гоппиуса, у этого не прямая, а слегка наклонная спинка и мягкое сиденье с подлокотниками. Яша поднял руку к голове — шапочка на своём месте, как и окутывающие её провода. На запястьях широкие чёрные браслеты из незнакомого материала, напоминающего кожу. Поверхность браслетов усеяна металлическими блестящими выступами, и от них за кресло тоже идут провода.

Яша повернул ладонь тыльной стороной вверх. Ага, вот и застёжка, обычная дужка с язычком. Он по очереди избавился от обоих браслетов, осторожно взялся за утыканную проводами полусферу и снял её с головы.

Ничего не произошло.

Он попытался встать, но ноги подкосились, и он плюхнулся обратно на сиденье, едва не уронив «шапку». Так, ничего страшного, видимо, последствия переноса…

«Переноса»? Значит, у него таки получилось? Судя по незнакомым приборам и, главное, по отсутствию ГПУшников — да.

…как же хочется пить! Язык, шершавый, сухой, едва помещается во рту. Яша попробовал облизнуть губы, но слюны не было.

Спасение от жажды пришло в виде бутылки, торчащей из круглого углубления рядом с книжкой-прибором. Браслеты с проводами больше не сковывали движений, и Яша с лёгкостью дотянулся до сосуда.

Бутылка оказалась на удивление лёгкой; её стенки под нажимом пальцев продавливались, словно сделанные их целлулоида. Да это, наверное, и был целлулоид — прозрачный жёсткий и вместе с тем упругий материал, толщиной меньше миллиметра. Воды в бутылке было примерно до половины; Яша с третьей попытки открутил ярко-голубую, сделанную из чего-то вроде жёсткой резины крышку и присосался к горлышку. Холодная вода буквально оживила его, придала сил, ушёл тонкий зудящий звон, навязчиво терзавший барабанные перепонки. Яша помотал головой, плеснул немного воды на ладонь, смочил лоб и щёки. Стало совсем хорошо. Он в два глотка выхлебал остатки воды, засунул обратно в гнездо. Поискал глазами, куда бы положить «шапку» и, не найдя, аккуратно, чтобы, не дай бог, не уронить хрупкую вещь, пристроил на край столика с прибором-книжкой. Три раза глубоко вдохнул, выдохнул — и встал, опираясь ладонями на подлокотники.

Подвал к Яшиной радости оказался не заперт, и даже крышка, прикрывающая широкий проём в полу одной из комнат, была откинута вверх и держалась на защёлке. Кое-как вскарабкавшись на ватных ногах наверх, он принялся бродить по дому. Обстановка была незнакомая. Например — зачем в спальне висит огромная, в половину стены, чёрная стеклянная пластина толщиной в пару сантиметров? Тоже экран? Похоже, что так, однако никаких кнопок и рычажков Яша на нём не нашёл — только хитрой формы углубления, усаженные металлическими штырьками. К некоторым из них были подключены провода, уходящие прямо в стену. Дача, типичная дача — за высокими окнами сад с яблонями, цветочные клумбы разной степени запущенности, вдоль низкого заборчика высажены кусты смородины и малины. На площадке перед домом, вымощенной шестиугольными серыми плитами стоит большой угловатый, похожий на фургон, автомобиль чёрного цвета — подобных Яше видеть не приходилось.

Ладно, на двор пока выходить рано, надо хорошенькоразобраться с домом, и раздобыть чего-нибудь поесть. То ли от волнений последних нескольких часов, то это было эффектом «переноса», а только Яша осознал, что испытывает лютый голод. А значит, надо найти кухню — должна же она быть в этом доме?

Кухня нашлась, но её содержимое повергло Яшу в недоумение. В углу, возле двери, стоял большой белый, выше человеческого роста шкаф, оказавшийся на проверку электрическим ледником. На столешнице, тянущейся вдоль одной из стен, расставлены непонятные устройства, часть из них вделаны прямо в ящики кухонного стола. За стеклянными дверцами одного из них в ячейках из блестящих металлических прутьев угнездились тарелки и кружки — видимо, механическая посудомойка? В другом, за круглым окошком не было ничего, кроме внутренностей дырчатого металлического барабана.

Зато нашёлся чайник из прозрачного материала, установленный на круглой подставке с электрическим проводом, воткнутым при посредстве штепселя в непривычной формы розетку. При попытке нажать клавишу на ручке чайника, вода подсветилась приятным зеленоватым светом, а через несколько секунд забулькала крупными бульбами пара. Чайник, издав звонкий, щелчок отключился, зеленоватое свечение погасло.

Готово? Яша опасливо налил в чашку воды — да, всё правильно, кипяток. В одном из шкафчиков, висящих над столешницей, отыскалась жестяная коробка с вкусно пахнущим листовым чаем. Тут же, на полке нашёлся целлофановый пакет с мелким сухим печеньем, а в электрическом леднике он ещё раньше приметил блюдце с нарезанными кружками колбасы. Яша заварил чай прямо в чашке, сел за стол и принялся перекусывать — и только сейчас обнаружил на стене напротив большой, на белых тонких пружинках, календарь. Он был открыт на месяце июне, и поверх яркой, необыкновенного качества, картинки, изображавшей тигра на фоне джунглей, шли цифры: «2022».

Вот и ответ на главный вопрос: Давыдов говорил, что явился из 2022-го года, а теперь он, Яша, занял его место. Ну а несчастный подросток, уже во второй раз переброшенный против своей воли в чужое тело, сейчас пребывает в 1929-м году, в собственной Яшиной бренной оболочке — и занят, надо думать, увлекательной беседой с чекистами…

Лежащая на кухонном столе чёрная стеклянная пластина (Яша поначалу не обратил на неё внимания) вдруг издала звонкую музыкальную трель и заиграла мелодию, в которой Яша без труда узнал популярную песню «От тайги до британских морей». Сама пластина при этом осветилась, на ней появилась надпись «Ваня. мал.» и два кружочка, зелёный и красный. Яша склонился над хитрой штучкой и опасливо потянул к ней палец, но как раз в этот момент музыка стихла и экран — а в том, что это тоже экран, теперь не было никаких сомнений, — погас. Яша пожал плечами и вернулся к столу.

Всё это, включая, разумеется, и завтрак, предстояло хорошенько переварить…

Итак, по порядку. Яша хорошо запомнил рассказ Давыдова — тот упоминал о потере памяти, которым сопровождался «обмен разумов». От неприятного побочного эффекта удалось довольно быстро избавиться, память целиком возвратилась примерно в течение двух суток. А вот в его, Яши, случае, ничего похожего даже на кратковременную амнезию не было и в помине — он отлично помнил всё, что происходило до самой последней секунды, когда Гоппиус дёрнул рубильник. Это, пожалуй, удача — не придётся гадать, кто он такой и как здесь оказался…

А вот память тела он не унаследовал, как и его предшественник. Тут удивляться, пожалуй, не приходится: если предположить, что память не есть свойство материи человеческого мозга, а духовная эманация (Яше приходилось слышать подобные утверждения от Барченко с Гоппиусом), то она сейчас в 1929-м году, вместе с прочими элементами, составляющими личность Алексея Геннадьевича Симагина, законного владельца этого далеко не молодого тела. Яша порадовался, что запомнил имя, названное Давыдовым вскользь — ещё одно, кроме всего прочего, доказательство того, что амнезией он не страдает.

Но тут есть и очевидный минус: в новом мире придётся осваиваться с нуля, и Яше уже сейчас стало понятно, что сделать это будет ох, как нелегко. Пожалуй, обитателю бронзового века было бы проще освоиться в какой-нибудь рязанской деревне незадолго до революции. А что? Большая часть предметов крестьянского обихода изменились не так уж сильно, ну а земля — она и есть земля. Здесь же всё, решительно всё непонятно — эта внезапно ожившая пластинка, и непроницаемо-чёрные экраны, развешанные в каждой комнате, и почти отсутствие наличных денег — Яша долго обшаривал карманы найденной в доме одежды, но вся добыча составила лишь несколько монет из жёлтого металла достоинством в десять рублей. А ещё — небольшие твёрдые, тоже, видимо, целлулоидные, карточки размером в полтора раза меньше игральных, уложенные в отделения обнаруженного бумажника. На карточках имелись цепочки цифр, а так же имя и фамилия владельца, выдавленные в незнакомом материале — почему-то латинскими буквами.

Может, у них тут уже наступил коммунизм, и люди обходятся без денег? Но нет: во-первых монеты, хоть и в небольшом количестве, но имеются, а во-вторых, на упаковке замороженных блинчиков с мясом, найденных в электрическом леднике, указана цена — сто двадцать три рубля. Непомерно много, кстати, получается, что эти монеты — не более, чем карманная мелочь…

А ещё — в доме были книги, но совершенно отсутствовали газеты, причём как свежие (это ещё можно понять, хозяин дома был занят подготовкой к эксперименту), но и старые, хотя бы недельной давности. Зато книг было по настоящему много — в комнате, которую Яша опознал, как кабинет, книгами уставлены длинные застеклённые полки, и среди рядов томов он с удивлением обнаружил сотню с лишним томов «Брокгауза и Ефрона». Он даже вытащил один — бумага старая, пахнущая пылью и тленом, пожелтевшая и пошедшая кое-где от старости коричневыми пятнами. Не то, что другие, отпечатанные на превосходной мелованной бумаге, многие с яркими, потрясающего качества иллюстрациями.

Книги были аккуратно расставлены по темам — Яша довольно быстро разыскал полки техническими справочниками и альбомами, полными превосходных изображений военной техники, в-основном, аэропланов и кораблей. Нашлась и художественная литература — целые полки занимали собрания сочинений знакомых авторов — Лев Толстой, Вальтер Скотт, Шекспир. Другие были уставлены томиками, изданными на желтоватой, почти газетной бумаге с аляповатыми обложками — пролистав одну из них, Яша определил её для себя как развлекательное чтиво фантастического или псевдоисторического жанра. И был изрядно удивлён, обнаружив на обложке одной из книг знакомое лицо Троцкого. Лев Давыдович, одетый в вышитую украинскую рубаху, замахивался маленькой киркой на перепуганного Сталина, пытающегося прикрыться от неминуемой смерти портретом Ленина в золочёной раме. Название книги вгоняло в оторопь: «Стальной лев. Когда нас в бой пошлёт товарищ Троцкий!»

Нашлись и полки с исторической литературой, монографиями и учебниками. На одной из них Яша с удивлением обнаружил неброский том со своим фотографическим портретом на обложке. Быстро пролистал, сунул книгу под мышку и отправился снова на кухню. Голод никак не унимался, а почитать можно и за столом.

Почитать за столом, наслаждаясь обжигающим, удивительно вкусным чаем с привкусом кардамона и гвоздики, ему не дали. Не успел Яша наполнить новую кружку, как за окном раздались громкие отрывистые трели, напоминающие звуки автомобильного клаксона. Он вышел на крыльцо — как был, с недоеденным бутербродом в руке. Звуки доносились из-за ворот в кирпичной ограде, выходящей, надо полагать, на улицу посёлка. Ограда была высокой, не меньше двух с половиной метров, и что за ней творится, Яша не видел.

Звуки повторились, потом раздался голос: «Дядь Лёша, это я, Иван! Вы там заснули, что ли?»

«Иван?» Вот и на загадочной пластике высветилось «Иван мал.» Может, это какое-то устройство связи, вроде телефона, только с экраном — и неведомый абонент пытался достучаться до него, предупредить о визите? Голос молодой, но наверняка не сын, иначе не позвал бы «Дядя Лёша». Племянник? Просто знакомый?

Гостю, видимо, надоело ждать ответа. На коробочке, установленной на одном из привратных столбов, замигала красная точка и тут же сменилась зелёной. Половинки ворот дрогнули и поползли в стороны. Яша озадаченно крякнул — какое-то автоматическое приспособление? Или у гостя имеется ключ, запускающий механизм, управляющий воротами?

Створки тем временем разъехались — Яша только теперь обратил внимание, что они опираются на ролики, катящиеся по утопленной в мостовую металлической полосе, — на улице мягко зашуршало, и в проём ворот въехало большое авто. Ничего общего с тем, что он привык видеть на улицах Москвы, Берлина или Вены, и даже с тем угловатым агрегатом, что стоит перед домом: низкий, зализанный, изящных очертаний экипаж, похожий на неведомую сплющенную рыбину или ракету; широченные колёса, на блестящей радиаторной решётке красуется незнакомый значок. Ветровое стекло (машина закрытая, с жёстким металлическим верхом) очень сильно скошено назад и тоже выгнуто, и из-за него весело машет рукой молодой человек лет восемнадцати-двадцати.

Мысли, и без того несущиеся карьером, удвоили темп — теперь Яша был близок к панике. Вот сейчас гость выйдет из машины, подойдёт и задаст вопрос — а что ему отвечать? Продолжать стоять на крыльце и улыбаться с глупым видом? Выкручиваться, отделываться общими фразами, надеясь, что кривая как-нибудь да вывезет? Притвориться больным, попросить заехать в другой раз? Вариант недурён, но что изменится-то до этого самого другого раза?

Решение пришло вдруг, как вспышка магния на полке аппарата фотографа. Амнезия, потеря памяти! Если это сработало в 1929-м году, то почему бы не сработать и здесь, в 2022-м? Сослаться на неудачные последствия эксперимента, показать установку в подвале — помнится, Давыдов упомянул, что никому о ней не рассказывал… Хуже точно не будет, потому как хуже некуда — а вот польза может и получиться, особенно, если под предлогом потери памяти попросить парня помочь «дяде Лёше» вспомнить хотя бы самые необходимые вещи?

Автомобиль мелодично рыкнул, подался задом, заруливая на площадку. Хлопнула, закрываясь, дверка, что-то тонко пискнуло в руке выбравшегося из машины молодого человека в короткой, до пояса, ярко-красной куртке. В руке он держал что-то вроде вещмешка, химически-яркого красного цвета.

— Здрасьте, Дядь Лёш! Я тут возвращался из Твери — дай, думаю, заверну к вам. Набирал, хотел предупредить, а вы всё не берёте…

Он широко улыбнулся, что, впрочем, не скрыло тревожных ноток голоса.

— Я уж переживать начал. У вас точно всё хорошо? Может, опять сердце?

Яша кивнул и посторонился, пропуская парня в дом.

Всё, поздно гадать. Теперь — как получится.

IV

Чувствительный хлопок сзади по плечу, широкой, как лопата, ладонью в кожаной перчатке. «Приготовиться!» — кричит пилот. То есть он должен это крикнуть, но за тарахтеньем мотора и воем воздуха, я ничего не слышу. Отстёгиваю ремни, переваливаюсь через бортик кабины и встаю в рост, хватаюсь за ближайшую стойку, поддерживающую верхнюю плоскость биплана. Марк тоже отстёгивается и изготавливается последовать за мной. Я отрицательно качаю головой — рано, места на крыле мало, как и в тесной одноместной кабинке, где мы едва-едва поместились при взлёте. Стоять крайне неудобно — согнувшись, уперев одну руку в борт, другой намертво вцепившись в расчалки, чтобы хоть как-то противостоять набегающему потоку. Взгляд на пилота, тот кивает, поднимает левую руку, сжимает и разжимает кулак — «Пошёл!» — и я, мысленно перекрестившись, отталкиваюсь ногами от крыла и головой вперёд лечу в семисотметровую пропасть, полную прозрачного осеннего воздуха.

Ни о каких «самораскрывающихся» парашютах, как и о вытяжных фалах, которые в больших самолётах пристёгивают перед прыжком карабином к тросику, протянутому под потолком кабины, тут речи нет. Старина У-2 (хотя, какой же старина? Всего два года, как в производстве, последний писк советского авиапрома!) лишён подобных излишеств. Нет и запасного парашюта — только тяжеленный, громоздкий тюк импортного американского «Ирвинга» за спиной, да алюминиевая, крашеная в зелёный цвет скоба, которую сжимают мои пальцы.

«Двести двадцать один, двести двадцать два, двести двадцать три — пошёл!» Рву на себя скобу. «Ирвинг» не подвёл — сотня квадратных метров парашютного шёлка с хлопком разворачиваются над головой. Стропы подвесной системы чувствительно рвут за плечи, и я повисаю под куполом, болтая ногами, как это и полагается всякому новичку. Правее и выше виден неспешно удаляющийся биплан, от которого отделяется, летит вниз и через положенное время повисает на стропах ещё одна фигурка — это Марк вслед за мной совершает третий в своей жизни прыжок.

У-2 тем временем разворачивается и заходит на посадку. На широком лугу, гордо именующемся лётным полем харьковского аэроклуба его ожидает следующая смена спецкурсантов. А я наслаждаюсь недолгими минутами беззвучно-плавного спуска, любуюсь кучерявящейся по краю поля рощицей, белые крестики планеров у дальнего конца ВВП и грузовичок-буксировщик, с которого к одному из «парителей» тянут трос. Ветерок сегодня слабый, но всё же парашют немного сносит и я, вспомнив полученные инструкции, принимаюсь за дело: осматриваю купол и стропы на предмет перекруток и захлёстов (слава богу, всё в порядке!) после чего подтягиваю стропы с левой стороны, заставляя парашют скользить прочь от рощи. Приземление на кроны деревьев, пусть даже и такие жиденькие, и неизбежная прогулка в госпиталь — совсем не то, чем я хотел бы завершить так хорошо начавшийся день.

Лётное поле набегает под ноги, мелькают полосы скошенной травы. Подтягиваюсь, как учили, на стропах, крепко сжимаю лодыжки и колени, сгибаю ноги — и, коснувшись земли старательно, как на бесчисленных тренировках, падаю перекатом на бок. Теперь вскочить, и пока порыв ветра не наполнил купол и не поволок меня по земле, подтянуть его к себе, погасить, сгрести в охапку бледно-жёлтой, скользкого на ощупь шёлковой ткани — всё! Можно принять мужественную позу с ладонью, приложенной козырьком к кожаному лётному шлему, и наблюдать, как метрах в тридцати от меня изготавливается к приземлению Марк Гринберг.

— Опять не вернёшься к отбою? — спросил Марк. — Смотри, в последний раз тебя прикрываю. Взял, понимаешь, манеру шляться по ночам…

— Не завидуйте так громко, юноша! — я поднял палец. — И вообще, мы не в коммуне, и отбоя тут нет.

— Зато дверь на ночь запирают! — не сдавался напарник. — И вахтёрша внизу, Нинка — чистый цербер, даром, что ещё молодая. С наганом!

— Нинку пусть здешние, общежитейские боятся, а нам-то что? Стрелять, что ли, в меня будет, или к Антонычу стучать поедет?

— К Антонычу она, конечно, не поедет. — рассудительно ответил Марк. — Но и дверь после одиннадцати вечера не откроет, ломись хоть до утра. Тебе охота на улице ночевать?

— А кто тебе сказал, что я собираюсь ночевать на улице? — ухмыльнулся я. — Уж найду где, не сомневайся!

По вопросу непоколебимости вахтёрши Нины, действительно, вооружённой старым солдатским наганом в потёртой жёлтой кобуре, у меня имелось своё мнение, но делиться с Марком я им не стал. Воистину, шоколадка московской фабрики «Красный Октябрь» (бывшее товарищество «Эйнемъ») способна делать чудеса… Впрочем, злоупотреблять однажды произведённым эффектом я не собирался –надо полагать, мы здесь не в последний раз, и добрым отношением с такой важной персоной, как вахтёрша, лучше лишний раз не злоупотреблять. Тем более, что оконную раму в торце коридора второго этажа я ещё час назад подцепил лезвием финки и убедился, что открывается оно свободно, а из окна ничего не стоит дотянуться до железной пожарной лестницы. На второй этаж Нина поднимается редко, нечего ей там делать — вот этим путём я и вернусь…

В общежитии харьковского авиазавода мы ночевали всякий раз после занятий в аэроклубе и вполне успели там освоиться. Обычно нас привозили в аэроклуб часа в два пополудни; в кузов коммунарского грузовичка кроме спецкурсантов набивалось ещё много народу — сотрудники коммуны и вольнонаёмные заводские, кому требовалось по своим делам в город. С утра «АМО» забирал нас прямо от дверей общаги, и тем, кто задерживался, приходилось добираться назад самим, а это без малого двадцать вёрст. Так что опаздывать в любом случае не стоило — в противном случае рискуешь попасть в родную коммуну в лучшем случае, к обеду.

Но сейчас подобные соображения мало меня занимали. Я снял со спинки стула выглаженный выходной костюм (утюг пришлось выклянчивать у вахтёрши Нины, а потом греть в кухоньке, на чугунной угольной плите) и стал переодеваться. Натянул старательно вычищенные туфли, прикинул походя, что неплохо было бы договориться с кем-нибудь из постоянных обитателей общежития о том, чтобы держать «сменный гардероб» у них и не таскать каждый раз в Харьков и обратно в вещмешке, вызывая вполне законное недоумение спутников. А приличный, выходной костюм мне необходим — светить лишний раз коммунарскую парадку там, куда я собирался сегодня вечером, пожалуй, не стоило. Ничего криминального, разумеется, но раз, другой — так ведь можно и примелькаться. А оно мне, спрашивается, надо?

Ну вот, кажется и всё? Зеркала в двухместной, узкой, словно школьный пенал, комнатёнке, куда заселили нас с Марком, разумеется, не было, так что я просто покрутился на месте, пытаясь обозреть себя с кормы. Марк наблюдал за мной с иронической ухмылкой. Я улучил момент, когда он отвернётся, засунул за брючный ремень «браунинг» и вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь.

Дело было в костюме, конечно — в дорогом, заграничном костюме и такой же дорогой обуви. Во время второй нашей поездки в Харьков мы с Марком пошли после занятий в аэроклубе бродить по центральным улицам города — и я тогда заприметил очень приличный магазин, торгующий готовым платьем. Кроме популярных здесь полувоенных френчей, однобортных курток и двубортных жилетов, я обнаружил на витрине и главное нововведение моды второй половины двадцатых годов — мужской костюм-тройку "а-ля Принц Уэльский". Английская тонкая шерсть в мелкую полоску, безупречный крой, узкие, прямые брюки чуть ниже щиколотки… э-э-э, да что там говорить! Цена по местным меркам была запредельной, но я без колебаний выложил за обновку остатки купюр, вырученных в своё время за николаевские десятки, прикупив вдобавок галстух (так тут говорят!), пару белоснежных сорочек из превосходной бумажной ткани, и три пары носок с нелепыми приспособлением в виде мини-подтяжек, застёгивающихся под коленом. Завершили гардероб элегантные бежево-коричневые туфли на модной резиновой подошве — настоящие, из Америки! — доверительным полушёпотом сообщил приказчик.

Марк, присутствовавший при этом грандиозном мотовстве, смотрел на меня, как на помешанного. Не мог же я объяснять ему, что уже успел договориться с «психологиней», что она будет подгадывать свои визиты в Харьков к нашим занятиям в аэроклубе, и мы рассчитываем провести вместе не один вечер — и не только в гостиничном номере, но и в каком-нибудь приличном ресторане, которых в столице Советской Украины хватало. Не в юнгштурмовке же с коммунарскими нашивками идти в солидное заведение — тем более, что костюм в сочетании с набриолиненной шевелюрой добавлял мне сразу два-три года, до некоторой степени скрадывая нашу с Еленой разницу в возрасте.

К сожалению, цену обновки мог достаточно точно оценить не только я или моя пассия — не считая, разумеется, прочих посетителей ресторана, в котором мы как раз сегодня и договорились поужинать перед тем, как… ну, вы понимаете. Общежитие авиазавода располагалось далеко не в самом благополучном районе города, трамвай здесь ходил редко, и я, не желая мять английскую буржуазную ткань в отечественной пролетарской давке, решил пройтись пешком, имея в виду поймать, если повезёт, извозчика. И не успел прошагать и двух кварталов, как наткнулся на неизбежное.

— Дывысь, Мыкола, нэпман хиляет[2]! А нарядный якой, чисто бобёр[3]! Раскуём[4]?

В отличие от московских гопников, эти говорили с выраженным малороссийским акцентом, хотя и изрядно замусоренным жалкими потугами ботать по фене. Они и на вид были такие же — типичные Мыколы и Тарасы, приехавшие в столицу за городской деньгой, устраиваться на завод или фабрику, но свернувшие по слабохарактерности или врождённому слабоумию на кривую дорожку. Для них эпизод с гоп-стопом явно не было случайностью — ну, увидели фабричные парни расфранченного «исплотатора», сдуру завернувшего не в тот район, вот и решили покуражиться, — нет, судя по блеснувшим в руках ножам, хлопцы занимались любимым делом. И дяди Яши с «Браунингом» мне здесь не дождаться, как, впрочем, и любой другой помощи — милиционеров на этих улицах редкие гости, а выглянувший из подворотни чумазый подросток явно симпатизировал отнюдь не мне, как жертве ограбления, а его исполнителям. Классовая близость — это, знаете ли, фактор…

Я огляделся, прикинул расклад сил — злодеев всего двое. Я состроил испуганную физиономию и попятился в проход между домами — идиотский с любой точки зрения поступок, потому что шагах в двадцати проход упирался в кирпичный брандмауэр, у подножия которого кисла застарелая помойка.

Злодеи повеселели: как же, жертва сама идёт в руки!

— Эй, нэпман! — распорядился тот, что постарше, в мятом картузе. — Скидавай клифта, котлы, лопатник гони, пока афишу не расписарили![5]

И напоказ, неумело, крутанул перед собой финкой. Второй ощерился (зубы у него были чёрно-жёлтые, гнилые) и шагнул ко мне.

— Шо, фраерок, не врубился? Скидавай клифта, кому велено!

При этих словах изо рта у него пахнуло такой густопсовой гнилью, что начисто перебило ароматы помойки. Я невольно отвернул лицо. Не помогло.

— Ось, Мыкола, он ещё и хавальник воротит от пролетарьята! — обрадовался моей реакции гнилозубый. Я скривился — вонь стала совсем уж невыносимой. — Ну, ща я его…

…что ж, сами виноваты. Теперь — не обессудьте...

Бац!

Затвор «браунинга» клацнул, досылая патрон в патронник. Стрелял я навскидку, не целясь, с расстояния в пять шагов это было ни к чему. И не промахнулся, конечно, угодил точно между глаз гнилозубому — он отлетел к стене и сполз по ней, размазывая волосами по кирпичам кровавый след и серо-розовые мозговые комки.

— Дядьку, ни, не можно! Не вбивай!

Второй успел сообразить, что сейчас будет — уронил нож и сделал попытку повалиться на колени.

Не преуспел.

Бац! Бац!

Две пули, одна за другой угодившие в верхнюю часть груди, опрокинули его навзничь на замусоренную землю, где он и задёргался, издавая невнятный хрип.

Бац! Бац!

Контроль. Обе пули в бестолковые хуторянские головы, хотя с первым это было, пожалуй, лишнее. Строго говоря, и второго можно было не убивать, но ведь харьковская уголовка недаром получает свой усиленный паёк. Местные пинкертоны наверняка опознали бы труп гнилозубого ещё до утра. После чего вышли бы на его дружка, а тот дал бы исчерпывающее описание «нэпмана». И тогда они стали бы искать уже всерьёз. Хорошо одетый молодой человек, без колебаний в ход оружие — это смахивает на налётчика-гастролёра, члена серьёзной банды, если не чего похуже…

Я огляделся — в тупике никого, кирпичные стены съели звуки стрельбы, не выпустив их на улицу. Тогда я отыскал и собрал все пять гильз (не знаю, как у них тут с баллистической экспертизой, но бережёного бог бережёт). Потом оттащил трупы к помойке, наскоро присыпал мусором и гнилыми досками, стараясь не запачкать щегольской костюм — после чего скорым шагом, поминутно озираясь, покинул место убийства.

Женщина вытянулась на спине и закинула руки за голову. Грудь, лицо её были в крошечных капельках испарины.

— Однако, вы и сильны, юноша! — в голосе её ирония мешалась с едва уловимой ноткой восхищения. — Не думала, что сумеете так меня укатать. Вот что значит молодость…

Я изо всех сил постарался скрыть довольную улыбку. Молодость, конечно, это серьёзный момент, но сегодня дело в другом: сумасшедшая доза адреналина, запах пороха и, главное, первая пролитая кровь — всё это возбудило меня до такой степени, что я уговорил Елену ни в какой ресторан не идти, а чуть ли не силком утащил её в заранее снятый номер гостиницы. Что последовало за этим, в особых комментариях не нуждается, но даже после этих подвигов (в какой-то момент мне показалось, что массивная двуспальная кровать развалится под неистовым напором наших тел) я чувствовал себя бодрым и полным сил — и, соответственно, готовым к продолжению.

Но не тут-то было: выяснилось, что дамы-психологини, состоящие на службе ОГПУ недаром получают свой немаленький (судя по раскиданному по всему номеру французскому шёлковому белью) оклад денежного содержания. Или все эти соблазнительные штучки входят у них в комплект спецодежды?

— А ну, выкладывай, что с тобой случилось? — Она нависла надо мной, опираясь на локоть, а робкую попытку привстать пресекла решительным толчком в плечо. После чего потянулась к тумбочке и, щёлкнув зажигалкой, закурила сигарету в длинном чёрном мундштуке. Я вздрогнул — сцена в сочетаниисо сладковатым запахом дорогого турецкого табака получилась умопомрачительной, в стиле подлинного «нуара». — Только не надо сочинять, я тебя насквозь вижу… любовничек!

«Видела бы меня насквозь — сбежала бы из номера как есть, в одном съехавшем к лодыжке чулке, вопя от ужаса. Но вообще-то, особого смысла скрывать случившееся у меня нет, так что, почему бы не пойти навстречу?..»

Я в двух словах поведал ей детали недавнего происшествия. И так увлёкся рассказом, что не заметил, как выложил и насчёт происхождения «браунинга». Или всё дело в шампанском, которого мы за вечер успели опорожнить цельных полторы бутылки? Правда, немалая часть их содержимого угодила на плечи, грудь, животик и прочие соблазнительные изгибы моей партнёрши и были потом оттуда, слизаны, но даже и такая порция — всё же многовато для пятнадцатилетнего недоросля…

Женщина, впрочем, так не считала. Она знаком велела мне разлить остатки вина по фужерам, в два длинных глотка, словно самогонку, выхлебала свою порцию и криво усмехнулась.

— Значит, ты сдал экзамен, Лёшенька. Что ж, следовало ожидать.

Я поперхнулся шампанским и принялся откашливаться. Елена постучала меня ладошкой между лопаток.

— Кх-х-х… какой экзамен?

— А то ты не догадываешься, милый! В приключенческих романах это называют «проверка кровью».

И тут до меня дошло.

— Так те двое в переулке — подстава? Но ведь убил я их взаправду, насмерть…

…Тьфу, что за детский лепет, самому противно! А вы попробуйте оказаться на моём месте — небось, не так ещё запоёте…

— Не подстава, а проверка. — строго ответила психологиня, и я вдруг осознал, что вот сейчас совершенно не воспринимаю её обнажённого, разгорячённого ласками тела. — Надо же было выяснить, чего ты стоишь в настоящем деле? И не сверкай на меня глазами! Это не моя идея, порядок такой для боевых групп.

— Я и не сверка… стоп, какие ещё боевые группы?

Нет, эта женщина — настоящая фея, русалка, лесная колдунья… или просто превосходный профессионал своего дела? Стоило ей откинуться на подушку, и завести немыслимо изящную руку за голову, как я ощутил, что меня перестают интересовать и оставшиеся в переулке трупы, и её многозначительные оговорки. И даже ГПУшное начальство, устроившее мне этот дикий экзамен.

…который, я, впрочем, сдал, судя по всему, успешно. Что ж, уже неплохо…

— Ты, кажется, говорил, что у тебя остались ещё силы? — промурлыкала она. Ничего подобного я не говорил, но торопливо закивал и положил ладонь на розовое, с коричневым острым соском, полушарие. Плоть ниже пояса мгновенно вздыбилась, отреагировав на это прикосновение — и на то, как женщина подалась навстречу моей руке.

— Обещаю, всё тебе расскажу… чуть позже ладно? А сейчас — не заставляй больше меня ждать!

V

— Значит, совсем-совсем ничего не помните, дядьЛёша? — спросил Иван. — Ни адреса, ни профессии, ни даже пин-кода к кредитке?

— Я и что такое кредитка, не помню. — Яша невесело усмехнулся. — Имя своё знаю, говорить не разучился, а вот как пользоваться плитой и этим, как его…

Он ткнул пальцем в висящую над кухонным столиком чёрную панель.

— Телевизором.

— Да, телевизором. И всей прочей хитрой машинерией. И где живу, тоже не помню. Знаю, что на даче, а вот чья она — уже не отвечу.

— Ваша дядьЛёша, ваша. — успокоил собеседника Иван. — Ещё квартира в Москве, на Ленинском проспекте. Хотите, поедем туда прямо сейчас?

Чужое имя царапнуло слух. Да, ко многому придётся привыкать… Давыдову-то повезло, он оказался тёзкой парня, чьё место занял. А вот самому Яше ещё долго придётся вздрагивать, слыша чужое имя вместо своего.

Увидеть столицу, какой она стала спустя сто лет, ему, конечно, хотелось до зубовного скрежета. Но агрегат в подвале, с помощью которого он перенёсся в двадцать первый век — это хоть какая-то, пусть и иллюзорная, но всё же точка опоры и удаляться от него он пока не был готов. Умом понимал, что никакого практического значения это не имеет, и вряд ли он решится снова сесть в это кресло — но не хотел, и всё тут!

— Успеется. Ты мне вот что лучше объясни…

Молодой человек по имени Иван оказался его приёмным сыном. То есть, не его конечно, а прежнего хозяина тела. У того имелся и свой сын, родной, но он был далеко, в Африке, где работал в горнорудной компании. Иван же, сын второй жены Алексея Симагина, (паспорт и карточку с надписью «водительские права» на это имя Яша обнаружил в ящике буфета и с облегчением сунул в карман) сейчас учился в Московском Университете на журналиста.

Расспрашивая Ивана, Яша никак не мог решиться затронуть такую деликатную, но жизненно необходимую материю, деньги. Он не имел ни малейшего понятия, располагает ли Алексей Геннадьевич Симагин хоть какими-нибудь средствами к существованию. Судя по обстановке дачи и явно недешёвому авто, что стоит на площадке перед домом — да, располагает, и немалыми. Но как распорядиться ими хотя бы для того, чтобы купить хлеба, Яша понятия не имел. Только понял из оговорок Ивана, что наличные деньги здесь не в ходу, их заменили какие-то «кредитки» и совсем уж загадочные «онлайн-платежи», с которыми здешний народ управляется при посредстве стеклянных непрозрачных пластинок вроде той, что пищала на кухонном столе. Пластинки эти именовались «смартфонами», и освоиться с ними самостоятельно Яша не надеялся — как и с прочей хитрой техникой, которой был полон дом. По сути, чуть ли не единственными понятными предметами пока здесь книги, и он уже предвкушал, как запустит руки в полки с томами по истории.

Но книги — книгами, а осваиваться всё же придётся, в том числе и с местным денежным обращением, без этого не устроишься в незнакомом мире. Благо, помощник под рукой и, кажется, настроен вполне благожелательно.

— Может, вас в больницу отвезти? — предложил Иван. — Сделают какой-нибудь укол, глядишь, память и восстановится. Я читал где-то, так бывает после шока. Одного мужика током ударило, так он даже имя своё забыл! Однако — ничего, вылечили, всё вспомнил. Потом.

«Спасибо, конечно, парень, но меня не вылечат… — едва не ответил Яша, но вовремя прикусил язык. Потому что и лечить-то нечего, его память — при нём. Только вот проку от неё здесь…»

— Знаешь, я что-то не очень доверяю врачам. — ответил он. Давай лучше так: я сам попробую восстановить память. Ну а если уж не выйдет — тогда в больницу.

— И как же вы будете её восстанавливать? — удивился юноша.

Ответ на это у Яши имелся, и как раз из опыта прежнего хозяина этого тела, который довольно подробно рассказывал, как возвращалась к нему память в 1929-м году.

— Понемногу, по кусочкам. Вот ты мне начнёшь что-нибудь рассказывать, а я, глядишь, и вспомню недостающее. Так, шаг за шагом, и будем продвигаться. Начнём с самого очевидного — телевизоры, кредитки…

— Компьютер надо обязательно. — поддакнул Иван. — Если вы вспомните, как на нём работать, то сами сможете много чего восстановить. Или заново узнаете в Инете. Хорошо, что я ваши пароли знаю — запомнил, когда месяц назад систему вам переустанавливал. Помните, сколько возни тогда было?

Яша неопределённо пожал плечами.

— Вот об этом я и хотел тебя попросить. Может, согласишься пожить тут несколько дней, освоить заново все эти… инеты? Думаю, за это время что-нибудь, да сдвинется с мёртвой точки.

К его облегчению Иван согласился. У него, как и у всех студентов, были сейчас летние каникулы, и он недавно вернулся из Крыма, где пережил болезненный разрыв с подругой. Сейчас он находился в состоянии некоторого душевного раздрая, и охотно взялся пожить немного на даче у Яши, рассчитывая, видимо, отвлечься таким образом от собственных невесёлых мыслей.

Это было чистой воды везение, разумеется, как и неожиданно своевременное появление Ивана на даче. Не случись его, Яше пришлось бы обращаться к первому встречному, ссылаясь на потерю памяти. А там — неизбежные врачи, больница… нет, о таком даже думать не хотелось. Раз уж привалила такая удача, то надо поторопиться, и выжать из благоприятной ситуации всё, что только можно.

А там видно будет.

— Вот и хорошо. — кивнул он. — Тогда — с чего начнём?

…Третьего ноября дело по обвинению Якова Блюмкина рассматривалось на судебном заседании коллегии ОГПУ. К обычному судебному процессу оно не имело никакого отношения. Неизвестно даже, присутствовал ли на этом заседании сам обвиняемый — во всяком случае, упоминаний об этом в деле нет. Имеется только выписка из протокола заседания.

«Слушали: дело № 86441 по обвинению гр. Блюмкина Якова Григорьевича по 58/10 и 58/4 ст. УК. Дело рассматривалось в порядке постановления През. ЦИК СССР от 9/6 27 г.

Постановили: за повторную измену делу Пролетарской революции и Советской Власти и за измену революц. чекистской армии Блюмкина Якова Григорьевича расстрелять. Дело сдать в архив…»

Яша отложил книгу, встал с кресла и прошёлся туда-сюда по кабинету, давая отдых вконец издёрганным нервам. Прочитать про себя такое и сохранить ясность мысли — это не всякому под силу, даже если ты матёрый революционер, террорист и подпольщик со стажем, самолично отправивший на тот свет не один десяток живых душ…

Когда Иван со словами «завтра продолжим дядьЛёша, сил нет, как спать охота глаза…» завалился на кушетку, — а случилось это часа в три пополуночи — Яша не стал следовать его примеру. Налив себе кофе из большого медного кофейника, он пошёл в кабинет и принялся перебирать книги. И почти сразу наткнулся на ту, что попалась ему в самый первый раз — с его собственным фотографическим портретом на обложке и названием «Яков Блюмкин» над подзаголовком, набранным мелким шрифтом: «Жизнь замечательных людей».

Разумеется,куда полезнее было бы хоть наскоро, хотя бы в общих чертах, познакомиться с тем, что случилось за пропущенный им без малого век — но как тут удержаться, тем более, что потомки явно сочли его человеком не простым, а «замечательным»? Яша, и в прошлой своей жизни не чуждый честолюбия и известного хвастовства, никогда не сомневался, что останется в памяти людей именно в таком вот качестве — что бы там ни говорили, что бы ни сочиняли его многочисленные недоброжелатели. Так что, он зажал книгу под мышкой и отправился на кухню.

…Пятого ноября состоялось заседание Политбюро, постановлением которого был утверждён Приговор коллегии ОГПУ. Оно так и значилось в протоколе: «О Блюмкине»:

«а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать изменческую антисоветскую работу Блюмкина.

б) Блюмкина расстрелять.»

В тот же день ОГПУ издало внутренний приказ, в котором говорилось, что в сложное для Советской республики время Блюмкин «позорно изменил пролетарской революции, что никогда еще не было в рядах стальной чекистской когорты такого неслыханного предательства и измены, тем более подлой, что она носит повторный характер». Далее отмечалось, что Блюмкин приговорен к расстрелу и приговор приведен в исполнение…

Яша снова встал и прошёлся по кухне. Потянулся, было, к кофейнику, но понял, что кофе, пожалуй, сейчас будет маловато. К счастью, в одном из настенных шкафчиков нашлась початая бутылка коньяка незнакомой марки «Ной» и пара стопок из толстого зеленоватого стекла. Яша плеснул себе коричневой жидкости и опрокинул её единым глотком, словно самогон, не чувствуя ни аромата, ни букета. Его потрясывало.

…значит, они всё же поставили его к стенке, не посмотрев на все предыдущие заслуги? Что ж, пожалуй, он не удивлён — особенно если верить тому, что писал автор книги о глупостях, беспорядочных метаниях и роковых ошибках, которыми были полны последние его дни в Москве перед арестом.

…Позже, в декабре, Троцкий в своем «Бюллетене оппозиции» писал, что «только узкие партийные круги знают о расправе Сталина над Блюмкиным» и что «из этих кругов систематически распространяются слухи о том, будто Блюмкин покончил жизнь самоубийством. Таким образом, Сталин не смеет до сих пор признать открыто, что расстрелял „контрреволюционера“ Блюмкина…».

Значит,бывшим коллегам мало было поставить его к стенке — им зачем-то понадобилось сделать это скрывать. Впрочем, у них всё равно ничего не вышло — те, кому надо, очень скоро узнали обо всём. Но… как это ни глупо звучит, Яшу грызла самая настоящая обида. Как там, вынести ему смертный приговор, привести его в исполнение — и всё это втихую, украдкой, словно жалкого уголовника? Это его-то, от чьих выстрелов однажды содрогнулась вся Европа?

…Если бы попавшие на тот свет люди могли видеть, что происходит после них на Земле, Блюмкин наверняка был бы недоволен. Недаром, когда ему объявили о приговоре, он лишь спросил: «А о том, что меня сегодня расстреляют, будет завтра опубликовано в „Правде“ или в „Известиях“?». Но увы — о расстреле советская печать не сказала ни слова. Зато уже седьмого ноября, в день двенадцатилетия Октябрьской революции, в «Правде» появилась статья товарища Сталина «Год великого перелома: к XII годовщине Октября». Сталин провозгласил окончательный отказ от политики нэпа и обозначил «новый курс» — ускоренной индустриализации в промышленности и коллективизации в сельском хозяйстве…

Он с треском захлопнул книгу, швырнул её на кухонный стол. Налил ещё коньяку, выпил, поморщился и снова раскрыл томик — на этот раз в самом конце, где на толстой мелованной бумаге были напечатаны фотографии. На многих из них был он сам, на других знакомые ему люди — от Есенина и Мандельштама, до Бокия, Дзержинского и напарника по убийству Мирбаха, эсера Андреева. Фотография самого Мирбаха тут тоже имелась — как и фотографии Сталина, Троцкого и других выдающихся деятелей эпохи. Яша пролистал фотографии ещё раз и усмехнулся: так-то, господа хорошие, все вы до единого давным-давно превратились в прах, от некоторых не осталось даже могил — а он, Яша Блюмкин жив-здоров, в очередной раз сумев обмануть неминуемую смерть. Так что — нет, мы ещё покувыркаемся…

Он поставил остывший кофейник на газовую конфорку, вспыхнувшую острыми голубыми язычками после нажатия одной-единственной кнопки, и снова взялся за книгу.

…После ареста Блюмкина под подозрением оказались также его агенты «Прыгун» и «Двойка», находившиеся на нелегальной работе в Бейруте. Эти двое держали комиссионную контору на улице Арембо и осуществляли связь между палестинской агентурой и советской разведкой в Константинополе...

Яша сделал на полях пометку карандашом. Кому-кому, а уж ему-то хорошо было известно, что супруги Штивельман постоянно проживали вовсе не в Бейруте, а в Иерусалиме, и к комиссионной конторе их коммерческая «крыша» никакого отношения не имела. Книга была полна и не таких ошибок, порой на грани откровенных нелепиц — чего стоил хотя бы «анализ» слухов и сплетен о его, Яши, причастности к гибели Есенина!

Он сразу открыл книгу на последней главе, где описывались арест, осуждение и последовавший за этим расстрел. Оно и неудивительно — мало кому выпадает возможность ознакомиться с черновой версией собственной судьбы! Но потом он пролистал ещё несколько глав — и вот, наткнулся на описание того, что случилось с сотрудниками палестинской резидентуры, которую он старательно создавал и пестовал несколько лет кряду.

…по требованию следователя, Блюмкин написал сотрудникам своей резидентуры письмо с указаниями при первой же возможности выехать в Москву. 14-го ноября 1929-го года следователи ОГПУ допросили их о том, как они познакомилась с агентом «Живой» и были им завербованы. Таким образом, арест Блюмкина привел к тому, что все усилия, затраченные на создание советской разведывательной сети на Ближнем Востоке, пропали втуне…

Прочтя эти строки, Яша задумался. Разгром его ближневосточной резидентуры — шаг вполне предсказуемый, ни одна спецслужба не рискнёт доверять агентам, которых завербовал разоблачённыйпредатель. Таких в лучшем случае переведут в резерв и заморозят всяческие с ними контакты. В худшем же — следы Шина и супругов Штивельман потерялись где-нибудь на Соловках, а то и в безымянной могиле — так обычно хоронили расстрелянных по секретным приговорам.

Но фокус в том, что на самом деле никто его, Яшу, не арестовывал, не допрашивал и не расстреливал. И рады бы, да не успели, не дотянулись вовремя — а теперь уж и не достанут, временной интервал в сотню без малого лет отличная тому гарантия. И, значит, писем своим людям он не писал, за исключением единственной шифрованной записки для прыгуна, переданной (как он искренне надеялся) Алёше Давыдову. Других способов вызвать агентов в Союз нет — «Прыгун» и «Двойка» попросту не поверят распоряжению, переданному по иным каналам. И получив его, поторопятся сменить квартиру, опасаясь провокаторов — азы конспирации, с которыми Яша лично их ознакомил… А значит, оставался шанс, что резидентура уцелеет и сможет принять участие в задуманной грандиозной операции. Правда, уже без него самого.

И тут его, как громом поразила мысль: раз ареста никакого не было, и чекисты вместо предателя и двурушника Блюмкина получили пятнадцатилетнего подростка, проку от которого в плане следствия ровным счётом никакого — откуда, в таком случае взялась книга, которую он сейчас читает?

Он быстро пролистал книгу. Вот ведь она, фотокопия приказа о его расстреле — того самого, внутреннего, по ОГПУ. То есть, расследование всё же состоялось? Но… кого тогда арестовывали и допрашивали? Неужели «коллеги» пошли на то, чтобы целиком полностью сфабриковать это дело? Крайне сомнительно. Но вот и приказ и подробное, в деталях, описание его ареста, дознания и расстрела, и даже реакция Льва Давыдовича на это печальное событие не забыта… К кому же всё это тогда относится? К какому-то другому Якову Блюмкину? А он сам тогда — кто?

Яша понял, что запутался окончательно.

VI

День седьмое ноября, красный день календаря. Здесь это стихотворение ещё не написано, но я-то отлично его помню. У нас, в коммуне имени тов. Ягоды сегодня торжественное построение с митингом, транспарантами и бодрыми маршами, которые играл наш, коммунарский духовой оркестр под непосредственным руководством завклуба Тяпко. Всеобщий выходной, что на производстве, что на учёбе; после обеда праздничный концерт, подготовленный силами коммунарской самодеятельности, после которого демонстрировался новый фильм — «Сам себе Робинзон», нравоучительная история с моралью на тему ложной романтики, отвлекающей советского пионера от учёбы. Вместо ужина праздничное застолье с конфетами и пирогами, после которого — ура, танцы!

Оркестр — на этот раз уже другой, приглашённый из Харькова из тамошнего музыкального техникума — чередует вальсы с чарльстонами и чем-то шибко народно-украинским. Коммунары неумело выделывают па в актовом зале, освобождённом по такому случаю от лишней мебели, а я… у меня грустное событие. Завтра Елена моя свет-Андреевна уезжает в Москву: «вот и всё, милый Алёшенька, наши дела здесь закончены, начальство требует назад. Может, когда ещё и свидимся?..»

А пока — бурное прощание на весь вечер в её тесной комнатёнке, во флигеле «особого корпуса», предназначенном для проживания сотрудников. Раньше мы избегали «светиться» столь беспардонно, предпочитая свидания «на выезде», на нейтральной территории, но напоследок всё же сподобились нарушить этот запрет. В результате, в отрядную спальню я попал лишь часа в три ночи, забравшись в главный корпус через предусмотрительно оставленное приоткрытым окно вестибюля первого этажа. Впрочем, сегодня вечером строгая процедура отбоя скомкана — праздник же!

..И как только сил хватило на этот сумасшедший день и не менее сумасшедший вечер? Вот что значит — молодость…

Хватило, как выяснилось, не всем. Вряд ли стоит подозревать спецкурсантов в злоупотреблении праздника горячительными напитками, приведшими к частичной потере координации и нарушению моторики, однако факт остаётся фактом: наутро, после завтрака, на занятиях физподготовкой пирокинетик Семён сорвался на полосе препятствий с бруса и сломал запястье. Это, без всякой иронии, болезненный удар по нашему спаянному боевому коллективу –в течение последних полутора недель мы перешли на групповые занятия с использованием «особых способностей» и, надо сказать, добились немалых успехов. Занимались обычно по трое: Татьяна упражнялась со своей биолокационной загогулиной, разыскивая припрятанные инструкторами предметы, Марк или Семён прикрывали её — один в постоянной готовности отпугнуть появившегося из укрытия пса или изображающего супостата красноармейца с наганом, второй — прожигая фанерные силуэты врагов файерболами. Я же осуществлял «парапсихологическую поддержку», а иногда и присоединялся к Семёну. На занятия мне выдавали «Маузер» или «Томпсон», и мы соревновались, кто первым поразит поднявшуюся из травы мишень — упражнения проходили на открытом воздухе. Получалось это у нас очень даже неплохо, и с каждым разом всё лучше, но теперь остаётся только вариант с Марком, который, как ни крути, а по огневой мощи уступает нашей с Семёном боевой связке. Впрочем, и в этом есть свои сильные стороны: Марк наловчился не только обращать неприятеля в бегство, насылая импульсы безотчётного страха, но и предвидеть его появление. После чего вступал в дело мой «Томми-ган», и очередной возникший из засады статист нарывался сразу и на сгенерированную Марком волну ужаса, и на длинную очередь «чикагской швейной машинки» — холостыми, разумеется…

А всё же — к чему нас так старательно готовят? Моя дражайшая «психологиня» так ничего и не объяснила насчёт своей (весьма умело обставленной, надо сказать) проговорки той ночью в харьковской гостинице. Вот и гадай теперь, поливая свинцом фанерные мишени, что она на самом деле имела в виду?..

А Татьяна на меня дуется. Заметила, как я вчера исчез с танцев — и теперь изображает равнодущие, а ко мне обращается исключительно по делу, официальным, сухим, невыносимо высокомерным тоном. Так-то: сколько не старайся, сколько не прячь шило своих мелких грешков, а в здешнем дырявом, прореха на прорехе, мешке всё равно ничего не утаишь…

«…Поваренная соль или хлористый натрий встречается в твёрдом состоянии, в виде мощных пластов, залегающих на некоторой глубине под землёй. Подобные залежи есть у нас на Урале, на Украине, на Кавказе, в Средней Азии, Сибири и других местах. Каменная соль представляет собой кристаллическое бесцветное вещество, иногда подкрашенное примесями…»

После сентябрьского визита в коммуну Барченко нас, спецкурсантов освободили от работы на заводе. Но к школе это, ясное дело, не относится — разве что, к урокам иностранного языка, который мы усваивали в «особом корпусе» совсем в других объёмах и на другом уровне. А вот общеобразовательные предметы изволь посещать, потому как советский агент-боевик, да ещё и с парапсихологическим уклоном, должен быть широко образован и примерно эрудирован на зависть наймитам империализма.

«…добывание каменной соли производится двумя способами. Один способ (сухой) заключается в том, что к залежам прокладывают шахты и штольни, через которые соль извлекают наверх. Каменная соль очень прочна, поэтому шахты не требуют дополнительных креплений. Полученная соль измельчается на особых мельницах…»

Это называется «зубрёжка», излюбленный педагогический приём преподавателей казённых гимназий, земских школ и реальных училищ ещё со времён царя Гороха. Мутная волна реформ в педагогике (порой весьма спорных, вроде «комплексного преподавания» или «лабораторного изучения истории»), прокатившаяся по просторам СССР, оставила свой след далеко не везде. Например, в нашей коммуне, как и в макаренковской колонии имени Дзержинского, основные, базовые предметы предпочитали осваивать по старинке, по старым, дореволюционным учебным пособиям, переизданным с учётом новой орфографии и некоторых советских реалий. Вот, к примеру, нелюбимая мною ещё в те, другие школьные годы химия — к гадалке не ходи, текст главы VIII «Галоиды» слово в слово слизан со старорежимного учебника. И в самом деле, к чему менять то, что проверено временем? Какие бы тектонические перемены не произошли с обществом и государством — поваренная соль останется поваренной солью, и ничем больше.

«…за границей огромные залежи каменной соли находятся в Германии (Стассфурт), Польше (Галиция) и других местах…»

" А ведь верно, подумал я: Галиция здесь — пока ещё и Краков с соляными шахтами в его окрестностях включает, и это самая, что ни на есть, заграница, как и при царе-батюшке. И только через десять лет, в тридцать девятом она войдёт в состав УССР благодаря железной поступи сталинских дивизий — но уже без соляных копей, сосредоточенных, по большей части, в окрестностях Кракова. И разбираться с последствиями этого геополитического решения придётся бестолковым потомкам, лет эдак через семьдесят с гаком — если считать от первого, «помаранчевого» майдана имени пана Ющенко и пани Тимошенко, страдавших, видать, как и прочие галичанские рагули, от врождённого йододефицита, роковым образом сказывавшегося на их интеллектуальных способностях?

Что до соляных копей в Страссфурте — то мог ли кто сейчас, на двенадцатом году пролетарской революции, вообразить, что наследники дружественной СССР Веймарской Германии будут сотнями клепать в этих самых соляных копях реактивные самолёты-снаряды и баллистические ракеты для обстрела враждебного Лондона? А делаться это будет руками тысяч советских военнопленных, чья общая на всех судьба — упокоиться в братских могилах, обыкновенных ямах, вырубленных в толще пластов того самого кристаллического хлористого натрия, которому и посвящён сегодняшний наш урок?

Голос учительницы выводит меня из раздумий.

— Давыдов! Повтори, что я сейчас прочитала!

— Сборочный завод ракет «ФАУ»… простите, залежи каменной соли в Германии находятся близ города Страссфурт!

«Химичка» (она же преподаёт нам и физику и естествознание) недоумённо хмурится.

— Какие ещё ракеты? Приключенческих книжек, что ли, начитался? Замусорили библиотеку фантастическим хламом, житья от него нет…

Меня так и тянуло заявить, что упомянутый «фантастический хлам» находится там с прямого указания уполномоченных сотрудников некоего ведомства, обозначаемого четырёхбуквенной аббревиатурой. Но, разумеется, я благоразумно промолчал: всё равно ведь не поверит, а предъявлять в качестве аргумента «Аэлиту», украшенную грозным лиловым штампом, было бы верхом легкомыслия.

— Ступай-ка ты, Давыдов, к доске. — огласила приговор педагог. — Посмотрим, хватило ли тебя на то, чтобы повторить материал прошлого урока... Чем мы занимались, поведай классу!

Я тяжко вздохнул и, сопровождаемый сочувственными шепотками товарищей по несчастью, поплёлся по проходу между партами.

Тропинка просочилась сквозь кустарник — сплошь чёрные, лишённые листьев, сырые после утреннего дождя прутья — и вскарабкалась по невысокому откосу на обочину шоссе. Справа от нас, если пройти примерно полкилометра, ответвляется вправо грунтовка, выводящая в обход кленовой рощи к знакомым воротам с надписью «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды». Мы же воспользовались знакомой мне тропкой на задах «особого корпуса» — помнится, как раз по ней выводил меня для беседы тет-а-тет Гоппиус, и по ней же я не раз выбирался с территории коммуны, не желая попадаться кому-то на глаза. Например, когда ещё в августе отправлялся на встречу с «дядей Яшей», да упокоит бог Авраама, Исаака и Иакова его метежную атеистическую душу…

В противоположную сторону шоссе убегало к невысокой гряде холмов, у основания которой змеилась тощая речушка. До перекинутого через неё бревенчатого моста было отсюда километра полтора, а справа, там, где рыжел в пожухлой траве съезд, стояли возле воды фургоны, паслись лошади, мелькали пёстрые женские юбки и доносился собачий брёх.

— Это же цыгане! — ахнула Татьяна. — Целый табор! Давайте подойдём, посмотрим, а?

Мы отправились на прогулку после обеда, когда выяснилось, что плановые занятия в «особом корпусе» отменяются. Как всегда, никаких объяснений не последовало — помощник Гоппиуса просто поставил нас в известность, посоветовав провести свободное время за «самоподготовкой». Спецкурсанты, обрадованные внезапно привалившим счастьем, разлетелись по территории -ловить один из редких сухих, не слишком холодных ноябрьских деньков. Я собирался последовать их примеру, когда ко мне подошла Татьяна и предложила прогуляться. В глазах её была непреклонность пополам с укором — «попробуй только отказаться!» Я и сам догадывался, что объяснения не избежать и принялся лихорадочно выдумывать какое-нибудь срочное дело, когда на помощь мне пришёл Марк.

Вот что значит настоящий друг! Он, как ни в чём не бывало, заявил: «Вижу, вы в лес собрались? Ну, так я с вами..» — всем своим видом демонстрируя, что отказ не принимается. Татьяна сразу потускнела, недовольно пожала плечиком, но пошла вслед за нами, к знакомой дыре в проволочной сетке, заменяющей «особому корпусу» забор.

И вот — цыгане, да ещё цельный табор! Признаться, я не люблю цыган, никогда не знаешь, чего от них ждать. К тому же, в детстве имел место один неприятный эпизод, когда… впрочем, это неважно. У моей спутницы, наоборот, к «ромам» отношение самое, что ни на есть, трепетное — после того, как она сопливой девчонкой была взята в табор и спаслась от неминуемой голодной смерти, собиравшей тогда обширную дань по всему Поволжью. И, конечно, главное — именно во время её житья с этим кочевым народом в ней открылись те необычайные способности, что привели её в итоге в программу доктора Гоппиуса. Понять бы ещё, благодарить за это, или вовсе даже наоборот?..

Марк приложил ладонь козырьком к тюбетейке и принялся с видом первооткрывателя рассматривать цыган. Я молчал, не желая затевать спор. В конце концов, если хочется ей пообщаться с цыганами — пусть себе! Извечных цыганских штучек с гипнозом и заговариванием зубов я не опасался — ещё в той, прежней жизни имел случай убедиться, что на меня всё это действует слабо, да и наука учителя Лао приучила нас к самоконтролю. Что до опасностей иного рода, то сзади, за поясом, ждал своего часа «браунинг». Да и не та публика ромалы, чтобы опасаться их всерьёз — здесь, в сравнительно мирном 1929-м году, в окрестностях украинской столицы, на обочине шоссе, по которому нет-нет, да и проезжают то в одну, то в другую стороны, автомобили и скрипят короткие, на три-пять телег, обозы местных чумаков.

— Ладно, если хочешь, пошли. — согласно кивнул я. — Только уговор: на всё про всё не больше часа. Мне ещё перед ужином надо зайти в библиотеку, и не хотелось бы упрашивать Клаву отпирать дверь…

Табор расположился недалеко от съезда с шоссе, там, где огрызок грунтовки упирался в низкий берег реки. Здесь, надо полагать, был устроен водопой для лошадей проходящих мимо обозов и стад, которые перегоняли в город, на бойни.

Мужчины выпрягали лошадей, заводили их в реку, давая напиться; в стороне уже дымили костры и хлопотали возле исходящих паром казанов цыганки, а мальчишки наполняли овсом полотняные торбы и цепляли на мокрые после водопоя лошадиные морды. Фургоны, однако, никто не разбирал; не делали попыток ставить шатры или ещё как-нибудь устраиваться на ночлег. Видно было, что они здесь не задержатся — дадут отдых лошадям, сами пообедают — и дальше, «за цыганской звездой кочевой», как написал когда-то Киплинг и споёт спустя полвека с лишним с широкого экрана Никита Михалков…

В общем, табор жил своей кочевой жизнью, никак не связанной, вроде бы, с прохожей, проезжей или просто любопытствующей публикой. На нас, тем не менее, обратили внимание. Сначала это были две здоровенные косматые псины — на нас с Марком они посмотрели недоверчиво, рыча и демонстрируя жёлтые слюнявые клыки, а вот к Татьяне чуть ли не кинулись подлизываться с радостным повизгиванием. Потом из-за фургонов появилась кучка детишек, возглавляемая дорожной тёткой лет пятидесяти, в многослойных пёстрых юбках и столь же многослойных ожерельях из цветных камушков, стекляшек, и бисера на шее и целой россыпью массивных, кажется, позолоченных колец с яшмой, агатом и бирюзой. Она цыкнула на собак и с ожиданием уставилась на пришельцев, переводя взгляд чёрных, как греческие маслины, глаз, с меня на Татьяну и обратно, напрочь игнорируя Марка. Я покосился на спутницу — ну и что она теперь будет делать?

Прояснить этот вопрос нам не дали. Не успела Татьяна поздороваться (мы с Марком знали, что она немного владеет влашским диалектом цыганского языка, распространённого на Украине), как из-за спины матроны выскочила ещё одна женщина — гораздо моложе, лет не больше двадцати пяти, не в пример субтильнее, и не столь обильно увешанная побрякушками — и протарахтела, обращаясь ко мне, вечное цыганское «А позолоти-ка ручку, красивый, всю правду расскажу!»

…кто бы сомневался, брезгливо подумал я, и совсем было открыл рот, чтобы ответить резкостью, но тут таборская матрона решительно отодвинула выскочку толстенной, словно окорок, ручищей и выдвинулась вперёд. Теперь она смотрела прямо на меня, глаза в глаза, кажется, даже не мигая.

— Не нужны ему твои предсказания, Гита. — прогудела она низким в хрипотцу голосом. — Он и сам про себя всё знает, а тебе такое и не снилось. И, если не будешь совать нос, куда не надобно — то, даст бог, и не приснится, проживёшь спокойную жизнь…

Говорила она по-русски очень чисто, практически без акцента. Тёзка героини индийского фильма немедленно стушевалась, растворилась в набежавшей толпе цыганят. Эти тоже перестали галдеть, подались назад и взирали на говорящую с почтением -похоже, подумал я, готовится что-то из ряда вон выходящее. По меркам табора, разумеется. Вон, и мужчины подтягиваются — останавливаются шагах в десяти, складывают руки на груди и молча наблюдают за происходящим.

На миг мне стало не по себе — особенно, когда я увидел длинный нож в расшитых цветными ремешками ножнах, заткнутый за кушак одного из подошедших. Рука невольно ощупала рукоятку браунинга под юнгштурмовкой.

— Револьвер-то не трожь, никто здесь вас не обидит. –отреагировала на мой жест цыганская матрона. — Нету среди ромов безумцев, которые на такого, как ты, нож подняли бы. Но гадать я тебе не буду, ни за медь, ни за серебро, ни за золото, даже не проси!

— Да я, вроде, и не собирался. — сумел выдавить я. — А что вы имеете в виду, когда…

— А вот подруге твоей, так и быть, погадаю, и такое скажу, чего ей никто не скажет больше. — продолжала цыганка, не обращая внимания на мои слова. — Да ты её саму спроси, она знает, жила с нами. Верно говорю, красавица?

Я покосился на Татьяну — та кивнула. Вид у неё был встревоженный, напряжённый.

Я хотел извлечь из кармана шаровар пару пятиалтынных, но в последний момент неожиданно для себя передумал и полез двумя пальцами в нагрудный карман юнгштурмовки. Там со времён последней нашей поездки в Харьков остался масляно-жёлтый кружок николаевского пятирублёвика. Цыганка, увидав золотую монету, не высказала ни радости, ни даже удивления. Проворно сгребла её с моей руки, после чего взяла протянутую Татьянину ладошку и несколько минут вглядывалась в её линии. Табор, казалось замер, ожидая результатов священнодействия. Даже собаки перестали брехать, лишь фыркали и хрустели овсом в торбах лошади.

— Долгая дорога тебе предстоит, красивая. — вынесла, наконец, вердикт гадалка. — По морю будешь плыть, по пустыне идти, по облакам лететь. А в конце окажешься во дворце чужом, каменном, и живут в том дворце люди без души, в белых плащах с изломанными крестами. Ты тех людей берегись, потому как они уже и не люди вовсе — а пуще всего берегись чёрной стены!

Она замолчала. По рядам цыган прокатился выдох — похоже, всё это время они, как и мы с Марком, стояли, затаив дыхание. Татьяна была белее бумаги, губы у ней дрожали. Как только цыганская матрона отпустила её ладошку, девушка торопливо спрятала её за спину и судорожно сжала в кулачок.

— Теперь ступайте прочь. — сказала гадалка. — А я буду молиться, чтобы дороги наши больше не пересекались. Непростые вы люди, и дела вокруг вас творятся непростые — а мы, ромалы, народ мирный, ни к чему нам всё это. Оно и вам ни к чему, да только разве ж вы меня послушаете?..

Обратно в коммуну мы шли молча. Татьяна, стащив с шеи платок, нервно тискала его в пальцах, а я пытался размышлять над словами цыганки — но добился только того, что голова разболелась тупой, ноющей, отдающейся в висках болью. Марк косился на нас с Татьяной, словно мы ни с того ни с сего перекинулись, оборотившись какими-то диковинными лесными чудо-юдами, и только возле самой ограды «особого корпуса» решился, наконец, заговорить:

— Слушай, Лёха, а что это ты про себя такое знаешь, что её так напугало? Да так, что по её словам ни один цыган нож на тебя не поднимет! С чего бы это, а?

Я пожал плечами.

— А мне почём знать? Ну наплела и наплела, слушать ещё всякий вздор… Если интересно — вернись, спроси, они, наверное, ещё там.

От этого предложения Марка явственно передёрнуло.

— Нет уж, спасибо, как-нибудь обойдусь. Но, она, думается мне, всё же права: непростые люди вы с Татьяной!

— А то ты простой!- буркнул я, приподнял угол сетки, скрывающий прореху в ограде, и посторонился, пропуская вперёд Татьяну. — Все мы тут… непростые. И вообще, полезайте уже. Не пойду я в эту библиотеку, сразу на ужин. Не знаю как у вас, а мне после всего этого жрать охота прямо-таки феерически…

VII

В Москву въехали в Москву по Ленинградскому шоссе — этим маршрутом Яша в тот, последний раз, возвратился в столицу в двадцать девятом. Надо сказать, потрясений ему хватило задолго до того, как под шинами авто зашуршал городской асфальт. Одни только пейзажи подмосковных деревень и городков чего стоили, а проехав поворот на Внуково, Яша и вовсе потерялся от буйного великолепия торговых центров, застеклённых снизу доверху многоэтажек, сплошных потоков экипажей самого удивительного облика, от оглушительно рычащих мотоциклов и юрких «паркетников» (так обозвал эти авто Иван; Яша не понял, при чём тут паркет, но переспрашивать не стал) до громадных, на восьми парах громадных колёс «фур», в каждой из которых легко поместился бы прогулочный пароходик.

Если окрестности столицы Яшу просто потрясли, то Ленинградское шоссе его добило окончательно. Он-то не сомневался, что вполне степени готов к встрече с грядущим — недаром же они с Иваном двое суток напролёт просматривали телевизионные передачи, картинки и «ролики» в хитром устройстве называемом "компьютер"! Но одно дело увидеть на экране, пусть и в великолепном разрешении, и совсем другое — лицезреть всё собственными глазами, слушать складывающуюся из тысяч непривычных звуков симфонию мегаполиса, вдыхать незнакомые запахи. В какой-то момент он понял, что просто бездумно пялится на проносящиеся мимо здания, машины, толпы странно одетых мужчин и не менее странно, а порой и фривольно одетых женщин. И уже не может воспринимать это как «объективную реальность, данную нам в ощущениях» — так, кажется, выразился в своё время Ильич?

Знакомое здание за весь почти часовой маршрут от Кольцевой автодороги до Петровского Парка (он, как выяснилось, остался на своём месте, хотя и изрядно ужался в размерах) попалось всего одно — Яша глазам своим не поверил, увидав в стороне от шоссе, за деревьями, купол и вычурные привратные башенки Петровского путевого дворца. Он даже осведомился у Ивана, что находится там сейчас, и неожиданно для себя расстроился, узнав, что место Военно-Воздушной академии РККА занял какой-то особенно шикарный отель. Хотя, подумал он, была в этом и некая высшая справедливость — в конце концов, здание изначально возведено архитектором Казаковым для отдыха путешествующих особ царской крови, и отель всё же ближе к этому назначению, чем учебное заведение, пусть и такое заслуженное…

Иван, видимо, разглядев, с какой тоской его спутник смотрит на краснокирпичный, изукрашенный белым каменным кружевом фасад, сообщил, что в центре города старых зданий сохранилось куда больше — «сами увидите, дядьЛёша, вот съездим на днях…»Яша благодарно кивнул и сделал зарубку: надо всё же держать себя в руках, не годится, если его состояние, словно открытую книгу, будет читать первый встречный…

Как ни странно, вид знакомого здания до некоторой степени вернул ему душевное равновесие. Всё же это та самая Москва, знакомая ему до переулка, до кирпичика, только застроенная новыми домами и заполненная новыми автомобилями. А что он сейчас почти ничего не узнаёт — ну так ведь прошёл век без малого, а в эпоху научного и технического прогресса это серьёзный срок… Теперь Яша куда спокойнее взирал на городские виды открывающиеся с полотна Третьего Кольца: и на умопомрачительные небоскрёбы Москвы-Сити, и на невозможные, словно сошедшие с полотен художников-футуристов, завсегдатаев «Домино» и «Стола Пегаса», стеклянные мосты; и на захватывающие дух пейзажи Лужников и Воробьёвых гор, миновав которые, машина свернула на широченную, битком заполненную автомобилями многополосную магистраль. Где-то здесь, на одной из тихих боковых улочек недалеко от сверкающей сталью колонны монументапервому космонавту и обитал Алексей Геннадьевич Симагин — а теперь и он, Яша Блюмкин собственной персоной. О чём, правда, ни единая живая душа в этом него не догадывается. И не надо — во всяком случае, пока.

Так спокойнее.

Уже вторую неделю Яша жил в московской квартире Симагина. Иван приезжал почти каждый день, но задерживался ненадолго — часа на два-три. В один из таких визитов они навестили ближайшее отделение банка — первый контакт Яши с местной если не властью, то официальными лицами. Это понадобилось для того, чтобы восстановить якобы утраченные по случаю амнезии пароли (здесь они назывались «пин-коды») к кредиткам и счетам. Яша уже осознал, что в мире двадцать первого века без них и шагу нельзя ступить — за все эти дни ни он сам, ни Иван ни разу не прибегли к наличным деньгам.

Процедура оказалась несложной: потребовалось только предъявить паспорт, заполнить пару бланков — и всё, дело в шляпе! Теперь Яша сам мог расплачиваться, хоть в магазине, хоть при хитроумной процедуре «онлайн-платежа», которую он усвоил под руководством Ивана со второй попытки.

Вчера молодой человек уехал из Москвы, предупредив, что будет отсутствовать дня три-четыре. Яша не возражал — за то время, что прошло после того, как он очнулся в подвале на симагинской даче, он многому научился, многое освоил, и самое главное — разобрался, откуда получать информацию и как с ней обращаться. И аnd then last but not least, — «наконец, но не в последнюю очередь», как говорят англичане — научился обращаться с изумительными, почти волшебными устройствами связи, носящими названия «смартфон» и «планшет». Теперь он по многу часов проводил в интернете, а оставшееся время отдавал книгам, которых в московской квартире оказалось не в пример больше, чем на даче. Среди прочего, в ящике письменного стола (Симагин и в городской квартире обустроил монументальный кабинет-библиотеку) нашлись те самые «амбарные книги» из лаборатории Гоппиуса, с которых, собственно, и разгорелся весь сыр-бор. Яша пролистал их: пожелтевшая, местами осыпавшаяся трухой бумага вся в коричневых пятнах. Неудивительно, ведь почти век они пролежали в замурованном подвале — и остаётся только удивляться, как их страницы и корешки не сделались добычей крыс…

Впрочем, усмехнулся Яша, ему-то грех жаловаться: не уцелей эти «лабораторные тетради», не заинтересуйся ими однажды законный хозяин его нынешнего тела и не затей спустя три десятка лет свой безумный эксперимент — Яшин труп давно бы сгнил в безымянной могиле. А так он сидит, попивает кофе с коньяком (начинка бара в кабинете оказалось выше всяких похвал) и приобщается потихоньку к благам цивилизации потомков. Красота, да и только!

Несколько, правда, портили настроение новости политики. Яша испытал настоящий шок, узнав, что Россия — Российская Федерация, как называлось теперь государство, пришедшее на смену СССР — уже несколько месяцев, как ведёт войну. И не с кем-нибудь, а с бывшей Советской Украиной. Это не укладывалось в голове — хотя он и сам ещё в восемнадцатом-девятнадцатом годах немало времени провёл в Киеве, в Житомире, участвуя в подготовке терактов против тогдашнего гетмана Скоропадского, представителей германских оккупационных властей, правивших тогда бал на Украине, а так же против сменивших их соратников Симона Петлюры. И вот теперь — смутные времена гражданской войны (а в том, что эта война именно гражданская, и никак иначе он убедился, как только наскоро ознакомился с историей вопроса) повторяются! А ведь виновников национального, языкового и прочих расколов, из-за которых бывшую УССР охватил кровавый хаос, он, Яша, знал лично: Владимир Ульянов-Ленин, присоединивший некогда к только-только создающейся УССР Харьков и пролетарский Донбасс (мы просто обязаны, товарищи, укрепить мелкобуржуазную, хуторскую среду здоровым рабочим костяком!), Сталин, добавивший к списку отторгнутые у недобрых соседей Галицию, Закарпатье и другие западные регионы, отродясь не имевшие никакого отношения к Российской Империи. Хрущёва, сотворившего несусветную глупость присоединением к Украине Крыма он лично не знал, никогда с ним не пересекался — роковой для Яши осенью двадцать девятого года тот только поступил на учёбу в московскую Промакадемию — зато хорошо был знаком с продвигавшим его по партийной линии Лазарем Кагановичем, так же приложившим в своё время руку к «украинизации» русскоязычных регионов республики.

Всё это занимало Яшу с головой — да так, что не всегда хватало времени на то, чтобы выспаться и нормально поесть, хотя Иван научил его заказывать на дом и готовую еду, и полуфабрикаты, которые без труда можно приготовить в хитроумном кухонном устройстве под названием «микроволновка». Но деятельная Яшина натура протестовала против необходимости сидеть в четырёх стенах. Он стал выбираться наружу, совершать короткие прогулки, заходил в магазины, просто глазел на прохожих и проносящиеся по Ленинскому проспекту машины (окна квартиры выходили во двор и такой возможности не давали). В кладовке у Симагина нашёлся большой, хитрого устройства велосипед, и Яша, уяснив, что москвичи охотно пользуются этим видом транспорта, рискнул попробовать свои силы в катании на двух колёсах. И с тех пор взял за правило совершать поездки вдоль Воробьёвых гор — иногда по тянущемуся поверху бульвару, иногда понизу, вдоль набережной, куда приходилось спускаться по извилистым асфальтированным дорожкам. Здесь приходилось держать ухо востро, постоянно лавировать, уворачиваясь от столкновений с такими же, как она сам, велосипедистами, самокатчиками или разъезжающими на вовсе уж загадочных приспособлениях, вроде роликовых коньков или досок на крошечных колёсиках.

С каждым днём эти поездки становились всё дольше и протяжённее, и однажды, устроившись отдохнуть и полюбоваться видами Москвы на Смотровой площадке, Яша обратил внимание на красочный рекламный щит, извещающий о проведении ежегодного книжного фестиваля «Красная площадь».

Решение пришло сразу: ехать, причём сегодня же, не теряя времени — только занести домой велосипед и привести себя в порядок перед столь ответственным мероприятием. Откладывать поездку чтобы дождаться Ивана, смысла не было: молодой человек должен вернуться только через два дня, в воскресенье, к вечеру, а фестиваль же как раз тогда и закончится. Яша не мог бы определённо сказать, почему его потянуло именно туда, на Красную площадь — быть может, сыграло роль не только увлечение книгами потомков, но и острое желание увидеть, как изменилось прежнее средоточие высшей власти в стране, и не на экране монитора, а собственными глазами?

Сказано-сделано: пустив в ход новоприобретённые навыки в обращении с информацией, Яша выяснил, как добраться до нужного места. Это оказалось несложно: надо только выйти из дома, пересечь Ленинский проспект и сесть на подходящий автобус, следующий по прямой до самого Большого Каменного моста, и дальше, мимо Манежа, до поворота на Тверскую. А уж там он не сомневался, что отыщет дорогу — вряд ли можно будет заблудиться и пройти мимо кремлёвских башен!

Так оно всё и получилось. Сев в автобус с номером «М1» (судя по надписи «Электробус» на борту и полному отсутствию газолиновой вони, тот приводился в движение электрической тягой), Яша по прошествии минут тридцати вышел на остановке «Охотный Ряд». Недолгая поездка произвела на него неизгладимое впечатление, и даже эта, знакомая, кажется, до последнего камешка площадь, стала неузнаваемой — чего стоило одно только тяжеловесное серое, в конструктивистском стиле, здание гостиницы «Москва»! Или возвышающаяся над мостовыми каменная терраса, украшенная низким стеклянным куполом и фонтанами, под которой — он успел это выяснить с помощью смартфона — располагался многоярусный торговый центр, со множеством магазинов и кафе, вмещающий зараз многие тысячи посетителей.

Но как ни хотелось Яше спуститься по самодвижущейся лестнице-чудеснице и взглянуть на всё это подземное великолепие, искушению он не поддался.

Яша помнил ещё послереволюционные годы, когда Красную площадь заполняли сотни мелких и не очень лавчонок, торгующих чем попало, от пирожков с подозрительным содержимым, до военной формы и всякого гражданского тряпья. Позже всё это ликвидировали — негоже терпеть «рассадник мелокбуржуазных инстинктов» под боком у резиденции правительства молодой Республики Советов. Однако то, что Яша увидел сейчас, странным образом напоминало прежние торговые ряды, без грязи, нищих, карманников, зато с красивыми, яркими павильонами вместо покосившихся лавочек. И — товар, десятки, если не сотни тысяч книг и альбомов в непривычно ярких обложках, тесными рядами расставленные на выставочных стеллажах. У Яши буквально разбегались глаза при попытке хоть сколько-нибудь оценить представленных здесь изданий. Стало ясно, что ни за одно, ни за два, ни даже за десяток посещений сделать это не получится. Оставалось бродить по книжной ярмарке, подобно прочим посетителям, рассматривать плакаты, рекламирующие продукцию разных издательств, и изо всех сил удерживать себя от поползновения оставить здесь все имеющиеся на карточке деньги, взамен обзаведясь неподъёмной пачкой новеньких томов, вкусно пахнущих типографской краской. Впрочем, Яша уже успел освоиться с кое-какими возможностями, которые предоставляли технологии потомков: так, он научился пользоваться электронными книгами и усвоил, что вовсе не обязательно приобретать бумажное издание — достаточно запомнить название (а то и просто сфотографировать обложку на камеру смартфона), а потом, уже дома, отыскать нужную книгу в электронном магазине. Этим он и занимался часа полтора к ряду, пока со стенда одного из издательств — судя по скромной, всего в три стеллажа, экспозиции, далеко не самого крупного — ему не помахал приветственно рукой жизнерадостный толстяк с карточкой участника выставки, красующейся на нагрудном кармашке пропотевшей на жаре рубашки.

Сперва у Яши просто закружилась голова — да так сильно, что пришлось, чтобы не упасть, схватиться за трубчатую стойку, поддерживающую развёрнутый над экспозицией тент. Он ещё успел увидеть тревогу на лице толстяка и то, как тот, опрокидывая стул, ринулся к нему, и дальнейшее утонуло в черноте, прорезаемой бледно-лиловыми вспышками. Миг — исчезли и они, уплыл куда-то многоголосый шум ярмарки, и испуганный женский взвизг: «Мужчина, вам плохо?» — и Яша потерял сознание.

Он очнулся от горсти воды, которую плеснули ему в лицо.

— Геннадьич, что с тобой? От жары сомлел?

Он разлепил веки — давешний толстяк нависал над ним, сжимая в руке бутылку. Яша попытался ответить, но получилось только придушенное «Пить!» — за что он был немедленно вознаграждён струйкой восхитительно ледяной воды, льющейся в полуоткрытый рот. Он поперхнулся, закашлялся и согнулся пополам. Следующее ощущение: он сидит в кресле, толстяк по-прежнему нависает над ним с озабоченным видом, а миловидная девушка с такой же, как у того, карточкой на блузке, вытирает Яшины лоб и щёки мокрым платком. Капельки сползали на шею и дальше, за ворот, приятно щекоча кожу, и это окончательно привело его в чувство.

Нет. Это был не простой обморок. «Флэшбэк» — кажется, этим забавным словом Давыдов называл озарение, вызывающее возврат памяти? В его случае оно длилось буквально несколько секунд, между чёрно-лиловой вспышкой в глазах и струйкой воды, льющейся в полуоткрытый рот, но успело накрепко запечатлеться в мозгу. А вспомнил Яша свою недавнюю беседу вот с этим заботливым толстяком, оказавшимся главным редактором издательства, на стенде которого он сейчас и прохлаждался в удобном кресле.

Яша словно наяву видел маленький, заваленный книгами кабинет Игоря Перначёва (так звали толстяка), ветки тополя в майской листве за окном, небольшую, размером с кошку, модель танка на полке, большую фаянсовую кружку с кофе у себя в руках. И, главное, конечно, слова самого Игоря — тот объяснял гостю, что принято решение свернуть все издательские программы по художественной литературе, и в частности, по фантастике, взамен сосредоточив усилия редакции на так называемом «нонфикшн» — научно-популярной, исторический и военно-исторической публицистике. Откуда-то Яша знал, что именно последние два направления были коньками Перначёва. А в особенности тот увлекался всем, что связано с Первой и Второй мировыми войнами, и с бурным межвоенным периодом двадцатых-тридцатых годов.

Стоп, одёрнул себя Яша, но это же не его воспоминания! Они очевидно принадлежат Алексею Симагину, законному владельцу этого далеко не молодого тела. А вот фамилию «Перначёв» он встречал — когда изучал телефонную книгу в смартфоне. Этот толстяк, надо полагать, он самый и есть… И всё же: откуда взялись в его, Якова Блюмкина мозгу, чужие воспоминания?

Мокрый платок со лба тем временем исчез, Яша сел поровнее и огляделся. Ничего особенного не произошло, разве что, поток посетителей поредел.

— Может, «скорую» вызвать? — продолжал суетиться толстяк. — А то гляди, в нашем с тобой возрасте с тепловыми ударами не шутят. Так и до инсульта запросто можно допрыгаться…

Яша ухватил со столика возле кресла полупустую бутылку и прикончил её в два больших глотка. Сразу стало легче.

— Спасибо, вроде отпустило. И прости, я тебе тут, кажется, всех клиентов распугал?

— А, ерунда! — толстяк легкомысленно махнул рукой. — новые придут, никуда не денутся. Ты лучше скажи, с чем пожаловал? Всё-таки решил что-нибудь нам предложить?

Новое озарение продолжалось буквально доли секунды, и, к счастью, не вызвал повторного обморока. Снова тот же кабинет, чашка снова чашка с дымящимся кофе и воркование собеседника: «так что, если у тебя, Геннадьич, есть в загашнике или хоть в задумках что-нибудь подходящее, по этим темам — пиши, неси, рассмотрим вне очереди, всегда рад работать с твоими текстами…»

— Нет, я пока просто так зашёл, присмотреться. — ответил он и покосился на стоящую рядом девицу. — Слушай, Игорёк, не распорядишься, чтобы мне принесли кофе? А то, и правда, помутнение какое-то…

— Какие вопросы, Геннадьич! — обрадовался толстяк. — Тебе какой: эспрессо, латте, капучино?

— Обычный, только покрепче. — ответил Яша, мигом потерявшись в незнакомых словах. Толстяк кивнул и принялся отдавать распоряжения девице, а Яша снова пробежался глазами по выставленным книгам. Да, так и есть: исторические монографии, публицистика, мемуары, альбомы, красочные посвящённые истории военной техники…

«А ведь мысль насчёт книги неплоха. — неожиданно пришло в голову. — Раз уж и Симагин не чужд литературе, и он сам в своё время отдал дань этому увлечению, то почему бы и нет? Вот сегодня вечером и обдумаю — или лучше завтра, а сегодня высплюсь, наконец, как следует, и никаких ночных бдений в Интернете. Так, в самом деле, можно дождаться инсульта…»

Девица вернулась с двумя маленькими чашечками, исходящими ароматным паром. Редактор поставил одну перед Яшей, за другую взялся сам.

— Вот, держи. Видел наши новинки? — любовно провёл рукой по корешкам на стеллаже. — Вот эта может тебя заинтересовать…

Яша вздохнул и раскрыл протянутый ему большой альбом, на обложке которого красовалась сделанная витиеватой славянской вязью надпись «Линкор «Императрица Мария» — загадка гибели».

… что ж, назвался груздем — полезай в кузов. Придётся теперь изображать бурный интерес. А всё-таки — откуда взялись эти озарения-«флэшбэки», не имеющие ни малейшего отношения к его собственной памяти?..

VIII

Это сильно смахивало на очередной флэшбэк, приключившийся на этот раз во сне. Именно смахивало — новых воспоминаний озарение не принесло. Я вдруг оказался на стенде одного знакомого издательства на большой книжной ярмарке — развёрнутый над соседним павильоном баннер извещал, что это не что иное, как «Красная Площадь-2022», куда я действительно собирался зайти. Ярмарка должна была состояться в середине июня, примерно через две недели после того, как я уселся в кресло в погребе своей дачи, так что планам моим не суждено было сбыться. А жаль, между прочим — меня там ждали, и именно тот самый человек, который беседовал со мной в этом кратком то ли сне, то ли видении. Игорь Перначёв, старый приятель, литературный редактор и, по совместительству, директор небольшого издательства, специализирующегося на историческом и военно-историческом нонфикшне. Как-то в беседе с ним я имел неосторожность похвастаться давней находкой, амбарными книгами из «спецлаборатории» Гоппиуса. Так Игорь, неровно дышащий к подобным темам и к криптоистории вообще, взял с меня слово обязательно показать ему «раритеты» и, если не жалко, то и позволить сделать с них копии. Мне жалко не было — запланированный эксперимент с установкой, построенной по указаниям из «лабораторных тетрадей» должен был к тому времени уже состояться, так что «авторскими правами» или научным приоритетом (впрочем, весьма призрачным), я не рисковал. И эксперимент действительно состоялся, только вот совсем не с тем результатом, которого я ожидал…

В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не сплю, а бодрствую — лежу в постели, пялюсь в окошко и раз за разом прокручиваю в голове подробности давешнего сна. Это тоже, кстати, достаточно необычно: в моей личной практике сновидения, представлявшиеся в момент, предшествующий пробуждению, яркими, содержательными и важными, на поверку оказываются бессвязным набором образов, стирающихся из памяти через считаные минуты. Но сегодня было не так — странный сон не только не утратил связности, но и в мельчайших подробностях сохранился в моей памяти, словно и не сон это вовсе, а свежее, чуть ли не вчерашнее воспоминание о событии, имевшем место на самом деле.

Небо за окном даже не начинало ещё сереть. Странный сон никак не шёл из головы, и я, чтобы как-то отвлечься пошлёпал босыми пятками в умывальню — окатить физиономию холодной водой. Заснуть до трубы на побудку не получится, это ясно, и придётся валяться на постели в темноте ещё около часа. Холодная вода не помогла — книжная ярмарка, физиономия Игорька Перначёва, наша с ним беседа (из которой я почему-то не запомнил ни единого слова) прочно засели у меня в мозгу, и избавиться от них не получалось, как я не старался. Погода после вчерашнего, не по-ноябрьски ясного и тёплого денька стала стремительно портиться. В стёкла спальни с самого отбоя молотил мелкий дождик, и я с ужасом вспоминал, что сегодня как раз предстоит сдача нормативов на полосе препятствий — в полной выкладке, со стрельбой, а ведь инструкторам и в голову не придёт давать спецкурсантам хотя бы малейшие послабление по случаю скверной погоды. А значит, выспаться всё-таки стоит — хотя бы для того, чтобы не отправиться со скользкого бруса прямиком в медчасть, составлять компанию пирокинетику Семёну.

Последняя мысль, посетившая меня перед тем, как провалиться в короткий предутренний сон: «это, наверное, та цыганская ведьма во всём виновата! Разбередила душу своими предсказаниями, раздёргала нервы, и без того натянутые, как струна...» Что до книжной ярмарки, на которую я итак и не попал — что ж, человеческая память порой выкидывает и не такие коленца, особенно во сне, и кому, как не мне об этом знать!

— Поверить не могу! — Татьяна вскочила со стула, едва его не опрокинув, и прошлась туда-сюда по кабинету. — Поверить не могу, что они отправляют нас одних! За границу! В какую-то никому не нужную Палестину! Несовершеннолетних, почти без подготовки…

— Барченко же ясно объяснил, что с этим заданием смогут справиться только такие, как мы. — подал голос Марк. — Несовершеннолетние то есть.

Он, в отличие от Татьяны, говорил тихо, чуть заикаясь. Верная примета, что нервы уже на пределе.

— И потом — им что, отправлять с нами взвод чекистов? Ты-то не была в Иерусалиме, и не представляешь, как плотно англичане контролируют город! А ещё и местная полиция, особенно теперь, после недавних беспорядков. Наши «сопровождающие», тем более, с наскоро сделанными бумагами, там и шагу не ступят, мигом угодят в тюрьму! А дядиЯшины люди там уже давно, освоились, легализовались, документы у них надёжные. Встретят, устроят в безопасном месте, помогут выйти… — он запнулся. — ну, в общем, помогут добраться, куда нам нужно.

— А куда именно — ты знаешь? — Татьяна остановилась перед Марком, уперев кулаки в бока, словно базарная торговка, собирающаяся устроить большой скандал.

Марк вместо ответа пожал плечами.

— Вот и я не знаю. И сам Барченко, похоже, не очень в курсе. Отправляет нас, как в сказке: «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что…»

— А вы взгляните на это иначе. — встрял в назревающую ссору я. — Представьте себе, что это героическое приключение, квест, как в рыцарских романах. И, прежде, чем выполнить возложенную на них миссию, участники этого квеста сначала должны понять, в чём она состоит.

Оба воззрились на меня с недоумением.

— Ты это серьёзно? — осторожно осведомился Марк. — Думаешь, Барченко приехал в коммуну вот так, с бухты-барахты, без предупреждения, заявил, что обучение закончено и пришло время для настоящей работы — и теперь отсылает нас невесть куда, и даже без внятно сформулированного задания?

— А тебе что-то не нравится?

— Всё! — категорически заявила Татьяна. — Всё не нравится! Потому что это не задание, а собачий бред!

— Вот так все эти Ланселоты, Галахады и прочие сэры Гавейны и рассуждали. — не удержался я. — однако же шли и делали, что им было поручено. И потом — мы тоже не лыком шиты: Марк, вон, и арабский знает, и с евреями может на их языке объясниться, город ему знаком, как свои пять пальцев… Не пропадём.

— Язык, город — это, конечно, верно. — задумчиво произнёс Марк. — Иерусалим я не забыл, с закрытыми глазами смогу пройти из конца в конец. Но мне это всё тоже кажется подозрительным. А ты, Лёшка, нашёл, чего придумать: рыцари, легенды какие-то… ничего поумнее в голову не пришло?

Я пожал плечами.

— Как по мне — так очень даже похоже. Сам прикинь: вот нас трое, у каждого свои способности, а вместе, как верно подметил Барченко, мы друг друга дополняем. И очень, надо сказать, неплохо дополняем: в чистом виде квестовая партия получается — вор, псионик и паладин!

— Какая ещё партия? — Татьяна недовольно нахмурилась. — Ты можешь выражаться попонятнее?

…А она права, что-то меня заносит…

— А, ерунда, проехали. — я махнул рукой. В самом деле, не пускаться же сейчас в путаные объяснения насчёт сложной иерархии любимой в далёкой студенческой молодости (да и позже, чего уж греха таить) настольной ролёвки «DD»? Ведь именно по классификации оттуда Марк выступает в роли псионика, способного воздействовать на разум наших оппонентов, Татьяна — вор, отыскивающий любые, самые хитрые тайники. Ну а на мою долю остаётся паладин — персонаж, объединяющий способности клирика, воодушевляющего соратников на подвиги, и бойца-файтера, только и ждущего случая пустить в дело свой со вкусом прокачанный меч. Компания выходит вполне себе сбалансированная — не хватает, пожалуй, боевого мага, разбрасывающего во все стороны молнии, файерболы изаклинания заморозки. Но что делать, если нашему Семёну, превосходно вписывающемуся именно в эту роль, так не повезло?

…подумать только, а ведь когда-то я в компании таких же помешанных, мог сутками напролёт мог бродить по, существующим только в нашем коллективном воображении мирам! А то и самому занимать место «донжон-мастера» и водить по этим мирам других… И теперь вот дело повернулось так, что я сам готов занять место в партии приключенцев — при том, что предстоящий квест придётся проходить отнюдь не в сконструированной по разнообразным «гайдам» и «спеллбукам» реальности…

— Так что, соглашаемся? — спросила Татьяна. — Барченко сказал: час нам на раздумье, а потом он хочет получить окончательный ответ.

— А что, ты видишь другие варианты? Я вот, к примеру — ни одного.

Действительно, главный эзотерик и парапсихолог «спецотдела», закончил свою речь следующими словами: «Мы сделали для вас всё, что смогли, и теперь пришло время показать, на что вы способны. Предстоящее вам дело сложное и опасное, а потому заставлять вас никто не будет, отправятся только добровольцы. Но имейте в виду: вы втроём составляете подготовленную группу, и если убрать хоть одного, то шансов на успех не останется. Так что, дав согласие, вам придётся изо всех сил, при любых обстоятельствах, держаться друг за друга».

«Как три мушкетёра! — попытался разрядить обстановку Марк. Барченко шутки не принял — глянул на него тяжёлым взглядом из-под своих проволочных очков, повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, плотно притворив за собой дверь.

— Тогда и спорить не о чем. — Марк хлопнул ладонью по столешнице. — Понять бы ещё, что нам предстоит. Лёшка, Барченко с Гоппиусом ведь успели побеседовать с тобой, перед тем, как собрать всех нас? А ну, давай, колись, что вы затеяли на наши…э-э-э… — он покосился на Татьяну, — …на наши головы?

— Значит, вы так и не выяснили, куда увезли ту книгу? — спросил я.

— А как бы я мог это выяснить?

Барченко скривился — похоже, это была больная тема.

— Палестинская агентура была целиком замкнута на известного вам человека, с другими они работать попросту отказались бы. Товарищи из Иностранного Отдела ОГПУ собирались послать туда нового резидента, чтобы оживить связи, но к счастью, вовремя одумались: вполне могло получиться и так, что при появлении нового связника агенты попросту сменили бы все явки — и ищи их потом свищи. Была надежда получить запасной, надёжный канал связи, но ничего из этого не вышло — наш общий друг, к сожалению, не успел написать письмо, которому его люди поверили бы.

Я покосился на Гоппиуса — при словах Барченко о «запасном канале связи» он вздрогнул и отвернулся к окну.

…неужели скрыл от своего непосредственного начальства факт передачи мне той, последней записки? Если так — то выходит, что среди господ красных оккультистов согласием и не пахнет. Это интересно, это надо будет иметь в виду…

— А как насчёт ваших методов? Тех самых, особых?

— На таком-то расстоянии? — он иронически хмыкнул. — Не говорите ерунды, молодой человек, это не в силах человеческих… и нечеловеческих тоже. Я, во всяком случае, ничего подобного даже представить себе не могу.

— А кто может? Англичане? Немцы? Они, вроде бы, плотно работают в этой области?

— Это вам тоже наш общий друг наплёл? — на этот раз Барченко не скрывал раздражения. — Вот уж действительно, позёр: непременно надо ему создать видимость, что он знает всё на свете и ещё кое-что сверх того! Всё это вздор, юноша, и не советую вам забивать им голову.

— Но как же так? — я изобразил удивление. — Не вы ли в прошлый ваш приезд к нам рассказывали, что у англичан и немцев есть своя программа развития особых способностей у специально отобранных подростков?

— В основном, это относилось к англичанам. — буркнул Барченко. — До нас, правда, доходило что-то подобное насчёт доктора фон Либенфельса, но как по мне, так это пустая болтовня. Впрочем, у немцев с их «обществом Туле», «Теорией Полой Земли» и прочими романтическими бреднями всегда так: масса пафосной болтовни и заумных теорий, а до практической деятельности, тем более, за границей руки никогда не доходили. Тот жеЛибенфельс слишком занят сейчас своим «Орденом Новых Тамплиеров», ни на что другое его попросту не хватает…

— «Новые тамплиеры», говорите? — я встрепенулся. — А они имеют какое-нибудь отношение к компании, что засела в московском музее Кропоткина?

— А вы откуда о них знаете? — удивился мой собеседник. — Тоже Яков рассказал?

Вместо ответа я попытался изобразить многозначительную улыбку. То-то, Александр Васильич, не вы один умеете говорит недомолвками…

Барченко, похоже, намёк понял.

— Как вам сказать… — он потёр переносицу под дужкой очков. — Связь между ними вполне может существовать. Я бы даже сказал, она наверняка имеет место. Но ГПУ этим вопросом заниматься пока не желает. Дело в том, что фон Либенфельс с его орденом в Германии веса не имеет, и, соответственно, их контрагенты здесь, в СССР особого интереса для «органов» не представляют.

— Не имеет веса, говорите? — это была новость. — А я-то думал, что их как раз поддерживают. Тот же Адольф Гитлер со своей партией национал-социалистов…

Барченко поглядел на меня с уважением.

— Не устаю удивляться вашей осведомлённости, юноша. О таких вещах у нас, в Союзе вообще мало кто знает… впрочем, неважно. Вы правы: НСДАП сейчас как раз входят в силу, они даже в рейхстаге представлены. Но дело в том, что Гитлер, хотя и помешан на расовой теории, но тайные общества вроде тех же «новых тамплиеров» терпеть не может. Фон Либенфельс пытался втереться к нему в доверие, но успеха не имел. Может, показался потенциальным конкурентом?

Я покачал головой. Уж в этом-то вопросе я худо-бедно разбирался, успел почитать в своё время…

— Скорее уж не Гитлеру, а Генриху Гиммлеру. Этот господин возглавляет в НСДАП внутренние охранные отряды и одержим идеями пангерманизма и ариософии. Он даже символику для своих «СС» выдумывал на основе древней мифологии. Сдвоенная руна «зиг», обозначающая «победа» — неужели не слыхали?

— Вы и это знаете? — на этот раз брови у Барченко поползли на лоб, в самом буквальном смысле, так, что он едва не уронил очки. — Только не говорите, что об этом вам тоже поведал бедняга Яков! Он подобными вещами никогда особенно не интересовался, если не считать одного эпизода... Вот о нём-то мы с вами сейчас и поговорим — если вы не против, разумеется.

Я снова попытался отделаться многозначительной улыбкой.

«…вот уж точно — язык мой — враг мой…

— И о чём же вы с ним говорили? — спросила Татьяна. Она слегка успокоилась — уселась на стул и слушала, ни разу не перебив.

Я вздохнул.

— Ребят, давайте договоримся: когда будет можно, я сам вам всё расскажу.

— А сейчас, значит, нельзя?- осведомился Марк. С ядом в голосе осведомился, и это было плохо. Значит — не верит.

…а я бы сам в такой ситуации поверил бы?..

— Сейчас — нельзя. Ты думаешь, у нас одних есть эти самые «особые способности»?

— Нет, конечно, но…

— То-то ж и оно, что «но». Что бы ни говорил Барченко про немцев, которые якобы ни на что не способны, я ему не верю. Он сам кабинетный теоретик, и в реальной агентурной работе ни пса не смыслит… в отличие сам знаешь, от кого.

Марк недоверчиво хмыкнул.

— Можно подумать, ты смыслишь!

— И я не смыслю. Но представь, если немцы действительно успели подготовить агентов-телепатов нашего возраста — и не только подготовили, но и внедрили одного сюда, к нам? Хочешь, чтобы он прочитал все секреты у вас с Татьяной в мозгу?

Я намеренно нёс чушь, зная, что ни опровергнуть, ни даже высмеять эти «умопостроения» мои друзья не смогут. Не тот у них сейчас настрой.

Марк ненадолго задумался. Татьяна молча ждала.

— Ну, хорошо, ну допустим… хотя, конечно, звучит бредово. И что же ты предлагаешь — вслепую соглашаться на предложение Барченко и отправляться «туда, не знаю куда»?

— Так ты и так уже согласился, разве нет? — я в упор посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Татьяну. — И ты тоже. Или я чего-то недопонял?

Молчание было мне ответом.

— Вот и хорошо. Я встал. — Повторяю: когда будет можно, я сам всё вам расскажу. А теперь — зовём Барченко. В эту Палестину, будь она неладна, ещё попасть надо, вот пусть и излагает, как они это собираются устроить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-может-быть…»

I

— Не понравился мне этот тип. — сказал Марк. — Вот не понравился, и всё! Мутный он какой-то, подозрительный. И кто такой — непонятно: то ли еврей, то ли грек, то ли вообще перс…. И как дядя Яша мог такому довериться?

Я ухмыльнулся.

— Сколько раз говорено было — без имён! Что до этого… хм… нотариуса — поверь, мне самому он не понравился. Но где было оставлять для нас посылку — в конторе швейцарского банка? Оно, кончено, надёжнее, да только мы с тобой не в Женеве, и даже не в Базеле, а в Стамбуле. Тут, брат, водятся всякие образчики «хомо», с позволения сказать, «сапиенс», в том числе и такие вот скользкие типы. Зато здесь полно представителей разных диаспор, если что, затеряться проще простого. А потом — с чего ты взял, что у нашего невезучего друга был выбор?

Мы с Марком шагали по узкой, круто сбегающей к морю улочке стамбульского района Ортакёй — местные греки называют его Месахори, что означает «Средняя деревня».

Недавно часы на колоколенке греческой церкви пробили два пополудни, и улицы были сплошь забиты народом — мелкие торговцы, предлагающие свой товар с расстеленных прямо на брусчатке циновок, нищие, стайки остроглазых, шустрых мальчишек, обычные прохожие, спешащие по своим делам. Вот идёт дородная, вся в чёрном, гречанка, из плетёной корзины высовываются серебрящиеся мокрой чешуёй рыбьи хвосты — ясно, идёт с рынка… Вот разносчик тащит, пристроив на голове, пирамиду каких-то фруктов, заботливо прикрытых тряпицей. Вот галдят и озираются по сторонам три турецких солдата — помнится, поначалу я всё удивлялся, почему ни они, ни прочие обитатели Стамбула не носят традиционных красных фесок, пока не вспомнил, что Ататюрк уже несколько лет, как запретил их, настрого предписав гражданам республики носить шляпы европейских фасонов. Вот шагают, решительно раздвигая плечами толпу, пятеро английских морских пехотинцев во главе с усатым красномордым капралом. Ну, конечно, «Томми Аткинсы»[6] здесь — хозяева жизни, их крейсер серой громадой застыл посреди Стамбульского рейда, и любой встречный, будь то солидный купчина-грек, или турецкий полицейский с чёрными, как смоль, загнутыми вверх усами и огромным револьвером на поясе, торопятся уступить им дорогу.

В Стамбул, он же Константинополь, наша боевая тройка — я сам, Марк и Татьяна — прибыли на борту советского грузопассажирского судна «Теодор Нетте» — да-да, тот самый, который «человек и пароход». Посудина эта, ранее состоявшая всписках Черноморской конторы Совторгфлота, в мае текущего, 1929-го года была передана их дальневосточному отделению, прошла ремонт и переборку машин в Николаеве — и вот теперь двинулась в путь вокруг всей Азии. Для нас «Теодор Нетте» подходил, как нельзя лучше — не имея на борту «генераль карго» и пассажиров, пароход зашёл в Стамбул лишь для того, чтобы пополнить запасы, не собираясь задерживаться дольше, чем на сутки. Нам вполне хватило и этого: ночью к борту подвалила рыбацкая лодчонка и мы по очереди, изо всех сил стараясь не шуметь, спустились в неё по верёвочному трапу, избегнув, таким образом, встречи с таможенниками. Что было весьма кстати, поскольку документов с визами или иными отметками, дающими право пересечь границу Турецкой Республики, у нас не было и в помине. Зато имелся насквозь нелегальный «браунинг» и горсть золотых монет, остатки взятого схрона в Кропоткинском музее. И то, и другое я прихватил с собой «контрабандой», втайне от лубянских кураторов. Идиотизм, скажете вы? Ещё какой — но кому, скажите на милость, я мог оставить всё это добро, покидая СССР? Разве что, зарыть под приметным пеньком в рощице на окраине коммуны имени товарища Ягоды — но когда мы ещё там окажемся, и окажемся ли вообще?..

На берегу нас встретил мужчина лет тридцати, европейской наружности в европейском платье. Поздоровался он по-французски, но нам-то было известно, что сотрудник советского консульства, совмещающий работу в МИДе со службой в ИНО ОГПУ[7], который, надо полагать, и готовил операцию по нашей заброске. Он проводил нас в крошечный пансион в Галате и предупредил, что мы можем оставаться здесь не более трёх суток, и раскланялся, передав из рук в руки три завёрнутых в плотную коричневую бумагу картонных книжечки паспортов. И всё — ни ответа, ни привета, ни записки, ни устного послания. Доверенные сотрудники Михаила Александровича (он же Меир Абрамович) Трилиссера строго соблюдали правила конспирации.

В полученном пакете оказались три «нансеновских» паспорта, выписанные на вымышленные имена в стамбульском офисе этой благотворительной организации, действовавшей под крышей Лиги Наций. «Нансеновские офисы» ещё с1922-го года раздавали начиная с 1922-го года паспорта международного образца бесприютным беженцам сначала из Советской России, а потом и из других стран — например, армянам, которым в нынешней Турции стало весьма и весьма неуютно. Для получения такого «аусвайса», дававшего беженцами право невозбранно пересекать границы многих стран и устраиваться, прежде всего, в Южной Америке, в Аргентине или Бразилии, требовалось предъявить прежние документы — к примеру, паспорта, выданные в Царской России или Временным правительством. Далее, требовалось уплатить взнос в пять франков — и в новенький документ вклеивали так называемую «нансеновскую марку», заменяющую герб государства, выдавшего паспорт.

Согласно легенде, сочинённой специально обученными людьми из известной конторы, мы с Татьяной были теперь братом и сестрой, выехавшими из СССР в поисках родителей, сбежавших из России ещё в 1919-м. В бумагах Марка значилась практически его подлинная биография: сын еврейских беженцев из Одессы, осевших в Палестине и погибших там во время недавних погромов — о полутора с лишним годах, проведённых в СССР там, разумеется, не было ни слова.

Задерживаться на трое суток в грязной, полной клопов и тараканов дыре, по недоразумению именуемой «пансионом со всеми удобствами» мы, разумеется, не собирались — простая осторожность и здравый смысл требовали сменить квартиру перед тем, как планировать дальнейшие действия. А потому с утра, пораньше, мы с Марком сначала разыскали лавку, торгующую готовым платьем, после чего, сменив, как могли, облик, отправились в Ортакёй, где, согласно полученной от «дяди Яши» шифровке, проживал некий еврейский нотариус, у которого для нас была оставлен пакет.

— И что там такого было важного? — спросила Татьяна. В голосе её сквозило раздражение: ушли, оставив её одну на три часа в этом клоповнике, настрого запретив выходить на улицу, а для верности ещё и дверь снаружи заперли.

— Всё. — отозвался я.

— Что — всё?

— Всё важное. Всё, до последней строчки. Адрес, на который надо выслать телеграмму о нашем прибытии в Стамбул, чтобы нас встретили в Палестине. Пароль для связи с тамошней агентурой. Номер счёта в иерусалимском филиале одного британского банка, где для нас приготовлены деньги, код доступа к этому счёту. Или ты всерьёз полагаешь, что наш.. э-э-э… наш друг изложил все эти данные в записке, переданной с Гоппиусом? Зря — он, конечно, авантюрист, но не дурак… был.

«Общим другом» и тому подобными эвфемизмами мы с некоторых пор именовали «дядю Яшу». В его шифрованном послании имелась ещё кое-какая информация, ценность которой в разы превосходила всё то, что я перечислил Татьяне — но об этом я решил пока помолчать. Успеется.

— Ничего я не думаю. — Татьяна явно не собиралась сдаваться. — Только почему меня-то понадобилось здесь оставлять, когда вы отправились за пакетом? И не надо рассказывать про восточные обычаи, согласно которым женщинам полагается сидеть дома. Насмотрелась уже: прекраснейше ходят по всему городу — и, заметь, без всяких там паранджей!

Я пожал плечами.

— Да я и не собирался. И вообще, в Турции паранджи не в ходу, это вам не Туркестан, тут мусульманки обходятся платками-хиджабами. А в пансионе тебя оставил, потому как местечко уж больно ненадёжное — надо кому-то приглядеть за нашими вещами. А то обчистят ведь до нитки, охнуть не успеем!

На самом деле, оставляя Татьяну в пансионе, я руководствовался совсем другими соображениями. Ясно было, что коллеги того господина, что встретил нас на пристани, будут и дальше за нами присматривать. Вряд ли у советского посольства в штате достаточно грамотных «топтунов», чтобы легко организовать слежку сразу за двумя «объектами» — за нами с Марком и за пансионом, — а значит, бдительность они неизбежно ослабят. Не то, чтобы я ожидал от соотечественников какой-либо пакости, в конце концов, если они собирались её устроить, у них была для этого масса возможностей задолго до нашего прибытия в Стамбул. Интуиция, однако, подсказывала, что рано или поздно нам придётся избавиться от этой опеки, тем более, что в письме, оказавшемся в пакете, имелся совет, как это сделать. И именно ему я и собирался сейчас последовать — разумеется, не раньше, чем Татьяна перестанет кипятиться и вспомнит, наконец, о здравом смысле.

— Есть что-то хочется… — сменил тему Марк. — С ночи маковой росины во рту не было. Может, поищем какое-нибудь заведение поприличней, заодно и город посмотрим?

Ты же здесь, вроде, уже бывал? — отозвался я. В словах напарника был резон: есть действительно хотелось, а подвергать риску своё пищеварение в крошечной харчевне, устроенной на первом этаже нашего «пансиона» я опасался. И дело даже не в полчищах тараканов, грязи и застоявшихся ароматах прогорклого бараньего жира и горелой рыбы. В заведении явно предпочитали восточную кухню с неумеренными дозами пряностей и острых ингредиентов в каждом блюде, а к такой пище лучше привыкать постепенно, не ставя под удар собственное пищеварение.

В районе Пера, кажется, есть европейские рестораны и кафе. -припомнил я то немногое, что знал о турецкой столице начала двадцатого века. Пошли, в самом деле, посидим, пообедаем. Кстати, ты не в курсе, случайно, тут можно поменять золотые десятки? А то турецких лир у нас разве что на пару чашек кофе в приличном заведении…

Это же Стамбул. — хмыкнул Яша. — Здесь в ходу деньги из любой страны мира, а золото и серебро — так в особенности. А поменять можно хоть у уличного менялы — их здесь называют «Саффары». Заметил может: сидят на ковриках, курят кальян, кофе потягивают, а перед ними — такие плоские деревянные ящички-кассы? Колоритные такие персонажи — прямиком из сказок «Тысячи и одной ночи». Только уговор: торговаться буду я, вас они надуют!

— Ну, уж нет! — возмутился я. — Чтобы я отказал себе в подобном удовольствии — не дождётесь! Или они тут по-английски не понимают?

— Стамбульские саффары по большей части греки и евреи, так что всё они понимают, и английский, и французский и даже русский. Да и незачем это — они вообще без слов обходятся. Берут твои деньги, потом показывают те, что предлагаются в обмен — и на пальцах показывают курс. Удобно!

— Тогда чего мы ждём? — я пересчитал жиденькую пачку лир (не слишком-то щедры «товарищи» из посольства!) — Только, как обменяем золото — надо будет поискать, где тут торгуют одеждой и обувью. Пора нам с вами, братцы, менять внешность.

— Это лучше тоже в Пере. — сказал Марк. — Там на каждом углу европейские магазины, а в здешних лавчонках — либо тряпьё да обноски, либо восточное платье. А оно нам к чему?

До Перы с её европейскими ресторанами и магазинами мы так и не добрались. По дороге Марк разглядел маленькую кофейню — в ней мы и осели на следующие полтора часа. Владелец заведения, седоватый грек, недурно говоривший по-русски, обрадовался таким посетителям и обслужил нас самолично. Овощной салат с греческой брынзой и помидорами, очень много жареного мяса, пшеничные свежевыпеченные лепёшки, кусками которых полагалось пользоваться вместо столовых приборов, ледяной лимонад с имбирём и мятой, который подали в большом запотевшем стеклянном кувшине.

В течение первого часа мы не обменялись между собой ни единым словом — междометия и эмоциональные возгласы вроде «М-м-м!...», «Ого!» и Какая вкуснятина!», разумеется, не в счёт. Как бы мы не изголодались и не изнервничались, одолеть здешние порции оказалось выше моих сил. Что касается Татьяны — то она с ужасом взирала на горы съестного и лишь робко отщипывала кусочек за кусочком. Один лишь Марк, привыкший в Палестине к восточной кухне, не растерялся и одну за другой очищал тарелки. Я вообще заметил что он, несмотря на свою худобу, способен поглотить пищи куда больше меня — как говорится, не в коня корм.

Постепенно праздник желудка сошёл на нет; подали фрукты и кофе в маленьких керамических чашечках, сваренный по настоящему греческому рецепту. К кофе полагалось широченное деревянное блюдо, на котором были красиво разложены кусочки рахат-лукума, присыпанные сахарной пудрой, коричневая пахлава и ещё какие-то сладости, названий которым я не знал. На этот «десерт» мои спутники взирали уже без прежнего энтузиазма, а потому я подозвал хозяина-грека, и попросил его упаковать сладости в пакет, «на вынос». Потом, убедившись, что мои спутники заняты виноградом и красными апельсинами, доставленными прямиком с Архипелага, и, понизив голос, сказал ещё несколько фраз, на этот раз, по-французски, сопроводив их двумя золотыми кружочками, которые я незаметно сунул ему в ладонь. В ответ я получил понятливый кивок — «всё сделаем в лучшем виде, кирие!»

Я дождался, когда он уйдёт и покосился на сидящего в углу человека в наполовину восточном, наполовину европейском платье — он появился в кофейне спустя четверть часа после нас и так и сидел всё это время за единственной чашкой кофе. Если этот тип не соглядатай — то я буддистский монах…

— Слушайте очень внимательно и пожалуйста, без вопросов. — заговорил я вполголоса. Сейчас мы расплачиваемся, встаём и хозяин проводит нас через кухню к служебному входу. С хозяином я расплатился. Его сынишка дворами проводит нас в порт; там мы нанимаем лодку и переправляемся на азиатский берег. В пансион больше не возвращаемся.

Мы заранее отобрали то, что не хотелось бросать, и сложили в одну сумку. Туда же отправился и «браунинг» — тщательно завёрнутый в рубашку и запрятанный на самое дно.

Брови Татьяны поползли вверх, и я предусмотрительно приложил указательный палец к своим губам — «сказал же, потом!» Что касается Марка, то он ограничился иронической усмешкой — в памяти ещё свежа была импровизация с побегом из харьковского аэропорта — по воздуху, в военно-транспортном «Юнкерсе», нагруженном продукцией нашей коммуны.

В дверях кухни возник грек-хозяин, нашёл меня взглядом и кивнул.

— Ну что, все готовы?

Ещё два кивка.

Я ногой выдвинул сумку из-под своего стула.

— Тогда — пошли!

II

За вживанием в двадцать первый век, за освоением его бесчисленных материальных благ, за попытками перестать шарахаться, как выразился как-то Иван, «от каждого утюга», незаметно миновали два с половиной месяца. Большую часть этого времени Яша провёл на даче — привыкание к гигантскому мегаполису шло трудно, и он пользовался всяким поводом, чтобы сбежать от его сумасшедшего ритма на лоно природы. Для этого он даже выучился водить машину, хотя на поездки по Москве и из Москвы в Тверскую область, где располагался коттеджный посёлок «Заповедное озеро», он пока не решался — ограничивался недолгими поездками по окрестным просёлкам, да визитами в ближайший городок, на предмет закупок в супермаркете. В столицу и обратно его возил Иван; не желая совсем уж напрягать молодого человека, Яша с его помощью даже нанял водителя — состояние унаследованных вместе с телом банковских счетов позволяли и не такие траты. Иван настаивал на том, чтобы подыскать ещё и домработницу для Дачи, на Яша пока держался — не так-то много там было хозяйственных забот, чтобы заставлять себя терпеть присутствие постороннего человека.

В первую очередь он как мог, изучил биографию Алексея Симагина. Никаких дневников ни на даче, ни в московской квартире не нашлось — как понял Яша, в будущем не принято доверять свои мысли бумаге, предпочитали обходиться лентами соцсетей да сервисом электронных дневником с забавным названием «Живой журнал». Приходилось собирать данные по крупицам и, по большей части, по косвенным признакам — вещи, особенно, книги, окружающие человека, способны многое о нём рассказать. Раздел «Контакты» симагинского смартфона был полон имён и фамилий, в электронной почте тоже хватало сохранённых адресов, однако Яша предпочёл держаться от прежних знакомых подальше. Он не отвечал ни на звонки, ни на электронные письма, делая исключения для немногих людей — например, для редактора Перначёва, с которым поддерживал вялое общение на предмет будущей книги.

Как-то, копаясь в разделе «Входящие» Яндекс-почты, он обнаружил обширную, длившуюся уже много лет, переписку. Поначалу он решил, что речь идёт о деловом партнёре (прежде чем отойди от дел и увлечься сумасбродным проектом, связанным с «амбарными книгами» из лаборатории Гоппиуса, он вёл довольно успешный бизнес, связанный с поставками отделочных и строительных материалов), но довольно быстро понял, что корреспондент Симагина — на самом деле, его старый, с институтских лет, друг несколько лет назад перебравшийся на постоянное место жительства в турецкий Измир, где и занимается сейчас средней руки гостиничным и туристическим бизнесом. За последние пару лет деловые темы из их переписки почти исчезли, ограничиваясь регулярно пересылаемым ежеквартальным отчётам- Симагину, как понял Яша, принадлежала доля в этих деловых предприятиях. «Турецкий партнёр» не раз и не два зазывал старого друга в гости, на отдых — обещал принять как родного, соблазнял долгими прогулками под парусом по островам Греческого Архипелага и экскурсионными турами по античным достопримечательностям.

«Я помню, что ты, Геннадьич, неровно дышишь к древней истории, — писал он, — Храм Артемиды в Эфесе, одно из семи чудес света — слыхал, небось? Так это здесь, у нас, совсем недалеко от Измира. Я и сам с удовольствием прокачусь с тобой: комфортабельный фургон, роскошный шатёр с кондиционером, отдельной спальней и кухней, ночёвки под звёздами — знаешь, какие здесь звёзды? Только ты и я — как в прежние времена, разве что, со всеми удобствами. Впрочем, если захочешь обойтись побитой малолитражкой, примусом и туристической палаткой, я не буду возражать — ностальгия страшная сила, меня тоже порой пробирает. А то, хочешь, скатаемся в сторону сирийской или иракской границы? Разрешение на поездку туда я получить смогу, охрану, сопровождение серьёзными ребятами со стволами обеспечу — всё же места неспокойные, мало ли что? Зато нервы себе пощекочем, в нашем возрасте это порой бывает полезно…»

Менее всего Яше хотелось «щекотать нервы» — тем более, что он уже успел составить мнение о том повальном безумии, которое творилось в этом вывихнутом мире будущего. А вот мысль об отдыхе, о неделе-другой, проведённой под жарким солнцем Малой Азии, показалась ему заслуживающей внимания. В самом деле: сбежать на неделю-другую от проблем устройства в чужом мире; забыть о книге, работа над которой никак не складывалась; отвлечься, наконец, от сумасшедшего ритма двадцать первого века, который не желал отпускать его даже в тверской глубинке…

Яша выяснил у Ивана, насколько сложно оформить заграничную поездку («В Турцию, то, дядьЛёша? Да раз плюнуть, тем более, что у вас и загранпаспорт имеется, и даже открытый шенген, хотя он сейчас и ни к чему…»), отправил турецкому знакомцу письмо и занялся подготовкой к поездке.

Сборы не затянулись. Три дня ушло на улаживание текущих дел, на приобретение авиабилета в бизнес-класс «Боинга-737» турецкой авиакомпании, на покупку в дорогом магазине двух льняных, цвета топлёного молока, костюмов и нескольких футболок. Вся одежда с новенькой электрической бритвой и прочими «мыльно-рыльными» принадлежностями поместились в кожаный, в молодёжном стиле, ранец, которым, собственно, и ограничился Яшин багаж.

Сам перелёт занял не так много времени — уж точно, в разы меньше, чем поездка в аэропорт сквозь московские пробки (говорил же Иван: «дядьЛёша, послушайте совета, езжайте лучше на «Аэроэкспрессе», время сэкономите…), тщательная, с просвечиванием какими-то хитрыми устройствами, проверка и упаковка в прозрачную плёнку багажа, регистрация на рейс и прочие меры безопасности, на которых обитатели двадцать первого века, похоже, помешаны все до единого. Можно было лететь прямым рейсом до Измира, где его встретили бы прямо в аэропорту, но Яша, после недолгих раздумий, этот вариант отверг. Очень уж хотелось увидеть единственный турецкий город, который он успел узнать достаточно хорошо — увидеть и на его примере ещё раз прочувствовать неумолимый бег времени.

В Стамбуле он провёл меньше суток — и успел пожалеть о своём решении. Очарование прежнего Константинополя, Второго Рима, возникшего на стыке Азии и Европы, исчезло без следа, сменившись рекламными плакатами и витринами европейских магазинов, и дальше сохранившие видимость прежнего облика улочки старого города на поверку оказались всего лишь туристическими маршрутами. Да, благоустроенными, да, удобными, безопасными — но и тщательно выскобленными от всего, что могло напомнить о прежнем Стамбуле, об том этом вселенском алхимическом тигле, в котором переплавлялись бесчисленные языки и народы. О величественной столице Оттоманской Порты, где на любом булыжнике любого переулка и тупика лежала грозная тень власти султана; оМекке русских эмигрантов, заполонивших город после ухода Врангеля из Крыма. Врал, врал приобретённый Яшей в аэропорту «Шереметьево» путеводитель: нынешние обитатели Стамбула, как и бесчисленные туристы, попросту не в состоянии оценить масштаб и необратимость этих перемен, не могут понять, что потерял этот город, польстившись на удобства цивилизации подчёркнуто европейский стиль жизни.

Проще всего было сейчас вернуться в аэропорт, сесть на самолёт местных линий, и лететь себе, куда было намечено — но Яша не собирался сдаваться просто так. Отправив другу СМС-ку следующего содержания: «задержусь на сутки, о точном времени прибытия дам знать), он направился свои стопы в порт. Там, если верить путеводителю, можно было сесть на туристический теплоходик, совершающий рейс до Измира. У Яши оставалась слабая надежда, что морские пейзажи Мраморного моря, не столь подверженные влиянию цивилизации, помогут ему восстановить душевное равновесие, нарушенные знакомством с бывшей столицей Блистательной Порты.

До отбытия оставалось около полутора часов. Никаких досмотров и проверок документов не ожидалось, так что, немного побродив по припортовому кварталу, Яша засел в маленьком заведении с видом на мост через Босфор. Он успел только заказать чашку турецкого кофе, жгучего, с пряностями — как вдруг надвинулось из ниоткуда багрово-чёрное марево, и снова, как два с половиной месяца назад на книжной ярмарке, закружилась голова…

— Вы, случайно, не в курсе, что стало с письмами, которые наш общий друг увёз из Константинополя в прошлый… нет, в позапрошлый свой визит, кажется, в мае?

Алёша Давыдов — а это был он, именно его глазами и ушами Яша воспринимал всё происходящее — немного помедлил с ответом.

— Вы ведь, как я понимаю, говорите о Якове Блюмкине?

Его собеседник недовольно скривился.

— Если вы не возражаете, то лучше бы обойтись без имён. Но да: вы правы, я говорю именно о нём.

«…Да ведь это же Лёва Седов, родной сынок Троцкого! — понял Яша. — А письма, о которых он упомянул…»

— Нет, откуда? — влез в разговор Марк Гринберг, который, оказывается, стоял рядом с Давыдовым. — Мы сами совсем недавно узнали, что он был арестован и… ну, вы понимаете.

Седов покачал головой с явным разочарованием.

— Да, конечно. Очень, очень жаль. Видите ли, эта переписка существовала в одном-единственном экземпляре. Она настолько важна и содержит такой компромат на ведущих политических деятелей Совдепии, что отец не решился даже снять с неё копию. Он рассчитывал, что его единомышленники в Москве сумеют правильно эти письма использовать — если, конечно, получат их. Увы, не получили…

— Если не секрет, как вы нас нашли? — перебил говорившего Давыдов. Седов пожал плечами.

— Наш общий друг неплохо вас описал, когда приезжал летом. — ответил Седов.- Он даже показывал фотоснимки, и предупредил, что вы можете приехать в Константинополь по его поручению.

Давыдов и Гринберг с Седовым беседовали на том самом пирсе, откуда четверть часа назад сам Яша любовался круизными лайнерами. Только вместо бетона под ногами были щелястые грязные доски, электрокары и тяжёлые грузовики заменили полуголые смуглые носильщики. На глади бухты вместо белоснежного многоэтажного плавучего отеля, вместо бесчисленных прогулочных теплоходиков, катеров и яхт мельтешили паруса рыбацких шхун, да лежала тяжко на воде серая броневая громада английского крейсера, демонстрирующего флаг в бывшей столице Блистательной Порты.

Я следил за вами с того момента, как вы поселились в пансионе. — продолжал отпрыск «льва революции». — Хотел зайти к вам в номер, но там могла быть слежка. Стал ходить за вами, едва не потерял в той греческой кофейне, и только сейчас, когда понял, что вы собираетесь покинуть город, а возможно, и Турцию, решился подойти и заговорить.

— Тогда ясно. — Давыдов кивнул. — Мы, признаться, приняли вас за сотрудника советского посольства.

— Да, я всё понимаю. — Седов обозначил лёгкий поклон и приподнял двумя пальцами шляпу. — Простите, что напрасно вас побеспокоил…

Марево схлынуло, осталось головокружение. На этот раз он уже сидел, так что посторонней помощи не потребовалось, хотя парочка европейцев за соседним столиком встревоженно косилась на немолодого мужчину, которому, кажется, стало дурно. Яша нашёл в себе силы улыбнуться, показать жестом, что с ним всё в порядке и с облегчением откинулся на спинку скамьи, заменявшем в этом заведении, стулья, и прикрыл глаза.

«…что это было, а?..»

…флэшбэк, что ж ещё? Как и в прошлый раз, он видел всё глазами Алексея Симагина — но не благополучного обитателя двадцать первого столетия, а попаданца, запертого в чужом теле в 1929-м году. А вот в плане информации этот сеанс оказался ничуть не менее продуктивным — правда, на несколько иной лад. Он, как когда-то и сам Симагин, восстанавливал свою память — но не борясь с вызванной «обменом разумов» амнезией, а попросту вспомнив некую забытую за ненадобностью деталь. Всё дело в письмах, конечно — тех самых, о которых так сокрушался Лев Седов. Они ведь существовали на самом деле, и были переданы ему сыном Троцкого во время майского визита в Константинополь — Яша именно после него отыскал в Москве Давыдова и Гринберга, и заварил всю эту кашу. Только вот до СССР письма так и не доехали — хорошо представляя себе, какую опасность представляет их содержимое, Яша предпочёл припрятать здесь, в Стамбуле. Собирался забрать их во время следующего своего визита, но так и не собрался — зато в самом деле, предупредил Седова о возможном видите двух своих малолетних сотрудников, и даже показал их фотографии.

Письма так и остались лежать в тайнике, в мало кому известной библиотеке митрополииКонстантинопольского патриархата, что в Халкидоне — ныне этот древний, построенных ещё в византийскую эпоху, городок поглощён Стамбулом и превратился в пригород Кадыкёй. Об этом укромном местечке Яша узнал случайно, во время своего недолгого пребывания в Персии в двадцатом году. Вихри наступающей мировой революции сводили его тогда с самыми разными людьми — и многие из этих знакомств пригодились позже, когда понадобилось выстраивать легенду торговца древними еврейскими книгами Якуба Султан-заде, верой и правдой послужившую ему и на Ближнем Востоке и здесь, в Турции. Одним из таких знакомых стал строительный подрядчик, персидский еврей родом из города Решт, что в провинции Гилян; этот достойный человек в своё время немало поскитался по странам Среднего и ближнего Востока, побывал в Египте и Турции, где около года проработал простым каменщиком и плотником. Среди прочего, ему довелось потрудиться на ремонте той самой библиотеки Константинопольского патриарха, и во время этого ремонта он и обнаружил — совершенно случайно! — искусно скрытую в нишу, которую запирал хитрый замок — для того, чтобы открыть его, следовало нажать последовательно на два завитка старинной каменной резьбы на стене. Увы, ниша оказалась пуста — может, когда-то в ней и хранилось что-то ценное, но теперь здесь были лишь вековые наслоения пыли да паутина. Работы в библиотеке продолжались месяца два, и за это время незадачливый кладоискатель поработал над тайником, позаботившись о том, чтобы его невозможно было случайно обнаружить. Зачем это было нужно — он и сам не знал. Так, на всякий случай, может, когда-нибудь и пригодится?

Но — не пригодилось. Каменщик успел перебраться назад в свой родной Решт, завёл собственное дело, разбогател, состарился — и однажды рассказал о халкидонском тайнике человеку в кожаной куртке и с маузером по имени Якуб-заде, явившемуся с северного берега Каспия. Рассказ стал частью платы за услугу, которую чужак оказал ему, избавив от кое-каких мелких неприятностей — но, увы, не горькой участи, настигшей беднягу спустя несколько месяцев. Когда солдаты с красными звёздами на фуражках погрузились на свои суда и уплыли, оставив город войскам шаха, бывший каменщик в компании прочих, помогавших русским пришельцам, после недолгого суда встал к кирпичной стене портового пакгауза, под прицелы комендантского взвода…

А о тайнике Яша не забыл. И, оказавшись перед проблемой — что делать с опасными письмами, как сохранить их до лучших времён? — вспомнил о тайнике в халкидонской библиотеке. Ему и раньше, в бытность свою персидским книготорговцем и, по совместительству, резидентом ОГПУ, случалось работать в её хранилищах — так чтоне составило особого труда попасть в нужный зал, нажать на нужные завитки — и положить перевязанный бечёвкой свёрток в открывшуюся нишу.

«А ведь переписка может пригодиться ему и теперь, в двадцать первом веке! — внезапно понял Яша. — Конечно, никого из упомянутых в этих письмах давно нет в живых, политическое их значение во многом утратило актуальность. Хотя, это ещё как сказать: если их опубликовать в толковой обработке, это будет настоящая сенсация!»

Он достал из кармана смартфон и набрал несколько слов в поисковике, потом сверился с ГУГЛ-картой Стамбула. Так, прямо сейчас обменять билет до Измира на следующий рейс, взять такси, за полчаса доехать до Кадыкёя. А по пути — молиться богу Израиля (в которого он, Яша, не верил), чтобы тайник оставался на прежнем месте — за сто лет и с ним, как и с самим зданием библиотеки могло случиться что угодно.

Всё оказалось на месте — и метрополия, и библиотека и тайник. Пришлось, правда, заплатить пятнадцать евро, а потом битых полтора часа дожидаться, листая старый, тридцатых годов, альбом с репродукциями икон, когда в читальном зале не останется посетителей, а смотритель в монашеском клобуке отлучится куда-то по своим монашеским делам. К этому Моменту Яша уже разглядел нужное место и даже различил покрытые слоем побелки нужные завитушки. При нажатии пальцем они, скрипнув, ушли в стену; он наклонился, отмерил пальцами положенное расстояние от пола и сильно стукнул по стене кулаком. Крышка тайника подалась сразу — отскочила, засыпав пол мелким белым крошевом. Пакет оказался на месте, и Яша успел ещё замести осыпавшуюся штукатурку под книжный стеллаж и пододвинуть к тайнику стул — так, чтобы его спинка замаскировала изуродованную стену. Дежурный библиотекарь, конечно, обнаружит непорядок, тайник теперь для Яши потерян — но какая разница, если он с лихвой выполнил свою задачу, сохранив драгоценные письма?

Оставался, правда, риск, что монахи среагируют на «взлом» и сообщат в полицию. Но, во-первых, Яша документов своих не показывал, аво-вторых — что, собственно, ему могли предъявить? Порчу отделки стены? Прекрасно, он готов возместить стоимость ремонта и даже уплатить штраф. Что же касается перетянутых бечёвкой писем, что лежали в кармане его пиджака — так это ещё надо доказать, что они взяты именно отсюда. Никаких документов на эту «единицу хранения» у монахов нет, да и кому придёт в голову держать тайную переписку Троцкого с Иосифом Сталиным и другими крупными деятелями Советской России в библиотеке митрополии Константинопольского патриархата? Бред, да и только!

…В Измир Яша не поехал. Отправив пространное письмо с извинениями симагинскому знакомцу, взял билет на ближайший рейс в Баку, откуда, как ему объяснили в кассах аэропорта, можно, потеряв на пересадке всего полтора часа, улететь в Москву.

Такси еле ползло в сплошном потоке машин, пересекающих мост через Босфор — на этот раз, с азиатского берега в Европу. Яша весь извёлся в этом бессмысленном ожидании. Умом он понимал, что как бы не были «взрывоопасны» добытые им документы в двадцать девятом году, сейчас они представляют ценность разве что для учёных историков и коллекционеров. И всё же, никак не мог унять нервную трясучку. Вожделенная добыча, казалось, вот-вот прожжёт ему карман — а потому, убедившись, что таксист не интересуется, чемзанят сидящий на заднем сиденье пассажир, Яша извлёк пакет из кармана и, ломая ногти, распустил задеревеневший от времени узел и развернул упаковочную бумагу.

Внутри оказалась не одна пачка писем, а две. На одной красовалась неразборчивая надпись по-французски, сделанная рукой Седова — эту пачку он засунул в внутренний карман пиджака и взвесил на ладони вторую, перевязанную легкомысленной красной ленточкой. Он сам когда-то её повязал — в пачке хранилась самая важная часть его личного архива, вывезенного из СССР в самом начале его карьеры резидента советской разведки в Константинополе. В этих бумагах не было упоминаний о людях, фигурировавших в документах из первой пачки, но «убойностью» своей они ничуть им не уступали. В руках тех, чьи имена упоминались в этих записях, когда-то находилась поистине чудовищная власть, и то, что источником этой власти была главная спецслужба Страны Советов, делало эти бумаги по-настоящему опасными для их обладателя.

Правда, с одной немаловажной оговоркой: какое бы значение не имели эти бумаги в тысяча девятьсот двадцать девятом году — с тех пор прошло без малого сто лет. И что делать с ними сейчас, во втором десятилетии двадцать первого века, Яша не представлял совершенно.

III

— …тогда всё ясно. — кивнул я. — А то мы, признаться, приняли вас за сотрудника советского посольства и несколько напряглись.

Беседовали мы, стоя на пирсе, шагах в двадцати от пришвартованного парового катерка, на котором собирались перебраться на азиатский берег Босфора. Татьяна уже была там; других пассажиров на этом рейсе не предусматривалось, и хозяин катера, грек, нетерпеливо поглядывал на нас, стоя на носу своей посудины.

— Да, я всё понимаю. — мужчина обозначил лёгкий поклон и приподнял двумя пальцами шляпу. — Простите, что напрасно вас побеспокоил.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь.

— Думаешь, он и правда, сын Троцкого? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Насколько мне известно, у Льва Давыдовича действительно был сын, и он помогал ему в его политических делах. А вот фамилии — Седов там, или какая-нибудь другая — извини, не припомню. Я ж никогда специально этим не интересовался — так, прочёл где-то, вот и отложилось в памяти.

— Так может мы зря его так… послали? — Марк с задумчивым видом рассматривал удаляющуюся фигуру.

— а ты что, знаешь что-нибудь про письма, о которых он спрашивал?

— Нет, но…

— То-то ж и оно, что «но». Хотел пообщаться, просто так, любопытства ради? Но ты учти, нам ведь в Союз ещё возвращаться. Вон, дядя Я.. наш общий друг тоже пообщался, и с ним и с его папашей — и чем дело для него закончилось?

— Но ведь мы не собираемся помогать Троцкому!

— А это ты будешь объяснять следователю в подвалах Лубянки.

— Где-где? — удивился Марк.

— В здании ОГПУ на Лубянской площади в Москве. Бывшее здание страхового общества «Россия», если приходилось о таком слыхать. У вас эта хохма насчёт «подвалов Лубянки» пока не в ходу, а вот в наше время это настоящий мем… в смысле — каждый её знает. Вот и прикинь: ты хочешь туда попасть?

— Нет, но…

— А раз не хочешь — давай-ка лучше держаться подальше от Иудушки и его дел. Нам и так придётся давать объяснения, почему мы сбежали из-под наблюдения и поломали весь план операции.

— Да, кстати… — оживился Марк. — как ты собираешься это объяснить? Наверняка ведь спросят…

— Да проще простого. Скажем, что заметили слежку за собой, опишем вот этого господина… — я мотнул головой в сторону удаляющегося Седова, — и сошлёмся на необходимость соблюдать конспирацию. Подозреваю, наши опекуны из посольства тоже его срисовали, и наши слова они подтвердят.

Катерок издал три коротких гудка, больше похожими на кваканье — капитан-грек, похоже, начинал терять терпение. Мы с Марком поднялись на борт, полуголый матрос втянул на борт дощатые сходни, вода под кормой забурлила, и между бортом и пирсом возникла и стала шириться полоса грязной, замусоренной, в масляных пятнах воды.

Со стороны моря прилетел звук, похожий на треск мощного авиационного мотора. Мы обернулись — поперёк бухты разгонялась, волоча за реданом длинный пенный бурун, летающая лодка необычной конструкции. Два тупоносых коротких корпуса с квадратными иллюминаторами соединяло на манер катамарана единственное высоко расположенное крыло; заканчивались корпуса решётчатыми фермами, поддерживающими хвостовое оперение, украшенное большой белой цифрой «восемь». Поверх крыла, на стойках, установлен был тандем из пары двигателей — они-то и оглашали бухту мотоциклетным треском.

— Что это за каракатица? — удивился Марк. Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Судя по схеме — что-то итальянское, и явно не военного назначения. Видал, какие окошки по бортам? Не хуже, чем в спальном вагоне.

— Это, кирие, аэроплан компании "Сочиета аэреа" — сказал капитан. Он говорил по-русски — видимо, расслышал окончание нашей с Марком беседы.

— Итальянцы собираются открыть воздушные линии «Стамбул»-«Рим» и «Стамбул-«Триполи», да только пока не складывается. А этот аппарат совершает пробный рейс.

— Откуда вы так хорошо всё знаете? — Марк смотрел на капитана с подозрением. Тот равнодушно пожал плечами.

— А чего ж тут не знать, кирие, когда об этом по всем портовым кофейням да кабакам судачат? Да только вряд ли у итальянцев что-нибудь дельное получится — турки развели такую волокиту, что сам чёрт ногу сломит. Не нужны им, видать, эти полёты...

Рулевой в рубке, больше похожей на остеклённый табачный киоск, воткнутый на палубу, быстро закрутил штурвал. Капитан что-то крикнул ему по-гречески, дым из трубы повалил гуще, и катерок, стуча машиной, пошлёпал через Босфор. Я проводил взглядом набирающий высоту гидросамолёт.

— Ладно, пошли в каюту. — предложил Марк. О летающей лодке он, похоже, уже забыл. — Татьяна, наверное, уже на стол собрала, ругаться будет, что мы не торопимся. Да и есть что-то снова хочется…

— Что, опять? — я недоумённо вздёрнул брови. — Недавно же только пообедали! И куда, скажи на милость, в тебя влазит?..

«…Переправа через реку Аргунь была совершена в один день, т. е. 28 сентября. В этот день отряд красных, состоящий из набранных в районе Нерчинских заводов молодых коммунистов и местных бывших каторжан, но производимый военным командованием Красной Армии, переправился на правый берег Аргуни. Переправа была проведена под прикрытием моторного катера, вооружённого пулемётами…»

Марк заглянул в газету. Для этого ему пришлось вытянуть нею, и он на миг стал похож на галчонка-переростка — забавного, длинноклювого и очень любопытного

— Что это ты читаешь? Про КВЖД, да?

— Перепечатка из парижского «Пти Журналь». Они, в свою очередь, взяли материал из харбинской «Гун-Бао», это газета русских эмигрантов. Вот, прочитай, что тут дальше:

«…Зверству красных в посёлке не было пределов. Расстреливались и убивались на месте не только мужчины, и женщины, но и малолетние дети. Были случаи, когда детей хватали и с высокого берега бросали в волны Аргуни, посылая «спасать родителей». Когда же обезумевшая мать, бросившись за ребёнком, выплывала с ним, то тут же на берегу приканчивали и мать и дитя…»

— Ерунда какая-то... — Марк вернул мне газету — он держал её брезгливо, словно дохлую жужелицу. — Незачем это красноармейцам, незачем! Сами же устроили резню, а на наших потом свалили! Я читал что эти их ихэтуани — сущие звери, никого не щадят! Да что я тебе говорю — ты же сам вырос в тех краях, всё должен знать! Они и отца твоего убили...

— На КВЖД вырос Алёша Давыдов, а не я. А кто я и откуда — тебе напомнить?

Марк осёкся.

— Прости, всё время забываю, что ты — это не ты… в смысле — не он. Тьфу, снова запутался… ну, в общем, ты меня понял, да?

— Что ж не понять-то… — я сложил газету вчетверо и засунул за отворот куртки. — Ты прав, конечно, китайцы сами эти провокации и устраивают, сплошь и рядом, руками наших белоэмигрантов или своих бандитов. Кстати, их называют не ихэтуани, а хунхузы. Ихэтуани — так называли китайских повстанцев в тысяча девятисотом году, во время боксёрского восстания. То, между прочим, ещё зверьё, и тоже никого не щадили — ни своих, ни, тем более, европейцев.

— Верно, хунхузы. — Марк кивнул. — Вечно я из путаю. Как думаешь, чем это всё закончится? Наши победят?

Начавшийся ещё в октябре конфликт на Китайско-Восточной железной дороге составлял тему для разговоров и газетных статей во многих странах. Вот и «Джумхурийет» («Республика» по-русски), близкая к правящим кругам Стамбула, не избежала этого поветрия. Правда, за неимением собственных корреспондентов в Маньчжурии, туркам пришлось перепечатывать материалы из европейских изданий, а те в своём большинстве не испытывали к Стране Советов даже тени симпатий.

— Я не думаю, я точно знаю. Особая Дальневосточнаяармия под командованием Блюхера проведёт в Маньчжурии большую наступательную операцию с применением боевых самолётов и танков. Китайцы их удара не выдержат и побегут. Наши возьмут трофеи, множество пленных, займут несколько городов и предъявят гоминьдановским властям Китая ультиматум.

— И китайцы его примут?

— А куда они денутся? В городе Харбине подпишут протокол, по которому КВЖД снова признаётся совместным владением СССР и Китая. Нормальную работу железной дороги восстановят, заодно — разгонят окопавшихся в тех краях белоэмигрантов. Через полтора года, в тридцать первом, Манчжурию оккупирую японцы, провокации будут продолжатся — сперва понемногу, потом всё чаще и чаще, пока в тридцать пятом СССР не продаст КВЖД японской марионетке Маньчжо́у-го.

— Вон оно как… — Марк покачал головой. — Слушай, а почему ты так мало рассказываешь о будущем? Интересно же!

— так ты и не спрашиваешь. — И правильно делаешь, между прочим, ни к чему это. Мы же договорились однажды, забыл? Что нужно — я сам скажу.

— Ну да, ну да… — Он мелко закивал головой, снова сделавшись похожим на птицу, только теперь, скорее, дятла. — А можно я ещё спрошу?

— Снова про будущее?

— Нет, на этот раз про настоящее. Слушай, я всё думаю 0 а мы не зря ушли от посольских вот так, не попрощавшись? Они всё-таки собирались нас прикрывать. Деньгами, опять же, обеспечили бы…

Такого поворота я не ожидал. Но раз уж мой спутник сам об этом заговорил — следовало прояснить вопрос раз и навсегда.

— Спасибо, не нужно нам такого прикрытия. Они в Палестине засветятся, что твои новогодние ёлки, и ни один из людей дяди Яш… сам знаешь кого, к нам и на пушечный выстрел не подойдут. А вот англичане непременно срисуют и их, а вслед за ними, и нас — а это, друг мой, уже серьёзно. А что до денег, то не волнуйся, это не проблема.

— Значит, в пакете что-то было, кроме указаний? — оживился Марк. — Тайник с валютой, может, номер банковского счёта?

Я поморщился.

— Давай без подробностей. И вообще, лучше за Татьяной присмотри. Что-то мне неспокойно, как бы она чего не выкинула…

Марк покачал головой.

— Ты бы с ней поговорил, а? А то она всё пытается быть полезной, а ты каждый раз изобретаешь причину, почему ей надо держаться в стороне и ждать. Конечно, она злится — а ты чего хотел?

— Я хотел, чтобы члены группы соблюдали дисциплину. — я постарался подпустить в голос командного металла. — Пусть каждый занимается своим делом. Её задача — поиск, а наша с тобой — доставить её на место и прикрывать, пока она будет колдовать со своими прутиками и проволочками. Компене ву, мон ами?

— Уи, мон женераль! — с ухмылкой отозвался Марк. — А ты всё же поговори с ней, хорошо?

…Только бунта на корабле мне ещё не хватало! Хотя — мак прав, что-то слишком часто я в последнее время игнорирую Татьяну и слишком уж демонстративно держу её в неведении. Надо, в самом деле, выбрать момент и объясниться. Не стоит доводить девушку до крайности, потом не расхлебаем…

Катер снова заквакал гудком и описал крутую циркуляцию. Слева в скулу его ударила волна, разведённая проходящим мимо большим пароходом, и утлое судёнышко едва не легло на борт. Из рубки, куда скрылся капитан, донеслись замысловатые ругательства на смеси греческого и русского.

— Эй, шеф, полегче нельзя, а? — одной рукой я судорожно вцепился в леер, а другой ухватил за шиворот Марка. Пижонская шерсть его куртки затрещала. — Ещё немного — и утопил бы нас у самой пристани!

Волновался я зря — катерок уже выровнялся и, стуча машиной, принялся разворачиваться. Берег быстро надвигался на нас, и я постучал кулаком по фанерной крыше каюты.

— Азия на горизонте, мадемуазель! Собирайтесь поскорее, нас с вами ждут великие дела

Шипение разозлённой кошки было мне ответом.

Грек-капитан оказался поистине бесценным человеком. Узнав о том, что русские пассажиры намерены продолжить плавание через Мраморное море, Дарданеллы, в палестинский порт Яффо (и, мало того, ищут способ сделать это, по возможности, тайно), он озадаченно поскрёб затылок и решительно крутанул штурвал, направляя свою скорлупку к застывшему на бочке однотрубному пароходу. На мой вопрос — «куда это мы?» — он объяснил, что старшим механиком на этом пароходе служит его родственник; что судно отправляется в рейс до Александрии с заходом в ливанский порт Бейрут через несколько часов, как только капитан вернётся с берега. И, хотя стоянка в Яффо не предусмотрен, старшему механику нетрудно будет найти повод, чтобы вынудить капитана сделать там короткую остановку — якобы для мелкого ремонта, который, тем не менее, никак нельзя сделать в море.

«Русские однажды очень помогли. — сказал грек. — Это было давно, ещё при царе, я тогда возил контрабандой духи, шёлковые чулки и табак из турецкого Трапезунда в Одессу. Когда мой баркас разбило штормом, капитан русского торгового барка достал меня из воды и даже дал немного денег, хотя обязан был сдать полиции за вознаграждение. Он поступили как хороший человек, поняв моё несчастье, так неужели я не помогу его соотечественникам в таком пустяковом деле? Старый Георгий Апостолокакис помнит добро, и если он говорит, что вас доставят в Яффо так, что никто не будет об этом знать — значит, так тому и быть! А если вы ещё и не поскупитесь и заплатите за проезд, то вам выделят отдельную каюту. Небольшую, правда, тесную, и к тому же, без с одним умывальником вместо гальюна, но тут уж ничего не поделаешь: «Пелопоннес» — грузопассажирское судно, и особых удобств для путешествующей публики там отродясь не было. Зато в каютах и кубриках почти нет клопов, кок отлично знает своё дело — голодать во время рейса не будете!

Капитана насчёт клопов прозвучал довольно зловеще, но меня он не остановил. Заверив капитана, что плата за проезд не проблема (как и небольшое вознаграждение для его родственника-механика), я отправился к спутникам, чтобы сообщить им новость.

Возражать, как я и ожидал, никто не собирался: предложение капитана решало сразу несколько проблем и прежде всего — гарантированно стряхивало с нашего хвоста любую возможную слежку. Я попросил капитана сегодня же дать телеграмму — «вот адрес и текст по-английски, только чтобы непременно сегодня!» — подкрепив свою просьбу золотым пятирублёвиком. Телеграмма была нужна для того, чтобы человек Блюмкина встретил нас в Яффо и доставил в Иерусалим, на встречу с агентом «Бегун».

А пока нам предстоят несколько безмятежных деньков- море, рыдающие вскрики чаек, косяки чёрных дельфинов, сопровождающих пароход, острова Архипелага на горизонте, бархатно-чёрное ночное небо Средиземноморья, сплошь в крупных, как вишня, звёздах, и греческая кухня, достоинства которой мы уже успели оценить по достоинству. Более, чем достаточно, чтобы привести в порядок нервы и не спеша обдумать предстоящие действия — при условии, конечно, что имеешь хотя бы малейшее представление о том, в чём они должны заключаться.

IV

Ноябрь 1929-го года выдался в Москве на славу. Случались даже солнечные деньки, когда чёрные, голые ветви лип рисовались на фоне не по-осеннему голубого неба, а ветер, дующий со стороны Москвы-реки, шуршал в аллеях опавшей листвой. Квакали клаксоны проезжающих автомобилей, дребезжал, выворачивая со стороны Арбатской площади, и неторопливо катил в сторону Пречистенских Ворот трамвай, да маялся на углу бульвара и Сивцева Вражека милицейский в чёрной шинели. Часы на фонарном столбе напротив обшарпанного здания усадьбы декабриста Нарышкина, о чём сообщала памятная доска возле входа, показывали половину второго пополудни, и народу на бульваре было немного — середина рабочего дня, добропорядочные москвичи на службе, время праздношатающейся публики наступит позже, к вечеру. А в этот час в перспективе аллеи народу почти не было. Разве что, сидели кое-где на скамейках старики со своими газетами, да немолодая женщина неспешно катила большую, на низких колёсиках, детскую коляску — судя по старенькому невзрачному пальто и серому платку на голове, няня или домработница, воспользовавшаяся пригожим осенним деньком, чтобы прогулять хозяйское чадо.

Двое мужчин неспешно прогуливались по аллее Гоголевского бульвара. Тот, что повыше, с узким костистым лицом, и тонкими губами — облик, характерным для выходцев из Прибалтики и западных областей Украины — носилнад высоким лбом тёмно-зелёную фуражку с эмалевой звездой на околыше. Его кожаный реглан, распахнутый так, что открывал щегольской военного покроя френч, на бордовых петлицах которого красовались четыре ромба — знак принадлежности к высшему руководству ОГПУ. Облик его спутника был подчёркнуто гражданский — тёмное пальто, шляпа с узкими полами, в руке — зонт-трость с изогнутой желтовато-белой ручкой.

— И зачем понадобилось вытаскивать меня на пленэр? — с неудовольствием спросил чекист. — Могли бы, кажется, поговорить у тебя в кабинете!

Штатский улыбнулся — самыми кончиками тонких губ.

— У нас с тобой кабинеты теперь в разных зданиях, забыл?

— Недолго и заехать…- проворчал в ответ его спутник. — Ты ведь по-прежнему в ЦК[8]?

— Да, сижу на Старой площади. — кивнул штатский. — Ты там собрался приватно беседовать? Или предлагаешь мне приехать к вам, на Лубянку?

— Нет уж, лучше здесь. — при упоминании родимой конторы чекист поморщился. — Не вовремя ты нас оставил, Анатолий, ох, не вовремя. И надо было тебе дуром переть против Генриха? Что он заигрывает с правыми в ЦК и без тебя всем известно, то зачем же вот так, в лоб? Только разозлил, так, что он до Кагановича дошёл, а тот доложил обо всём напрямую Кобе!

Чекист обращался к собеседнику не по настоящему его имени, а по псевдониму, который тот использовал ещё в семнадцатом, семнадцатом году, когда «Анатолий Мурский» служил после февральской революции редактором иркутской газеты «Голос социал-демократа», состоя, заодно, в боевой организации иркутского комитета большевиков.

— С каких это пор партийное руководство вмешивается в наши внутренние дела? — буркнул штатский.

— С тех самых, как Ягоду утвердили в должности решением Центрального Комитета. И ты не хуже меня знаешь, что он, по сути, их представитель в ОГПУ и имеет право действовать даже и через голову Менжинского[9]. И решать, уклоняется он от генеральной линии партии, уж извини, не нам с тобой. И уж тем более — не стоило разводить в нашей конторе внутрипартийные дрязги. Оставь эту привилегию Центральному Комитету, у них это хорошо получается.

— Ты ещё порассуждай вслед за Артузовым о «трилиссеровой лихорадке»! — окрысился штатский. — Он, кажется, придумал этот идиотский термин?

— Так он прав! Не хватало ещё развести органах критику и самокритику в отношении служебных дел на партсобраниях! Это, уж прости, ни в какие ворота…

— Ты ради этого меня сюда пригласил? — штатский не скрывал раздражения. — Как подсказывала мне совесть большевика, так я и поступил, и нечего больше об этом. Говори лучше, зачем звал, а то у меня на четырнадцать-двадцать назначено совещание.

— Да, конечно, извини. — чекист поправил фуражку. — Видишь ли, у нас тут наметилась одна проблемка…

— Дай угадаю — перебил его собеседник. — Речь о Яше Блюмкине и поисках мифической книги? Той самой, из-за которой этот твой чокнутый сектант Барченко третий месяц ходит, как в воду опущенный, и уже начал заговариваться?

Чекист неохотно кивнул.

— И всё-то ты знаешь…

— А тут и знать особо нечего. Операцию по возвращению книги готовил мой отдел, вы с Барченко только предоставили исполнителей — эту самую троицу юных гениев из «коммуны особого назначения».

— Вот с ними как раз и возникла проблема. — военный нахмурился. — В Константинополь они прибыли вовремя, наш человек встретил из в порту и отвёл в заранее подготовленное место с приказом ничего не предпринимать и ждать.

— И они, конечно, не послушались?

— На следующий же день всех троих след простыл! Сотрудники нашего посольства с ног сбились, обшаривая город, но так ничего и не добились.

— С тех пор, как Агабеков[10] сменил Блюмкина на посту константинопольского резидента, дела там пошли наперекосяк. — согласился с чекистом штатский. — И что же, версия у вас есть? Сбежали на Запад, похищены, убиты?

— И это, и ещё с десяток. Но самая вероятная: они действуют не по нашим инструкциям, а по тем, что ещё раньше дал им Блюмкин. А он, сам понимаешь, имел и время и возможности подготовить всё так, чтобы комар носу не подточил!

— Да, сглупил наш Яша, подставился, как зелёный пацан. — штатский сокрушённо покачал головой. — Я знал, конечно, о его контактах с Троцким — да и кто не знал? — но чтобы устроить такой цирк, и на пароходе, и здесь в Москве… нет, не ожидал, даже от него не ожидал! Видимо, нервы сдали? Так ведь и до расстрела недолго…

— К тому и шло. — кивнул чекист. — Если бы он не спятил тогда, в лаборатории, наверняка пришлось бы помазать лоб зелёнкой. А так — считай, дёшево отделался.

— Это ещё как посмотреть. — штатский невесело усмехнулся. — По мне, так лучше уж к стенке, чем вот так. Я справлялся у профессора Ганнушкина, он говорит: устойчивое сумеречное состояние, тяжелейшая форма шизофрении. Считает себя каким-то подростком, и что врачи с ним не делают — всё впустую.

— Может, ты и прав. — сказал чекист. — Однако, до ареста в лаборатории он был, хоть и взвинчен сверх меры, но вполне в здравом рассудке. А значит, мог придумать нечто такое, что мы сейчас никак не можем просчитать. Я обращался и к Мессингу, но он только-только принял дела и конкретикой по нашей операции не владеет. А пока разберётся что к чему, будет уже поздно.

— А я-то что могу? — штатский пожал плечами — С должности меня сняли, непосредственной связи с Агабековым, который сейчас заправляет всеми нашими делами в Турции, у меня нет. Да я бы к нему в любом случае поостерёгся бы к нему обращаться — скользкий тип, да и работает из рук вон плохо. Упустить на пустом месте троицу сопляков — это, знаешь ли, надо было постараться!

— Вот и я говорю… — чекист изобразил оживление. — От Мессинга и его людей проку ноль, без тебя на операции можно ставить крест — и тогда Барченко меня со свету сживёт. Ты же знаешь, какой он настырный!

— Больно много воли ты дал своим сотрудникам. Разболтались они у тебя, края потеряли…

— И это говорит автор «трилиссеровой лихорадки»? — иронически ухмыльнулся чекист. — Всё-всё, Толья, я же пошутил, не надо вскидываться! Так поможешь?

— Пошутил он… — буркнул недовольно штатский. — Дошутишься ты однажды, Глеб, точно тебе говорю. Что до помощи… не знаю, Глеб, не знаю. Надо думать. Ты вот что: подбери, что нужно передать моему человеку, попробую это устроить.

— Да мне и готовить-то особо нечего. Для начала надо найти эту троицу. Они сейчас в Палестине и, скорее всего, в Иерусалиме. Больше ничего не знаю.

Штатский задумался.

— Кажется, один из них прожил там несколько лет?

— Да, Марк Гринберг. С родителями. А когда погиб его отец — Блюмкин вывез мальчика в Союз.

Тогда подготовь по нему справку, самую полную, какую только сможешь. Любые подробности, всё, что есть. Барченко потряси, это ведь онс ним работал?

— Скорее Гоппиус. После истории со свихнувшимся Блюмкиным он окончательно перебрался в Коммуну, у него-там что-то вроде филиала лаборатории.

— Вот его и потряси. А заодно — всех, кто работал с этими тремя. Курочка — она, знаешь ли, по зёрнышку…

Он посмотрел на часы.

— Извини, Глеб, мне пора. Совещание в ЦКК,опаздывать туда не рекомендуется — сам Орджоникидзе ведёт, и Каганович, говорят, тоже заглянет на огонёк. А ты давай, поворачивайся поскорее. Времени у вас, в самом деле, не осталось.

— Поедем на Старую площадь? — спросил шофёр. Он возил начальство не первый год, и просёк, что оно чем-то встревожено, думает — и не хотел отвлекать от мысли, несомненно, важной, а, пожалуй, что и государственной.

А пассажир "паккарда" (по документам он значился, как Меир Абрамович Трилиссер, большевик с 1901-го года, член Постоянной нелегальной комиссии Исполнительного комитета Коминтерна, с 192-го года член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), и прочая и прочая и прочая) и правда, задумался крепко.

До начала совещания осталось больше часа, и время это стоило потратить с толком. На Старой же площади, где в бывшем здании Торгового дома купца Титова расположился весь немаленький аппарат ЦК ВКП(б), сосредоточиться на своих делах никак не получится. Стоит только войти, миновав тяжёлые, в два человеческих роста, дубовые двери — и царящая там атмосфера показной деловитости, показной же готовности отдать все силы на борьбу за дело мировой революции и ощущаемого всеми фибрами души твердолобого догматизма мигом вытеснит из головы остатки критического (не говоря уж о творческом) мышления. Он терпеть не мог это место и старался при первой же возможности куда-нибудь отлучиться — благо, его должность в Центральном Контрольном Комитете не предполагала постоянного пребывания в отведённом ему кабинете. Прежний пост начальника Иностранного отдела ОГПУ вполне дозволял такие вольности — на Лубянке приходилось торчать сутками напролёт, нередко урывая краткие часы сна там же, на кожаном диване в приёмной. Зато и думалось там хорошо, плодотворно, и материалы для размышлений все были под рукой — а если чего-то не хватало, всегда можно было вызвать кого-нибудь из замов и потребовать уточнить…

Подумать Меиру Абрамовичу было о чём. В сказки Бокия и его подопечного Барченко о старинных книгах, хранящих какие-то там тайные знания, как и о возможности поставить оные на службу мировой революции, он не верил совершенно, полагая их симптомом повальной психического заболевания, поразившего ещё в начале двадцатых верхушку ВЧК. А вот бумаги, которые, как он давно подозревал, поганец Блюмкин исхитрился-таки вывезти из СССР — это дело другое. Это архисерьёзно, как говаривал в своё время Старик[11]. А потому, предложение бывшего соратника придётся принять — хотя бы из тех соображений, что случае успеха Бокий заполучил бумаги в своё единоличное пользование. Или, что ничуть не лучше они не достались бы Мессингу или тому же Ягоде. Всякий, заполучивший в свои руки блюмкинский архив (при условии, что тот существует на самом деле, а не является плодом воображения заинтересованных лиц, или, хуже того, бахвальства самого Якова), держал бы в руках всю верхушку ОГПУ — кроме, пожалуй, самого Менжинского, которого постоянное нездоровье давно уже держало вдали от вещей по-настоящему важных. Например — от управления огромными, никем практически не контролируемыми денежными средствами, размещёнными в разных западных банках на подставные фамилии и безликие номерные счета. К каким-то из имеют доступ многие из «старой гвардии» ВЧК — сам Ягода, Мессинг, Агранов, Бокий, Артузов и прочие, не исключая самого Трилиссера. Его доля, в силу заграничной специфики работы начальником ИНО пожалуй, даже побольше, чем у остальных — и далеко не всё сведения об этих «заначках» он передал Мессингу, когда сдавал ему дела. И если эти документы попадут не в те руки — или, хуже того, в руки одного из фигурантов этого списка — нет, о таком развитии событий не хотелось даже и думать — ромбики с петлиц полетят вместе с головами, и судьба свихнувшегося Яши Блюмкина многим тогда покажется за счастье. Прежде всего — ему, Меиру Абрамовичу Трилиссеру, сыну астраханского еврея-сапожника, волею судьбы и революции вознесённого на самый верх жутковатой пирамиды советских секретных служб.

И то, что ему есть, кому поручить это непростое дело — настоящая удача. Секретные счета с длинными колонками цифр, обозначающих суммы в долларах, фунтах и швейцарских франках, а так же бронированные ячейки где-нибудь в конторе неприметного банка где-нибудь в швейцарском Базеле, полные бриллиантовых колье, брошей с изумрудами и прочих фамильных драгоценностей царских аристократов — это, конечно, хорошо. Но куда важнее люди, секретные агенты. Не те, кого завербовали, поймав на сомнительных связях, серьёзных служебных проступках, финансовой нечистоплотности или гомосексуальных склонностях. Эти люди — просто расходный материал, веры им нет и быть не может. А вот другие, по-настоящему верные своему руководителю, пусть и оставившему свой пост, привязанные к нему чем-то посильнее денежных интересов или угрозы разоблачения, те, что подобно японским самураям, скорее откусят себе язык, чем выдадут патрона — вот такие люди и есть подлинные бриллианты в копилке любого начальника любой спецслужбы мира.

Осталось решить, как экстренно связаться со своим агентом, не привлекая внимания бывших коллег. Каналы для этого у Меира Абрамовича имелись, причём один из них как раз и был создан для экстренных, не терпящих промедления ситуаций.

Таких вот, как сегодняшняя.

— Поехали на Тверскую — распорядился он. — Высадишь меня в квартале от Центрального телеграфа, там и дождёшься. И смотри, заверни в какой ни то переулок, не надо отсвечивать…

Бывший начальник ИНО, а ныне рядовой член ЦКК ВКП(б) Меиру Трилиссеру испытал облегчение– как это случалось всякий раз, когда он принимал решение, и оставалось только воплотить его в конкретные действия.

V

Клац!

Я дёрнул на себя затворную раму, отпустил — она с громким щелчком встала на место, жёлтый бочонок патрона запрыгал по столу, но на пол не упал — помешал низкий бортик, какими снабжаются столешницы на судах во избежание неприятностей при качке.

«Когда станет совсем невмоготу — садись, и чисти автомат…» Автомата у меня, увы, нет, но совет, данный братьями Стругацкими[12] толков, и я только что в этом убедился. Кажется, девятый (или десятый? Не помню…) раз за это утро.

Клац!

Клац!

Клац!

И так ещё шесть раз, пока «браунинг» не встал на затворную задержку. Тогда я выщелкнул магазин, собрал раскатившиеся по столу патроны и, привычно орудуя пальцами, вернул их на место. Ударом ладони загнал магазин в рукоять, поставил пистолет на предохранитель. На то, чтобы засунуть его под подушку или в саквояж — нормальными чемоданами мы так и не удосужились обзавестись — энтузиазма у меня уже не хватило. Я с громким лязгом швырнул «браунинг» на стол перед собой и сел, свесив руки между колен и опустив подбородок к груди. Мне бы сейчас ещё майку-алкоголичку и хэбэшные треники с пузырями на коленях — и всё, готова картина «утро запоя».

Всё. Больше заняться решительно нечем. С утра Марк предложил сходить, посмотреть город, и Татьяна охотно его поддержала. А вот я заупрямился, исключительно из гаденького духа противоречия. В итоге они ушли вдвоём, а я остался — любоваться запятнанной нефтью водой, обшарпанными, выдержанными в арабском стиле, зданиями, подступающими к самым дощатым пирсам, а кое-где и нависающими над водой, да французским миноносцем, караулящим вход в гавань — согласно мандату, выданному Лигой Наций Третьей Республике.

…А вот в Яффо порт стерегут пушки Королевского Флота — и тоже согласно мандату. Право победителей в Мировой Войне, будь она неладна…

Бейрут, как и прочая восточная экзотика, надоел мне хуже горькой редьки. Случилось это в тот самый момент, когда старший механик сообщил, что стоянка затягивается — и отнюдь не по выдуманному поводу. Как выяснилось, в одном из судовых котлов прогорели какие-то трубки, и теперь прибытие в Александрию (и, соответственно, незапланированный заход в Яффо) откладываются минимум, на трое суток.

Сгоряча я предложил спутникам найти другой транспорт, благо, из Бейрута до Яффо можно добраться десятком разных способов, от осла или верблюда до рейсового пароходика или зафрахтованной за сходную плату рыбацкой шхуны. Затею обломал Марк, вовремя сообразив, что делать этого никак нельзя — ведь нас будут встречать нас именно у «Пелопонесса», о чём я же и сам предупредил Яшиного агента телеграммой, переданной через капитана катера. К другому пароходу он попросту не выйдет, и уж тем более, бесполезно ожидать встречи, если мы прибудем в город наземным транспортом — неважно, с колёсами он, или на четырёх копытах.

Конечно, можно попытаться найти «Бегуна» непосредственно в Иерусалиме (скажем, дав ещё одну телеграмму), но это довольно рискованно: агент мог счесть такое пренебрежение пунктуальностью, непременным условием конспирации, признаком провокации, и попросту сменить явку. А это — конец всем нашим планам, окончательный и бесповоротный.

Так вот и получилось, что я сижу один в опостылевшей каюте, терзаю раз за разом безответный «браунинг», а в промежутках бездумно рассматриваю солнечные блики, что отбрасывает через иллюминатор на стену и потолок каюты средиземноморская лёгкая зыбь. Мои спутники тем временем приобщаются к красотам древнего Ливана, этого Марселя Восточного Средиземноморья — пьют кофе и ледяной шербет из запотевших стеклянных графинов за столиком кафе, стоящим прямо на набережной, закусывают красными греческими апельсинами и пахлавой. Татьяна заразительно смеётся, а проходящие мимо французские офицеры в униформе песчаного цвета и похожих на бочонки кепи озираются и щёлкают в знак одобрения языками.

…Пойти, что ли, потребовать у стюарда виски? Он даст, конечно, ему наплевать, сколько лет клиенту, лишь бы платил — хотя из записи в зеленовато-бурой книжечке «нансеновского» паспорта следует, что мне исполнилось семнадцать, а, следовательно, я имею полное право напиваться в своё удовольствие. Как в прошлой, взрослой жизни — до одури, до поросячьего визга, до розовых слонов и зелёных чертей, потому как более умеренный вариант сейчас попросту не прокатит…

Только вот как потом смотреть в глаза ребятам? Марк-то ладно, поворчит и поймёт, а вот Татьяна? Мы ещё даже не приступили к выполнению задания, и показывать себя на этом этапе слабаком, не способным справиться с такой ерундой, как минутная депрессия — верный способ завалить всё дело.

Так что виски не будет. А так же водки, рома, коньякаи абсента — если, конечно, предположить, что сей напиток может отыскаться в судовом буфете. Я тяжко вздохнул, засунул «браунинг» за пояс, прикрыл его выпущенными наружу полами рубашки и полез из каюты на палубу.

…надо, наконец, осмотреться по-человечески — что это за Бейрут такой на мою голову?..

Всё когда-то заканчивается — закончилась и наша вынужденная стоянка в Бейруте. На третьи сутки, в два-тридцать пополудни «Пелопоннес», издав полагающиеся гудки, двинулся к выходу из бухты. Ему ответил коротким пронзительным звуком «Трамонтан». Этот изящный кораблик, относился к серии французских эсминцев послевоенной постройки, которым суждено бесславно погибнуть в ходе операции «Катапульта» под пятнадцатидюймовыми снарядами линкоров Соммервила — в ноябресорок второго алжирском порту Мерс-эль-Кебир, превращённом англичанами в смертельную западню для флота вчерашних союзников. Впрочем, это было в той, первой версии истории — и кто знает, как оно сложится на этот раз?

Я немного волновался, как наш друг-механик обставит заход в Яффо — по первоначальному замыслу ему следовало сымитировать неисправность в машине и потребовать срочного ремонта в ближайшем порту. Но ему даже выдумывать ничего не пришлось — то ли схалтурили ливанские рабочие, занимавшиеся ремонтом котла, то ли француз-подрядчик сэкономил на запчастях, а только поставленные сутки назад новые трубки потекли после нескольких часов экономического одиннадцатиузлового хода. Тянуть с такой неисправностью до Александрии означало нарываться на ещё большие неприятности, а потому, капитан «Пелопоннеса», высказав в сердцах всё, что он думает о Ливане, о тамошних подрядчиках, о самом котле и об инженерах, его конструировавших, приказал ворочать штурвал на зюйд, где в туманном мареве рисовался берег Земли Обетованной.

Яффо, один из самых древних городов Ближнего Востока, стоявший на своём месте с двухтысячного от Рождества Христова года, делила с Хайфой звание крупнейшего морского порта Палестины. С борта «Пелопоннеса» хорошо просматривался и возвышенный каменистый берег, на котором теснились постройки старого города, разделённый узкими, вдвоём не везде разойтись, улочками, и порт с узким волноломом, идущим параллельно берегу, и британский лёгкий крейсер, стоящий на бочке несколькими кабельтовыми мористее, на внешнем рейде. С севера к прибрежным холмам, на которых раскинулся город, примыкала плоская низменность, на которой даже с такого расстояния ясно были видны признаки строительства.

В своё время мне не раз случалось бывать в Израиле, и я отлично помнил, что в будущем всё это пространство займут городские кварталы Тель-Авива. Яффо превратится в старейший район города, а на месте стройки, которую мы наблюдаем сейчас, раскинется одна из главных столичных достопримечательностей — бульвар Ротшильда, названный так в честь барона Эдмона Джеймса де Ротшильда, представителя французской ветви этой семьи, вложившего огромные деньги в приобретение в Земле Обетованной земельных участков для евреев-эмигрантов из России и Восточной Европы.

Но сейчас меньше всего меня волновали туристические красоты ещё не построенного Тель-Авива. Мы, все трое, жадно вглядывались в медленно приближающуюся пристань, в стоящих на пирсе людей, силясь угадать, кто из них агент «Прыгун», ради встречи с которым мы проделали весь этот путь. Или он ждёт нас в другом месте, а встречать нас пошлёт жену, фигурирующую в списках ближневосточной резидентуры ОГПУ как агент «Двойка»? Точно я знал только одно — в предыдущей версии истории эти двое были вызваны в СССР письмом арестованного уже Блюмкина, и сгинули без следа в процессе следствия. А здесь они, как я надеялся, живы и в добром здравии, оставаясь единственной нашей зацепкой, ключом к предстоящей операции, о содержании и целях которой мы имели пока самое смутное представление.

Встречающего мы так и не дождались. Торчать на опустевшем пирсе как три тополя на Плющихе в сомнительной компании бродячих псов и арабских мальчишек, означало бы привлекать к себе ненужное внимание, а потому мы поднялись по узким, извивающимся подобно горным серпантином дорожкам к Старому городу и погрузились в атмосферу припортовых кварталов. Многоязыкая речь смешивалась здесь с рёвом верблюдов и ослов, с треском автомобильных моторов. Вдоль стен на протёртых коврах сидели мелочные торговцы, менялы, кажется, даже гадатели с хрустальными шарами и курящимися в плошках благовониями, шатались, весело гомоня, группки матросов с иностранных кораблей. То тут, то там неспешно, подобно «Титанику», идущему сквозь сонмы лодчонок, катеров и прочей портовой мелочи, проходили, расталкивая толпу, патрули британских солдат с «Ли-Энфилдами» за плечами. Начальствовали над ними коренастые, широкоплечие, словно выбравшиеся из одного автоклава, уоррент-офицеры с пудовыми кулаками, револьверами «Веблей-Скотт» на поясах и офицерскими стеками, щегольски зажатыми под мышками.

Удаляться от порта мы не стали — отыскали в одном из приморских кварталов квартале кабачок, из дверей которого не слишком густо тянуло прогорклым бараньим жиром, жареной рыбой и горелым маслом, и обосновались там, для того, чтобы отдышаться, осмотреться и обсудить дальнейшие действия. У меня, видимо от долгого ожидания, случился приступ паранойи и я с подозрением озирался по сторонам, видя в каждом посетителе возможного шпика.

Посетителей здесь хватало, причём самых разношёрстых. Портовые грузчики, громко переругивающиеся на идиш (к гадалке не ходи, выходцы из Одессы или Кишинёва!); трое самых настоящих бедуинов в грязных балахонах и пёстрых платках-куфиях(этих-то какой сюда иблис занёс? Правоверным же алкоголь не дозволяется…); вполне европейского вида типы, дурно одетые, в соломенных шляпах-канотье и с бегающими глазками — шипчандлеры, агенты по снабжению судов. На столе у дальней стены шлёпали картами и хрипло ругались по-немецки, возле стойки ссорились два итальянца, и хозяин заведения с любопытством на багровой, исчерченной глубокими морщинами физиономии прислушивался к их трескотне. А когда в кабак ввалилась компания из полудюжины матросов с британского крейсера в своих «квадратных парусах» (как в Королевском Флоте называли форменки с широкими прямоугольными воротниками) и бескозырках с непривычно высокими тульями, всеобщий гвалт моментально стих, и даже макаронники приглушили голоса на пару тонов. «Лайми» явно были настроены на потасовку, и остальные посетители приглядывались к ним, прикидывали расклад сил и шансы одолеть «просвещённых мореплавателей» всем интернациональным кагалом. Хозяин как-то сразу усох, побледнел и начал торопливо убирать под стойку кружки, стаканы и бутылки с напитками подороже.

— Я бы рекомендовал вам, молодые люди, выйти на улицу. — прошелестело у меня над ухом. — Боюсь, здесь сейчас станет несколько… шумно.

Я едва не подпрыгнул на табурете, словно получил укол шилом в филейную часть тела — и обернулся. Возле столика стоял господин в приличном европейском платье, какое подошло бы средней руки коммерсанту или не слишком крупному чиновнику. Крючковатый нос, чёрные, как итальянские маслины, глаза навыкате и жирные вывернутые губы вместе с неистребимым местечковым выговором позволяли безошибочно узнать в нём выходца из черты оседлости, а лёгкий акцент (ко мне он обратился по-русски), наоборот, выдавал человека, привыкшего к английской речи.

Один из англичан, судя по нашивкам, старшина, громко осведомился, есть ли в этой дыре приличный ром, или собравшаяся здесь шваль уже вылакала всё до капли? В ответ из-за картёжного стола раздались гортанные немецкие проклятия, и навстречу англичанам стали подниматься парни с парохода гамбургских линий — кое-кто уже прихватывал за горлышко бутылки, примеривался к массивным табуретам да нашаривал в карманах складные матросские ножи. Гордые сыны пустыни испуганно порскнули по углам, не желая вмешиваться в назревающую Ютландскую битву.

Всё в точности, как в старой дворовой песенке моего детства, подумал я. Помните, может:

… В Кейптаунском порту

С какао на борту

«Жаннета» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти

В далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут, сутулятся,

По узким улицам,

И клеши новые

Ласкает бриз…

Нет уж, незнакомец, кем бы он ни был, прав: мы чужие на этом празднике жизни. Я пропустил вперёд Марка, потом Татьяну (девушка испуганно наблюдала за приготовлениями к побоищу), и мы вслед за провожатым направились к выходу.

Настороженная предгрозовая тишина за моей спиной внезапно взорвалась хриплыми воплями, звоном бьющегося стекла и треском ломающихся стульев. Один за других хлопнули три выстрела.

…Но спор в Кейптауне

Решает браунинг,

И англичане

Начали стрелять…

Я невольно втянул голову в плечи и прибавил шаг, кляня себя последними словами, что не рискнул перед тем, как сойти на берег, достать из саквояжа оружие.

Да, весело встречает нас Земля Обетованная…

VI

— Вы ведь «Прыгун»? — спросил Марк. — Простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Можете звать меня Лев Абрамович. И, пожалуйста, умерьте свой пыл, юноша… хотя бы на несколько минут. У меня тут, неподалёку, машина — в ней и поговорим.

Марк сконфуженно умолк, упрёк в небрежении элементарными правилами конспирации был слишком очевиден. Наш провожатый не оглядываясь зашагал в сторону, противоположную порту. По крайней мере, мне так показалось — в запутанном лабиринте улочек Яффо сам чёрт ногу сломит. Я зажал саквояж под мышкой, сделал знак спутникам и двинулся за ним следом.

Марк прав, никем кроме «Прыгуна» этот человек быть не может. Назвал же он пароль: «Я бы рекомендовал вам выйти на улицу»? Кстати, ещё одно объяснение тому, что агент Блюмкина не встретил нас прямо на пирсе — куда там выходить-то? Понаблюдал издали, заприметил нас — благо, это было нетрудно, другие пассажиры с «Пелопоннеса» на берег не сходили. Дождался, пока мы куда-нибудь зайдём, и выбрал подходящий момент для контакта. В кабаке на нашу беседу и последовавшее за ней исчезновение внимания наверняка не обратили, посетителям, как и персоналу было не до того. Что ж, сделано грамотно, сразу виден профессионал…

«Прыгун» приехал на встречу в праворульном «Форде»-А» — судя по правому рулю, в Англии. Машина неброская, но достаточно новая — выпуск на заводе в Англии начался только в прошлом году. Для себя блюмкинский агент выбрал открытую модель. Вопреки известному утверждению основателя фирмы Генри Форда, машина была окрашена в тёмно-вишнёвый цвет с чёрными подножками, крыльями и радиаторной решёткой. Откидной верх, сложенный позади спинок заднего сиденья, тоже был чёрным, и я сильно сомневаюсь, что владельцу часто приходится его поднимать. Время автомобильных кондиционеров ещё не пришло, и париться на палестинской жаре в запечатанном салоне — удовольствие ниже среднего.

— Называйте меня Лев Абрамович. — повторил «Прыгун», открывая дверь. — да, и по-русски можете говорить свободно, в Иерусалиме полно наших соотечественников, и это никого не удивит.

…Решительно ничего не меняется на этом свете, а на Земле Обетованной — так и в особенности. Помнится, когда я был в Израиле, в две тысячи семнадцатом, кажется, году — родная речь звучала на каждой улице, в каждом кафе, в каждом автобусе.

Мои спутники устроились на заднем сиденье. Я занял место рядом с водителем. «Прыгун» повернул ключ, мотор кашлянул и негромко затарахтел.

— Можно спросить, Лев Абрамович? — заговорил Марк. — Мне кажется, я вас где-то видел. Мы не могли встречаться раньше?

Я едва сдержал матерную тираду. Это же надо такое ляпнуть! А инструктажи насчёт соблюдения правил конспирации для кого были — для Пушкина?

«Прыгун» с удивлением покосился через плечо.

— Помните, юноша, как господин Якуб вывозил вас полтора года назад из Иерусалима? Вы тогда сидели там же, где и сейчас, и не могли хорошенько меня рассмотреть. Однако же — узнали…

На вопиющий прокол Марка он внимания не обратил.

— Точно! — Марк вспыхнул от удовольствия. — Вы везли нас с… э-э-э…. это же вы везли нас из Иерусалима в Яффо, когда мне пришлось срочно покидать Палестину!

Я снова смолчал, хотя и заскрипел зубами от бессильной злобы. Верно говорят: болтун, находка для шпиона, спасибо, хоть имени «дяди Яши» называть не стал! Ну, погоди, вот останемся вдвоём — всё тебе выскажу…

— Да не переживайте вы так, молодой человек! — «Прыгун», похоже, без труда угадал мои мысли. — Здесь можно говорить свободно, никто нас не услышит. Хотя осторожность, конечно, не помешает.

…А он, пожалуй, прав, с чего это я истерю? Портативные диктофоны вроде тех, с какими штандартенфюрер Штирлиц ездил на встречу с Борманом ещё не изобретены, а здешняя звукозаписывающая аппаратура — это солидные комоды весом не меньше двух пудов, которые не то, что в автомобиле — не во всякой квартире можно спрятать. Так что можно говорить сравнительно спокойно -во всяком случае, пока под шины нашего «Форда» с шуршанием ложатся пыльные мили шоссе Яффо-Иерусалим.

…нервы надо приводить в порядок, вот что. Эх, где ты сейчас, Алёна моя свет-Андреевна! Как было бы сейчас кстати…

На ходу поговорить у нас так и не получилось. «Форд» нещадно тарахтел и стрелял выхлопом, ветер свистел в ушах на огромной скорости тридцать миль в час, и перекрикивать их не было никакой возможности — разве что, наклоняться к самому уху собеседника.

Отъехав миль на десять от Яффо, «Прыгун» свернул на обочину, где за плотно утоптанной площадкой виднелась чахлая рощица финиковых пальм, и заглушил мотор.

— Остановимся здесь, ненадолго. Выходите.

Дождавшись, когда Марк и Татьяна выбрались из машины, он вытащил из-под заднего сиденья корзину, прикрытую скатертью с пёстрым арабским узором и направился к рощице.

— Раньше на месте шоссе пролегала караванная тропа от побережья в Иерусалим. — объяснял он на ходу. — Вон там, под деревьями бассейн, в нём погонщики раньше поили ослов и верблюдов. Воды там правда, почти не осталось, и больше сюда никто не заходит. Нам это на руку — есть, где посидеть, побеседовать, не опасаясь чужих ушей.

Обещанный бассейн оказался широким, выложенным из булыжников кольцом, на дне которого между камнями поблёскивало несколько маленьких лужиц. Мы устроились прямо на бордюре, «Прыгун» с татьяниной помощью сервировал на скатерти нехитрый перекус — пшеничные лепёшки, сыр, помидоры, немного зелени и две бутылки кислого красного вина с местных виноградников. Был тихо, только щебетала в кронах пальм какая-то птичья мелочь; пару раз по шоссе проехали автомобили, один раз протянулся в сторону Иерусалима процессия из трёх запряжённых осликами повозок на высоченных колёсах. Ветерок со стороны Яффо дышал морской свежестью — ноябрь, погоды в Святой земле стоят замечательные…

— В Иерусалим мы сейчас не поедем. — сказал «Прыгун».– К юго-западу от города есть маленькое селение Эйн Керем. Живут там в-основном, христиане. Два монастыря, католический и православный, есть несколько церквей — место тихое, безопасное. Снимете там на две недели жильё, обязательно — на втором этаже. Лучше всего обратиться к армянам. Их в Эйн Кереме немного, и они славятся тем, что никогда не лезут в чужие дела, плати только деньги. В Иерусалим вам пока лучше не соваться, если не возникнет крайней необходимости. О способах связи и прочих моментах договоримся прямо сейчас. Как у вас с деньгами?

— Дорожные чеки банка «Лионский кредит» на предъявителя. — ответил я. — Показать?

— Незачем. — он покачал головой. — В Иерусалиме есть их отделение, но вам там лучше не светиться. Вот вам на текущие расходы…

И протянул пачку банкнот. Я посмотрел: примерно половина британские фунты, остальное — турецкие лиры.

— На первое время и расплатиться за неделю за жильё хватит. Отдыхайте, отсыпайтесь, из дома постарайтесь лишний не выходить. А послезавтра, в два пополудни на площади перед Католическим храмом Иоанна Крестителя вас, молодой человек, — он кивнул мне, -будет ждать моя жена. Узнаете её по машине, серо-зелёный «Форд»-кабриолет. В Эйн Кереме есть лавка готового платья, держит один грек. Завтра с утра загляните туда, обновите гардероб. В своём вы слишком приметны, уж извините…

— Да мы всё понимаем. — Я кивнул. — Конечно, переоденемся, раз надо. Только вот… может, всё же посвятите нас в ближайшие планы?

— Терпение, юноша… -он поднял перед собой ладони. — Я же сказал — послезавтра.

Он хочет нас проверить, понял я. Что ж, в его положении — вполне разумная предосторожность…

— Ну, ладно. — я залпом допил вино и захрустел пучком салата. — Тогда заканчиваем трапезу, и поехали. Чего время-то зря терять?

— …Режь! — скомандовал лейтенант. Джотто, закусив губу, надавил на рычаг гидравлических ножниц. Лезвия — две полосы из закалённой стали — с хрустом впились в трос — стальные жилки лопались одна за другой.

Из тумана возник столб мутного света, прошёл у них над головами, едва не задев катер. Джотто инстинктивно припал к палубе.

— Ты там что, обделался? — прошипело из-за спины. — Да австрияки в таком тумане ничего не увидят даже у себя под носом. Режь скорее, иначе мы тут до утра провозимся?

Лейтенант прав, подумал Джотто, снова налегая на рычаг. Один раз первая эскадрилья противолодочных катеров уже пробовала на зуб австрийские броненосцы — это было на рейде жалкого городишки Картелаццо, откуда «Вена» и «Будапешт», две дряхлые посудины береговой обороны, засыпая позиции итальянской армии девятисполовинойдюймовыми "чемоданами" из своего главного калибра. Тогда попытка потопить императорские королевские галоши сорвалась — австрияки шквальным огнём отбили совместную атаку торпедных катеров и гидропланов со стороны моря, а потом, заметив подкрадывающиеся на фоне берега катера первой эскадрильи, перенесли на них весь огонь. Пришлось пускать торпеды с расстояния в девятьсот метров и они, конечно, прошли мимо. Как их «девятка» ухитрилась вывернуться тогда из огненных клещей, а потом ещё и ускользнуть от бросившихся в погоню австрийских эсминцев — об это ведомо только Пресвятой Деве. На отходе они вытащили из воды экипаж подбитого итальянского гидроплана — с одним из пилотов Джотто крепко потом сдружился…

Но сегодня всё будет иначе. Глухой ночью два миноносца отбуксировали к порту Триесту два катера первой эскадрильи — MAC 9 и MAC 13. У входа в гавань катерники отдали буксирные концы и на электромоторах (всего пять узлов, зато ход тихий, на дистанции в половину кабельтова слышно, разве что, лёгкое жужжание) подошли к самым противоторпедным бонам. Проход в заграждении прорезали заранее запасёнными циркулярными пилами и гидравлическими кусачками. Осталось сделать с один-единственный разрез, и тогда...

Обрубок стального троса с плеском упал в воду. Лейтенант Луиджи Риццо, командир катера, шёпотом выругался, но Джотто только отмахнулся — туман съедает звуки не хуже набитой перьями подушки. Снова зажужжал электромотор, и катера на черепашьем двухузловом ходу вошли внутрь гавани. Джотто перебрался назад, в кокпит, и теперь стоял на своём обычном месте — возле рукоятки газа, готовый по первому же сигналу лейтенанта дать полный ход.

Чёрный борт броненосца вырос из воды в кабельтове по курсу катера. Это была удача — после почти двухчасовых поисков в сплошном молоке выйти точно на цель! Второй моторист по сигналу лейтенанта перекинул рубильник, электродвигатель смолк, и теперь катер едва полз по инерции.

— Аппараты к стрельбе залпом — товсь!

Справа и слева с лязгом откинулись на борта решётчатые площадки с уложенными на них торпедами. Джотто стоял, ни жив, ни мёртв — до борта корабля, кажется, можно дотянуться рукой, а ну, как австрияки услышат?

Не услышали.

— Залп!

Скрежетнули серповидные бугели, освобождая лоснящиеся от солидола тела торпед. Смертоносные сигары шумно плюхнулись в воду и пошли к цели, волоча за собой флуоресцирующий зеленоватый след.

— Полный ход! Руль лево!

Джотто рванул рукоятку газа на себя. Пара бензомоторов взревела во все свои совокупные девятьсот лошадок, катер прянул вперёд и тут же лёг на борт в крутой циркуляции. За спиной раздался сдвоенный грохот, но «девятка» уже встала на редан и неслась на своих полных двадцати пяти узлах, уходя и от разведённой взрывами волны, и от ружейной трескотни, поднятой проспавшей свой броненосец вахты…

Джото сел на постели, словно подброшенный пружиной. Ни катера, ни моря — ночь, пропотевшие насквозь простыни, луна в крошечном окошке третьеразрядного пансиона, где он вынужден проводить уже третью ночь. Он, Джотто Мелацци, награждённый за набег на гавань Триеста серебряной медалью «За воинскую доблесть». Он же секретный агент «Дорадо», знакомый в Москве в Москве под этим псевдонимом одному-единственному человеку — начальнику ИНО ОГПУ Меиру Трилиссеру.

Жизнь сделала резкий поворот в послевоенном 1919-м году. За год до этого он, двадцатидвухлетний отставной старшина первой статьи с королевской побрякушкой на форменке оказался выброшенным в мирную жизнь — без дома, без перспективы на будущее, без единой лиры за душой. Поболтавшись некоторое время без работы и в полной мере ощутив на себе нелёгкую долю отставного ветерана, Джотто Мелацци поступил машинистом на французский сухогруз, совершающий рейсы по Средиземному морю. Но не прошло и месяца, когда его посудину зафрахтовало военное ведомство Третьей Республики для перевозки войск в занятую интервентами Одессу, и там Джотто близко сошёлся с портовой ячейкой большевиков, готовивших вооружённое восстание. Именно в беседах с ними политические взгляды Джотто сформировались окончательно. Одессу он покинул убеждённым сторонников «красных» и, вернувшись в домой, примкнул к партии итальянских социалистов. Вместе с товарищами по партии он дрался на улицах со сторонниками набирающего вес Муссолини, а когда фашисты в Италии взяли верх, готов был даже взяться за оружие и уйти в подполье.

Но — не сложилось; в двадцать пятом году на конгрессе в Ливорно ИСП раскололась; Джоттто вместе с другими товарищами примкнул к итальянским коммунистам, а после убийства одного из функционеров партии Муссолини, в котором он принимал живейшее участие, принуждён был бежать из Италии в Турцию, где встретился и установил контакт с сотрудниками недавно созданной советской разведки.

Это было время тектонических перемен в революционном, социалистическом движении старушки-Европы. На состоявшемся годом раньше в Москве Пятом конгрессе Коминтерна в связи с поражением ряда революционных выступлений, ухода в подполье коммунистов многих стран, и ясно заметным стремлением социал-демократических партий к союзу с фашистами, было решено кардинально пересмотреть тактику и стратегию организации. В частности (хотя официально это, разумеется, никогда не объявлялось), ячейки Коминтерна активно привлекались к сотрудничеству с органами советской разведки, и в первую очередь, с Иностранным Отделом ГПУ.

Не избежать бы этого и свежеиспечённому итальянскому коммунисту Джотто Мелацци — если бы судьба не свела его с доверенным лицом председателя ИНО Трилиссера. Тот, оценив перспективы нового агента, получившего оперативный псевдоним «Дорадо», предпочёл не использовать его в общекоминтерновской деятельности, а оставить для «особых поручений». По большей части это было наблюдение за действующими в Италии коммунистическими ячейками; несколько раз «Дорадо» привлекали для установления контактов, которые нельзя было устроить по другим каналам — например, для связи с высокопоставленными итальянскими военными, одинаково недовольными и Муссолини и перспективой большевистской революции в Италии. Для этого пришлось вернуться в Италию и около двух лет провести там на нелегальном положении, скрываясь и от товарищей по партии, и от ищеек ОВРА, личной службы безопасности итальянского диктатора. Долго это продолжаться не могло, и весной двадцать восьмого года Джотто повторно бежал из страны — на этот раз в Грецию. Устроившись в фирму, ремонтирующую скоростные катера, он многие месяцы провёл в бесплодном ожидании вестей из Москвы. И совсем уже решил, что прежние кураторы махнули на него рукой, когда в один ноябрьский вечер в мастерские в порту Пирей зашёл человек. Спросил Пьетро Винченцо — под этим именем Джотто легализовался на новом месте — и назвал известный только агенту «Дорадо» пароль.

Это задание разительно отличалось от всех, которые ему приходилось делать до сих пор. Найти трёх русских подростков, бесследно исчезнувших в Стамбуле из-под плотной опеки сотрудников советского посольства — задачка сама по себе нетривиальная, такая подходит, скорее, для полицейского агента, чем для разведчика-нелегала. Причём беглецов требовалось не просто найти: нет обнаружив их, следовало проследить до некоего тайника, из которого они предположительно, заберут особо важные документы — после чего, переправить их в СССР. Желательно — в компании упомянутой троицы.

Итак, задача поставлена, сроки определены, необходимые средства, включая безупречно исполненные документы на новое имя, связник передал агенту «Дорадо» из рук в руки. И даже сообщил о двух дополнительных источниках средств, к которым можно будет в случае необходимости прибегнуть (под строгую отчётность, разумеется, социализм, как говорил Ульянов-Ленин — это учёт) — и вперёд, к победе мировой революции! А уж чем приблизит её выполнение полученного задания — так подобных идиотских вопросов Джотто давно не задавал. Меньше знаешь — крепче спишь.

В Стамбуле он опоздал всего на несколько часов. Собранные посольскими сведения позволили довольно быстро выяснить, как именно «фигуранты дела» покинули город — на борту греческого парохода, совершающего регулярный рейс в Бейрут и дальше, в Александрию. Пришлось срочно отправляться в Ливан, где «Дорадо» узнал о внеплановой стоянке «Пелопоннеса», проторчавшем здесь не меньше трёх суток. Он даже заподозрил, что здесь беглецы покинула судно, навёл справки — и выяснил, что из троих «фигурантов» на берег сходили только двое, всего на несколько часов, после чего, дождавшись окончании ремонта, уплыли дальше, в Александрию.

Джотто и сам не смог бы объяснить, что подтолкнуло его отправиться дальше не морем, а по суше, на взятом напрокат стареньком «Форде-Т» — и уж, тем более, что заставило его, заехав для заправки газолином и смены масла в Яффо, навести справки об интересующей его троице. И, как говорят американцы, соврал джекпот: оказалось, что «Пелопоннес» заходил и в Яффо. И не просто заходил, а высадил здесь троих пассажиров, двух молодых людей и девушку лет шестнадцати-семнадцати, по всем приметам совпадавших с теми, кого он искал уже неделю с лишним. В городе их, правда, не оказалось, и выяснить, как именно они его покинули, «Дорадо» не смог, но интуиция опытного разведчика, говорила, что искать их следы следует ни где-нибудь, а именно здесь, в Палестине.

А потому он ещё раз сменил документы, бросил в пустыне несчастную «жестянку Лиззи», предварительно загнав её в овраг, образовавшийся на месте высохшего лет сто назад ручья — и пешком направился в сторону Иерусалима. Мили через полторы его нагнал феллах на нещадно скрипящей арбе, запряжённой верблюдом; сговорившись с ним за горсть медяков, он уже вечером был в Иерусалиме. Снял комнату в пансионе в Армянском квартале города — и вот теперь никак не мог заснуть — мешала полная неопределённость с дальнейшими действиями. Искать трёх русских сопляков в большом городе, где народы и языки спокон веку перемешаны, как в плавильном тигле, да ещё и под самым носом британской военной администрации, которая вполне может им заинтересоваться? Можно, конечно, попробовать, троица достаточно приметная, наверняка бросается в глаза — но времени на это уйдёт слишком много. Столько у него в запасе не было, к тому же, оставался риск, что Иерусалим для «фигурантов» лишь промежуточный пункт в их загадочном ближневосточном вояже. Упустишь сейчас — где их потом искать?

VII

В который уже раз Яша перебирал бумаги, привезённые из Стамбула — и всякий раз укреплялся в мысли, что никаких потрясений на политическом фронте с их помощью не вызвать. Тогда, в 1929-м за ним пролилось бы немало крови и слетело бы немало высокопоставленных голов — но теперь, без малого, век спустя, оба архива — что Троцкого, что его собственный — представлял интерес, разве что, для историков и коллекционеров. Да и то, лишь в том случае, если удастся доказать подлинность документов, что само по себе не так просто. Широкую публику в России, не говоря уж о странах Европы попросту перестали интересовать загадки прошлого. И если имена Сталина и Троцкого ещё были до некоторой степени на слуху (первый служил здесь воплощением инфернального тоталитарного зла, а второй до некоторой степени воплощал собой глобалистские идеи вконец обезумевших ультралибералов), то уж о Ягоде, Трилиссере, Агранове, Мессинге и прочих, составлявших верхушку ОГПУ, знали только узкие специалисты и немногие фанаты исторической науки. Такие, к примеру, как редактор Игорь Перначёв, или сам Алексей Симагин — разумеется, до того, как с ним приключилась известная неприятность…

Яше было до слёз жаль пропадающих документов — особенно тех, что содержат компромат на его бывших коллег. Ведь чего там только нет: и сведения о счетах в заграничных банках, которые контролируют высшие чины ОГПУ, и описания сомнительных, а то и откровенно грязных финансовых операций, якобы служивших делу мировой революции. Да что там, сам же Яша и приложил к этому руку — сбывая коллекционерам книжные раритеты, он исподволь готовил почву для переправки на Запад кое-чего посерьёзнее старинных еврейских рукописей. К примеру, фамильных драгоценностей семьи Романовых, картин старых голландских и итальянских мастеров из собрания Зимнего Дворца, или китайских и буддистских древностей из клада барона Унгерна. Ради него Яша ездил в своё время в Монголию — и нашёл-таки, исполнив личное поручение Генриха Ягоды, который потом подгрёб под себя и золотишко и прочие ценности, вроде древнейших свитков Конфуция.

Он снова перебрал листки. Пожелтевшие, с осыпающимися краями в бурых пятнах и потёках — но всё же, это бумага, а не древний пергамент, как тот, что он держал в руках в кабинете ребе Бен-Циона…

Его накрыло сразу, без предупреждения, чёрной ледяной волной. Яша снова видел окружающий мир глазами Алёши Давыдова Вот он вместе с с «Двойкой» (конспиративная кличка агентессы, супруги «Прыгуна») едет по улочкам Иерусалима. Добравшись до еврейского квартала они выходят из машины и дальше идут пешком — Яша безошибочно узнал улочку, в дальнем конце которой стоит дом покойного ребе Бен-Циона — которому Яша доверил в своё время привезённый из Вены фолиант. Помнится, старик тогда долго листал тёмно-коричневые пергаментные страницы, покрытые значками незнакомого алфавита, а потом предложил повременить и сначала рассмотреть книгу повнимательнее. Яша согласился не сразу — предыдущего исследователя, того самого Эрлиха, эта книга довела до петли — но в итоге уступил. Он знал, конечно, что Бен-Цион был знаком с покойным Эрлихом (оба интересовались древнееврейскими текстами и работами ранних каббалистов и много лет поддерживали на этой почве связь) и рассчитывал, что ребе сможет хоть в малой степени прояснить зловещие тайны, связанные с этим фолиантом.

Отпустило Яшу тоже сразу, без перехода. Только что он стоял на улочке еврейского квартала в компании «Двойки», рассматривая фасад дома покойного ребе Бен-Циона — и вот снова сидит в мягком кресле в московской квартире, и перед ним по столу разбросаны пожелтевшие листки документов и писем.

Это был флэшбэк, что ж ещё — уже третий с тех пор, как он оказался в этом теле. Ну ладно, один, пусть два — это ещё можно как-то списать на расстроенные нервы. Но — три? Похоже, его сознание, пользуясь эфирными эманациями (откуда этот дикий оборот? Нахватался дурного у Гоппиуса с Барченко, не иначе…) само по себе, не спрашивая его, Яши, согласия устанавливает с связь с его альтер эго. И происходит это не случайным образом, не наугад — не зря же в его памяти с такой навязчивостью всплывали детали беседы с ребе Бен-Ционом и подробности осмотра загадочного тома? Если только предположить, что Давыдов-Симагин видел то же самое там, в двадцать девятом году, он наверняка кинется обшаривать дом ребе в поисках тайника с пергаментом — как он кинулся искать архив, запрятанный в монастырской библиотеке. С одной стороны — правильно, шаг в нужном направлении. А с другой — по чьей воле всё это происходит? Уж точно, не по его, Яшиной…

— Я, видите ли, старый букинист,– говорил старик, — и сам порой реставрирую особо ценные и редкие переплёты. Правда, с подобной редкостью мне ещё не приходилось иметь дела. По всем признакам — не позже, чем четырнадцатый век…

Выглядел мой собеседник колоритно до чрезвычайности:чёрный, почти до колен лапсердак, свешивающиеся из-под него шнурки цицит со множеством узелков, маленькая шапочка-ермолка на плешивой макушке, седая жиденькая бородёнка и, конечно, пейсы. Спина сгорблена, надо полагать, от постоянных мелких поклонов, сопровождающих, кажется, любую иудейскую церемонию. Одним словом, типичный еврей-хасид, какими их обычно изображают.

Стоп! Какой ещё «мой собеседник»? Я ведь только что шагал по улочке еврейского квартала в сопровождении миниатюрной, приятной наружности женщины, супруги «Прыгуна», которая, как он давеча и обещал, забрала меня на площади перед церковью Иоанна Крестителя в Эль-Кереме. В Иерусалиме мы оставили машину недалеко от въезда в еврейский квартал и дальше решили прогуляться пешком.

…вот, значит, и догулялись...

Старикан тем временем пошарил в ящике стола (мы беседовали в довольно-таки тесной комнатёнке, заваленной книгами, заставленной семисвечниками-менорами, с единственным узким окошком, едва пропускавшем дневной свет) и извлёк кожаный несессер. Развернул — в многочисленных узких кармашках поблёскивали разнообразные инструменты: щипчики, пинцеты, шильца, тонкие ножи с лезвиями разной формы.

Это же ребе Бен-Цион, сообразил я, тот самый, ставший жертвой арабских погромщиков в мае этого года. А я — это не я вовсе, а сам «дядя Яша». Книга же — очень большая и толстая, с переплётом из чёрной, очень толстой, задубевшей от времени кожи, с серебряными накладками, которую ребе с таким вожделением оглаживает своими высохшими, морщинистыми ладонями — это и есть приз, ради которого мы трое и забрались так далеко от коммуны имени товарища Ягоды…

Ребе тем временем извлёк из ящика большую лупу в медной оправе и стал рассматривать переплёт, едва не водя по нему своим морщинистым носом. Потом удовлетворённо поцокал языком, поставил фолиант на ребро и занялся корешком. Отложил лупу в сторону, пробежался пальцами по инструментам в несессере и выбрал один — небольшой нож с тонким очень узким лезвием на костяной ручке.

— так-с, посмотрим, посмотрим… — он подцепил лезвием один из серебряных уголков и аккуратно отделил его от переплёта. Потом повторил ту же операцию с остальными. При помощи другого лезвия нащупал почти незаметную щель глазу в торце переплётной крышки, нажал — и та к моему удивлению расслоилась надвое, открыв взору спрятанный внутри лист тёмного, в пятнах, явно очень старого пергамента.

— Ну вот… — ребе Бен-Цион удовлетворённо закивал. — Я сразу понял, что тут должно быть нечто вроде тайника.

Он взял пергамент и пододвинул поближе настольную лампу. Тэк-с, написано на арамейском, причём часть текста — это собственно арамейские письмена, часть — так называемое «квадратное письмо», его и сейчас используют при переписывании наших священных текстов. А вот с остальным хуже — это анаграммы, причём составлены они большим знатоком Каббалы…

Он посмотрел на меня поверх очков — глаза у него были бледно-голубые, водянистые.

— Придётся подождать, молодой человек. В такой головоломке с налёту не очень-то разберёшься.

— И часто у тебя такое бывает? — спросила Татьяна. Она сидела на подоконнике и болтала ножкой. За распахнутым окошком кровянел на фоне жёлтого палестинского неба закат — завтрашний день обещал быть ветреным. Народу перед монастырём Сестёр Сиона, куда выходили окна снятой нами крошечной квартиры, почти не было — торговцы давно свернули свои лотки, и только маленькая кучка греков что-то обсуждала, стоя возле каменного кольца давно пересохшего колодца в самой середине площади.

— Ну…. Раньше, когда восстанавливал память после амнезии, случалось довольно часто. — ответил я. Потом прекратилось, как отрезало — и вот, недавно началось снова. Первый раз ещё в коммуне, второй — в Константинополе на пристани.

— То-то ты тогда побледнел, как мел. — хмыкнула Татьяна. Я решила, что тебе дурно, но переспрашивать не стала. Ты ж у нас шибко самостоятельный, захочешь — сам скажешь.

…Ну вот, опять — не может без подколки! Впрочем, сам виноват, так и не поговорил с ней, тяну…

— А раньше почему нам не говорил о своих видениях? — осведомился Марк.

— А смысл? — я пожал плечами. — Говорю же, в те разы не было ничего конкретного. Так, картинки не слишком связанные одна с другой. Я даже дума, что это нервы шалят, вот и не стал вас тревожить по пустякам.

— А сейчас, значит, решил всё же потревожить?

Я кивнул.

— Сейчас — решил. Потому как из этого, как ты выразился, "видения", следуют конкретные выводы. И не просто выводы — действия. Как же я мог смолчать?

Сразу, как только флэшбэк меня отпустило, я настоял, чтобы «Двойка» немедленно отвезла меня назад. Она забеспокоилась — что стряслось? — но, видимо, видок у меня был ещё тот, поэтому она просто умолкла и деликатно поддерживала меня под локоть, когда мы шли к машине. По дороге я слегка оклемался от встречного ветра (всё же, флэшбэки выматывают не хуже, чем если бы полдня мешки с песком ворочал) и когда мы прибыли в Эль-Керем был уже почти в форме. Распрощался со спутницей, условился насчёт завтрашнего дня и ушёл, оставив её в тяжком недоумении. Зря, наверное — они с «Прыгуном» отвечают за нас, и не следовало поступать с ними совсем уж бесцеремонно… Ладно, завтра попробую как-нибудь извиниться: объясню, что внезапно закружилась голова, и решил вернуться, пока не хлопнулся без чувств прямо посреди улицы. Может же человеку вдруг, ни с того ни с сего стать дурно?

— И вот ещё что… — добавил я. — Все недавние "видения" каждый раз были так или иначе связаны с дядей Яш… простите, с нашим общим другом.

— Да ладно, будет тебе… — Марк поморщился. — «Наш общий друг…» Говори как есть, всё равно никто не слышит.

— Нет уж, договорились без имён — значит, без имён. — я наставительно поднял указательный палец. — Конспирация должна быть!

Тоже мне, конспиролог! — фыркнул Марк.

— Не конспиролог, а конспиратор! — сказал я невыносимо назидательным тоном. — Конспирологи — это те, кто придумывают всякие там теории заговора, а я всего лишь следую инструкциям. А там ясно сказано: «без имён». Чего непонятного?

Вернувшись в Эль-Керем, на нашу съёмную квартиру (или правильнее будет сказать явку?) я собрал ребят в крошечной гостиной, выпил один за другим два стакана превосходного греческого лимонада, который Татьяна утром принесла с площади, раскинувшейся у нас под окнами — и изложил всё, что со мной произошло, не скрывая ни единой, даже самой мелкой детали. Интуиция (она же шестое чувство, она же «чуйка», называйте, как хотите) подсказывала, что сейчас следует быть предельно откровенным.

Татьяна покачала головой — вид у неё был самый недоверчивый.

— Удивительно, как ты хорошо всё запомнил. Я вот свои сны никогда не могу пересказать. Вроде, когда просыпаешься — кажется, всё ясно, понятно, хоть на бумагу записывай, а пять минут пройдёт — и остаются какие-то бессвызные обрывки.

Я пожал плечами.

— Говорю же — это не совсем сон. Точнее, не сон вовсе. Понимаешь, я словно сам там был, только не мог ни слово сказать, ни пальцем пошевелить. Тело словно само всё делало, а я только при этом присутствовал, как сторонний наблюдатель, даром, что был внутри. Но — да, запомнил всё, до последнего слова.

— Ну, хватит уже, а? — Марк от нетерпения чуть не подскакивал на стуле; наши рассуждения о снах и видениях не интересовали его совершенно. — Давай, излагай, что там было дальше.

— Да ничего особенного. Ребе что-то говорил, очень долго, но у меня в памяти мало что отложилось. Помню только, как он сказал, что текст на пергаменте написан по особенному, хитро, чуть ли не зашифрован, и прочитать его так, с ходу, нельзя. Потом добавил, что в доме есть тайник, о котором больше никто не знает — туда он и собрался спрятать пергамент до тех пор, когда всерьёз возьмётся за расшифровку. А пока суд да дело — займётся самой книгой.

— Ну и что? — спросила Татьяна. — Шифры, тайники… нам-то какой прок от этих сведений?

— Прок есть. Возможно, убийцы ребе Бен-Циона унесли из дома только книгу, а до тайника с пергаментом не добрались — попросту не искали, не знали про него. А значит, есть шанс, что пергамент до сих пор там.

Я в упор посмотрел на девушку. Он фыркнула и приняла независимый вид — сама уже всё поняла.

— Значит, надо его найти. И это уже твоя задача, верно? Завтра, с утра пораньше, «Прыгун» заберёт нас на своей машине и отвезёт в Иерусалим. Нас проведут в дом ребе, а там тебе и карты в руки. Так что — готовь свои прутики, понадобятся. Если повезёт — завтра добудем этот пергамент.

— Не книга, конечно, но всё же, лучше, чем ничего. — согласился Марк. — А вдруг там какая-нибудь зацепка отыщется?

— И ещё… — я помедлил. — Стрелять, надеюсь, никто, надеюсь, не разучился? Я попросил «Прыгуна» прихватить с собой несколько стволов. Лучше, конечно, чтобы обошлось по тихому, без пальбы, но с оружием всё же будет спокойнее. Что-то у меня нехорошее предчувствие.

VIII

Безлунные ночи в Палестине черны, хоть глаз выколи, несмотря на россыпи крупных звёзд по всему небосводу и. Обитатели городка Эль-Керем, по большей части, добрые христиане (и неважно, к какой из конфессий они принадлежат — католики, православные, армянской церкви), давно уже спят, даже собаки не гавкают — тишина, благодать, покой! А вот мне никак не спится: уже битый час, как сижу на подоконнике у распахнутого настежь окошка, выходящего всё на ту же площадь, и бездумно смотрю на рукав Млечного Пути, повисший над шпилем церкви монастыря Сестёр Сиона. Вот так же, наверное, сияли они над козьими стадами, которые гуртовали на ночь ветхозаветные пастыри. Или над гребнястыми шлемами римских легионеров, чьи калиги взбивали по ночной прохладце жёлтую пыль на дорогах Иудеи. А однажды засияла среди на этом небосклоне Вифлеемская звезда, призывая волхвов в один покосившийся амбар близ города Вифлеема.

Я помотал головой. Очарование ночи развеялось.

…Может, если хорошенько замёрзнуть на ночной прохладце, потянет-таки в постель? Хотя — откуда прохлада здесь, в Святой Земле, хотя бы и под конец ноября?..

Позади зашуршало. Я обернулся — Татьяна.

— Тоже не спится?

Она не ответила — пододвинула к окошку табурет и уселась, сложив руки на коленях, едва прикрытых курткой, накинутой поверх ночной рубашки. На меня — ноль внимания.

Куртки цвета песчаного хаки, как и прочие обновки, выдержанные в британском колониальном стиле, мы приобрели вчера утром в магазинчике готового платья на другой стороне площади. Я не удержался и кроме бриджей, френча и рубашки с накладными карманами, высоких башмаков и фасонистых, твёрдых, как дерево, краг (здесь такие обожают носить шоферы) купил ещё и пробковый тропический шлем. К нему бы ещё стек под мышку, кобуру с револьвером на пояс — и пожалте, готов носитель «Бремени Белого Человека».

Впрочем, «браунинг» тоже пойдёт. С вечера я тщательно его вычистил — неизвестно, что за стволы выдаст нам завтра «Прыгун», свой, он как-то надёжнее…

— Тоскуешь по своей Елене Андреевне? — спросила Татьяна.

… вот тебе раз! Лучше б уж молчала, в самом деле…

— Тебе-то что за забота? — я поспешно нацепил на физиономию гримасу удивления. — Да и ерунда это всё, с чего мне о ней тосковать?

— Так-таки и ерунда? — моя собеседница прищурилась. — думаешь, не знаю, что ты в Харькове, когда мы в аэроклуб ездили, каждую ночь к ней удирал? А потом, уже в коммуне, запирались у неё в комнате и ворковали, как два голубка…

— И кто ещё… заметил? — я сделал жалкую попытку выдержать фасон. Девушка усмехнулась.

— Не бойся, кому не надо — те не заметили. Только мне не ври, больше, хорошо? Тем более, что врать ты всё равно не умеешь.

… а вот сейчас было обидно! Заявить мужику с полусотней прожитых лет за плечами, что он не в состоянии навешать лапшу на уши какой-то соплячке? Или прав Горбатый из известного советского сериала: «баба — она сердцем чует…»

— Кстати, если ты думаешь, что твоя ненаглядная из-за тебя, такого неотразимого, потеряла голову — то это зря.

…о как! Сцена ревности развивается согласно канонам жанра. Очередной этап — очернить соперницу, обвинив её в корыстных (или ещё каких-нибудь, столь же далёких от романтики) мотивах? Интересно, интересно…

Это ты о чём? — я сделал удивлённые глаза.

— А о том, что у неё тоже есть «особые способности», только гораздо слабее.

…А вот это действительно сюрприз…

— Она что, тоже ходит с прутиками?

Татьяна дёрнула плечиком — ну в точности, кошка, которая чем-то недовольна.

— Понятия не имею, что у неё за способности. Я могу только чувствовать что-то типа порождаемой ими ауры. У Марка чувствую, у Егора. У неё тоже– сначала слабенькая, едва уловимая, а потом она как бы… — девушка неопределённо покрутила в воздухе пальцами, — разбухала, что ли? И так быстро, что под конец почти сравнялась с моей.

— И ты решила, что она спа… э-э-э… встречалась со мной, чтобы её усилить? Ну, как я усиливаю действие ваших способностей на тренировках?

— А зачем же ещё? — она снова пожала плечами. — И заметь, ей это удалось.

— Но ведь и у других были свои дамочки-опекунши, и у вас с Марком тоже!

— Ну… они ведь своё дело тоже делали: беседовали с нами, изучали реакции, следили, чтобы мы не перенапряглись на тренировках. А может, их вообще нарочно назначили, чтобы никто не заподозрил насчёт твоей драгоценной Елены Андреевны. Для отвода глаз, понимаешь?

Понимать-то я понимаю. — я покачал головой. — Не укладывается что-то, не лезет в ум. Слушай, а Марк тоже в курсе?

— А ты так думал? — новая усмешка, на этот раз с тенью сочувствия. — Он не хуже моего умеет ощущать ауры. Даже, пожалуй, лучше — его же специально на это натаскивают. То, что он неприятеля может чувствовать через стенку, или там за углом — это ведь из той же области, «телепатия» называется.

— Это я и сам знаю. — я стукнул кулаком по колену. — А Марк — ну, хорош гусь! Нет, чтобы предупредить! Друг, называется…

Я предлагала. Он говорит, что не хочет причинять тебе боль. Что у тебя с ней всё всерьёз, и ты не поверишь, только разозлишься или вообще с ним рассоришься…

…нет, ну точно детский сад! «У тебя с ней всерьёз…» «рассоришься…» хотя — а я чего хотел? Молодость склонна к простым объяснениям и столь же простым решениям. Это я, старый циник, боюсь поверить естественным человеческим побуждениям, во всём ищу скрытый смысл…

Она встала, одёрнула куртку.

— Пойду-ка я спать, засиделись мы…

Она вдруг оказалась почти вплотную — аромат девичьего тела окутал меня, как влажная, горячая пелена. Узкая ладошка легла мне на голову, взъерошила волосы.

— Лёш… ты не переживай так, ладно? Всё будет хорошо… потом.

И упорхнула, прежде чем я успел открыть рот.

Татьяна хранила свои рабочие инструменты в большом плоском кожаном несессере — помнится, она купила его в Харькове, на барахолке, во время первого нашего визита в аэроклуб. По мне, к ивовым прутикам, которые руки старой цыганки старательно обмотали разноцветными шерстяными нитками, куда боле стильно смотрелись бы в ящичке из полированного ореха, лежащими в углублениях, выдавленных в зелёном бархате. И чтоб обязательно какая-нибудь дополнительная приспособа в отдельном гнезде — скажем, точёные деревянные рукоятки или пузырёк с особой жидкостью для очистки этих самых шерстинок.

Но — чего нет, того нет. Пусть будет несессер, лишь бы бесценные «искалки» не сломались в дороге.

Мои сборы были куда скромнее. «Браунинг» за пояс, запасную обойму в боковой карман френча, финку заткнуть за крагу на правой ноге, так, чтобы извлечь её можно было двумя пальцами — и вперёд, к грядущим победам!

«Прыгун» ждал нас, как и обещал, на площади перед собором. Вчера я ничего не стал рассказывать его супруге о своих, и теперь он жаждал объяснений: «я за вас отвечаю, молодые люди, и имею право знать!..» А вот обломись, дядя — это не мы поступили в твоё распоряжение, а ровно наоборот. Ты, конечно, знаешь тут каждую собаку и вообще, давно освоился и вжился в обстановку — только не это нам сейчас нужно. Знай, крути баранку и жди указаний.

…Кстати, об указаниях…

— Оружие приготовили? — спросил я. Вместо ответа «Прыгун» протянул мне металлически звякнувший свёрток. Я развернул тряпицу и удовлетворённо поцокал языком.

Что ж, в оружии он разбирается, не отнять. Три «люгера» Р08, причём один — с удлинённым стволом, так называемая «морская» модель. Отличные пушки, точные, убойные — недаром гражданские модели «Парабеллумов» ещё до Великой Войны рекламировали, как запасное оружие охотника на крупную дичь, из которого при нужде и волка можно завалить, и даже матёрого секача…

— Вот запасные магазина, по две штуки на ствол. — он протянул мне свёрток поменьше. — Хватит?

— По двадцать семь маслят — должно хватить. — Я нарочно изображал браваду, чтобы загнать поглубже навязчивое предчувствие беды, не отпускавшее меня со вчерашнего вечера. В другой ситуации операцию следовало бы отменить, но какая-то другая извилина моей интуиции прямо-таки вопиет, что время вот-вот выйдет. Если уже не вышло…

— Должно хватить. — повторил я — Надеюсь, они нам вообще не понадобятся, вы же понимаете…

— Понимаю. — он кивнул головой. В Иерусалиме в последнее время неспокойно.

Я протёр «люгер» тряпицей и засунул за пояс рядом с браунингом. Сразу стало неудобно. оставшиеся два пистолета я передал на заднее сиденье, Марку и Татьяне. Туда де отправились и четыре дополнительных магазина.

Для дележа арсенала мы остановились, отъехав от Эль-Керема примерно на полмили. Часы на моём запястье показывали половину седьмого утра — группа отправилась «на дело» даже не позавтракав, ограничились парой чашечек кофе. На этом настояла Татьяна, сославшись на то, что их с Марком паранормальные способности проявляются ярче на фоне лёгкого голода. Я, понятное дело, не возражал, и даже отказался из солидарности от своего законного бутерброда с колбасой.

А всё же — с чего это меня так нещадно колбасит? Вон, даже ладони вспотели от волнения, хотя мы ещё даже не въехали в город! Точно, надо приводить нервы в порядок. Вот закончим с этим гнилым делом, и непременно займусь: выпрошу у Барченко путёвку на Минеральные Воды — благо, из Харькова туда два раза в неделю летает пассажирский «Юнкерс» «Воздухпути». Нет, лучше две путёвки — себе и Татьяне. Отдохнём на этом парадном советском курорте для совслужащих средней руки, работников культуры и передовиков производства, подлечим сероводородной вонючей водичкой нервишки, вконец разболтанные на службе мировой революции, заодно и отношения наладим…

…нет, это «ж-ж-ж» точно неспроста. Почему меня так трясёт, а?..

— Это здесь!

Татьяна ткнула прутиком в неровные плиты серого истёртого многими подошвами известняка, бог знает сколько столетий назад уложенные давно забытыми строителями.

— Здесь, под плитой. Очень ясный, отчётливый отпечаток ауры, мне даже сосредотачиваться не пришлось.

Это я и сам видел — стоило ей в сопровождении Марка войти в комнату и взяться за свои «искалки», как прутики синхронно повернулись в дальний угол. Марк, пыхтя от натуги, отодвинул массивную деревянную конторку, под которой и открылся нужный участок пола.

В дом мы попали легко. Он, как и прочее имущество покойного, перешёл за неимением наследников в собственность еврейской общины города, и «Прыгуну» не составило особого труда получить ключи. Прихожане синагоги, где служил ребе до сих пор были взбудоражены зверским убийством раввина и трёх его помощников, а потому готовы были оказать помощь любому, кто брался пролить свет на истинных заказчиков этого преступления. В то, что ребе Бен-Цион стал случайной жертвой погрома (судьба, постигшая в те страшные дни десятки его единоверцев), разумеется, никто не верил.

Несколько сложнее оказалось получить разрешение осмотреть дом одним, без сопровождения. Сошлись на том, что представитель общины, помощник нынешнего раввина проверит нас после осмотра на предмет попыток вынести что-нибудь, представляющее ценность для общины. Это была проблема — наверняка пергамент, за которым мы явились сюда, будет объявлен такой ценностью. Но тут уж ничего не поделаешь — будем решать проблемы по мере их возникновения.

Марк закопошился в углу, пытаясь подцепить край плиты, ойкнул, невнятно выругался.

— Леха, у тебя ведь был нож?

Я нащупал за крагой рукоять финки.

— На, держи, только осторожнее. Сломаешь — голову оторву и скажу, что так и было!

Я смотрел, как он возится, пытаясь загнать лезвие в щель между каменными плитами и чувствовал, что волна тревоги, вроде, отпустившая меня, когда мы въехали в Иерусалим, нарастает с новой силой. Я буркнул что-то типа «вы тут продолжайте, а я пока осмотрюсь…» и вышел в коридор. Обернулся, убедился спутники поглощены процессом вскрытия тайника, и потянул из-за пояса «Люгер». Клацнул коленчатым затвором, досылая патрон, зажал пистолет под мышкой и повторил туже операцию с «браунингом». В коммуне, на стрельбище я немного поупражнялся в стрельбе с обеих рук — по-македонски, как учит нас богомоловская «В августе сорок четвёртого». Особых успехов я тогда не достиг — хотя ростовые мишени на дистанции в десять-пятнадцать шагов поражал уверенно, что с правой, что с левой руки. Судя по тому, как истошно вопит интуиция, совсем скоро, прямо сейчас этот навык мне понадобится.

Из-за двери долетело металлическое «дзинь!», прозвучавшее похоронным звоном по моему любимому ножу. Сразу за ним раздалось невнятное ругательство,пронзительно заскрежетало камнем по камню. «Есть!» — вскрикнул Марк; я переложил оба пистолета в левую руку — незачем раньше времени беспокоить спутников, — и заглянул в дверь. Марк, всклокоченный, вспотевший, стоял посреди комнаты, держа в одной руке плоский деревянный ларец с откинутой крышкой. Большой палец второй руки он засунул в рот и обсасывал, отчего физиономия его сделалась похожей на лицо великовозрастного недоросля, страдающего синдромом Дауна. Каменная плита, прикрывавшая тайник, сдвинута в сторону, открывая глубокую прямоугольную дыру в полу. Поверх плиты лежит многострадальная финка, обломанная у самой рукояти, запятнанное кровью лезвие валяется тут же, неподалёку.

…Он ещё и порезаться ухитрился, кладоискатели хренов! Испортил хорошую вещь! Вот где я в этом грёбаном Иерусалиме сейчас приличный нож сыщу, а?..

IХ

На этот раз Яшу накрыло в лифте. Мгновенная чёрная вспышка в глазах, и вот он уже на узкой улочке еврейского квартала Иерусалима — стоит перед автомобилем с откинутым тентом, водитель навалился на руль и страшно хрипит. Рука — его, Яшина рука! — хватает беднягу за плечо, тянет, тело откидывается на спинку сиденья, так, что становится видны залитая кровью рубашка под расстёгнутым пиджаком, знакомое еврейское лицо и страшный разрез от уха до уха, из которого продолжает толчками выплёскиваться кровь. Да это же «Прыгун», его собственный агент, сидит, мертвее мёртвого, в своей машине. И удар знакомый так, одним движением кривого арабского кинжала-джамбии перехватили горло несчастному ребе Бен-Циону.

А вот и сами арабы — поднимаются по узкой лестнице в доме ребе, все вооружены до зубов. Так, наверное, выглядели погромщики, от которых он когда-то не успел спасти ребе Бен-Циона. Тот, в чьем сознании оказался Яша, идёт вместе с ними. Снова видна его рука — нет, не его, а чужая, рука молодого человека с гладкой, неестественно бледной кожей, на которой отчётливо выделяются редкие рыжие волоски и россыпи веснушек — рука этот сжимает большой автоматический пистолет незнакомой системы. Вот незнакомец прижимается к стене, пропуская вперёд себя о лестнице ещё одного сына пустыни, вооружённого револьвером с длинным гранёным стволом, на который прицеплен нелепого вида трёхгранный штык с массивной гардой из красной меди...

…мгновенный приступ дурноты, в котором растворилось короткое, полусекундное видение — вооружённые до зубов люди восточной внешности, одетые в арабское платье, прижимаясь к стенам, на цыпочках поднимаются по лестнице дома — этого самого дома, на втором этаже я сейчас торчу! В их руках кривые кинжалы и револьверы, на смуглых лицах горят яростью и жаждой крови глубоко запавшие глаза…

Изо всех сил пинаю дверь и навскидку, из обоих стволов стреляю в грудь тех, что поднимаются первыми. Промахнуться с расстояния в четыре шага немыслимо, но один всё же успевает среагировать и присесть, так что пуля достаётся тому, что идёт следом. Я продолжаю жать на спусковые крючки, не особо утруждая себя прицеливанием. Незачем — узкая лестница забита людьми в белых до пят накидках и пёстрых арабских платках, пули браунинга и «люгера» с каждым выстрелом переводят их из состояния жаждущих крови убийц в категорию «мёртв, как бревно».

Лестница завалена трупами, но пули летят в меня снизу — противник спустился на один пролёт вниз, и наугад палит из револьверов.

Бах! Бах! — грохает за спиной, и что-то обжигающее царапает мне ухо.

Марк, что ли? Опомнился и решил принять участие в веселье? Точно, он самый и есть — палит в белый свет, как в копеечку, закусив от старательности губу. Матерюсь в голос — ещё чуть-чуть, и он разнёс бы мне затылок.

Подряд два сухих щелчка — сначала на задержку встаёт откатившаяся назад затворная рама «браунинга», и сразу вслед на ней замирает в заднем положении коленчатый рычаг люгеровского затвора. «Пустой! — ору во весь голос и отпрыгиваю за дверной косяк. — Прикрой — и хорош палить, шугани этих уродов страхом, как умеешь!..»

Какое там! Если пришло время для подвигов — советский комсомолец не будет тратить его на всякие там паранормальные фокусы! Марк встал в полный рост встал в дверном проёме — пистолет он держит обеими руками, направленным вниз по лестнице — Бах! Бах! Бах!

Пуля рвёт ему рукав выше локтя одновременно с выстрелом, опустошившим магазин Хватаю недотёпу за полу куртки, изо всех сил рву на себя — Марк с придушенным воплем влипает в стену коридора, пистолет с лязгом катится ему под ноги. Но мне не до того — «люгер» в правой руке, верный «браунинг» в левой — боком, лёжа, высовываюсь в дверной проём и часто, с обеих рук отправляю в гости к гуриям ещё парочку арабов, решивших, что сопротивление гяуров сломлено и можно уже начинать резать. Снизу отвечают частые выстрелы, но на этот раз пули не свистят над головой, не выбивают каменное крошево из стен — целят явно не в меня. Я осторожно, прижимаясь к косяку, приподнимаюсь на колене — и успеваю увидеть, как последний араб падает, схлопотав между лопаток порцию свинца от кого-то, стоящего снаружи, за порогом дома.

Его едва хватило на то, чтобы выбравшись из кабины лифта, кое-как попасть ключом в замочную скважину — и без сил повалиться на табурет, стоящий в прихожей возле вешалки.

Это было что-то новое — на этот раз то, что ему привиделось, не было ни фрагментом его собственных воспоминаний, ни тем, что видел его альтер эго. Яша оказался в шкуре кого-то третьего, причём явно недружественно настроенного — труп «Прыгуна» с перерезанным горлом тому свидетельство…

Что-то меняется? Похоже на то. Вот и сил этот мимолётный флэшбэк у него отнял куда больше, чем два любых предыдущих взятых вместе. Вон, как руки трясутся, и лоб весь в холодном поту…

Яша встал, запер дверь и на трясущихся ногах поплёлся на кухню. Нашарил в настенном шкафчика початую бутылку «Столичной», сделал два больших глотка прямо из горлышка. Сразу полегчало.

…нет, товарищи дорогие, если и дальше так пойдёт — что ж это с ним будет?..

— Не стреляйте! — крикнул «Дорадо». — Не стреляйте, порко мадонна, я свой!

Секунду назад пуля, пущенная сверху, их лестничного пролёта, чувствительно обожгла ему мочку уха, и снова лезть под выстрелы он не собирался.

— Свои в овраге лошадь доедают! — непонятно сообщили сверху. — Сказано было по-русски. Уже хорошо, отметил «Дорадо», значит, он не ошибся. Да и как тут было ошибиться, если толпа вооружённых арабов лезет штурмовать дом, куда только что зашли люди, с таким трудом выслеженные им на улочках Иерусалима?

Он выкрикнул пароль — связник предупредил, что члены группы получили его для связи с представителями стамбульской резидентуры Москвы. Они, правда, сейчас не в Стамбуле, и даже не в Турции, но это всё же лучше, чем ничего.

Сверху не отозвались, и пришлось повторить пароль ещё два раза.

— Ладно, поднимайся. — разрешил невидимый собеседник. — Посмотрим, что ты за «свой». Только выброси ствол, и руки держи перед собой, так, чтобы я видел! А то, уж прости, завалю без второго слова!

Ну, наконец-то! Он, не высовываясь из-за выщербленного пулями дверного косяка, швырнул револьвер вверх по лестнице. Два раза глубоко вдохнул, выдохнул — и, выставив перед собой ладони с растопыренными пальцами, пошёл по ступенькам, стараясь не наступить в кровавые лужи и ещё бьющиеся в агонии тела.

— Так вас послали наши константинопольские… — э-э-э… покровители? — спросил я.

— Скорее московские. Когда вы сбежали от их людей в Стамбуле, они сильно забеспокоились и обратились ко мне, чтобы я вас отыскал.

По-русски мужчина говорил довольно чисто, однако акцент вместе с внешностью — смуглой кожей, курчавой шевелюрой и чёрными глазами — безошибочно выдавал в нём уроженца Пиренейского полуострова.

— Ваша задача, как я понимаю, вернуть нас назад, в Турцию? — заговорил Марк. — Уй-й, осторожно, больно же!..

— Потерпишь, не маленький... — Татьяна огляделась в поисках чего-то, чем можно разрезать марлю, обнаружила сломанный нож, прицелилась, было, оторвать кончик зубами, но передумала — сделала ещё два оборота и заткнула хвостик бинта за повязку.

— Вот так будет хорошо.

— Сильно его зацепило? — спросил я.

— Ерунда, пуля прошла вскользь. Вырвало клок кожи — как говорят медики, «минус-ткань». К завтрашнему дню и думать забудет.

Честно говоря, я ожидал от нашей спутницы, как минимум, истерики — особенно, когда она увидела залитую кровью и заваленную мёртвыми телами лестницу. Но девушка довольно равнодушно взглянула на последствия перестрелки — и только тут я вспомнил, при каких обстоятельствах она рассталась с приютившими её цыганами. Степные бандиты, вырезавшие до последнего человека табор, оставили за собой, надо думать, не меньше крови — а потом и сами легли в ковыль под шашками ЧОНовцев. Да что там бандиты — уроки выживания, накрепко выученные ею во время страшного голода в Поволжье, где погибла вся её семья, а сама она едва не попала в котёл к соседям-каннибалам, вряд ли способствовали трепетности девичьей натуры…

— Так я продолжу, с вашего позволения? — итальянский гость деликатно дождался завершения диалога. — Кстати, можете называть меня Марио.

— Марио так Марио. — я не стал спорить. — Кстати, мне тоже интересно — вас послали, чтобы вернуть нас назад, под крылышко Стамбульской резидентуры? Так это ни к чему — то, что мы должны найти, находится здесь, в Палестине… вернее, находилось.

— Я должен был проследить, чтобы с вами ничего не случилось. А когда вы отыщете то, что должны были найти — помочь вам переправить его в СССР. Прямиком, никуда не заворачивая по дороге.

Что ж, намёк понят — те, кто послал Марио, решили,что у нас нарисовался свой план действий, отличный от того, что был согласован при подготовке. Что ж, они правы — ни о записки «дяди Яши», ни от пакета, переданного его связником, я не удосужился сообщить посольским кураторам. Другой вопрос, что сделано это было сугубо из соображений безопасности — где гарантия, что туда давным-давно не внедрены чужие агенты? А ставить под удар операцию, не успев её начать — нет, товарищи чекисты, на это мы не подписывались…

— У вас голова в крови. — сказала Татьяна. Давайте я перевяжу?

— Вздор, ухо царапнуло. — Марио беспечно отмахнулся. — Спасибо, но не стоит вашего внимания, синьорина.

— Ну, как знаете… — девушка пожала плечами. Давайте хоть кровь оботру, пока не запеклась…

И она, не слушая возражений, принялась орудовать клочком ваты, смоченной, за неимением медицинского спирта, в виноградной греческой водке узо, купленной на рынке в Эль Кереме как раз на подобный случай. Марио заинтересованно принюхивался — похоже, подумал я, прикидывает, не попросить ли порцию этого средства для употребления по прямому, так сказать, назначению?

— Как вы сумели нас разыскать? — осведомился Марк. — Ведь мы же ни единой живой душе…

Марио усмехнулся.

— У меня свои методы. Отследить вас до Яффо особого труда не составило, но здесь, в Палестине я на время потерял вас из виду. А дальше мне просто повезло: я подумал, что рано или поздно вы появитесь в Иерусалиме. И вот вчера я заметил вашего товарища — он кивнул в мою сторону, — едущим в открытой машине в компании миловидной сеньоры. Ну а дальше…

Я кивнул. Дальше дело техники сел мне на хвост, отследив сначала до Эль-Керема, а с утра и до еврейского квартала. А когда в доме ребе Бен-Циона началась перестрелка — вмешался, ударив убийцам в спину. Вовремя, надо признать, вмешался — я уже расстреливал последние патроны из обоих стволов, а Марк, выбитый попавшей в плечо пулей из состояния сосредоточенности, так и не смог пустить в ход свои «особые способности». Тогда мы не сразу сообразили, что пришла помощь, и неожиданному союзнику пришлось не меньше трёх раз выкликать пароль, прежде, чем я осознал, что худшее, кажется, позади.

Итальянец (он всё-таки итальянец? Надо уточнить при случае…) подошёл к окошку и выглянул — осторожно, стоя сбоку, так, чтобы незаметно было с улицы. Оконная рама, прикрытая витой медной решёткой, была распахнута настежь, и снаружи в комнату долетал гул толпы. Пока, вроде, не чрезмерной, дюжины на две голосов.

— Мадонна мия, набежали, как тараканы... — с досадой прошептал он. — Полицию звать не станут, конечно, в еврейском квартале не доверяют британской администрации. Но те и сами скоро заявятся — в этом городе новости разносятся со скоростью телеграфа.

— Тогда надо убираться отсюда, и поживее. — кивнул я. Наш новый друг прав: общение с полицией и, тем более, с английскими властями в наши планы никак не вписывается.

— Надо бы сперва осмотреть тела на лестнице. — предложил Марк. Похоже, рука его больше не беспокоила. — Там, вроде, были стоны, может, остались живые? Хорошо бы выяснить, кто их послал…

На возню с телами ушло минут десять — гомон на улице за это время усилился. Убитых мы насчитали девять, причём минимум, четверо были застрелены в спину — Марио не терял времени даром. У одного араба, того, что имел глупость полезть на штурм первым, я вынул из рук диковатого вида гибрид — револьвер «Веблей-Скотт» в прицепленным к стволу штыком. Повозившись с тугой защёлкой, отсоединил колющее приспособление от ствола, пальцем попробовал режущую кромку — безнадёжно тупая, нечего даже и пытаться привести в рабочее состояниее... Отшвырнув прочь творение безвестного британского оружейника, я вытащил из-за пояса покойника кривой йеменский кинжал в деревянных, потемневших от времени ножнах. Ну вот, совсем другое дело — чёрное, острое как бритва, лезвие чёрной стали, украшенное полустёртыми арабскими письменами — куда до неё моей безвременно почившей финке! Кинжал я пристроил спереди, за ремень, рядом с «люгером», чувствуя, что превращаюсь в этакое обвешанное оружием пугало…

Раненых оказалось трое. Двое в ответ на вопросы, задаваемые Марком, стонали, да время от времени принимались лопотать что-то по-арабски. У одного в двух местах была прострелена грудь, и он всё время мучительно кашлял кровью; второму пуля задела бедренную артерию, и как ни старалась Татьяна, кровотечение остановить не удалось. Марио, убедившись, что толку от допроса, не предвидится, перерезал обоим глотки узким блестящим ножом. На моё потрясённое: «что вы делаете, так же нельзя…» — только ухмыльнулся: «Да через пять минут и сами сдохли бы. К тому же, не знают ничего — их всех только вчера наняли для этого налёта, соблазнив богатым кушем».

Третий раненый оказался европейцем — похоже, тем самым «нанимателем», о котором рассказал почивший в бозе араб. Этому пуля попала в живот; Татьяна распорола куртку, рубашку, сделала перевязку и стала что-то сбивчиво объяснять насчёт задетых внутренних органов. Я не слушал — и без пояснений видно, что долго этот тип не протянет. Час, два от силы, а там внутреннее кровотечение и неизбежный при таких ранениях сепсис сделают своё дело. Но допросить его всё-таки надо, и делать это здесь — не самая лучшая идея. Я с надеждой повернулся к Марку.

— Ты, вроде, раньше бывал в этом доме, или я ошибаюсь?

Он кивнул.

— Бывал. Если ты о другом выходе, то лестница дальше, по коридору, по ней можно попасть на соседнюю улицу. Только с этим что делать, не тащить же его на себе? Первый же патруль прикопается!

Мы оба посмотрели на раненого. После перевязки Татьяна вылила в него остаток узо и теперь бедняга, кажется, забылся. Но Марк прав — сплошь заляпанная кровью одежда не может не вызвать подозрений даже у самого беспечного полицейского.

— У меня здесь неподалёку машина. — сообщил Марио. Он вытер клинок об одежду трупа и теперь запихивал нож в ножны, пристёгнутые к предплечью левой руки. Запихнул, одёрнул рукав куртки — не заметно ли? Заметно не было.

— Это за синагогой — большая такая, в двух переулках отсюда. Заметили, может быть?

— Синагога Тиферет Исраэль. — кивнул Марк. Да, это действительно близко.

— А я о чём? Если подождёте пять минут, её подгоню машину к заднему ходу. Посигналю три раза, выходите, грузимся, и уезжаем. Сейчас главное выбраться из города, а там уж найдём укромное местечко. Этого… — он кивнул на раненого, — допросим, рассмотрим в спокойной обстановке вашу находку. И вообще, решим, как быть дальше.

Я переглянулся с Марком, потом с Татьяной. Она пожала плечами — «мол, вызвался командовать, вот и решай теперь...»

Что ж, всё правильно. Я повернулся к Марио.

— Только чтобы не дольше пяти минут. Не хватало ещё устраивать автогонки по улицам!

…а что, скажите на милость, мне ещё оставалось?..

Х

Всё в этом мире движется по кругу. Вот и сейчас — не знай я, что мы свернули с шоссе километров на десять раньше, чем в тот раз, когда «Прыгун» вёз нас из Яффо в Иерусалим — наверняка решил бы, что мы оказались на прежнем месте. Или здесь, в Палестине такие места все, словно на одно лицо? Чахлая рощица финиковых пальм, к середине — каменный, вросший в глинистую серо-жёлтую почву круг древнего бассейна — наверное, из него поили своих верблюдов купцы, пришедшие вслед за армией султана Саладина.

Моим спутникам было сейчас не до исторических параллелей. Марк с помощью Марио выволок под руки из машины пленника — он стонал и держался за живот, из-под повязки густо сочилась кровь. Я встретился глазами с Татьяной — «плохо дело — шепнула она, — долго не протянет. Спрашивайте, что хотели, пока он может говорить…»

Я подошёл к пленнику. Он буровил меня ненавидящим взглядом голубых глаз из-под рыжих бровей — волосы на голове тоже рыжие, физиономию украшает россыпь веснушек. «да это совсем пацан, понял я, считайте, наш с Марком ровесник — лет семнадцать от силы!» Облик чисто европейский, да и одет по-европейски, ничего общего с шайкой грязных арабов, во главе которых он лез в дом ребе Бен-Циона…

— Смотрите, камрад! — Марио схватил пленника за правое запястье и завернул манжету. — Я ещё там заметил, только не до того было!..

Пленник прошипел что-то по-немецки — я отчётливо различил сакраментальное «шайзе!», попытался вырвать руку, но итальянец держал крепко. Я посмотрел — на запястье с тыльной стороны имела место татуировка в виде креста с короткими поперечинами на концах каждой «палочки». Где-то я такое уже видел… точно!

— Тевтонский крест, знак Ordo NoviTempli. — сказал я. — «Новые тамплиеры» то есть. Вот это сюрприз…

Марк — он подошёл и встал рядом с Татьяной, — удивлённо вздёрнул брови.

— Это вроде тех, в Кропоткинском музее?

— Ну, нет…. — я покачал головой. — Те попросту жалкие клоуны, подражатели, что бы ни говорил о них наш общий друг Яш… ну, ты всё понял. — А эти природные, германские. А верховодит там Ланц фон Либенфельс — помните, Барченко упоминал о нём ещё в октябре, на «спецсеминаре»?

Татьяна задумалась, потом кивнула.

— Было дело. Барченко тогда говорил, что немцы, как и Гоппиус, экспериментируют с развитием особых способностей у людей?

— Да, и используют для этот именно подростков. — поддакнул Марк. — Теперь я тоже вспомнил. Так значит, этот парень — один из питомцев доктора фон Либенфельса?

Немец — теперь было очевидно, к какой нации принадлежит наш пленник — переводил взгляд с меня на моих спутников и обратно, явно силясь понять, чём идёт речь. Но уловил лишь пару знакомых слов, в том числе и дважды произнесённое имя своего «патрона». По-моему, его это не слишком порадовало.

… вот так-то, парень, русский надо учить…

— А это что за чертовщина?

Марио, копавшийся во время нашей беседы в карманах куртки пленника — её мы сняли, чтобы не мешала перевязывать рану — продемонстрировал нам два куска медной проволоки, скрученные в странные фигуры. То есть это мне поначалу так показалось, но в следующий момент я понял, что это такое.

Искалки — очень похожие на те, что были у Татьяны в день нашего с ней знакомства возле лесного озерка. Один в один, будто согнутые по одном чертежу, только на тех, первых, не было выжженного на деревянной ручке тевтонского креста. Кстати, больше я у Татьяны этих штуковин не видел, обходилась она исключительно подарками старой цыганки, своей наставницы.

Татьяна тоже увидела «искалки».

— Это что, его?

— Угу. Вот, значит, зачем они полезли в дом ребе — тоже собирались искать тайник. Но Кристобаль Хунта, как водится, успел первым…

— Кристобаль… кто?

— Не бери в голову. Это из одной книжки… редкой, в общем, тебе вряд ли попадалась. И в библиотеке коммуны тоже нет. Ты лучше скажи: сможешь с ними управляться?

Она взяла искалки, повертела в руках и вернула мне.

— Даже пробовать не стану. Они… как бы это сказать.. сделаны специально для него. У меня они в лучшем случае, просто не заработают.

— А в худшем?

— Тебе правда так хочется это узнать?

— Обойдусь. — Я завернул трофейные «искалки» в тряпку и убрал в саквояж. А теперь, займёмся, пожалуй, этим… новым, прости господи, тамплиером? Очень мне интересно, что он сможет нам рассказать.

— Молчит, проклятый манджапаре[13]! — Марио длинно выругался по-итальянски. Из всей тирады я разобрал лишь трижды повторённое «порка путана» — «свинская шлюха» да упоминание божьей матери, тоже, почему-то, в сочетании со свиньёй. — Может, камрад, мы его… того? Без излишнего гуманизма?

За время неудавшегося допроса пленник — его, как следовало из нашедшихся в кармане документов, звали Карл Герман Пургольд, — побледнел ещё больше, усеивавшие лицо и ладони веснушки потемнели, стали коричневыми. Однако сознания он не терял, несмотря на мучительную боль, которую наверняка испытывал. Несколько раз он просил пить, но Татьяна запретила. «Рана в живот, вы его прикончите одним стаканом воды. — объяснила она. — А он, может, того и добивается!»

Я покачал головой.

— Если вы, синьор, его хоть пальцем тронете, не говоря уж о вашем ножичке — он немедленно откинет копыта. Этот, прости господи, «истинный ариец» — наша единственная ниточка к похитителям книги. И если он умрёт, мы с вами останемся в дураках.

Марк подошёл к пленнику и пристально вгляделся в него — сверху вниз. Немец заволновался — попытался отодвинуться,

— Я, пожалуй, попробую, если вы не против…

Марк сплёл пальцы, вывернул ладонями вперёд, хрустнул суставами. Немец попытался что-то сказать, но, видимо, простреленный живот отозвался на эту попытку приступом боли — он побелел ещё сильнее, и с хрипом стал заваливаться набок.

— Не дайте ему потерять сознание! — отрывисто скомандовал Марк. — Иначе вообще ничего не выйдет.

Я подхватил пленника под мышки и усадил прямо. Марк навис над ним, глядя глаза в глаза. Какие-то секунды мне казалось, что немец забыл о своей ране, об адской боли, наверняка терзающей простреленный живот, и сверлил Марка чёрными, как бездонные колодцы, зрачками. Но нет — вот в лице его что-то дрогнуло, взгляд вильнул, уходя от предложенного поединка.

— В глаза смотреть, кому сказано! — прохрипел Марк, и я вздрогнул, с трудом узнавая знакомый голос. — В глаза!..

Немец заскулил — тонко, жалобно. В уголке рта возникла и потянулась вниз блестящая ниточка слюны. Весь он сжался, усох, безуспешно пытаясь раствориться в каменной стене колодца за спиной. Потом завыл — тихонько, прерывисто, не отводя от Марка значков-колодцев, до краёв полных животным ужасом — и поднял руку, силясь хотя бы ладонью, растопыренными, дрожащими пальцами, закрыться от безжалостного визави. И вдруг осел, словно надувная кукла, из которой выпустили, по меньшей мере, половину воздуха.

— Спрашивайте. — Сказал Марк своим обычным, разве что, слегка надтреснутым голосом. — Теперь он всё скажет.

Я уважительно покосился на напарника. Чего только не узнаешь о человеке, когда вот так припрёт…

— Ну, брат, силён! Не знал, что ты так умеешь!

— Я и сам не знал… — Марк вытер лоб — тот был покрыт крупными каплями пота. — В смысле — пробовал как-то на занятиях в «особом корпусе», только тогда мало что получилось. Ну, так ведь тебя тогда рядом не было — может, усилил?

— Может быть. Тань, посмотри, как он, не окочурился?

Татьяна склонилась над немцем, осторожно ощупала живот, поправила повязку. Пленник дёрнулся от боли и прошипел что-то вроде «юдише швайне…»

— Можете начинать. — Она встала, отряхнула колени от серой каменной пыли. — Только торопитесь, долго он не протянет.

Я ткнул Марка локтем в бок.

— Слушай, ты у нас лучше всех по-немецки сечёшь…

— Ладно, я уже понял. — он обречённо вздохнул. — Говори, о чём спрашивать?

«…да, нас было трое. В Палестину добрались через ирландский Дублин, на британском пароходе. Кто именно? Старший, адепт Ордена — между прочим, тот самый, кто вывез в прошлый раз книгу — и двое фамиларов. А? Это мы — я и мой товарищ, Гейнц Ремлер, он на год меня старше, и ещё семеро. Нет, они остались, здесь только мы двое. Книга? Доктор Либенфельс, когда закончил полный перевод — а это заняло несколько месяцев, это у него-то, лучшего в мире знатока древних и мёртвых языков — очень ругался, говорил, что не хватает самого важного из ритуалов. Он думал, что старик-еврей, у которого книга хранилась, нарочно вырезал страницу с его описанием — вырезал, и спрятал в каком-нибудь тайнике. Как это — зачем? Вы ещё спрашиваете? Чтобы испоганить древний священный манускрипт, разумеется. А может, и продать хотел какому-нибудь коллекционеру. Я же говорю, еврей, чего ещё от них ждать?

Нет, их старшего в городе не было. Он уже засветился в прошлый раз, так что пришлось дожидаться результатов нашей вылазки в Яффо. Кто, Гейнц? Ему было велено ждать на улице, ну и когда он понял, что налёт не удался — действовал по инструкции. На соседней улице его дожидался араб с мотоциклом, и они должны были что есть сил, гнать в Яффо, сообщить о провале.

Почему в дом пошёл я, а не Гейнц? Понимаете, он не боевик, даже стреляет плохо — зрение испорчено. У него другая… как бы это сказать… да, другая специализация. В чём-то похожая на мою, только он отыскивает не тайники, а живых людей, причём на большом расстоянии. И пользуется для этого не биолокационными антеннами, а каким-нибудь предметом, принадлежавшим тому, кого ищут. Они так и вас нашли — по чему-то, украденному у вашего товарища, вот этого…

…нет, не знаю. Но, наверное, они уже покинули Палестину — что им тут делать? Куда? К фон Либенфельсу, разумеется, он не доверяет телеграфу и радио, даже если пользуются шифрами, признаёт только личные контакты. Конечно знаю, ведь я обучался там почти год. Да вот этому самому — обращаться с биолокационными антеннами, стрелять, изучал ариософию, величайшую науку о возникновении и развитии человечества, о пяти старших расах, об Атлантиде, Лемурии, Гиперборее… Да, конечно, книга в замке. По-моему, доктор фон Либенфельс с ней вообще не расстаётся — я только за неделю до нашего отъезда впервые увидел его без чёрного тома под мышкой. Конечно, не знаю — думаю, этого вообще никто, кроме него не знает. Да, на карте показать смогу — там ещё в паре миль от замка горное озеро, не очень широкое, зато длинное, во всё ущелье… Охрана есть, а как же: несколько десятков вооружённых бойцов и собаки — особые, натасканные на защиту лично Великого Мастера Ордена. Кто? Доктор фон Либенфельс, разумеется, мы его только там и называем.

…да, попасть в замок можно не только через ворота. Никаких подземных ходов — в боковой стене, той, что выходит на речку, впадающую в озеро, есть тоннель, через него выносят помои с кухни. Мы иногда пользовались им, чтобы бегать на озеро, купаться. Так-то это строго запрещено, фамиларов приучают к строжайшему аскетизму, даже мыться дозволено только раз в неделю. Ну вот и мы…

…нет, не попадались ни разу. Там вообще-то решётка — толстенные такие кованые прутья, покрытые ржавчиной, и огромный висячий замок, но Гейнц научился открывать его обычным гвоздём. Надо отпереть решётку, пройти немного по руслу ручья и повернуть вниз, к озеру. А когда будешь возвращаться…

… жжёт, жжёт, печёт внутренности, кишки, будто там раскалённые угли! Воды, дайте скорее воды! Как нельзя? Я же умираю, люди вы или нет, сжальтесь, имейте хотя бы каплю милосердия! Один, всего один глоток… больно, как же боль…

Копать могилу мы не стали — лопаты у Марио не нашлось, а ковырять ножами высохшую до бетонной твёрдости палестинскую землю — поищите кого-нибудь другого. Уложили труп в неглубокую канаву, предварительно завернув в кусок брезента, и привалили камнями и твёрдыми комьями глины. Его, конечно, найдут — не люди, так шакалы, которых тут немеряно.

— Теперь хотя бы ясно, почему меня два дня кряду колбасило… — я наклонился и стал отряхивать от жёлтой пыли колени. — Второй фамилар видимо, усиленно меня искал, а найдя, передал эстафету своему приятелю и нанятым арабам. Любопытно, что они ухитрились у меня спереть? И, главное — где и когда? Вроде, с незнакомыми людьми мы особо не общались, разве что на «Пелопонессе». Но успеть в таком темпе и организовать кражу, и передать добычу по адресу — это уже из области фантастики.

— А может, ещё раньше? — предположил Марк. В Стамбуле, а то и вовсе в Союзе?

— Вот и я об этом подумал. И когда отыщу этого фамилара — уж будьте уверены, я его поспрошаю. Хорошо поспрошаю, вдумчиво, с пристрастием…

— Даже и не сомневаюсь. — отреагировала на мои зловещие посулы Татьяна. — Но пока ты ещё его не отыскал, не хочешь узнать, что в шкатулке?

— В той, что вы взяли из тайника? Так ведь сказано же: пергамент, лист из книги с описанием какого-то там ритуала. Или нет?..

— То-то и оно, что нет. То есть пергамент там лежит, но кроме него ещё десяток листов бумаги, сплошь покрытых записями. Обычных таких листов, в любой писчебумажной лавочке их можно купить в любом количестве, да и чернила на глаз самые простые, фиолетовые…

— Погоди… — это была новость. — так может, ребе Бен-Цион спрятал там свои бумаги? Мало ли что у него было… не подходящего для чужих глаз?

— Записи действительно сделаны его рукой, причём совсем недавно. — согласился Марк. — Только никакие это не частные записки, а вариант перевода текста, надо думать, им и сделанный. Причём заметь — он перевёл не только содержание пергамента, но и фрагмент собственно книги.

— Значит, ребе тоже знал древние языки?

— Он вообще много чего знал. Но тут, похоже, его знаний не хватило — весь текст в пометках, зачёркиваниях и вопросительных знаках. Я понял только, что речь о ещё одном ритуале — какие-то арийские юноши должны передать свою силу истинному вождю, причём не просто так, а вместе с жертвенной кровью. И, что интересно — этих самых юных арийцев должно быть ровным счётом девять. Ничего не напоминает?

— Девять фамиларов? О как… «Девять — людям Средиземья для служенья чёрного…»

— Что-что? — Марк удивлённо выпучил глаза. — Для какого такого чёрного служения?

— Забей. Выходит, что милейший герр Либенфельс готовит этих своих фамиларов на заклание?

— Вообще-то фразу насчёт «жертвенной крови» можно понимать по-разному. — встряла в разговор Татьяна. — Скажем, разрежут ладони, соберут кровь в чашу и что-нибудь с ней сделают…

Я кивнул.

— Ага, выпьют. Вернее, выпьет, тот самый, будущий вождь. И я, кажется, знаю, кто этот упырь…

— Я думал, сам фон Либенфельс… — неуверенно сказал Марк.

— Если бы! Вообще-то, у меня два кандидата. Надо при случае уточнить у его святейшества, о котором идёт речь?

— У какого ещё святейшества? — на этот раз удивилась Татьяна.

— Да у Либенфельса же! Ты что, забыла: она сам себя назначил Гроссмейстером Ордена Новых Тамплиеров. Великим Мастером то есть. Не мелочится дядя, чего уж там…

— Ми, скузи, синьори[14], что я прерываю вашу учёную беседу. — заговорил Марио. Всё это время он стоял рядом и вслушивался в непонятные русские обороты. — Если не секрет, что вы собираетесь предпринять дальше?

— Как — что? — сказал я. — Будем добывать книгу. Правда, для этого придётся перебраться в Европу, в Германию. Ну, да где наша не пропадала…

— В Европу, говорите? — агент щёлкнул пальцами. — Полиция Иерусалима и британские власти наверняка уже переполошились. Как мы выехали из города — видели многие, десяти часов не пройдёт, как нам сядут на хвост. А может, и уже сели.

— Так что же нам делать?

Марио пожал плечами.

— Ну, из Палестины вам в любом случае надо убираться, и как можно скорее. И мне заодно с вами. Я предлагаю Ливию, Триполи — есть у меня там кое-какие полезные знакомства…

— Какие именно — не секрет? Сами понимаете, мы должны знать, чтобы принять решение.

Он тряхнул головой.

— Придётся довериться, синьоры и синьорина. Клянусь, как только оставим Яффо за кормой — всё вам расскажу, и в подробностях.

— За кормой? Постойте… вы предлагаете уходить морем?

— А как же ещё? — удивился Марио. — На машине вдоль побережья? Так приличной дороги там, считайте, нет, да и догонят англичане, как только поймут, куда мы направились. А в Яффо полно рыбачьих шхун и мелких каботажных посудин. Часа три форы у нас, пожалуй есть, деньги тоже — зафрахтуем какое-нибудь корыто понезаметнее и ищи нас, свищи! Если погода не подкачает — через трое-четверо суток будем в Триполи!

— Похоже, других вариантов у нас нет… — медленно произнёс я. — Ну что, соглашаемся?

И, не дожидаясь ответов Марка и Татьяны, пошёл к автомобилю.

Я сел на заднее сиденье, уступив Марку место рядом с водителем. Мотор затарахтел, Марио подал свою «самобеглую коляску» задним ходом, в сторону дороги. Татьяна устроилась на своём месте, справа от меня и проводила задумчивым взглядом рощицу, за которой прятался маленький каменистых холмик.

— Значит, будем искать замок?

Марк на переднем сиденье негромко засмеялся — словно закудахтал.

— Ага. В Альпах. В горах то есть. Где живут люди в белых плащах со сломанными крестами. Припоминаешь, Тань, что та ведьма из табора тебе нагадала?

Она пожала плечами.

— Разве крест у тамплиеров сломанный? Самый, что ни на есть, обыкновенный тевтонский, у настоящих рыцарей Храма были на плащах в точности такие же. Я в книжке рисунок видела, в «Айвенго», сэра Вальтера Скотта. Там как раз главный злодей — храмовник.

— Ты плохо слушала Барченко. — сказал я, обругав себя за невыносимо назидательный тон. Право же, пора с этим заканчивать… — Так вот, он, среди прочего, говорил, что фон Либенфельс трактует его как сочетание двух свастик, лево- и правообращённой. Сами свастики, кстати, у этих самых «новых тамплиеров» тоже на каждом шагу.

Машина выбралась на дорогу, развернулась, и Марио наддал — пыль из-под колёс полетела густым шлейфом, окутывая неторопливо катящую в сторону Иерусалима арбу на высоченных, больше человеческого роста, колёсах, запряжённую тощим рыжим верблюдом-дромадером. Я проводил допотопный экипаж взглядом. Его владелец, араб, кажется, не обиделся на столь бесцеремонное с собой обращение, и лишь дромадер недовольно скосил выпуклый чёрный, размером с хорошую сливу, глаз в нашу сторону — «мол, катаются тут всякие в смердящих, громыхающих ящиках, а потом верблюжья колючка пропадает…»

— Я вот подумала — та цыганка нагадала мне дальнюю дорогу по земле, по морю и по воздуху. По земле мы уже поездили, по морю походили и ещё походим. А вот как насчёт воздуха?

— А тебе так хочется полетать? — прищурился я.

— Нет, но интересно же, что она имела в виду. Цыганки — они, знаешь ли, не ошибаются. Соврать порой могут, а вот чтобы ошибиться — никогда.

Я повозился, устраиваясь так, чтобы заткнутый за пояс арсенал не слишком врезался в поясницу. Вот, к примеру, ещё одно преимущество тайного бегства — не придётся гадать, как протащить всё это огнестрельное богатство через таможню…

— Вот доберёмся до Ливии, а там видно будет. Чует моё сердце, что одними полётами дело не ограничится.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «Мы летим, ковыляя во мгле…»

I

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Часы громко звякнули и выдали звенящую музыкальную фразу — как делали это каждый полчаса, сутки напролёт. Потемневший бронзовый маятник в виде выпуклого, на манер линзы, диска, продолжил отсчитывать удары сердца из зубчатых колёсиков и эксцентриков, заключённого в корпус из полированного ореха с надписью На круглом циферблате

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Эти настенные часы оказались единственной ниточкой к прошлому, нащупанной Яшей в московской квартире Симагина. Нет, были ещё всякие мелочи — скажем, серебряные чайные ложечки в буфете или маленькая раскрашенная гравюра над письменным столом, изображавшая русских гусар в Париже, в 1814-м году. Но и гравюра, и ложечки были молчаливыми, мёртвыми, а часы жили — и нетрудно было представить себе, что эта механическая жизнь не прерывалась все сто с лишним лет, с тех самых пор, как они вышли из рук мастера на часовой фабрике "Мозеръ и Ко.", свидетельством чему была надпись на круглом, покрытым паутинкой едва заметных трещинок, циферблате.

Яша открыл картонную папку, в которой хранились бумаги из его «стамбульского» архива. Работать не хотелось категорически, несмотря на то, не далее, как третьего дня он клятвенно пообещал Перначёву в ударном темпе подготовить документы к публикации. Увидав то, что принёс Яша, редактор впал в какой-то животный восторг: он разглядывал пожелтевшие листки, хрюкал от удовольствия, чуть ли не облизывался, и всё время сыпал в Яшин адрес комплиментами. Сулил сенсацию, славу, приглашение на телевидение, хвастался найденным спонсором в лице некоего военно-исторического общества. О гонораре и тиражах, однако, умолчал — впрочем, Яша, успевший составить представление о состоянии здешней издательской индустрии, иного и не ожидал. Он давно уже понял, что никого, кроме этой горстки одержимых историческими загадками добытые им бумаги не заинтересуют. Ну, может, защитит кто-то диссертацию, отметят факт их появления в десятке сугубо специальных статей в сугубо специальных журналах или ещё более специальных Интернет-ресурсах — и это будет всё. Выгорел матерьялец, как говаривал один его старый знакомый, следователь ГПУ.

А вот флэшбэки стали случаться чуть ли не каждую ночь. Краткие озарения, во время которых его сознание совмещалось с сознанием Давыдова-Симагина, давая возможность видеть и воспринимать всё то, что видит и воспринимает он. Яша стал записывать эти разрозненные фрагменты и сам не заметил, как они стали складываться в своего рода повествование. «Последнее задание Якова Блюмкина» — как вам название? Пожалуй, Перначёв такое возьмёт…

Яша невесело усмехнулся. Псевдоисторическая фантастика, повестушка для узкого круга ценителей альтернативок и криптоистории — и это вместе его грандиозных планов? Как ни крути, итог жалкий.

Тем не менее, Яша не оставлял эти занятия, чем дальше, тем больше убеждающие его в том, что «те» и «эти» события происходят в каких-то разных, очень похожих, но не стыкующихся между собой версиях истории. Мысль дикая для его собственного времени — а вот здесь, в двадцать первом веке, наоборот, практически обыденная и вряд ли способна кого-нибудь удивить… На эту идею натолкнула его беседа всё с тем же Перначёвым, когда тот принялся расуждать о своём отказе печатать фантастику.

«Читателю надоедают все эти попаданцы, параллельные миры и прочие ухищрения наших горе-авторов. — рассуждал перначёв во время одной из их встреч. Помнится, они сидели в его кабинете, в издательстве, прихлёбывали дрянной растворимый кофе и заедали печеньками с малиновым джемом из кислотно-яркой упаковки. — Хотя, конечно, всегда останутся те, кто хочет почувствовать себя в шкуре такого вот героя перекраивающего лёгким движением руки историю. Но это уж пусть другие стараются, желающих довольно — а мы уж как нибудь…

Самое неприятное, что Яша всё сильнее стал ощущать скуку. Да, конечно, изучение мира будущего само по себе оказалось занятием захватывающим, а денег на счетах Симагина хватало, чтобы не задумываться о средствах к существованию. Только вот изношенное за пять с лишним десятков лет тело настоятельно требовало покоя — и это входило в разительный диссонанс с двадцатидевятилетним сознанием авантюриста, революционера и искателя приключений. Можно, конечно путешествовать хоть по стране, хоть по всей планете — с комфортом, останавливаясь в пятизвёздочных отелях, посещать знаменитые музеи — но к серьёзным делам, влияющих на судьбы мира его не допустит сама логика событий. Не так устроен этот мир, в нём больше нет места для таких как он, отчаянных авантюристов-одиночек.

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Мозеровская кабинетная «шайба» зашипела зубчатыми колёсиками и выдала, как и каждые полчаса, обязательный малиновый перезвон.. Яша с удивлением глянул на циферблат — ну вот, за невесёлыми размышлениями потерял счёт времени, что случалось с ним крайне редко. Он со вздохом пододвинул к себе папку и потянулся к компьютерной мышке. Раз уж имел неосторожность пообещать Перначёву закончить с документами, то, хочешь-не хочешь, а придётся довести дело до конца.

Зима в тысяча девятьсот двадцать девятом, семнадцатом от октябрьского переворота, году пришла в Москву рано, обойдясь без привычного слякотно-дождливого периода. Казалось бы, ещё вчера конец ноября непривычно радовал горожан погожими, безветренными деньками, когда небо над кремлёвскими башнями и доходными домами Тверской и Остоженки — и вот уже на календаре декабрь, и первый снежок ложится на город тонким пушистым одеялом. Мальчишки устраивают во дворах баталии, осыпая друг друга и прохожих снежками; немногие оставшиеся ещё в столице «легковые» извозчики чешут в затылках, соображая, не пора ли выводить из сараев санки. Погоды стоят сухие, и даже в кривых арбатских переулках мостовая не покрывается раскисшей кашицей из грязи и талого снега, спасение от которой одно — калоши московского «Резинотреста», которые коренные москвичи не называют иначе, как «Треугольник».

А вот двое мужчин, неторопливо прогуливающиеся по аллее Гоголевского бульвара в сторону Пречистенки, обошлись без этого почти обязательного элемента московского гардероба. Один, в фуражке с рубиновой звёздочкой и длинном, ниже колен, кожаном реглане, щеголял в хромовых, с синей искрой сапогах; видневшиеся из-под реглана петлицы были украшены четырьмя ромбами, выдавая высокопоставленнного сотрудника ОГПУ. Спутник чекиста по случаю сухой погоды надел башмаки на толстой резиновой подошве, явно не входящие в ассортимент отечественной обувной продукции. Его пальто, в материале которого опытный глаз безошибочно определил бы настоящее английское сукно, произведённое на фабриках Лидса и Шеффилда из наилучшей шерсти австралийских мериносов, тоже вряд ли было приобретено в магазине готового платья. Но несмотря на демонстративно штатский вид, любой из обитателей Лубянки легко узнал бы в нём Меира Трилиссера, опального шефа Иностранного Отдела. Его собеседник, Глеб Бокий, уже девять лет кряду возглавлял Спецотдел ОГПУ, официально занимавшийся тем, что объединял и направлял деятельность шифровальных органов различных ведомств.

— Как «Дорадо» сумел передать информацию? — спросил чекист. Негромко спросил, заботясь, очевидно, о том, чтобы вопрос его не достиг чужих ушей — несмотря на то, что кроме них в перспективе бульвара не было больше ни единого прохожего. — Ты же уверял, что он завязан напрямую на тебя, и больше ни с кем не имеет контактов?

— Так и есть. — подтвердил обладатель пальто. — Это одноразовый канал связи, только для этой операции. «Дорадо» оставил закладку в Яффо, в заранее оговоренном тайнике, после чего дал телеграмму в Константинополь. Текст самый, что ни на есть, безобидный: «Приезжаю такого-то числа, встречайте, ваш Арончик». Моему человеку оставалось сесть на пароход, идущий в Палестину, забрать из тайника записку и отправить её дипломатической почтой из Константинополя в Москву. О «Дорадо» и его задании ни он, ни те, кто обеспечивал пересылку, естественно, понятия не имели.

— Толково. — Бокий кивнул. — Отчётливо работаешь, Меир, и люди твои настоящие профессионалы. Всегда говорил, что с твоим уходом в ИНО творится сущий бардак — бегают туда-сюда с выпученными глазами, бумажки какие-то никчёмные пишут, а дело-то стоит…

Они молча прошли ещё два с половиной десятка шагов, поравнявшись с доходным домом Иерусалимского Патриаршего подворья. Фасад здания, жёлтый внизу и серовато-белый вверху, загромождали дощатые строительные леса — рабочие возводили шестой, дополнительный этаж, поверх прежних пяти.

— И что мы собираемся делать? — спросил чекист. — Время-то идёт, история непозволительно затягивается…

— Придётся ждать. Обратной связи с «Дорадо» у меня всё равно нет, так что повлиять на ход операции мы не сможем при всём желании. Одно утешает — теперь за этой троицей присматривают, и есть шанс, что глупостей они не наделают.

— А что насчёт наших подозрений? Я о бумагах Блюмкина, ты же понимаешь…

— Пока подтверждений нет. Из тайника в Иерусалиме они изъяли некий старинный пергамент и листки с переводом текста этого пергамента на немецкий, но это всё. Хотя… — Трилиссер чуть заметно замялся, и это не укрылось от внимания его собеседника. — «Дорадо» считает, что скрыться из Константинополя им всё же помогли, и не исключено, что эта работа ещё одного блюмкинского агента, о котором мы не знали.

— Или человека Троцкого. — буркнул Бокий. — Такой вариант ты не допускаешь?

— Нет. Лев Давыдович, конечно, интриган, каких мало, но в нюансах нелегальной работы разбирается слабо. Иначе не наделал бы ошибок, которые погубили стольких его сторонников в СССР.

— То ли ещё будет… — невесело усмехнулся чекист. — Ягода уже намекал мне, что Коба интересовался связями нашего Лейбы с членами коллегии ОГПУ. Ты, между прочим, тоже в списке, имей в виду…

— Куда ж я денусь! — Трилиссер шутливо развёл руками. — Только тогда начинать придётся прямиком с Менжинского и самого Ягоды, не говоря уж о Бухарчике, Зиновьеве с Каменевым и прочих уклонистах.

— Дай время, и до них доберётся. — зловеще посулил собеседник. — А сейчас, давай-ка излагай, что наша троица собирается делать дальше? Что-то же «Дорадо» сообщил интересное, раз уж ты вытащил меня для этого разговора?

На бульваре как-то вдруг стало сумрачнее — со стороны Москвы-реки потянуло стылым ветерком, полетели вдоль аллеи последние жёлтые листья, сорванные с чёрных, почти уже голых, ветвей лип. Трилиссер торопливо поднял воротник пальто и пониже надвинул на глаза кепку — отчего облик его, только что щегольски-заграничный, приобрёл вдруг черты, характерные для иных обитателей Марьиной Рощи.

— Интересное, говоришь? Это смотря кому интересно. Твой Барченко, насколько я понимаю, за эти новости мать родную не пожалеет, и сам отдаст свою правую руку. Выяснили они, куда делась та книга, видишь ли… Правда, следок тянется из Палестины, далеко, в Германию. В Баварские Альпы, если быть точным. Есть там некий замок возле озера...

— Там все замки возле озера. — отозвался чекист. — Ладно, Бавария, так Бавария, спасибо, хоть не Аргентина. Что до Барченко, то тут ты прав: последние две недели он места себе не Перестал есть, почти не спит. впал в полуистерическое состояние, говорит сам с собой, а когда заговаривает с другими — получаются не нормальные слова, а какие-то зловещие пророчества. Вчера у меня в кабинете устроил сцену, требовал немедленно отправить всех наличных агентов в Палестину, книгу это треклятую разыскивать. Так что известие насчёт успеха нашей троицы подоспело вовремя — ещё немного, и мне пришлось бы сдавать его под опеку профессору Ганнушкину.

— В компанию к Яше Блюмкину, что ли? А что, это мысль! Надеюсь, они там не дадут друг другу скучать…

— Может, и не дадут. Я вот о чём хотел спросить: не пора ли готовить эвакуацию из Германии? Как я понимаю, на отходе за ним вполне может увязаться кто-нибудь…. нежелательный.

— Вроде громил из охранных отрядов НСДАП? — Трилиссер понимающе кивнул. — До меня доходили слухи, что доктор Либенфельс снова ищет встречи с её верхушкой.

— Полагаешь, это как-то связано с книгой?

— Представь, полагаю. «Дорадо» сообщает, что в переводе фрагмента книги упоминается некий ритуал, призванный наделить сверхчеловеческой силой вождя арийской нации. Что это означает — это пусть твой Барченко разбирается, а как по мне, в Германии есть только один человек, способный претендовать на такой, с позволения сказать, титул.

— Ты говоришь об Адольфе Гитлере? — Бокий удивлённо поднял брови. — Но он же Либенфельса на дух не переносит!

— Знаю, и чувство это у них взаимное. Но, что если дело повод настолько серьёзен, что эти двое способны забыть о былой неприязни?

Чекист состроил скептическую гримасу.

— Если честно, Меир, слабо себе это представляю. Конечно, иностранная разведка это твоя епархия, но из того, что я слышал об этом господине, выходит что гибкость — не его сильная черта.

— Вот и выясним, что у них там за повод.

— Хорошо бы на этот раз не опоздать. — Бокий с досадой покачал головой.. — И ещё вопрос: как они собираются попасть в Германию, «Дорадо» не сообщил?

— Нет, к сожалению. Как я понял, план у него есть, но он пока не уверен в его осуществимости.

— Когда будет уверен — даст знать?

— Вряд ли. Повторить трюк с закладками не получится, да и сами события сейчас будут развиваться достаточно быстро. Полагаю, за неделю наша троица управится, так что их эвакуацию действительно пора готовить, причём сразу в нескольких вариантах. А сейчас, — он поднял глаза к быстро наливающимся свинцом тучам, — давай-ка расходиться. Вот-вот пойдёт снег, не хотелось бы намокнуть.

II

Декабрь на Средиземном море — время затяжных штормов. Властвует здесь холодный мистраль, главный из ветров, берущий разбег от берегов Прованса, и над Пиренейским полуостровом приобретает итальянский акцент, превращаясь в «маэстрале». Зимой маэстрале несёт с собой массы холодного арктического воздуха из Северной Атлантики, порой принося снег туда, где его не ждут — на Сицилию и Тирренское побережье. А сколько мачт он переломал за долгие века этоветер, прозванный «мастером мореплавания», сколько парусов изорвал в клочья — не счесть…

В двухсотмильной узости между островом Крит и побережьем Киренаики волне, поднятой маэстрале, разгуляться особо негде — но много ли нужно берегам Киренаики снег сорокатонной каботажной скорлупке, сошедшей со стапеля три десятка лет назад? Семь баллов, волны под десять футов, клочья пены, сорванные с гребней, ударяют в стёкла тесной, похожей на сарай, рубки на корме. Изношенная паровая машина не выгребает против ветра, и приходится идти в лавировку, словно под парусами. Небо низкое, свинцовое, от горизонта одна за другим идут белые полосы шквалов, и не приведи Создатель, не успеть развернуться к ним форштевнем — судно ляжет бортом на воду, а встанет оно на ровный киль, или нет — это уж как повезёт…

Шкипер-итальянец, с которым Марио договаривался насчёт фрахта заломил за рейс несусветную цену, ссылаясь на скверную погоду — и, каквыяснилось, нисколько не кривил душой. Из пяти-пяти с половиной суток, отведённых на девятисотмильный переход от Яфффо до порта Бенгази уже миновало не меньше четырёх, а ведь «Дольчинелла» (так именовалась его шхуна) едва миновала траверз залива Саллум, что на самой границе Египта и Ливии. Непрекращающийся встречный шторм до донышка выскреб угольные ямы, масло в подшипниках гребного вала грелось и горело — так что шкипер, оценив ситуацию, категорически заявил, что требуется заход в ливийский порт Тобрук для бункеровки, ремонта и пополнения запасов свежей воды.

Меня это не обрадовало — в отличие от Марка и Татьяны, которые, хоть и лицемерно сетовали на задержку, но явно испытали при этом известии облегчение. Последние трое суток оба пролежали в тесной каюте пластом, не имея сил даже добраться до лееров, вдохнуть глоток свежего, не пропитанного рвотными миазмами, воздуха и опорожнить за борт истерзанные непрерывной качкой желудки.

А уж когда мои спутники узнали о нашем с Марио решении расстаться с опостылевшей посудиной и продолжить путь из Тобрука посуху, то даже не пытались скрывать восторга.

Перед тем, как сойти на берег, мы трое сменили документы. В бумагах, оставленных для нас «дядей Яшей» в Константинополе нашлись бланки нансеновских паспортов французского образца с налепленными на них полагающимися пятифранковыми марками. Королевство Италия, как постоянный член Лиги наций, признавала этот документ — а потому проблем на местной таможне мы не ожидали. Оставался сущий пустяк: переклеить фотографии из старых «аусвайсов» и вписать новые имена, фамилии и прочие «персональные данные». Всё это было проделано под чутким руководством Марио, среди многочисленных талантов которого нашлись и навыки изготовления фальшивых документов.

В Тобруке мы задержались меньше, чем на сутки. В памяти остались кварталы глинобитных домишек, пыльные — даже в декабре, невыносимо пыльные! — улицы, зубчатые стены старой арабской крепости, кучки берберов, явившихся из пустыни со своими верблюдами, и шарахающихся при встрече с автомобилем. А ещё итальянцы; берсальеры в шапочках с петушиными перьями, колониальные стрелки-арабы в пузырчатых белых шароварах, безрукавках поверх белых рубах и кожаных сандалиях с обмотками, артиллеристы с кургузыми горными пушечками, в которые запряжены четвёрки мулов, щегольски одетые офицеры в пробковых, на британский манер, тропическими шлемами и стеками под мышками. Изредка над головой проносились сердито жужжащие бипланы — разведчики и лёгкие бомбардировщики «Ансальдо» — и Марио провожал их заинтересованными взглядами.

Бурная деятельность, развитая Марио, как только мы оказались на берегу, принесла свои плоды — уже к следующему утру мы стали владельцами грузовика «Фиат-18». Как и у кого наш спутник раздобыл эту разболтанное, но явно армейское транспортное средство, так и осталось загадкой; Марио лишь загадочно ухмылялся да отделывался общими фразами. Подозреваю, что грузовик был банально угнан со стоянки возле одной из ремонтных мастерских, которых здесь было немало. Через этот хорошо оборудованный глубоководный порт шло снабжение изрядной части группировки итальянских войск в Ливии, так что бардак в Тобруке царил феерический, при желании, можно было спереть не только старый, потрёпанный грузовичок, но и броневик.

Прибрежное шоссе, связавшее в середине тридцатых годов ливийский Триполи с Бардией на границе с Египтом, ещё не начинали строить, добираться до Бенгази пришлось по каменистой пустыне, тянущейся вдоль сего побережья. Дороги здесь сводились к караванным тропам, кое-где накатанным армейскими грузовиками; скорость движения редко превышала тридцать километров в час. В Тобруке Марио раздобыл бочку бензина и полдюжины двадцатилитровых жестянок масла. Имелся запас воды — полторы сотни литров в бочке из оцинкованного железа — и продовольствия, вполне достаточные для того, чтобы добраться до Бенгази. Именно оттуда Марио собирался начать поиски своего «старого знакомца», ради которого мы, собственно, и явились в Ливию.

«Мы с Джино знакомы уже тринадцать лет, ещё с войны. — рассказывал он. — Дело было осенью семнадцатого года, когда мы сняли его с разбитого гидроплана, болтавшегося в море в полутора десятков кабельтовых от австрийского броненосца. Промедли мы тогда ещё хоть пять минут — и конец, австрияки уже пристрелялись к лакомой цели, и снаряды ложились в опасной близи от аппарата. Помню, когда я втащил Джино за шиворот в нашу «девятку», он ругался так, что позавидовал бы любой грузчик из порта Неаполя. А вот штурману не повезло — осколок угодил ему между лопаток, и мы поняли, что он окочурился, только когда взяли его в катер. Крепко нам тогда врезали австрияки, все морды в кровавых соплях! Ну да ни чего, в Триесте мы с ними сполна рассчитались…»

Я сижу рядом с Марио в открытой кабине, Марк с Татьянойустроились на груде брезентов в кузове и безуспешно пытались заснуть. Машину безжалостно подбрасывает на каждой кочке, жестянки с маслом, скверно закреплённые на своих местах, громыхали, сталкиваясь, и приходилось быть начеку, чтобы они, сорвавшись с места, не прищемили пассажирам ноги или руки. «Фиат» неторопливо катит на запал, волоча за собой густой шлейф пыли и песка, я слушаю флотские байки Марио, скашиваю время от времени глаза в итальянскую штабную карту прибрежного района Киренаики, да выискиваю — по большей части безуспешно, — ориентиры в окружающем унылом пейзаже.

Песок, солончаки и каменистые россыпи, море между холмами — и вездесущая пыль. До Бенгази осталось триста пять километров... триста четыре… триста три…

Пуля пробила брезентовый тент и мерзко вжикнула над самым ухом. Марио, втянув голову в плечи, крутил баранку, объезжая разбросанные то тут, то там по твёрдой глинистой почве булыжники. Стоит врезаться в такой колесом на полном ходу — и всё, прощай подвеска! Всадникам же, вернее их лошадям, каменистые россыпи не помеха — они раскинулись широким ловчим полумесяцем и неслись карьером, охватывая грузовик с флангов.

Бац!

Бац!

Бац! — хлопало за спиной. Марк и Татьяна, скорчившись за дощатыми бортами, с упоением высаживали по преследователям пулю за пулей из своих пистолетов. Без толку, конечно — попасть на ходу, из виляющей из стороны в сторону, подпрыгивающей машины можно, разве что, по большому везению. Тем не менее, я встал на подножку кабины, вцепился левой рукой в дугу тента. Правой же вскинул «люгер», выцеливая нагоняющего грузовик с левой стороны всадника.

Бац!

Бац!

Мимо, конечно. Бербер неслышно заорал, разевая заросшую бородой щербатую пасть, и с одной руки, навскидку, выпалил по грузовику из винтовки. И, в отличие от меня попал — пуля с глухим треском пробила доски кузова в опасной близости от моей головы

— Порко мадонна, брось ты свою пукалку! — заорал Марио и так крутанул руль, что я едва не вылетел из машины на землю. Он извернулся, не отпуская баранки, пошарил рукой за водительским сиденьем, и извлёк оттуда короткий карабин и связку узких длинных подсумков.

— Вот, держи, эта получше будет. Разберёшься?

— Как нибудь!

Я шлёпнулся обратно на сиденье и сгрёб карабин. Нет, не карабин — итальянский пистолет-пулемёт «Беретта» модель 1918 с откидным штыком и верхним расположением магазина. А вот и сами магазины — слегка изогнутые рожки рассованы по подсумкам, в каждом масляно поблёскивают короткие толстенькие «маслята» На глаз калибр девять миллиметров, но не привычные, «парабеллумовские», а немного другие — с пулей, срезанной на кончике. Сколько их в каждом рожке — двадцать пять, тридцать? Плевать, потом подсчитаем…

Ударом ладони я вогнал рожок в горловину приёмника, передёрнул торчащую вправо рукоять затвора. Перехватил пистолет-пулемёт за цевьё, повернулся на сиденье, уперев ногу в подножку (если сейчас Марио дёрнет рулём — точно, вылечу, как пробка!) и повёл стволом на корпус впереди летящего бешеным карьером бербера.

Р-рах! Р-рах! Р-рах!

Детище итальянских оружейников забилось в руках, как живое, горячие гильзы посыпались из окошка гильзоотбойника снизу, чувствительно обжигая голые колени — готовясь в поездке, мы, все трое, не преминули обзавестись короткими штанами итальянского военного образца. Гордый сын пустыни, напоровшись на мою очередь, споткнулся на полном скаку, перелетел через гриву своего коня, роняя винтовку — и с разгону грохнулся в пыль. Остальные преследователи заорали, заулюлюкали, завыли, осыпая «Фиат» пулями.

Вот это другое дело, теперь повоюем всерьёз! Я встал коленями на сиденье, ухватился за борт и перелез в кузов грузовика, угодив по дороге подошвой ботинка Марио в ухо — на что он отреагировал привычной уже «порко путано миа!» Бесцеремонно отодвинул Татьяну от заднего борта (она пыталась протестовать, но встретившись со мной глазами, мигом умолкла), я пристроил поудобнее «Беретту» для стрельбы с упора, задержал дыхание и открыл огонь по преследователям, как учили на стрельбище суровые инструктора-ГПУшники — экономными, в три-четыре патрона, очередями.

…Как там пели наши злейшие друзья-британцы ещё при Омдурмане?

«Whatever happens, we have got

The Maxim Gun, and they have not!..»[15]

Я перевернул труп. Три пули угодили разбойнику в грудь, оставив на белоснежной накидке большие расплывающиеся багровые пятна с тёмными дырочками. Конь его стоял рядом, шагах в семи. Увидав, как обходятся с телом любимого хозяина, он перебрал передними ногами, заложил уши и злобно, визгливо заржал. Я на всякий случай посторонился — так, чтобы тело оказалось между мной и конём. А то кто их знает, этих берберских скотов — ещё бросятся, зубы-то вон какие…

Я успел расстрелять четыре полных рожка и выбил из сёдел четверых, прежде чем уцелевшие преследователи развернули коней и пустились в отступ. Марио затормозил, и задним ходом подвёл «Фиат» к последнему из убитых. Сейчас он присел возле трупа на корточки и, неразборчиво ругаясь по-итальянски, пытался отцепить от пояса трупа кривую саблю в богатых, выложенных золотом и перламутром ножнах.

— Дорогая вещь… пробормотал он, справившись, наконец, с узорчатой позолоченной пряжкой. — Продадим саблю в Бенгази. Итальянские офицеры обожают подобные сувениры и хорошо за них платят, а мы в последнее время сильно поиздержались…

— Похоже, вожак этой банды. — сказал я. Убитый, и правда, не был похож на рядового головореза: густая снежно-белая борода с усами, густые, тоже белые, брови, обветренное, морщинистое лицо цвета потемневшего красного дерева — ни дать, ни взять, образ ветхозаветного патриарха, а не предводителя разбойничьей шайки.

— Какие же это бандиты? — возмутилась Татьяна, расслышавшая мои слова. — Это совсем даже наоборот, ливийские повстанцы из революционной организации "Санусия"! Они, чтоб ты знал, сражаются, против банд колонизаторов, грабящих и угнетающих их страну!

— Так и есть. — подтвердил Марио. — Это федаины шейха Ома́ра аль-Мухта́ра. Только, синьорина, «Сануссия» не революционная организация или, спаси нас Мадонна от такого, политическая партия, а суфийский религиозный орден. И его члены никакие не борцы с империализмом, а самые банальные мусульмане-фанатики. Сейчас такие, как они, по всей Киренаике режут итальянских колонистов и вояк дуче — а заодно и всех прочих европейцев, кому не повезёт попасть им в руки. Этим ребятам, чтоб вы знали, наплевать, кого вы читаете, Маркса или Муссолини — раз белый, то ножом по горлу, и весь разговор!

Татьяна упрямо тряхнула головой.

— Это всё потому, что империалисты и местные феодалы-угнетатели веками держали их в невежестве, потчуя лживыми сказками и религиозным дурманом! На самом-то деле, мы на одной стороне баррикад, сражаемся против империалистов! И очень грустно, что нам пришлось в них стрелять…

— Так ведь ты же в них и стреляла! — не удержался я. — Или скажешь, что нарочно мазала? И вообще, откуда ты всего этого нахваталась? В смысле — про ливийских повстанцев и эту, как её… синусоиду?

— «Сануссию». Газеты надо читать. — Татьяна высокомерно вздёрнула подбородок, сделавшись на миг ужасно похожей на учительницу-«химичку» из школы в коммуне. — Ещё летом в «Правде» была большая статья о народно-освободительной войне ливийского народа против итальянских фашистов. Я, если хочешь знать, по ней даже политинформацию у нас в отряде делала! А вам, товарищ… — она повернулась к Марио и смерила его гневным взглядом, отчего тот как-то сразу усох, — стыдно показывать своё неверие в революционный порыв угнетённых масс! А ещё, называется, сотрудник органов…

…Ну что тут скажешь? Одно слово — комсомолка…

Кроме сабли, на теле вожака нашлось и другое оружие — через плечо был перекинут ремень итальянского кавалерийского карабина с ложем, расщепленным пулей, на боку висел «Маузер» в деревянной кобуре-прикладе. Я снял его, извлёк из коробки — и сразу понял, что ошибся: на самом деле, никакой это не «Маузер», а его испанский клон, «Астра» модель 902» — с неотъёмным магазином на 20 патронов и переводчиком режимов ведения огня. Из-за длинного магазина, торчащего вниз перед спусковым крючком, оружие получилось несколько неуклюжим — я прикинул, что стрелять из него с одной руки, пожалуй, будет не слишком удобно. А вот если пристегнуть кобуру и вести огонь очередями, как из пистолета–пулемёта, взяв левой рукой за удлиненный магазин — тогда дело совсем другое, будет, пожалуй, не хуже, чем давешняя «беретта». А то и лучше, учитывая мощный патрон калибра 7,63.

Я перекинул кобуру с «Астрой» через плечо и, повозившись, снял с шеи бербера кожаную перевязь-бандольер с полудюжиной кармашков под «маузеровские» обоймы на десять патронов каждая. Ну вот, ещё один достойный экспонат в мою растущую коллекцию огнестрела…

III

— Эй, ragazzo[16], граппы!

Официант — маленький, чернявый уроженец Сицилии, подскочил на зов. Ловко обмахнул салфеткой стол и выставил стопку — меленькую, толстого зеленоватого стекла, формой похожую на снарядную гильзу.Джино презрительно покосился на сосуд.

— Нормальных тульпанов[17] в этой дыре, конечно, нет?

Сицилиец развёл руками и скорчил виноватую физиономию — — Откуда сеньор капитано? Мы с вами не в Неаполе и даже не в Палермо…

— Верно, мадонна мия… — пилот покачал головой. — Первое, о чём забываешь в этой ливийской дыре — это о хороших манерах.

— Вы правы, сеньор капитано, как вы правы! — услужливо поддакнул официант — В этой кантине даже офицеры хлещут граппу стаканами, а не дегустируют маленькими глоточками, как это заведено у благородных сеньоров! Воистину, с тех пор, как к власти пришли эти Camicie nere, мир катится в тартарары!

Джино кивнул. Camicie nere, «чернорубашечниками» или «сквадристами» называли отъявленных сторонников Муссолини, из которых состояли вооружённые отряды Национальной фашистской партии. Мало кто осмеливался открыто выказывать недовольство этими громилами — однако здесь, в Ливии, на задворках мира, людей трудно чем-либо испугать. Тем не менее, чернявому официантувсё же стоит быть поосмотрительнее — мало ли до чьих ушей долетит его беззаботный трёп?

— Ну, ладно… — капитан помотал головой, отгоняя неприятные мысли. -Давай, лей — или мне так тут и подыхать без капли спиртного?

Официант осуждающе посмотрел на посетителя — а ещё пилот, казался таким культурным! — и забулькал бутылкой, наполняя стопку.

Поводов для того, чтобы напиться, у капитана «Реджиа Аэронаутика»[18], Джино Риенцо имелось в избытке. Ветеран Великой войны, награждённый золотой и серебряной медалями «За воинскую доблесть», многочисленных схваток в воздухе в австрийскими гидропланами и сам налетавший над Адриатикой не один десяток тысяч миль, уже третий день, как пребывал в глубокой депрессии — что вообще-то уроженцам Италии не свойственно. Служба в Ливии надоела ему хуже горькой редьки, отношения с начальством, готовым вылизывать задницы любому чернорубашечнику, присланному на роль политического надзирателя, упорно не складывались — отчего он до сих пор ходил в капитанах, тогда как иные его однокашники давно вышли в полковники. К тому же, сбрасывать газовые бомбы на пустынные оазисы да утюжить с воздуха пулемётами шатры очередного племени, наказывая за поддержку повстанцев шейха Омара — занятие, не прибавляющее самоуважения, таким не похвастаешься в приличном обществе…

Джино давно бы уже дезертировал, плюнув и на звание, и выслугу лет — благо, двоюродный брат, живущий в Америке, давно зовёт к себе. Но не хочется начинать на новом месте с пустыми карманами — всю жизнь он рассчитывал только на себя и не собирался изменять привычкам. Тем более, что ведь есть, что унести с собой в клюве — спасибо войне, дала шанс, и он его не упустил. Но сделать это в одиночку никак не получится, нужен помощник, на которого можно положиться. А где его взять, если в «Реджиа Аэронаутика», как и повсюду в итальянской армии, процветают доносительство и слежка всех за всеми? Нет, тут нельзя пороть горячку — лучше выждать, подобрать подходящего человека, и лучше не одного. И вот тогда, тогда…

Джино, размечтавшись, опрокинул стопку с граппой, невольно подражая тем «бескультурным» посетителям кантины, о которых с таким осуждением отзывался чернявый официант. А что? Полётов на завтра не назначено, его самолёт стоит с разобранным двигателем — и простоит не меньше суток. Так что, можно с чистой совестью напиваться — а если кому-то это не понравится, то хорошая потасовка вполне поможет сбросить нервноенапряжение. Мадонна видит, что в этом капитан Риенцо нуждается сейчас, как ни в чём другом.

— Джино, дружище, ты ли это?

Риенцо поднял голову — и поперхнулся от неожиданности граппой. В дверях заведения стоял ни кто иной, как Джотто Мелацци, старый приятель, с которым они были знакомы ещё со времён Великой Войны — и которому он, капитан Риенцо был кое-чем с тех пор обязан. Сущим пустяком — своей жизнью, точку в которой вполне мог поставить тогда метко выпущенный снаряд, благо, целить со стоящего на якоре броненосца по неподвижному гидроплану, изображающему из себя подбитую утку, было одно удовольствие. С тех пор, с октября семнадцатого, они не раз встречались, каждый раз закатывая по этому случаю шумные дружеские пирушки. В последний раз такая, помнится, состоялась пару лет назад, в припортовом кабачке Пирея, куда Джино попал по делам службы — как раз тогда греческое правительство вело переговоры с итальянцами о покупке новых летающих лодок, и капитану Риенцо поручено было совершить демонстрационный перелёт из порта Таранто в греческую столицу. Там он и встретил Джотто, сбежавшего из Италии из-за каких-то политических неурядиц, и обосновавшегося на противоположном берегу Ионического моря.

— Джотто, старый вastardo, тебя ли я вижу? Откуда ты здесь взялся, фильо дu путана?[19]

— Можно подумать, ты ублюдок молодой! Поправь, если я ошибаюсь — когда мы напились в той греческой дыре, ты был старше меня на верных два года?

— Так и есть, дружище, так и есть… — Риенцо махнул рукой, подзывая официанта. — Граппы моему другу, и неси сразу бутылку, чтобы нам не надрывать глотки каждый раз. И рыбы, рыбы жареной подай — у них тут отлично готовят золотую макрель, пальчики оближешь…

— Ну, ты же у нас известный чревоугодник. — Джотто отодвинул стул и уселся напротив приятеля. — И как ты до сих пор в свой аэроплан помещаешься?

Он едва сдержал усмешку: золотая макрель, иначе называемая «дорадо» была его до известной степени тёзкой. О чём, конечно, бравый пилот знать никак не мог.

Чернявый сицилиец вернулся меньше, чем через минуту, водрузив на стол непочатую бутылку граппы и большое деревянное блюдо с рыбой. Риенцо нисколько не преувеличил — запах от поджаренных с золотистой корочкой рыбин, переложенных дольками жареного картофеля, ломтиками лимона и листьями салата исходил одуряющий.

— Ну, за встречу!

Граппа, да под жареную с тимьяном и базиликом рыбку, которая по заверениям чернявого сицилийца, ещё сегодня плескалась в море, пошла на «ура». Они приканчивали уже вторую бутылку, когда Риенцо пришла в голову мысль — а ведь Джотто, пожалуй, и есть ответ на его горячие молитвы, адресованные Мадонне, чтобы та послала ему в помощь надёжного товарища. В самом деле — Джотто, насколько ему известно, уже несколько лет, как разыскивает итальянская тайная полиция, и в случае поимки ему грозит скорый неправый суд и, скорее всего, казнь. А значит — можно надеяться, что не предаст…

Но, будучи человеком, рассудительным и осторожным, да ещё и авиатором, Риенцо начал разговор издалека.

— Ты так и не рассказал, каким ветром тебя к нам занесло. Или ты успел за эти три…нет, два… нет, всё-таки три года помириться с дуче?

— И ним, пожалуй, помиришься… — хмыкнул собутыльник. — Нет, Джино, мне по-прежнему не стоит попадаться этим чёртовым сквардистам.А к вам я приехал по одному делу, которое может представлять интерес для нас обоих. Скажи… ты по-прежнему задумываешься о том, чтобы распрощаться со службой нашему доброму Виктору-Эммануилу?

— В Италии теперь служат не королю, а Муссолини с его поганой шайкой. — невесело усмехнулся Риенцо. — Так что — да, я не против скинуть мундир и перебраться на другую сторону Атлантики. Только сперва надо провернуть одно дельце, а для этого нужен надёжный товарищ. Я, как тебя увидел, сразу понял, что это судьба. Соглашайся, дружище — дельце, скажу тебе, выгодное, в накладе не останешься!

— Выгодное, говоришь… — Джотто оглянулся и понизил голос. — Что ж, врать не буду, я рассчитывал, что тебе понадобится моя помощь. Только здесь это обсуждать, пожалуй, не стоит. Как насчёт того, чтобы прихватить ещё бутылку, пару порций этой чудесной макрели, и поискать укромное местечко — желательно, на свежем воздухе? Меньше лишних ушей, знаешь ли…

Капитан Риенцо толкнул ручку управления от себя. Нос «Ансальдо» опустился, машина плавно заскользила к земле. Впереди, рукой подать, мельтешили вокруг оазиса фигурки в белых накидках, конные и пешие. Время от времени они останавливались, вскидывали к плечам тростинки ружей.

…эти дикари ещё и смеют огрызаться!..

Палец надавил на рубчатый рычажок спуска, пара пулемётов, установленные поверх капота, разом загрохотали, заглушая тарахтенье двухсоттридцатисильного двигателя. Согласно плану, с которым командир эскадрильи ознакомил пилотов за час перед вылетом, половине машин следовало выступить в роли загонщиков — пулемётными очередями загнать мятежников под защиту пальм и глинобитных построек оазиса. После чего вступала в действие вторая часть плана, гораздо более пугающая. И к ней следовало хорошенько подготовиться…

Риенцо отпустил гашетку — пулемёты умолкли. Он толкнул рукоять газа вперёд, добавляя оборотов двигателя, и качнул ручку управления, слегка подбирая её на себя. положил машину в вираж с набором высоты. «Ансальдо» послушно лёг в вираж с набором высоты, за спиной загрохотало — это стрелок на отходе добавил бедуинам веселья из своей турельной «Бреды». И верно, не везти же назад нерастраченный боекомплект!

Капитан левой рукой зашарил в брезентовой сумке, привешенной к борту. Вытащил маску противогаза с рифлёным шлангом, идущим от к оставшемуся в сумке жестяному бочонку фильтра.Ужасно не хотелось натягивать эту пакость на себя — прикосновение вонючей резины вызывало у Джино отвращение, к тому же обзор через жабьи глаза-стёкла в латунных ободках был отвратительным. Но — ничего не поделать, лучше уж это резиновое свиное рыло, чем наглотаться того, чем сейчас польют оазис его товарищи по лётному ремеслу. А риск попасть в ядовитое облако имеется — согласно тому же плану, после газовой атаки следовало хорошенько проутюжить оазис из пулемётов и забросать осколочными бомбами — по четыре таких подарочка весом в полсотни килограммов каждый висели под плоскостями. И верно, не везти же назад нерастраченный боекомплект!

Джино выровнял самолёт и оглянулся — сидящий в задней кабине стрелок послушно повторил его действия, изготовивший натянуть резиновую гадость на голову. Ну, вроде, всё в порядке.

Эскадрилья тем временем перестроилась. Пятёрка машин, под плоскостями которых вместо бомб висели вытянутые сигары выливных приборов, выстроились фронтом и на бреющем, на предельно малой высоте понеслись к оазису. Рискованно, конечно, снизу непрерывно палят из винтовок — но если подняться повыше, газовое облако рассеет ветром, и оно достигнет земли, растеряв требуемую концентрацию.

Люизит, «роса смерти», боевое отравляющее вещество, всего на несколько месяцев опоздавшее к Великой Войне, — в процессе подготовки к применению этой отравы пилотам объясняли, как он действует на организм. Поначалу жертва, оказавшаяся в отравленной атмосфере, чувствует только резкий запах, напоминающий аромат цветущей герани. Но это длится недолго, минуты три, от силы пять — дальше начинается жжение в глазах и на слизистых, кожа покрывается пузырями-нарывами, человек выхаркивает с кровью разъеденные люизитом лёгкие — и всё. Недаром, готовясь к полёту, командир эскадрильи лично проверял, все ли пилоты надели, как это было приказано, лётные кожаные комбинезоны, которые в жарком ливийском климате обычно предпочитали оставлять на земле…

За атакующей пятёркой потянулись косматые хвосты — потянулись и опустились на обречённый оазис смертоносным облаком. Оставшиеся самолёты, и в их числе «Ансальдо» самого Риенци, выстроились полукругом, ожидая своей очереди. Надо дать газу время сделать своё дело, и только тогда заходить для штурмовки. На бреющем, в бурой ядовитой пелене, да ещё и в противогазах, таклегко ошибиться на несколько метров и зацепить верхушки пальм. Да и огонь с земли будет не таким плотным -сейчас, злорадно ухмыльнулся Риенцо, этим вонючим погонщикам верблюдов станет не до стрельбы…

Пуля ударила в мотор, выбив густой сноп искр, и тут же ещё две с тупым стуком пробили борт, едва не зацепив его самого. Джино резко бросил машину вправо, уходя из-под обстрела — но поздно, поздно! Из простреленного капота фонтаном бьёт горячее масло, окатывая пилота с ног до головы — самое время порадоваться и противогазу и плотной кожаной куртке, защищающим от жгучих брызг!

Мотор кашлянул, раз, другой — и остановился. Горизонт встал на дыбы, Риенцо терзал ручку, пытаясь выровнять машину, но успел только направить его в сторону, прочь от оазиса. «Держись, Пьетро, сейчас тряханёт!– заорал он. Удар о грунт, самолёт подпрыгнул, опустился, колёса зарылись в песок, биплан встал вертикально, задрав к небу хвостовое оперение, украшенное узким белым крестом — и медленно опрокинулся на спину, задрав к небу покорёженные стойки шасси.

— Привязные ремни я кое-как расстегнул, а этот трюк, поверь, было не так-то просто проделать, вися вниз головой! Огонь уже охватил весь двигатель и подбирался к кабине, так что выбрался я, считай, в самый, что ни на есть, последний момент. Успел только потормошить за плечо Пьетро — это мой стрелок, бедняга сломал при падении шею, и помочь ему могла, разве что, Санта Лючия Сиракузская, — и отбежать от самолёта шагов на двадцать, когда полыхнул бензобак, а после этого с двухсекундным интервалом взорвались и бомбы. Прилетевший обломок ударил меня по затылку, и я вырубился…

Друзья сидели на перевёрнутой рыбачьей лодке, шагах в десяти от воды. Как Джотто и предложил, они выбрались из города, прошли с четверть вдоль берега — и устроились здесь, разложив на нагретых солнцем досках прихваченную в кантине снедь.

— Когда я пришёл в себя, самолёт уже догорал. –– Наши, видимо, решили, что мы с Пьетро погибли, сгорели вместе с машиной — а потому не стали рисковать, и улетели прочь. Я их не виню, знаешь ли — полыхало знатно, я бы и сам так подумал...

Джино прикончил очередную порцию граппы, подцепил вилкой кусок рыбы, зажевал.

— Ну вот, значит… Стащил я противогаз, снял парашют — обычно мы летаем без них, но тут почему-то взбрело в голову надеть — и принялся шарить по карманам. Итог оказался неутешительным: половина шоколадки, револьвер с шестью патронами в барабане да планшет с полётными картами и компасом. Ни фляги, ни коробки с НЗ, а до оазиса Бир бин Гунайма — это в двухстах пятидесяти километрах к юго-востоку отсюда, у нас там аэродром подскока и бензохранилище — топать по мёртвым пескам не меньше сотни километров. На пустой желудок и насухую, заметь, топать — как тебе перспективка?

— Погано. — признал Джотто. — Честно скажу: я по натуре завистлив, но тут завидовать нечему.

— Я так и подумал, а потому дождался вечера и направился в разбомбленный оазис. Период опасного поражения при атаке люизитом, как объясняли нам на инструктаже, может продолжаться до двенадцати часов, из которых прошло около восьми. Риск, конечно, но выбор у меня был, сам понимаешь, небогатый — понадеяться на противогаз и кожаный комбинезон, или же подыхать от голода и жажды в песках. Живых там по моим прикидкам остаться было не должно, ну а если не повезёт — всё равно, так и так крышка. Главное — последнюю пулю из барабана себе оставить. Слышал, небось, что эти скоты с пленными вытворяют?

— А после того, что вы им там устроили — так тем более.

— Вот-вот. Да только я оказался прав, ну, почти. Зрелище, скажу я тебе, жутковатое: повсюду трупы людей, верблюдов и лошадей, листья на пальмах, и те, почернели… Из живых на весь оазис нашлось с дюжину баб с детишками — когда начался налёт, они попрятались в домах и почти не пострадали. Ещё несколько бедуинов попали под газ, но, видать, видать, наглотались меньше других…

Его передёрнуло.

— Никогда не забуду: руки, лица в кровоточащих язвах, глаза вытекли, выжженные люизитом — обезумевшие, они бросались на меня с ножами, на звук, едва расслышав шаги. Троих мне пришлось пристрелить и, думаю, что оказал им благодеяние — потом я видел, как подыхали те, у кого не было уже сил, чтобы подняться…

Он разлил то, что оставалось в бутылке, по стаканам и единым духом прикончил свою порцию. Джотто крякнул, полез в карман и извлёк плоскую стеклянную фляжку. Риенцо открутил пробку, понюхал — во фляге оказался ром, — плеснул себе.

— Воду из колодца, что был посреди оазиса я брать, ясное дело, конечно, не стал, охота была травиться! В одном из зданий нашёлся заткнутый пробкой бурдюк и плотно зашнурованная корзина с финиками и сухими лепёшками. Это было спасением — весь мой НЗ сгорел вместе с самолётом, а без воды и провианта из пустыни я бы живым не вышел…

Он вдруг умолк и уставился куда-то вдаль, в морской горизонт.

— А дальше? — спросил Джотто, выждав пару минут.

— А дальше, дружище, и начинается самое интересное. Яувязал свою добычу в арабскую накидку, чтобы можно было нести, перекинув через плечо. И совсем, было, собрался покинуть это гиблое место, когда взгляд мой упал на люк в полу. В крышку было вделано большое, позеленевшее от времени медное кольцо, и я поддел его железякой, которую подобрал тут же, возле очага.

Джотто-«Дорадо» поставил стакан на днище лодки. Теперь он смотрел на лётчика с нескрываемым интересом.

— Не поверишь, дружище, но это была самая настоящая пещера Али-Бабы! Я поначалу глазам своим не поверил — думал, спятил от всех этих потрясений. Но нет, всё оказалось взаправду: настоящий арабский сундук, доверху наполненный сокровищами. Сокровищами, понимаешь, Джотто? Да что там Али-Баба, ему такое и не снилось…

Он сгрёб фляжку с ромом и надолго присосался к горлышку.

— И если бы только сундук! По углам погреба связки сабель и кинжалов с рукоятками и ножнами в золоте, серебре и камешках. Клинки — сплошь из чёрной йеменской стали, а она, чтоб ты знал, ценится у арабов раз в десять дороже золота. Драгоценная посуда, украшения с изумрудами и рубинами, золотые монеты — кажется, там были даже древнеримские…

— Любопытно… Джотто покачал головой. — Откуда у вождя мелкого племени такие богатства?

— А с чего ты взял, что это всё принадлежало ему? — сощурился Риенцо. — Сдаётся мне, Джотто, что он был только хранителем, а настоящий владелец — как бы не сам шейх Омар аль-Мухтар.

— Казна мятежников?

— Или заначка на чёрный день — например, если наши вояки сумеют-таки изловить шейха. Родольфо Грациани, конечно, генерал и по факту вице-губернатор Киренаики — но поверь, дружище, за треть содержимого этого сундука запросто можно купить даже самого короля Виктора-Эммануила! Унести хотя бы небольшую часть в одиночку, через пустыню, я не мог. Нашёл в окрестностях оазиса осла — несчастная скотина сумела удрать во время налёта и бродила вокруг, оглашая окрестности своим рёвом — и в несколько приёмов вывез всё, что было в том подвале.В нескольких километрах от оазиса на карте был обозначен ещё один, давно заброшенный — там-то я всё и припрятал. А верхом на осле выбрался потом из пустыни.

— Перепрятал, говоришь… — Джотто задумчиво поскрёб переносицу. — А не боишься, что твой клад уже кто-нибудь нашёл?

— Не боюсь. Мы постоянно совершаем разведывательные вылеты в том направлении, но ни одной, даже самой мелкой, шайки бедуинов, с тех пор не замечали. Говорят, что местные жители до того были напуганы газовой атакой, что объявили оазис и землю на день пути вокруг него проклятой, мёртвой. Думаю, они ещё лет сто там не появятся — Восток силён традициями. Ну а нашим там и подавно нечего делать. Так что — нет, не боюсь. Но тянуть время тоже не хотелось бы.

— И ты хочешь, чтобы я тебе помог вывезти оттуда сокровища?

— В одиночку мне не справиться. А вдвоём — можно попробовать. Если раздобыть грузовик…

— Грузовик не проблема, грузовик у меня есть. — сказал «Дорадо». — Ну, хорошо, предположим, доставили мы клад сюда, в Бенгази…

— Лучше в Триполи. Оттуда легче вывозить морем.

— Хорошо, пусть в Триполи. Как ты думаешь, как скоро к тебе явятся сквадристы? Или ещё кто-нибудь, столь же заинтересованный?

— И что ты предлагаешь? — Риенцо озадачено нахмурился. — По-другому из этой проклятой страны не выбраться.

— И это говорит мне пилот с пятнадцатилетним опытом? — «Дорадо» хмыкнул, всем своим видом демонстрируя удивление. — Напряги воображение, Джино, и подумай хорошенько! А я пока подожду — вон, рома ещё осталось пару глотков, мне как раз хватит.

IV

Бенгази в отличие от других городов Ближнего Востока и Северной Африки, которые нам довелось повидать за последний месяц, выглядел на редкость неряшливо. И дело было не в обычных для арабских поселений грязи, скученности, отсутствии элементарных удобств и полнейшем пренебрежении требованиями гигиены. Ещё перед Первой Мировой войной Бенгази считался беднейшим городом османской Империи; в нём не было мощёных дорог, о телеграфе здесь даже и не слышали, а бухта, некогда просторная и удобная, так засорилась наносами ила, что перестала принимать суда размером больше рыбачьих баркасов. Две или три эпидемии бубонной чумы, случившиеся здесь во второй половине девятнадцатого века, окончательно подкосили местную экономику и опустошили город — и оставаться бы Бенгази самой безнадёжной из дыр во всей Северной Африке, если город его вместе со всей Ливией не заняли в ходе итало-турецкой войны 1911-1912-го годов итальянцы.

Оккупанты предприняли попытку привести город в порядок, но поначалу из этой затеи мало что вышло. Вторжение в Ливию обернулось для бюджета королевства сущей катастрофой, а тут ещё началась Мировая война — и в результате руки у итальянцев снова дошли до Бенгази лишь в середине двадцатых, когда понадобилось срочно приводить в порядок порт для снабжения экспедиционного корпуса, действовавшего против повстанцев центральной Киренаики. И всё равно выглядел город на всё ещё убого, грязно и запущенно, сочетая в себе худшие черты арабских поселений и европейских портовых городишек. Плоды деятельности колониальных итальянских властей, прилагавших немалые усилия к возрождению экономики региона во благо Большой Италии». ощущались по большей части, в порту, в прилегающих к нему кварталах, занятых, по большей части, складами да пакгаузами, да в центральной части города. Остальное, как и десять, и пятьдесят лет назад утопало в грязи, неустроенности и страшнейшей нищете, какая бывает только на Востоке…

Всё это я почерпнул из путеводителей, газет, а так же рассказов Марио ещё за время плавания, и теперь делился сведениями со своими спутниками. Добравшись до Бенгази, мы сняли номера в отеле, и с великим облегчением предались безделью. Дорога от Тобрука, стычка с бедуинами, пыль, тряска в кузове «Фиата» вымотали нас до последнего предела, и сейчас каждый мечтал только о душе да чистой постели.

Наутро исчез Марио — впрочем, не прошло и полутора часов (мы успели только принять душ и позавтракать) как он явился снова, довольный и возбуждённый. Он похвастался, что удачно сбыл с рук трофейную саблю, на ходу проглотил пару сэндвичей с копчёной рыбой, яичницу с беконом, запил всё это кофе. Потом рассказал, что собирается встретиться со своим старым приятелем, который по его сведениям как раз сейчас находится в Бенгази, и снова исчез — на этот раз, до вечера. Мы же, приведя себя в порядок, отправились, как и полагается туристам, бродить по городу.

Отель, где мы остановились — в нём, по большей части,обитали итальянские офицеры и чиновники колониальной администрации — располагался в паре кварталов от центра города; туда-то мы и направились в первую очередь. Побродили по сравнительно ухоженным центральным улицам, полюбовались на достроенный всего два года назад «Палаццо Литтория» с его каменным, в арабском стиле, кружевом по всему фасаду, прошлись по магазинам, торгующим европейскими товарами, раза три предъявили документы патрулям тосканских стрелков, нёсших в городе караульную службу. И, сами не заметили, как вышли к внутренней гавани — сюда, похоже, вели в Бенгази все дороги. Солнце уже стояло в зените, приближалось время обеда, и мы, отыскав приличное с виду заведение с вывеской на итальянском «Траттория», устроились в ней на ближайшие полтора часа.

— Насчёт перевода из книги более-менее понятно: девять юношей, жертвы, туда-сюда. А вот с пергаментом что? Там ведь и его перевод имеется, так?

После порции тушёных в сливках мидий — что-то, а морская кухня в Бенгази на высоте! — я ощутил необоримый приступ лени. Видимо, приключения этих дней выжали меня досуха, и даже девяти без малого часов сна — в постели, на хрустящих, накрахмаленных простынях — оказалось недостаточно для полного восстановления сил. Мелкая рябь на поверхности внутренней гавани играла солнечными бликами; сновали туда-сюда баркасы и чумазые портовые катера, а у дальнего пирса устроились утиным выводком полдюжины лёгких гидросамолётов, летавших из Бенгази на патрулирование прибрежных вод Киренаики — на предмет недопущения контрабанды оружия из Турции, всегда готовой нагадить макаронникам, оттяпавшим её североафриканские владения.Настроение безоблачное, как и небо над головой, мысли текут размеренно, неторопливо — так почему не обсудить бы бог знает в какой уже раз то, ради чего, собственно, и затевается весь этот сыр-бор?

— Перевод-то? Имеется, а как же, правда, лишь небольшого фрагмента. — подтвердил Марк. Из нашей троицы он лучше всех владел немецким, а потому почётная обязанность разбирать листки из тайника досталась именно ему. — Это, насколько я сумел понять, указания по поискам чего-то, что автор называет «Порог Гипербореи». Что это такое — артефакт, неподвижный объект вроде входа, например, в пещеру, а то и вовсе абстрактное понятие, я толком не понял. Склоняюсь к мысли насчёт «обьекта» — кое-какие намёки на это достаточно ясно указывают…

— На Гиперборее помешан не кто иной, как Барченко. — заметила Татьяна. — Он, если помните, пытался разыскать её где-то на Севере.

— На Кольском полуострове, если быть точным. — кивнул я. — И даже экспедицию туда снарядил — припоминаете его рассказы на семинаре?

А то! — согласился Марк. Уверена, он и за книгой нас послал, чтобы иметь возможность продолжить поиски. А ещё Барченко англичан подозревал, что они там что-то искали по той же части…

— Ну, сейчас-то нам предстоит иметь дело не с англичанами, а с немцами. Вспомните, что сказал бедняга-фамилар: Либенфельс якобы считал текст пергамента самым важным, что есть в книге, и всё убивался, что он к нему не попал.

— Настолько убивался, что послал на поиски шайку убийц. — хмыкнул Марк. — Кстати, Тань, может, ты и этот самый «порог Гипербореи» сумеешь отыскать со своими прутиками? Любопытно было бы глянуть…

Она пожала плечами.

— Может, и сумею. Но для этого мне сначала надо хотя бы в самых общих чертах представить, что предстоит искать — раз, и два — оказаться где-нибудь поблизости. С искалками эти ваши «поди туда, не знаю куда» не проходят, знаешь ли…

В какофонию портовых звуков — криков, брани на десятке языков, лязга механизмов и скрип тросов — вплелось сердитое шмелиное жужжание. Я поднял голову — со стороны моря тяжёлой мухой полз большой самолёт. Вот он приблизился и заложил над гаванью вираж — так что стали видны два параллельных корпуса-поплавка, решётчатые фермы, поддерживающие хвостовое оперение и сдвоенная мотогондола над единственной плоскостью.

— Это же та самая каракатица, что мы видели в Константинополе! — обрадовалась Татьяна. — Помните, шкипер ещё говорил, что она совершает пробный рейс?

Марк вскочил со стула, сложил из ладоней «бинокль»,., как это делают дети и направил его на летающую лодку.

— А что, вполне может быть…. — вынес он вердикт. Очень похожа, во всяком случае. Тот самолёт, вроде, совершал пробный перелёт «Стамбул-Триполи» — может, сейчас летит обратно, а здесь собирается пополнить запас топлива?

Гидроплан тем временем снизился, коснулся воды и побежал вдоль внутренней гавани. Пенный бурун у форштевней осел, аппарат развернулся, стрельнул моторами и медленно подошёл к наплавному деревянному пирсу.

— Сходим, посмотрим поближе? — предложил я. «Каракатица» напомнила мне рисованные самолётики из мультиков Миядзаки, его незабвенного «Порко Россо». Интересно ведь, когда мы ещё такое чудо-юдо увидим?

— А что, и пошли! — согласился Марк. — Время есть, заодно расспросим, откуда они прилетели? Глядишь, и пригодится.

— И далеко отсюда этот оазис? — спросил я.

— Километров триста пятьдесят. Это вот здесь. — Марио развернул перед собой карту Киренаики и ткнул пальцем. — До Бир бин Гунайма ведёт дорога, хорошая, накатанная — ну а дальше придётся ехать напрямик, по пустыне. Джино говорит, грунт там твёрдый, окаменевшая глина да булыжники, песков почти нет. Доедем без проблем.

Я наклонился к карте. Названия все на итальянском, в углу фиолетовый штамп с буквами R.A. и маленькой короной над раскинувшим крылья орлом.

— «Режина Аэронаутика». Военная?

— Да, Джино дал. Завтра утром он будет ждать нашего ответа.

— Двести пятьдесят километров– это, если припомнить, как мы добирались от Тобрука, часов шесть, не меньше. — я постучал пальцем по карте. — А потом сотня без всяких дорог, значит, кладём ещё столько же. Если выехать завтра утром — дай бог, к ночи окажемся на месте. Твой друг сможет найти нужное место?

Марио пожал плечами.

— Ну, какая-то дорога там есть — старая караванная тропа, по ней он и выбрался из пустыни. Он говорил — там приметный холмик с тремя обломками скалы на верхушке, заброшенный оазис как раз за ним. Уверяет, что найдёт даже в темноте.

Вот и хорошо. Тогда переночуем прямо там, с утра погрузим сокровища — и назад. В Бир бин Гунайм, как я понимаю, заезжать не стоит?

— Не стоит. — подтвердил Марио. И итальянским патрулям лучше не попадаться. Джино обещал сделать до утра липовый путевой лист, но я бы на него не слишком рассчитывал. Патруль наверняка захочет осмотреть груз, и тогда придётся класть всех.

— Надо будет — положим. Да и другие методы имеются. Верно, ребята?

Марк кивнул.

— Если не как в прошлый раз, на ходу, и на расстоянии не больше десяти шагов… сколько в таких патрулях обычно солдат?

Три-четыре человека на грузовике под командой сержанта.

Тогда можете не волноваться. Драпанут прочь, как миленькие и потом только гадать будут — что это им такое ужасное привиделось? Ну, или…

— Боюсь, что лучше «или». — сказал я. — Доберутся до Бир бин Гунайма, поднимут кипиш и двинутся в погоню. Могут и броневик с собой прихватить, народ здесь пуганый…

— Ладно, с патрулями мы как-нибудь разберёмся. — подвёл итог Марио. — А вот дальше — сплошные вопросы. По морю выбираться нельзя, это понятно. Остаётся воздух. Недалеко от города есть военный аэродром, Джино говорит, там есть пара тяжёлых бомбардировщиков «Капрони», оставшихся ещё со времён войны. Один из них переделали в транспортник, другой — в санитарный борт. Летают здесь, в Ливии — возят боеприпасы, провиант в дальние гарнизоны вроде того же Бир бин Гунайма, ну и раненых, конечно. Джино говорит — машины хоть и старые, но вместительные, все поместимся вместе с грузом.

— Погодите… — я прикинул расстояния от Бенгази до итальянского побережья. — Что-то тут не сходится. Какая, говоришь, дальность у этих «Капрони»

— Штатных шестьсот-шестьсот пятьдесят, если с полной нагрузкой. Но, сами понимаете — машины старые, движки изношены…

— Значит, от силы пятьсот, то есть — тысяча в один конец. То есть До Рима дотянем. А вот дальше как — с этими сундуками на плечах? Пешедралом? К тому же, Италия — страна густонаселённая, непременно кто-нибудь нас, да заметит. А заметив — стуканёт властям, и через сутки нас будут ловить повсюду с собаками.

Мы с Джино прикидывали, что лучше будет долететь до Сицилии. Он там служил после войны, и знает пару укромных бухточек на побережье, где можно посадить самолёт прямо на пляж. Народ там суровый, Муссолини с его шайкой терпеть не могут, и к карабинерам не побегут. Наймём на побережье рыбацкую шхуну баркас, а там — во Францию или даже в Испанию…

Марк покачал головой.

— Во Францию — это нам не подходит, а тем более, в Испанию. Как оттуда потом добираться в Баварию через всю Европу — подумали?

— Подумал, а как же… — Марио развёл руками. — Но других вариантов пока что-то не видно. В Италию нам нельзя, это вы верно подметили…

— А мы туда и не полетим. — сказал я. Как, впрочем, и на Сицилию, нечего там делать. Как думаешь, твой друг сможет управлять гидропланом?

— Это вот этот самый аппарат? — Марио ткнул пальцем в покачивающуюся у пирса летающую лодку. — Здоровенный, аccidenti![20]

— Размеры что, размеры — не главное. Важно, что эта махина может на одной заправке и с полной загрузкой пролететь три с половиной тысячи километров. А если закинуть в один из салонов три-четыре бочки с бензином вместо пассажиров с багажом, то дальность, считай, удвоится. Эти самолёты, чтоб вы знали, американцы собирались приобрести для рейсов через Атлантику!

— Mi piace questo![21] — Марио аж сморщился от удовольствия. — Это получается, что мы сможем без посадки пролететь через море, перемахнуть Альпы…

-…найти озеро, возле которого стоит замок, сесть на воду — и у твоего друга ещё останется топливо, чтобы долететь хоть до Португалии.

— А бензин где возьмём?

Вместо ответа я ткнул пальцем в штабель бочек на пирсе.

— Мы расспросили бортмеханика — он тут днём возился с движком... Говорит — они совершали рейс Триполи-Бенгази-Рим. Вылет был назначен на завтра, но обнаружились какие-то неполадки в одном из двигателей, и его решили снять и перебрать в местных авиамастерских. Так что гидроплан простоит тут ещё дня два, как минимум. Если не будем терять времени даром — смотаемся до оазиса и обратно, и поспеем к вечеру перед вылетом. Действовать, как вы понимаете, придётся ночью. Стерегут машину один, от силы два человека, это же не военный объект. Но всё равно, лучше бы обойтись без лишнего шума.

— Заманчиво. — Марио поцокал языком. — Тогда предлагаю вот что: пусть твой друг, который Марк, отправляется с ними в пустыню, а вы с синьоритой оставайтесь здесь и готовьте угон. Присмотритесь к охране, убедитесь, что двигатель на месте поставили, насчёт бензина уточните — достаточно ли его в этих бочках? Втроём мы как-нибудь справимся, если он действительно умеет насылать на людей страх.

— Умеет-умеет, не сомневайтесь. И страх насылать умеет, и опасность чует издалека, проверено…

Мне ужасно не хотелось разделять группу, особенно, с учётом возможной стычки с военными патрулями — но, похоже, других вариантов у нас не осталось.

— Значит, решено. — кивнул Марио. — Возвращайтесь в отель, подготовьте, всё, что нужно: движок грузовика проверьте, долейте бак. Бензина в запас возьмите, воды, провианта… Я пока разыщу Марио и завтра, часов в пять утра, будем у вас. Да, и пусть ваш друг хоть немного выспится — день предстоит тяжёлый.

V

— Сколько их там? — прошипел Марио.

— Двое. — шепотом ответила Татьяна. — Один на пирсе, сторож. И ещё один в самолёте, бортмеханик. Дрыхнет, надо полагать, я его уже час, как не видела, а до этого наверху сидел, на крыле. С бутылкой и стаканом, между прочим, выпивоха чёртов…

Последние два часа именно она наблюдала за объектом, и потеряла остатки терпения, отражая попытки горячих итальянцев завести знакомство с симпатичной синьориной.

— Хорошо. — прошептал в ответ Марио. — Тогда я пойду вперёд, как буду подходить к сторожу — заводите мотор и подъезжайте.

Говорить тихо не имело никакого смысла — до основания наплавного пирса, длинным языком уходящего в акваторию, было не меньше полусотни метров, и единственный охранник, прикорнувший возле бочек в обнимку со старой берданкой, никак не мог их услышать. Да и не вызывал подозрений одинокий армейский грузовичок — здесь-то, в порту, где даже теперь, после заката, когда на небо высыпали крупные, яркие африканские звёзды, катается туда-сюда немало машин и армейских повозок, запряжённых мулами.

Тем не менее, мы осторожничали. Слишком многое сейчас поставлено на карту. Малейшая случайность — и всё, останется только бежать, сломя голову.

Марио бесшумно спрыгнул с заднего борта, обогнул грузовичок и двинулся в сторону пирса. Охранник никак не отреагировал на его приближение — видимо, всё-таки задремал. Что ж, тем лучше…

Моё сердце гулко отсчитывало секунды. Когда Марио оказался шагах в пяти от штабеля бочек, составленных прямо на дощатом помосте, Джино тронул «Фиат вперёд». Мотор негромко зафыркал, грузовик прокатился полсотни метров и замер. Сторож — он уже проснулся и вспомнил о должностных обязанностях — лениво поднялся со скамейки и пошагал к кабине. Оттуда его приветствовал широченной улыбкой Джино. Я поудобнее перехватил «браунинг» — если неприятности и начнутся, то прямо сейчас.

— Буонасера, синьори, что вам здесь на…

Договорить он не успел — Марио подскочил сзади и коротко, сильно ударил его рукояткой револьвера по затылку- и тут же подхватил, чтобы не дать упасть лицом на подножку. Выскочивший из кабины Марио уже вязал бедняге руки.

— В кузов его! Прикройте брезентами, что ли…

Втроём мы втащили бесчувственное тело в грузовик. Марк уже занимался своим делом — уставился на гидроплан и что-то беззвучно шептал. Лоб его покрылся крупными каплями пота. Рядом, скорчившись за высоким бортом, сидела Татьяна.

— Ну?..

Он тряхнул головой, словно отгоняя прочь какое-то наваждение.

— Можете идти. Бортмеханик в правом корпусе, в пассажирском салоне — забился в угол и скулит от ужаса. Только надо торопиться, минут пять я его удержу, от силы...

Я уже не слышал — со всех ног бежал к пришвартованному к дальнему концу пирса гидроплану. Следом торопливо стучали Татьянины башмачки и бухали военные ботинки Марка.

Забравшись по лёгкой лесенке-сходням на носовую часть корпуса, я оглянулся. Порядок — Марио и пилот не теряют времени, уже стащили с кузова сундук, взвалили на двухколёсную тележку, и катят к гидроплану. Что ж, пока вроде, всё идёт по плану…

— Порядок! — голова Марка высунулась из люка. — Мы его связали и рот кляпом заткнули, чтобы не заорал. Обделался от страха, воняет на весь салон… — он гадливо скривился. — Что дальше делать, Лёх?

…А то ты не знаешь! Расписали же всё заранее, по секундам, по шагам…

— Помоги Марио таскать бочки. — распорядился я и помахал рукой, обращаясь к Джино:

— Пер фаворе, сеньор, самолёт в вашем распоряжении!

Он кивнул и скрылся в пилотской кабине. Очень хотелось последовать за ним — обсуждая план полёта, я упомянул, что имею какой-никакой лётный опыт, и немедленно был произведён во вторые пилоты, — но нет, сейчас не время. Я соскочил на скрипучие доски пирса и вместе с Марком взялся за бочку, от которой остро воняло бензином.

Вылазка за сокровищами в далёкий оазис прошла на редкость благополучно. Мотор «Фиата» исправно тянул, декабрьская погода не подкинула поганых сюрпризов в виде нередких в это время года песчаных бурь. Единственный попавшийся навстречу армейский патруль (трое рядовых и унылый сержант в раздолбанном армейском пикапе) удовлетворился осмотром липового путевого листа, который какими-то невероятными усилиями успел раздобыть Джино, да бутылкой граппы, вручённой сержанту предусмотрительным Марио.

С кладом проблем тоже не возникло. Раскидали песок под приметной стеной, где прикопал их Джино, погрузили в «Фиат», и по накатанной колее уже к обеду докатились до Бенгази. Грузовик с его драгоценным содержимым загнали в арендованный гараж (Джино остался там — заснул прямо в кузове, на грузе чехлов в обнимку с «Береттой»), а мы с Марио и марком отправились в порт, где с самого утра торчала на своём «наблюдательном пункте» Татьяна. Вместе мы наблюдали, как привезли из аэродромных мастерских отремонтированный движок, как ставили его на место с помощью стрелы крана, смонтированной в кузове кургузого грузовичка. Облегчённо вздохнули, когда движок запустился с третьего раза, оглашая акваторию порта пронзительным мотоциклетным треском и, оставив Татьяну продолжать наблюдение, вернулись в отель. Стрелки часов приближались к шести часам пополудни. Темнота в Северной Африке наступает сразу, без предупреждения; часам к девяти активная деятельность в порту утихает, и после этого у нас будет около часа на всё про всё: справиться с охраной, загрузить гидроплан топливом, перетащить на борт нашу добычу — и проси-прощай Итальянская Киренаика и вообще Ливия. С учётом возможного встречного ветра и прочих «неизбежных на море случайностей», при крейсерской скорости около двухсот километров в час полёт над морем должен был занять около десяти часов. У итальянского берега, где-то в районе Генуи предполагалось сделать посадку, чтобы долить в топливные баки бензин из бочек, и дальнейший перелёт через Северную Италию и Альпы будет проходить уже при свете дня — попытка ориентироваться ночью над горными хребтами представлялось не самой лучшей идеей.

Бортмеханика, обмотанного верёвками, как батон колбасы-вязанки, закутали в брезент, и Марио с Марком закинули его в грузовик, влив для верности в рот полбутылки рома. Ту же процедуру проделали и со сторожем, который вроде очнулся, осознал своё незавидное положение и начал извиваться и придушенно мычать. Их найдут, разумеется, причём довольно скоро — но даже если макаронникам придёт в голову дикая мысль поднять для преследования один из болтающихся у дальнего пирса одномоторных гидропланов, ничего из этой затеи не выйдет. О радарах здесь ещё, слава богу, не слыхали и ещё лет десять не услышат, и отыскать одинокий самолёт, без огней над морем — нет, ребята, это фантастика…

— Всё готово, синьоры! — провозгласил Джино. Он по пояс торчал из люка позади пилотской кабины и жизнерадостно махал нам рукой. — Можем отправляться! Синьор, Алексис, прошу вас…

Ещё на этапе подготовки нашей авантюры я имел неосторожность проговориться о своём невеликом лётном опыте, и был немедленно произведён Риенцо во вторые пилоты. Возражать я, понятное дело не стал — послушно плюхнулся в правое кресло и принялся наблюдать, как пилот выполняет всю положенную последовательность предстартовых манипуляций. Признаюсь честно — поначалу меня грыз червячок: справится ли Джино, эдакой махиной? И понять этого червячка совсем нетрудно: представьте себе две лодки, накрытые большим крылом, ажурные фермы, несущие хвостовое оперение, два киля и три руля поворота, а так же сдвоенную моторную установку на пилоне высоко над центропланом. Представили? Вот это и есть «Савойя» S.55, и на таком вот шедевре итальянского авиапрома нам предстояло преодолеть совсем даже немаленькую дистанцию между североафриканским берегом и баварскими Альпами. В сравнении содномоторными разведчиками-бомбардировщиками «Ансальдо», на которых до сих пор летал наш новый знакомый — океанский лайнер рядом с мотоботом…

Но бравый капитан развеял мои сомнения: «Хороший пилот, синьор, поднимет в воздух всё, что может летать, а если сперва хорошенько выпьет — то и то, что летать не может!» И добавил, верно истолковав мою скептическую гримасу: «После того, как наш общий друг Джотто — кстати, почему вы трое упорно именуете его «Марио»? — выудил меня из вод Адриатики, я ещё целый год оттрубил в эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков «Капрони» Са.4. Налетал на больше трёхсот часов, бомбил позиции австрияков при Капоретто и Пьяве, и скажу вам вот что: тот, кто пилотировал эти чёртовы этажерки с их трёхярусными плоскостямии парой хвостов, и ухитрился при этом не угробиться — тот способен поднять в воздух что угодно, лишь бы оно было с крыльями и каким ни то двигателем…»

— Мы повторим маршрут трансальпийского перелёта двадцать четвёртого года. — объяснял Риенцо. — Тогда Клод Дорнье построил в Италии, в приморском городе Марина-ди-Пиза завод для выпуска своего новейшего гидроплана «Дорнье Валь». Слышали, наверное?

Я кивнул. Германские летающие лодки, оказавшиеся поистине прорывными машинами, летали по всему миру — от Китая до нашей Испании и Аргентины, успев поучаствовать в нескольких войнах, последней из которых стала Вторая Мировая. Множество этих надёжных, неприхотливых машин попало и в СССР — там они служили в морской и полярной авиации. Да что там — на «китах» летал сам легендарный полярный исследователь Амундсен. Один из «Валей» он и пилотировал, когда сгинул где-то в Арктике, пытаясь разыскать аэронавтов с потерпевшего крушение дирижабля «Италия».

— Это был сугубо показательный перелёт:конструктор гидроплана, немец Клод Дорнье рассчитывал продавать свою продукцию по всему миру в том числе и для использования на пассажирских авиалиниях, и подобная демонстрация надёжности новинки была сильным рекламным ходом. Тогда заводские пилоты "Конструкциони мекканиче аэронавтиче ди Пиза" выбрали промежуточным пунктом своего перелёта городок Фридрихсгафен, что на берегу Боденское озеро в Германии…. — продолжал свои объяснения итальянец. Говорил он не слишком быстро и по-английски — единственный язык, который с грехом пополам понимали мы оба.

— Вам нужно примерно в те же края — озеро Гросер-Альпзе лежит на высоте восьмисот метров над уровнем моря километров на пятьдесят южнее Боденского. Добраться до него особых проблем не составит, маршрут известен, все ориентиры давным-давно описаны. Сложности могут возникнуть, разве что, при посадке: озерко крошечное, километр на три с четвертью, вытянуто с востока на запад. Если не повезёт, и ветер будет северный — придётся попотеть. Одно хорошо: если верить картам, то горы вокруг озера не слишком высокие, заходить на посадку будет несложно. Да и места там глухие, малонаселённые, ближайший городок в паре километров к востоку, а на самом озере только пара рыбацких деревушек. Так что можно рассчитывать, что заметят нас не сразу.

Я кивнул, соглашаясь с пилотом. Это озеро указал нам перед смертью фамилар, и где-то в его западной оконечности должна возвышаться одинокая скала, которую увенчивает замок фон Либенфельса. Но проверить это заранее нет никакой возможности — на имеющейся у Риенцо карте на нужном месте указаны какие-то руины, а ничего более подробного мы раздобыть не сумели — ни в Яфо, где задержались меньше, чем на полдня, ни в Бенгази. Так что, попытка у нас будет всего одна, единственная и неповторимая. О том, что будет, если парень решил-таки напоследок отомстить нам и сумел соврать, несмотря на давление, которое оказывал на него Марк — мы окажемся в весьма непростом положении.

Впереди, насколько хватало глаз, простиралась морская гладь, подсвеченная восходящим солнцем. Кое-где её испятнывали лоскутки парусов, да курились дымки каботажных пароходов — морское движение вдоль западного берега Италии было более, чем оживлённым. Вот показался милях в трёх мористее изящный силуэт итальянского крейсера — показался, вырос, и растаял за кормой. Мне захотелось выбраться из опостылевшего кресла, откинуть верхний люк и высунуться по пояс наружу, подставив лицо набегающему потоку. В той, прошлой, жизни я мечтал попутешествовать на трёх видах транспорта, в наш век увы, давно сделавшихся легендами — на пароходе-трансатлантике, на дирижабле, и вот на таком, как эта «Савойя», дальнемагистральной летающей лодке. Что ж, эта мечта, считай, исполнилась, глядишь, придёт черёд и двух оставшихся — ведь в этом мире ещё бороздят Атлантику соискатели «Голубой ленты», а «Граф Цеппелин» уже сошёл со стапеля и даже успел совершить свой знаменитый кругосветный перелёт.

— Задумались, сеньор Алексис? — подал голос Риенцо. — Скоро пройдём Каприю, а там до лигурийского побережья от силы сотня километров. Сядем, зальём баки, и на север! Три — три с половиной час лёту, и мы на вашем озере!

VI

В читальных залах «Ленинки» работается легко — человеку привычному, разумеется. Ни один посторонний звук не отвлекает посетителя, и даже библиотекари ходят здесь в мягких войлочных тапочках, чтобы, не бай Бог, не стучать подошвами по старинному паркету. Яша в последнее время стал здесь частым гостем — и не раз ловил себя на мысли, что ему не даёт сосредоточиться отсутствие ставшего уже привычным «тинг-танг — тинг-танг — тинг-танг» мозеровской настенной шайбы, под которое так уютно работается дома, в кабинете. Удивительно, как быстро человек обрастает привычками — даже когда его сознанию всего двадцать девять, в отличие от без малого шестидесятилетнего тела, и он перепрыгнул через сто с лишком лет вперёд.

Но сейчас особого сосредоточения и не требуется. В Ленинку Яша заглянул после презентации его книги, состоявшейся в большом книжном магазине на Мясницком, в бывшем доходном доме купца Стахеева — на его памяти, в этом здании располагался когда-то Теплотехнический институт. Презентация, устроенная издательством, где состоял главным редактором Перначёв (он же стал редактором книги) прошла на ура: «Это успех, Геннадьич, это несомненный успех! Мы уже подумываем о допечатке дополнительно тиража в пять тысяч экземпляров — и уверен, этого будет недостаточно. И, кстати, когда вы обрадуете нас новой книгой? Читатели в нетерпении…»

О новой книге Яша пока не думал — он до сих пор не мог понять до конца, как его угораздило связаться с первой. По инерции событий, вероятно — тогда, в первые недели после «переноса» его, оглушённого впечатлениями и слабо понимающего, что делать дальше, можно было подбить и не на такое. Что и проделал Перначёв — и вот, теперь приходилось сполна вкушать последствия согласия. Книга, конечно удалась; настолько удалась, что вот сейчас, не заехав даже домой, приходится сидеть в библиотеке и наскоро готовиться к назначенному на четыре часа пополудни визиту в Останкино. Затея всё того-же Перначёва: неугомонный редактор, и сам обожающий быть в фокусе публичного внимания, устроил Яше приглашение на еженедельную программу на телевидении, посвящённую малоизвестным вопросам истории. На этот раз экспертам предстоит обсудить деятельность оккультных и эзотерических обществ в СССР в двадцатых-тридцатых годах, и участие в этом ЧК-ГРУ-НКВД.

Его самого Перначёв представил, как историка-любителя, лучше других ориентирующегося в этой достаточно спорной теме. Яша не возражал — он, конечно, имел некоторое представление об вопросе, недаром столько времени имел дело и с Барченко и с Бокием, да и от Рериха во время гималайской экспедиции нахватался немало. И всё же, знания требовалось освежить. Яша потянулся пачке пожелтевших журналов и открыл верхний, датированный маем 1926-го года.

Автор первой же попавшейся на глаза статьи оказался ему знаком — это был ни кто иной, как Алексей Солонович математик, поэт, философ, идеолог мистического анархизма, руководивший, в числе прочего, московской организацией «ордена Новых тамплиеров». А ещё — один из хранителей музея Князя Кропоткина, возле которого Яша однажды выручил из беды двух сбежавших из Коммуны имени Ягоды подростков.

Он отложил журнал и открыл одну из заказанных книг — монографию, вышедшую в середине «нулевых». Получалось, что «Новые тамплиеры» после той встречи в штатном переулке просуществовали не больше года– уже в сентябре тридцатого его вместе с сыном Сергеем арестовали за антисоветскую пропаганду в связи с изъятой у него рукописью «Бакунин и культ Иалдабаофа». Следствие длилось около пяти месяцев, и уже в начале следующего, 1931-го года Солонович получил по решению Коллегии ОГПУ пять лет тюремного заключения, из которых отсидел лишь два года, будучи сосланным на оставшийся срок в Нарым, в Западную Сибирь.

Яша ещё раз проглядел статью. Что ж, тогда Солонович отделался, можно сказать, лёгким испугом — для многих других подобные обвинения заканчивались трагичнее. Тем не менее, вождя «новых тамплиеров» не миновала горькая участь: весной тридцать седьмого он был повторно арестован по печально известной пятьдесят восьмой статье — пункты десятый, «контрреволюционная агитация» и одиннадцатый «участие в контрреволюционной организации». Но до суда не дожил — объявил голодовку и скончался в тюремной больнице в Новосибирске от сердечного приступа. Его семье повезло меньше: жена в том же тридцать седьмом была приговорена к расстрелу, сын же умер в лагере.

Яша задумался. Что ж, материал, пожалуй, в тему — можно начать выступление именно с него. Он пододвинул к себе блокнот и стал покрывать одну страницу за другой мелким убористым почерком.

К середине декабря в Москву пришла зима — что случается в столице далеко не каждый год. За три дня снега навалило так, что дворники сбивались с ног, размахивая лопатами, а уж аллеи Александровского сада и вовсе превратились в узкие тропинки. Но двух мужчин — судя по одежде, весьма высокопоставленных представителей нынешних властей — это не остановило. Зачем, почему они выбрали столь неуютное местечко для полуденной прогулки, оставалось только гадать, только вот заняться этим было некому — других посетителей в Верхнем саду не наблюдалось. К тому же, с неба снова стал валить снег — поначалу редкие хлопья, грозящие вскорости перерасти в настоящий сибирский снегопад.

— Извини, Меир, что вытащил тебя сюда в такую погоду. — говорил один, тот, что повыше. — На три пополудни назначено совещание у Менжинского, непременно надо до тех пор перекинуться с тобой парой слов.

Говоривший был в хорошей кавалерийской шинели с малиновыми ГПУшными петлицами и суконном остроконечном шлеме — у высших командиров Красной Армии появилась мода носить из зимой вместо фуражек и старорежимных генеральских папах. Возможно — в подражание опальному бывшему нарковоенмору Троцкому, нередко появлявшемуся на людях именно в будёновке.

Собеседник чекиста, в котором любой из завсегдатаев здания бывшего страхового общества «Россия», что на Лубянской площади, без труда узнал бы Меира Абрамовича Трилиссера, пожал в ответ плечами.

— Ничего, как-нибудь переживу. — Только имей в виду, Глеб, у меня тоже ни минутки свободной.

— Тогда не будем терять времени. — кивнул Бокий (это был, конечно же, бессменный начальник Спецотдела ОГПУ). — Вчера ты намекнул, что твои люди вычислили то самое место?

Слова «То самое» он произнёс с многозначительными интонациями, указывающими на крайнюю важность того, о чём идёт речь.

— Замок, Глеб, замок и озеро. Здесь можно говорить свободно, никто нас не услышит. Да, мы его нашли.

— Каким образом — не секрет?

— на самом деле, всё оказалось довольно просто, лаже ездить никуда не пришлось. Ты, я думаю, не забыл, что в этом замке всем заправляет Ланц фон Либенфельс?

— На память пока не жалуюсь. — фыркнул чекист. — Я с некоторых пор держу его фотографическую карточку у себя на столе.

— Этот господин, в числе прочего, числится отцом-основателем мистического ордена Новых Тамплиеров — «Ordo Novi Templi» если по латыни. Доктор Либенфельс, видишь ли, предпочитает мёртвые языки и является большим их знатоком, чуть ли не самым крупным в Европе…

Да-да, я в курсе. — нетерпеливо поддакнул Бокий. — И как тебе это помогло?

— Терпение…. — Трилиссер поднял глаза к небу, откуда всё гуще валил снег, и поднял воротник дорогого пальто. — Видишь ли, в Москве имеется что-то типа филиала этой организации. Ну, «филиал» — это, пожалуй, не вполне точно, скорее отдельная, самостоятельная, группа, и играют они тут в свои собственные игры. Однако их создатель, бывшие эсер и анархист Аполлон Карелин поддерживал связи с доктором Либенфельсом ещё до революции. А после его смерти в двадцать шестом году эта, с позволения сказать, эстафета перешла к преемнику Карелина на посту Великого магистра Ордена — преподавателю Училища имени Баумана Алексею Солоновичу. И хорошо, надо сказать, перешла: два года назад Солонович был в командировке в Германии, изучал организацию и оснащение лабораторий в одном из технических институтов. Так вот, я в своё время получил информацию, что он побывал в гостях у Либенфельса, и даже принял участие в учёном семинаре по древнегерманской, кажется, мифологии.

— Так и что с того? — удивился Бокий. — Насколько мне известно, наше ведомство никогда не занималось вплотную доктором Либенфельсом — соответственно никто не поставил бы контакты с ними в вину этому твоему Солоновичу.

— Тут ты прав. — кивнул Трилиссер. До сих пор на Лубянке на московских адептов Ordo Novi Templi внимания не обращали — мало ли у нас городских сумасшедших, тем более, что особым влиянием у себя на родине Либенфельс никогда не пользовался. Но раз уж его имя так часто мелькает в нашей с тобой проблеме, я и решил тряхнуть товарища Солоновича — вдруг, да расскажет что-нибудь интересное?

— И что же, рассказал?

Представь себе, да. Во время визита в Германию Либенфельс увёз его на два дня в Баварию и показал место, откуда, по его собственным словам, начнётся «торжественное шествие Ordo Novi Templi по всему миру. Это и был тот самый замок на берегу одного маленького озера в Баварских Альпах. Либенфельс приобрёл его несколько лет назад и с тех пор восстанавливал, фактически, отстроил заново. Кстати, замок не значится ни на одной из карт, а согласно путеводителю там вообще только руины.

— И ты полагаешь, что он прячет то, что мы ищем, именно там?

— Книгу, Глеб. Обойдёмся без эвфемизмов, хотя бы в разговорах с глазу на глаз. Надоело, знаешь ли…. Что до той самой книги — Трилиссер намеренно передразним многозначительные интонации собеседника, — вряд ли он её прячет, скорее, работает с ней, причём работает весьма плотно. И именно там, в этом замке, потому как больше негде. Правда, у Ordo Novi Templi есть официальная, «парадная», так сказать, резиденция — тоже в замке, но это на берегу Рейна, там они устраивают свои официальные, показательные мероприятия и церемонии — на широкую публику, с целью привлечения новых сторонников. А серьёзная работа ведётся в тайном убежище, в горах. Кстати, сведения, полученные «Дорадо», это тоже подтверждают…

Бокий покачал головой — похоже, собеседник не вполне его убедил.

— Ну, хорошо, ну допустим. И что мы собираемся делать?

— Полезно было бы послать туда надёжных людей. Немного, двоих-троих будет достаточно. Только делать это придётся тебе — у меня, сам понимаешь, сейчас нет таких возможностей. Сможешь?

— Вообще-то мой отдел за границей не действует, но, если так уж надо — что-нибудь придумаю.

— Надо-надо, не сомневайся. Пусть обоснуются в одной из деревушек возле озера — под видом, скажем, орнитологов или ещё каких-нибудь любителей дикой природы, в Германии это любят — и наблюдают. Уверен, «Дорадо» и наша троица объявятся там в ближайшие дни. А дальше — организуют их безопасное возвращение домой, в Союз. Ну и, если будет в том необходимость…

— Понятно. — кивнул Бокий. — Проследят, чтобы товарищи не сбились с верного пути. Хорошо, это я смогу устроить.

— И ещё один момент. Солоновича хорошо бы на время… как бы это сказать…

— Изолировать? — понимающе ухмыльнулся чекист.

— Вот именно. И этим тоже придётся заняться тебе. Я могу действовать только по официальным каналам, через Ягоду или, в крайнем случае, через Агранова.

— Да, это сейчас не с руки. — согласился Бокий. — Но чем тебе Солонович-то не угодил? Сам же говорил, что он безопасен и даже не особенно интересен?

— А ты прикинь Антона к носу, как говорят в Одессе. Мало ли, какая у них предусмотрена связь с Либенфельсом? Полагаю, нам с тобой совершенно ни к чему, чтоб Солонович предупредил своего патрона о нашем интересе к его богадельне…

Бокий замолчал, на этот раз не меньше, чем на минуту. Меир Абрамович терпеливо ждал.

— Хорошо, согласен. — снова заговорил чекист. — Его одного, или остальных «тамплиеров» тоже?

— На твоё усмотрение. Но я бы не стал рисковать: вдруг ещё кто-то из этой шайки-лейки знает, как выйти на связь с немецкими коллегами? Тут, знаешь, лучше пересолить…

— Вообще-то мой отдел такими вещами не занимается. — заметил Бокий. — Наше дело криптография, шифры, защита секретных документов. Придётся обращаться к Агранову. Его люди, насколько мне известно, сейчас раскручивают дело Трудовой Крестьянской Партии. Тема эта гнилая, материал, по большей части, высосан из пальца, но копают они крепко, въедливо. Вот я и думаю: а что, если увязать Солоновича и его одержимцев с этой публикой? Когда там дело выведут на открытый процесс, к чему присудят — к лагерям или к расстрелу — это всё вилами на воде писано, но до тех пор всех фигурантов закроют накрепко. А нам ведь только этого, как я понимаю, и нужно?

На этот раз замолчал уже Трилиссер — впрочем, ненадолго. Ненадолго. Похоже, он заранее обдумал все нюансы предстоящей комбинации.

— Что ж, это, пожалуй, приемлемо. Даже если их выпустят, скажем, через год-полтора — а их, скорее всего, не выпустят, лет по пять так и так намотают, по факту предполагаемой причастности — это уже не будет иметь никакого значения. Только проследи, чтобы они не болтали лишнего на допросах. Лучше всего, если их запрут в одиночках, и не во внутренней тюрьме на Лубянке, а, скажем, в Лефортово — да и забудут там месяца на три-четыре. А потом проведут как-нибудь по бумагам, чтобы комар носу не подточил — не мне тебе объяснять, как это делается… Нет человека — нет проблемы, так, кажется, любит говорить наш дорогой Коба? И, к слову — как там Блюмкин, нет новостей?

Бокий удивлённо покосился на собеседника.

— Странно, что ты спросил. Я как раз вчера заезжал к профессору Ганнушкину, надо было проконсультироваться по одному вопросу. Так вот, он говорил, что у нашего Яши резко изменился характер бреда. Собственно, и бреда-то никакого больше нет — лежит целыми днями, уставившись в потолок, и шепчет что-то неразборчивое. Ганнушкин пробовал приставить к нему своего ассистента, чтобы слушал и записывал, но без толку — тот разобрал лишь несколько не связанных одна с другой фраз. И одна из них — знаешь, какая?

Чекист выдержал драматическую паузу.

— Говори уже не томи! — скривился Трилиссер. — Опять эта твоя тяга к театральным эффектам…

— «Книга на верхушке башни». Как тебе совпадение?

— И ты молчал?

— Ты спросил — я сказал.

— Он по-прежнему считает себя подростком?

— Вроде бы да. — Бокий поправил воротник шинели. — Ладно, Меир, мне и правда, пора. А насчёт совпадений ты обдумай на досуге. У тебя же его теперь много, верно?

Повернулся — и пошагал по заснеженной аллее к воротам Александровского сада.

Расставшись с собеседником, Трилиссер не поехал на Старую площадь — он велел шофёру вывернуть на Садовое и ехать по кругу. Так ему лучше думалось — а подумать сейчас было о чём…

Бокий, конечно, сделает всё, как они договорились. Он ведь и сам кровно заинтересован в результате, и будет рыть землю, выполняя всю грязную работу. Правда, Глеб Иванович пока не догадывается, что работа эта грязная — а когда узнает, будет уже поздно. Меир Абрамович заранее спланировал операцию так, чтобы на завершающих её стадиях действовали исключительно люди Бокия или Агранова, на которых, в случае чего, можно будет свалить всю ответственность за возможный провал. А в том, что именно так всё и закончится, Трилиссер не сомневался ни на секунду. А для пущей уверенности требовалась одна мелочь: вовремя сообщить о принятых решениях другим людям, не меньше, чем и Бокий с Барченко, заинтересованным в благополучном исходе операции. Только вот понимали они этот «благополучный результат» совсем не так, как его давешний собеседник.

VII

- …Туман, туман, седая пелена.

Далеко, далеко за туманами война.

Идут бои без нас, но за нами нет вины.

Мы к земле прикованы туманом,

Воздушные рабочие войны…[22]

— мурлыкал я под нос давно, с молодых ещё лет, знакомую мелодию. На сердитое шипение Марка «Брось, накаркаешь, я не реагировал. Куда уж больше…

Наше везение закончилось, когда до конечной точки маршрута оставалось от силы, полчаса лёту. Густая полоса тумана, лёгшая на горы, плоды встречи тёплых масс воздуха, пришедших от Средиземного моря, и отголосков арктического циклона, зародившегося где-то над Исландией. Нет ничего проще, чем набрать лишние тысячу метров, где солнце, бледно-голубое декабрьское небо и лесистые вершины гор то тут, то там высятся над молочно-белой сплошной пеленой. Но нам-то нужно туда, вниз, чтобы сориентироваться по изгибам ущелий,редким разбросанным по склонам селениям, да дорогам, отлично видимым на карте… но не отсюда, сверху. Уровень бензина в стеклянной трубке топливомера медленно, но неуклонно ползёт вниз, а вместе с ним мрачнеет на глазах Риенцо — «Ещё час-другой покружим вот так, сеньоре Алексис, и надо будет садиться, доливать бензин в баки. Если хотите найти ваш треклятый замок — надо поворачивать на север, туманная полоса не может тянуться далеко. Отыщем какое ни то озерко, сядем, дозаправимся, сориентируемся, и уж тогда…

План был неплох, если бы не одно «но» — ночные попытки обнаружить озеро Гросер-Альпзе неизбежно приведут лишь к пустой тратой горючего; нового взять неоткуда, а значит — либо плюнуть на поиски и лететь на север, к Балтике, либо поворачивать на запад, в сторону Испании. В любом случае, о надежде отыскать замок Либенфельса можно будет забыть, и надолго.

Я переглянулся с Марио — он едва заметно пожал плечами. Взгляды на Марка и Татьяну — реакция та же. Всё ясно, решать в любом случае придётся мне…

В пилотской кабине нас набилось пятеро, не считая пилота. Из пассажирских поплавков сюда вели узкие, застеклённые с одной стороны коридорчики, где можно было перемещаться, лишь согнувшись в три погибели. Оттуда открывался роскошный вид вперёд, по курсу гидроплана — жаль, сейчас нам не до созерцания красот Баварских Альп. Да и туман, будь он неладен…

— Тань… — я посмотрел на нашу спутницу. — Не можешь попробовать? Ну, со своими прутиками? Похоже, других вариантов у нас не остаётся.

— С ума сошёл? — она сделала большие глаза, а для убедительности ещё и покрутила пальцем у виска. — да у меня получалось, самое большее, метрах на двадцати-тридцати, а тут… и речи быть не может! И вообще, что мне искать? Замок и озеро? Так их тут, судя по карте, как блох на барбоске…

— Ищи книгу. — сказал Марк.- Ты ведь держала в руках пергамент, а он как бы её часть. Даже я ощутил его особенную ауру, а ты уж тем более должна её чувствовать. Такая… чёрная и колючая, помнишь?

— А что, это мысль! — я приободрился. Молодчина всё-таки, здорово соображает... — Ты нам хотя бы направление укажи, в общих чертах, а дальше пойдём по азимуту…

— .. а ты сможешь фиксировать усиление ауры. — поддакнул Марк. — Давай, пробуй, что мы теряем?

— Аура… — Татьяна с сомнением покачала головой. — Я её видела, конечно, но немного по-другому, и не запомнила…

— Так мы сейчас напомним! Марк, тащи сюда пергамент.

— Прямо сейчас? — Татьяна неуверенно посмотрела на меня, на Марка, потом снова на меня.

— А чего тянуть? Только топливо впустую жжём! Давай так — полчаса тебе на все попытки, а если не получится — что ж, придётся. Как предлагает Джино, уходить на север. Честно говоря — не хотелось бы…

— Ладно. — Татьяна, решившись, тряхнула головой. — Только все, кроме тебя, Лёшка, и пилота, пусть покинут кабину. Отвлекают.

— Как скажешь! — торопливо ответил я. — Вот, кофе глотни из термоса, он ещё тёплый. Марк, нам долго ждать? Волоки пергамент, кому сказано!

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Можешь взять меня за руку? Я понимаю, на тренировках это не очень-то помогало, но сейчас у меня такое чувство, что это обязательно подействует.

— Конечно, Танюш… — я улыбнулся ей, как мог, ласково. — Всё сделаю, как скажешь, моя хорошая...

— Только держи немного выше запястья, и не сжимай, а то помешаешь «искалке». И… кажется, кто-то обещал кофе?

- …Туман, туман, окутал землю вновь.

Далеко, далеко, за туманами любовь.

Долго нас невестам ждать с чужедальней стороны.

Мы не все вернемся из полета,

Воздушные рабочие войны…

— Штурвал на себя, сеньоре Алексис! Помогайте!

Тряска усилилась, машину немилосердно швыряло из стороны в сторону. Обтянутые кожей рога штурвала рвались из ладоней — ни о каких гидроусилителях здесь ещё не слыхали, и усилия обоих пилотов приходилось суммировать, чтобы преодолевать напор набегающего потока. А когда он то и дело меняет направление, награждая гидроплан тумаками то справа, то слева, то снизу…

— Держим, сеньор Алексис! Держим ровно! Ещё полминуты — и всё!..

Если отметить на карте все повороты, дуги и зигзаги, выписанные нашей«Савойей» после того, как Татьяна взялась за свои искалки, получится неправильная восьмёрка, лежащая на боку — колечки перекошены, одно вытянуто наискось, другое сплюснуто в направлении с запада на восток. Усилия, однако, не пропали даром — после часа почти бесплодных метаний между горных вершин, выглядывающих из туманного моря, удалось нащупать слабый «сигнал», идущий с северо-востока. Дальше пошло легче: Риенцо повёл машину зигзагом, каждый раз доворачивая, когда Татьяна теряла «сигнал», или наоборот, фиксировала его всплеск, указывающий на нужное направление.

Ещё через полчаса треклятый туман стал редеть, и когда мы вышли в нужный район, лучи вечернего солнца уже разогнали ватную пелену, и в ущельях уже кое-где замелькали ниточки ручьев, закурчавился на склонах редкий сосняк, золотом отливали лиственные рощицы, так ло конца и не сбросившие свои нарядные осенние покровы. Риенцо даже сумел сориентироваться, воспользовавшись характерным изгибом горой речушки и отлично видным сверху каменным старинным, чуть ли не римской эпохи, мостом, от которого дорога вела примерно в нужном нам направлении. Так оно и оказалось: не прошло и пяти минут, как под плоскостями промелькнула крошечная деревушка Фериенхоф с приметной колокольней местной кирхи, и между двумя невысокими горами ртутно заблестела впереди гладь озера Гросер-Альпзе.

С ветром нам, вопреки зловещим прогнозам Риенцо, повезло — он дул почти точно с востока на запад, прямо в лоб «Савойе». Это оставляло нам один-единственный вариант захода на посадку — между двумя горными вершинами, вдоль зеркала озера, вытянутого, словно кишка, с запада на восток. Любое отклонение от посадочной глиссады здесь могло кончиться скверно. Берега справа и слева заросли высоченными соснами, машину следовало «притереть» к воде сразу, как только она минует береговую линию — а значит, пройти между горами нужно было на минимальной высоте, сполна вкусив прелести тряски, болтанки и прочих воздушных ям, порождаемой в горной узости встречным ветром.

— Ещё чуть-чуть, сеньоре Алексис! Держим!

Сверкающая поверхность воды неслась навстречу. Зубодробительный толчок — один, другой, — штурвал колотит по ладоням, машину уводит влево, к заросшему лесом склону.

— Держать курс, порко путано мерда! Влево! Влево!

Я навалился на штурвал. Рядом хрустел от усилий зубами и ругался Риенцо — казалось, жилы вот-вот лопнут от напряжения. Кончик правой плоскости задел ветви большой сосны, полетела хвоя, я заледенел, ожидая рокового удара о склон. И вдруг всё кончилось — тряска прекратилась, штурвал перестал рваться из рук. Звук двигателей изменился, «Савойя слегка задрала носовую часть, поверхность озера, покрытая мелкой рябью, стремительно неслись прямо на меня. Удар, сдвоенный хлопок о воду, фонтаны брызг взлетают выше мотогондолы — и вот уже летающая лодка бежит вдоль узкой кишки озера, мелькают справа и слева покрытые сосняком берега. Дальнего край озера быстро приближается, и винты неистово молотят воздух на реверсе, чтобы притормозить, остановить восьмитонную махину прежде, чем та врежется в валуны, торчащие из воды у самого берега…

Буруны у форштевней опали, оба корпуса-поплавка грузно осели в воду. Движки оглушительно стрельнули выхлопами — и вдруг умолкли, и на барабанные перепонки, истерзанные их многочасовым тарахтением навалилась пасторальная тишина, нарушаемая, разве что, сердитыми криками потревоженной нашим появлением птичьей мелочи.

…Да мы ведь уже прилетели!..

Риенцо спрыгнул с крыла на берег; земля под подошвами пилотских башмаков посыпалась, поползла, и чтобы удержать равновесие ему пришлось ухватиться за ветки кустарника, нависшие над самой водой.

«Савойя» приткнулась к берегу в крошечной бухточке так, что правое крыло почти упиралось в глинистый откос, служа своего рода трапом. Им и воспользовались Марио с Марком — сейчас они возились возле воды, накачивая ручным насосом небольшую резиновую лодку, вторую из двух, входивших в бортовой НЗ. Первую спустили на воду сразу, как только летающая лодка замерла на воде — Марк вместе с Марио отвезли на ней на сушу швартовочный конец, на котором мы и подтянули неуклюжий гидроплан вплотную к берегу.

— Я буду ждать вас здесь до утра, синьор Алексис. — сообщил пилот. — Сварю кофе покрепче, полный кофейник — в правом салоне имеется электроплитка, — покопаюсь в движках, масло сменю. Бензин из бочек перелью в баки, а сами бочки за борт — чего их таскать, пустые-то? Но с первыми лучами солнца взлетаю. Не успеете — сами виноваты, торчать тут, как утка под прицелом охотника, я не собираюсь.

— Хорошо, договорились. — кивнул я. — Постараемся управиться до восхода солнца.

Собственно, таким уговор и был с самого начала: капитан Риенцо приводняется на озере, высаживает нашу гоп-компанию и, долив баки, и дальше наши пути расходятся. Подвёл расчёт времени — поднимать летающую лодку с узкого озерка, да ещё и при попутном ветре, что заведомо добавило бы пару сотен метров разбега, а потом набирать высоту между двумя горными вершинами — занятие не из самых привлекательных. А потому было решено задержаться до утра, потратив оставшееся время на техобслуживание движков и недолгий отдых. Всё же почти сутки за штурвалом — это много, а впереди ещё долгий, выматывающий перелёт через половину Европы.

— Вы решили, куда полетим? — спросил я. — В Испанию или, всё же на север, к морю?

Интересовался я сугубо из вежливости — в любом случае, лететь дальше вместе с капитаном мы не планировали. Правда, пока он об этом не знал.

— Смотря по погоде, синьор. Если ветер не переменится — на перелёт через горы топлива может и не хватить, придётся плюхаться в воду где-нибудь между Бордо и Байонной — а там , куда ни плюнь, рыбацкая деревушка или порт для каботажных посудин. Сесть-то мы сядем, а вот укрыться от чужих глаз — это вряд ли…

Я вспомнил карту.

— Так и на севере, на побережье Северного моря немногим лучше, разве не так?

— Даже хуже, синьор. Говорю же, всё от погоды зависит. Я думал о том, чтобы сесть где-нибудь во Франции, скажем, в верхнем течении Луары, в районе Невера. Самолёт сожгу, найму какую ни то посудину, и вниз по реке, до Нанта. Долго, конечно, зато дело верное — там можно зафрахтовать подходящую посудину для перехода хоть в Ирландию, хоть в Испанию, хоть в Португалию. А уж там — весь мир передо нами!

— В Америку? — улыбнулся я.

— Там у меня старший брат, синьор. Пишет, что держит забегаловку в Чикаго и поддерживает добрые отношения с местными mafioso. С его связями да моими деньгами — мы с ним там развернёмся!

— Ну-ну, Мадонна вам в помощь…

Я постарался скрыть усмешку — не разочаровывать же пилота, который, как-никак серьёзно нам помог, рассказами о стартовавшей два месяцаназад в САСШ Великой Депрессии? А заодно, и о кровавой гангстерской войне охватившей Чикаго, где итальянцы Аль-Капоне (уж не с ними ли подружился брат Риенцо?) делят и переделивают рынок нелегальной торговли спиртным с ирландцами из банды Норт Сайд? Нет уж, пусть побудет пока в счастливом неведении, а то наломает ещё дров от огорчения…

Я уселся на крыло, свесив ноги, положил на колени кобуру с «Астрой. Достал пистолет, оттянул затвор, вогнал в одну за другой две десятипатронные обоймы, швырнул в воду гнутые металлические пластинки и засунул оружие обратно в кобуру. Удлиненный магазин при этом вошёл в прорезанный в дереве паз, и его пришлось закрыть откидным кожаным клапаном. Не самая удобная конструкция, конечно, зато прочие достоинства вроде режима автоматического огня и надёжности, не уступающей германскому прототипу, с лихвой искупают этот недостаток.

Свой морской «люгер» я отдал Марио вдобавок к его «Веблей-Скотту». При всём моём уважении к британской оружейной школе, шесть его патронов не представлялись мне серьёзным аргументом в предстоящей вылазке.

…а что нам предстоит на самом деле? Знать бы наверняка…

Кусты зашуршали, раздвинулись, из них выбрался Марио, а за ним Марк с насосом под мышкой. Куртки, руки и даже физиономии у обоих были перемазаны мокрой глиной.

— Готово. — сообщил итальянец. — Осталось только перенести в лодку наше барахло, оружие и можно отчаливать. Только, синьор Алексис, я бы дождался, когда стемнеет по-настоящему. На водной глади мы будем, как на ладони, а башня-то — вон она торчит…

И ткнул пальцем в сторону противоположного берега, от которого бухточку прикрывали нависшие над водой голые ветви вётел. Там, на скале с плоской вершиной нависал над самой водой силуэт замка с донжоном. У самой верхушке светилось багровым окошко, от которого на воду ложилась кровавая дорожка. Ни дать, ни взять — Око Саурона, правда, в сильно уменьшенном варианте…

— Согласен. — кивнул я. Зловещий квадратик притягивал взгляд, словно магнитом. Может, и книга, которую мы разыскиваем, и ради которой притащились в такую даль — там же, за этим окном? — Тогда прямо сейчас все проверяют оружие, а потом, если останется время, перекусим. Синьор капитан, вы, кажется, что-то говорили об электрической плитке?

VIII

До тёмного пятна, в основании скалы, которое можно было разглядеть даже при свете тусклых зимних звёзд — поперёк озера было не больше восьмисот метров. Но мы с Марио, посоветовавшись, решились подкрадываться к цели, следуя изгибам берега. Это увеличивало расстояние минимум, вчетверо, зато тень от высокого, лесистого откоса и подходящих кое-где вплотную к воде скал позволяла надёжно скрыть наше приближение. Марк, сидя на носу лодки, внимательно вслушивался в «эманации» окружающей местности — не встрепенётся ли чьё-то сознание при звуках, подозрительно похожих на плеск вёсел? Не запульсируют ли вслед за этим тревожные импульсы, способные обернуться пулемётной очередью в упор из прибрежного секрета?

Обошлось. То ли секретов не было вовсе, то ли мы сумели прокрасться мимо на мягких лапках — но не прошло и часа, как я, затаив дыхание, ковырялся отмычкой в большом висячем замке. Дужка отскочила, скрипнули тронутые ржавчиной петли, открывая проход в тёмный, наполовину залитый водой тоннель. Потолок — тоннель был вырублен прямо в скале, и лишь кое-где стены были укреплены каменными блоками — нависали так низко, что до них легко было дотянуться рукой, даже не вставая в лодке, а кое-где, наоборот, приходилось пригибаться, чтобы не оцарапать макушку о неровный каменный свод. Я включил фонарик — «потайной», как назвал его Марио, с лиловым фильтром, через который едва-едва пробивался свет — и мы двинулись дальше. Короткими, похожими на малые сапёрные лопатки, вёслами орудовали Татьяна с Марио. Марк устроился на носу, уставив невидящие глаза в темноту, и что-то шептал под нос; я стоял рядом, уперев колено в надутый борт, и медленно водил перед собой стволом «астры», зажав пристёгнутую кобуру-приклад под мышкой и перехватив оружие как автомат, за магазин. Интересно, мелькнула мысль, если дать тут хорошую, патронов на десять, очередь — потолок не просядет? Да нет, не должен — стены сплошной массив серого гранита, такой миллионы лет простоит, пока не случится какая-нибудь геологическая катастрофа вроде подвижек тектонических плит…

— Нам сюда. — негромко сказал Марк, и я увидел у самой стены узкую, не более полуметра приступку, идущую почти вровень с водой. Тусклый луч выхватил из мрака стену, с ввинченными в камень ржавыми кольцами, каждое размером с обеденную тарелку. К двум были привязаны лодки — та, что стояла дальше от нас, с трухлявыми деревянными бортами, почти затонула, вторая же, новенькая, угловатая, склёпанная из алюминиевых листов, щеголяя весёленькой голубой краской. Ближе к нам в стене имело место тёмное, в человеческий рост, овальное пятно, и приглядевшись, я понял что это ход на лестницу — видны были даже ступеньки, уходящие куда-то вверх, в черноту.

Я направил фонарик дальше по тоннелю — потолок резко опускался к воде, так, что даже если улечься на дно лодки, протиснуться, скорее всего, не выйдет.

Вот и покойный фамилар, песок ему пухом, упоминал о лодках, привязанных в тоннеле — аккурат возле хода, ведущего с подвальных этажей замка…

Ещё два всплеска вёсел, и наша надувнушка мягко ткнулась в стену рядом с «причалом». Марк выскочил из лодки, принял швартовый канат и ловко привязал его к свободному кольцу. Скорее всего, подумал я, возвращаться той же дорогой нам не придётся, но мало ли кто решит удрать из замка этим путём? Поэтому я собрал вёсла из всех лодок, связал их в пучок и, поозиравшись, опустил в воду, прицепив к борту деревянной развалины. Не слишком надёжный тайник, конечно, но с ходу, да наощупь, может, и не найдут…

Марио вылез из лодки, протянул руку Татьяне — и вот мы, все четверо, уже стоим на сыром камне.

— Всем проверить оружие!

Мои спутники послушно залязгали затворами.

— Все готовы? Тогда — пошли!

Я втянул голову в плечи и ступил на крутую, склизкую от плесени и подземной сырости лестницу.

Опасался я, похоже, напрасно — в тоннелях, прорубленных в гранитной толще невесть сколько лет назад, можно было палить хоть из базуки, нисколько не опасаясь обвалов и прочих проседаний породы. А вот уши стоило бы заткнуть хотя бы комочками воска — и то, не известно помогло бы. В каменной узости выстрелы били по барабанным перепонкам, как хорошая кувалда — похоже, ещё долго нам придётся говорить друг с другом «на повышенных тонах»…

Первого часового я увидел у выхода с лестницы — и не задумываясь, срезал его экономной, на три патрона очередью, не обращая на короткое вяканье Марио из-за спины — «Живым!..» Мы прижались к стенам, ощетинившись стволами во все стороны. По любым расчётам, сейчас из-за поворотов должны хлынуть толпы охранников — таких же, как этот, в щегольской чёрной униформе, со замысловатыми оккультными символами на петлицах (существенную их часть составляли вышитые серебром свастики), с висящими на поясном ремне короткими широкими мечами в чёрных кожаных ножнах и пехотными карабинами системы «Манлихер» 1895-го года. Как они собирались управляться с этими не такими уж короткими дурами в здешних узких коридорах и ещё более узких лестницах — известно, наверное, одному Господу, да доктору фон Либенфельсу — судя по предсмертным откровениям фамилара, он самолично разрабатывал униформу и вооружение здешних бодигардов. Ну и хорошо, нам же проще…

Нет, не набежали — видимо, многочисленные повороты, развилки и лестницы, расположенные в самых неожиданных местах, съели весь звук. Я подождал немного, поковырял пальцем в ушах, силясь восстановить слух (бесполезно!) и сделал знак спутникам следовать за мной. Фонарик я убрал в карман — переходы замка скупо освещались свечами, в кованых железных канделябрах, висевших на стенах через каждые десять-пятнадцать шагов. По мне, так тут Либенфельса подвело чувство стиля — факела подошли бы куда больше, но тогда в коридорах было бы не продохнуть от смоляной копоти…

На этот раз Марио со своей «Береттой» занял место в хвосте нашей короткой процессии; перед ним, перехватив пистолет обеими руками, кралась Татьяна — драгоценные «искалки» ждали своего часа в плоском кожаном футляре у неё под мышкой. Марк шёл вторым, у меня за спиной — оружие он держал в опущенной руке, и судя по отсутствующему взгляду и беззвучному шевелению губ, старательно вслушивался в колебания местного эфира.

Он и обнаружил следующего часового — вернее, не обнаружил, а почувствовал его присутствие в небольшом круглом зале, куда выводил плавно поднимающийся коридор. Процедура на этот случай была оговорена у нас заранее — Марк дважды прикоснулся к моему плечу, я вскинул правую ладонь, дважды сжал её в кулак и посторонился, пропуская вперёд Марио. Итальянец перекинул висящий на ремнепистолет-пулемёт за спину, и извлёк из кармана нож — классический «нож вендетты» с узким, дюймов пять в длину, с ручкой, украшенной гирляндой из роз и головой мавра и вытравленной на клинке надписью «Che la mia ferita sia mortale»[23]. «Подлинный Эдуар» — похвастался мне как-то он, — работа знаменитого ножевого мастера из города Тьер, ему больше ста лет…

Что ж, остаётся надеяться, что корсиканский клинок не потерял былой остроты — переходы там, или не переходы, а лишний шум нам сейчас точно ни к чему.

Та-да-да-да-дах!

Та-да-да-да-дах!

Гильзы со звонам скачут по каменным, истёртым за сотни лет, плитам.

— Справа! — отчаянно кричит Марк. «Реципиент (Давыдов, кто ж ещё?) — крутится на пятке в сторону новой угрозы, припадает на колено…

…и снова:

Та-да-да-да-дах!

Та-да-да-да-дах!

Где то там, в скупо подсвеченном оранжевыми огоньками сумраке падает пробитое пулями тело.

— Пустой, прикрывайте!

Затвор стоит на задержке — Марк прижимается к стене, вытянув перед собой «люгер. Рука сама по себе, без его, Яши, участия нашаривает кожаный кармашек подсумка, привешенный к нагрудному ремню бандольера. В кармашке — две обоймы, ровно столько, сколько нужно, чтобы насытить удлинённый магазин «Астры». Первая со щелчком становится на место, большой палец жмёт на верхний патрон, дёрнуть затвор на себя, пустую обойму прочь, на пол, к стреляным гильзам — и повторить всю процедуру.

— Готово!..

Кобура-приклад упирается в плечо, тонкий ствол нашаривает очередную цель.

Нет цели.

— Впереди, за поворотом, двое… — Марк словно читает его мысли. и дальше, в конце коридора, ещё один, но там мы так просто не пройдём, у него пулемёт…

Это походило на одну из тех компьютерных игр-стрелялок, которые продемонстрировал ему как-то Иван. Но на этот раз Яша не принимал в происходящем никакого участия — только смотрел поверх ствола на каменные осклизлые стены, на толстенные восковые (почему-то он это знал точно, хотя режим "флэшбэка" не передавал запахов) свечи в массивных канделябрах, да на охранников в чёрной, украшенной свастиками и прочими оккультными символами униформе, возникающих чуть ли не из-за каждого угла, каждого поворота коридора. Очереди «Астры» срезали их одного за другим, а тех, кого он по каким-то причинам не мог подстрелить, накрывала волна страха, посланная по коридору Марком — накрывала и гнала прочь, с воплями ужаса, нередко — под выстрелы безжалостных убийц. Точно так же они расправились с пулемётчиком: он едва успел передёрнуть затвор своего «MG-8\15», как Марк дотянулся до его сознания. Дотянулся, затопил животным страхом, превратив в вопящий и мечущийся по коридорам комок живой материи, который Яша — вернее Лёшка Лавыдов, чьими глазами он сейчас видит — вынужден был пристрелить хотя бы из постой человеческой жалости. «Похоже, с этим я перестарался… — виновато прошептал Марк, когда они проходили мимо корчащегося в луже чёрной крови охранника. — хотел просто прогнать подальше, а он возьми, да и свихнись…»

«Машингевером» же вооружился Марио. Перекинул через плечо ремень, холщовую ленту, набитую патронами. Ещё одну повесил на шею — так, чтобы заострённые кончики пуль не кололи кожу. Деревянный приклад зажат под мышкой, правая рука сжимает пистолетную рукоятку, торчащую снизу нелепо-массивной затворной коробки, а левая мёртвой хваткой вцепилась в одну из сошек. А здоров этот макаронник — германская дура весит никак не меньше полутора пудов, свитая снаряженную ленту и воду в кожухе, а он ведь ещё и собрался стрелять из неё вот так, с рук, без всякого упора...

— Собаки! — крикнул Марк и отшатнулся к стенке. «Люгер» так и ходил в его пальцах. — Две, может три, бегут сюда!

Давыдов изготовился встретить новую угрозу, но прозевал — собаки чёрными, с рыжими подпалинами молниями выметнулись из-за поворота, нырнули под очереди «Астры» и MG — и покатились по полу, скуля от внезапно придавившего их страха.

- Бац!

- Бац!

Громкий, жалобный, быстро затихший скулёж. Марк опустил руку с "люгером" — ствол его курился дымком.

— Жаль собак… — виновато прошептал он. — Собаки-то в чём виноваты?..

— Ты их пожалей, когда они тебе в глотку вцепятся! — злобно прошипел Марио. Видел я однажды, как такие вот зверюги разорвали человека — им на это и минуты не понадобилось, а уж сколько было кровищи…

… А ведь собаки в той игре тоже были, припомнил Яша. Вот такие же, доберманы — они бросались из-за каждого угла, и десятками гибли под пулями. Помнится, ему тогда стало неприятно — к собакам Яша относился хорошо, не то, что к людям, тем более, вооружённым до зубов и злобным, куда там самому злобному псу!

Помнится, в той игре дело происходило не в каменных тоннелях, а в коридорах со стенами из клёпаного металла, где чуть ли не на каждом шагу попадались жуткие монстры, собаки, аптечки удивительного мгновенного действия и заначки в виде боеприпасов к самому разнообразному оружию. Ничего из этого — кроме доберманов и охранников в чёрной, расшитой серебряными свастиками униформы, тут не было.

…Бензопилу мне, бензопилу! А то я так не играю…

Марио дёрнул плечом. Брезентовый ремень сполз, и машингевер с лязгом обрушился на камень.

— Всё… — обессиленно прохрипел он. — Обе ленты, без остатка. Ну и тяжёлый же, рezzo di merda![24]

Я наклонился и постучал согнутым пальцем по кожуху водяного охлаждения. Так и есть — звук гулкий, из патрубка слева, куда присоединяется водяной шланг, курится горячий парок. Ясно — пусто, всё содержимое выкипело до капли. И как это Марио не расплавил ствол, когда в предыдущем зале поливал очередями от бедра, выкашивая набежавшую толпу охранников и ещё каких-то людей в чёрных и белых балахонах, размахивающих разномастными пистолетами и револьверами?

Потом мы пробирались к противоположной стене, выискивая, куда поставить ногу — гранитные плиты были сплошь завалены трупами и залиты лужами крови. Татьяна бледнела на глазах, и когда мы преодолели, наконец, жуткие завалы — её долго, мучительно рвало желчью. Страшная всё-таки штука — пулемёт вот так, в упор…

— Зато дальше, надо полагать, пойдём без помех. — сказал я. — не рота же у них тут…

По моим подсчётам, мы уже положили не меньше трёх десятков черномундирников — не считая носителей балахонов. На двух или трёх я разглядел нашитые красные тевтонские кресты и солярные знаки в виде восьмиконечных свастик.

— Я прикинул, мы сейчас должны быть на третьем этаже. — сообщил Марк. — Выше только башня, туда-то нам и нужно… я полагаю.

Я вопросительно глянул на Татьяну. Она вытерла рот платком и стала открывать несессер с «искалками». Пальцы у неё дрожали, она никак не могла справиться с застёжкой.

— Будем проверять каждый поворот. — объявил я, как только вожделенные прутики появились на свет. — Тань, как только услышишь хотя бы слабый отклик — говори, свернём.

Она мотнула головой и прикрыла глаза. «искалки» в её руках еле заметно подрагивали.

— Не получится. — вынесла она вердикт примерно через минуту. — Тут повсюду такой мощный фон… если окажусь в одной комнате с той самой книгой, тогда, может, и почувствую, а сейчас — извини…

— Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения. — я ткнул стволом «Астры» в конец коридора. — Кажется, там мы ещё не были?

Марио, а за ним и Марк, помотали головами.

— Лестница, ведущая вверх, в донжон, должна быть где-то тут, поблизости, поэтому проверяем каждую дверь. Марио — замыкаешь, Татьяна, спрячь пока свои игрушки, сломаешь ещё… Марк, прислушивайся возле каждого поворота — короче, всё, как обычно. Готовы? Тогда, вперёд!

Всего их было семеро — совсем молодые ребята, самому младшему на глаз едва исполнилось шестнадцать, старший вряд ли успел отпраздновать двадцатилетие. Они сбились у дальней стены узкой, уставленной железными койками комнаты — нечто вроде дортуара, в каких жили студенты германских университетов, прикинул я. На каждом балахон, белый, без каких-либо символов. В руках у некоторых поблёскивают лезвия ножей.

— Фамилары? — шепнул Марк.

— Нет, блин, папы Карлы… — огрызнулся я. — Сам, что ли не видишь?

— Какие ещё карлы?

— Который вырезал из полена Бура… Пиноккио. Неужели не читал эту сказку?

…вот чёрт, неужели Алексей Толстой её ещё не написал?..[25]

— Так его звали Антонио, а прозвище — Мастер Вишня! И вообще, тогда уж, скорее, Арлекины. Только вот — почему их семеро? Один погиб, должно же быть восемь!

— Главное, что не девять. — ответил я, не спуская взгляда с жмущихся в кучку фамиларов. — Если я что-нибудь понимаю в колбасных обрезках и вообще, в оккультизме, то для ритуального жертвоприношения, который задумал Либенфельс, нужно именно такое количество — не больше, и не меньше. Потому они, скорее всего, и живы до сих пор.

— Давайте, я с ними поговорю? — предложила Татьяна.

— Это ещё зачем?

— Ну, надо же объяснить, что их ждало на самом деле! Пусть выбираются из замка и расходятся по домам, пока этот гад Либенфельс не устроил ещё какую-нибудь мерзость!

Не выйдет у тебя ничего. — сказал Марк. — Тот, в Иерусалиме — помнишь, как ему качественно промыли мозги? А эти, к тому же, в се вместе, друг за друга держатся.

— Да, Тань, сагитировать эту компашку не получится, уж извини. К тому же, по-немецки ты говоришь неважно, но думаю, и у Марка ничего не выйдет.

Один из фамиларов, тот, что стоял впереди, вдруг коротко взмахнул рукой. Кинжал рыбкой блеснул в воздухе, едва не задев Татьяну, и со звоном отскочил от стены.

— Ах, ты ж, гадёныш!..

Марк едва успел подбить ствол «Астры» вверх, иначе бы я полоснул очередью прямо по белобалахонной кучке. Грохот, визг пуль, один из фамиларов громко ойкнул и схватился за щёку — то ли каменный осколок от стены, то ли задело рикошетом.

— Не стреляй, Лёша! — отчаянно закричала Татьяна. — Ты прав, пусть их! Не хотят — не надо, пойдём отсюда, только, умоляю, не стреляй больше!

Марио обхватил меня сзади, заставил отдать оружие.

— Пойдёмте, синьор Алексис, ну их совсем! Подопрём дверь скамьёй, я видел в коридоре — тяжеленная, дубовая, замучаются выбивать…

Оказавшись снаружи, я сел на пол, привалившись к стене, и наблюдал, как Марк и Марио подпирают скамьёй дверь в дортуар. Что ж, разумно — комната, судя по окнам, угловая, другого выхода нет. Посидят, поколотятся в дверь, поостынут — может, соображать начнут?

Марк протянул мне кинжал фамилара. Ого, до боли знакомый дизайн: широкий обоюдоострый клинок, рукоятка чёрного дерева с характерным утолщением посредине. Гарда и навершие — две серебряных дужки, слегка загнутые кончиками навстречу друг другу. На рукояти картуш со свастикой в окружении лилий, по клинку бегут вытравленные готические буквы: Ordo Novi Templi. В СС такие введут только в тридцать третьем…

— В самом деле, ну и чёрт с ними! Я встал, повесил на шею «Астру», дослал в магазин недостающие патроны. — У нас и без этих придурков дел хватит! Марк, иди первым, на следующей развилке свернёшь направо — там мы, кажется, ещё не смотрели?

IХ

До узкой площадки перед дверью, в которую упиралась винтовая лестница, осталось не больше пяти ступенек, когда Марк, шедший позади меня, крикнул: «Назад! Там смерть! — и спиной вперёд повалился на Татьяну, едва не сбив с ног и её. Куче-мале не дал состояться поднимавшийся последним Марио — он не дал упасть девушке и подхватил Марка, который впал в натуральную истерику — бился у него в руках, корчился, кричал о неминуемой смерти, пытался вырваться и кинуться вниз.

Я замер, опустившись на колено. Дверь наверху была приоткрыта, и из узкой, не шире ладони, щели на каменные ступени падала полоса неровного жёлтого света — похоже, верхний зал донжона, как и прочие виденные нами помещения замка, освещался свечами.

Я поднял ладонь и дважды сжал её в кулак. По оговоренной нами заранее системе это означало — «всем сидеть тихо!» Татьяна послушно опустилась на колено, бессвязные вопли Марка сменились невнятным мычанием — Марио зажал ему рот ладонью. Проку от этого, конечно, было немного — если наверху и оставался кто-то живой, то он уже нас услышал.

Медленно досчитав до двадцати пяти я, не поднимаясь, переполз на две ступеньки выше. Толкнул стволом дверь, она медленно, со скрипом распахнулась.

Ничего. Низкий каменный зал, занимающий, похоже, половину верхнего этажа донжона; в дальней стенке — низкая деревянная дверь, по сторонам от которой дают неверный свет три массивных, на три свечи каждый, кованых канделябра.

Я поднялся на ноги, прижимаясь, на всякий случай, к косяку.

— По ходу, тут пусто. Марио, как он там, оклемался?

Сзади завозились.

— Простите, сам не знаю, что на меня нашло… — прохрипел Марк. — Прислушался, хотел понять, есть ли кто-нибудь наверху — тут-то меня и накрыло. Никогда такого не было…

— Ладно, поднимайтесь. Тут только одна дверь, нам, наверное, туда. Тань, доставай свои прутики, сейчас они пона…

Две фигуры отделились от стены и медленно двинулись навстречу — раскачиваясь на ходу, разведя неестественно длинные руки. Движения их были неправильными, нечеловеческими — как у сломанных марионеток, управляемых к тому же неумелым кукловодом. Свет шести свечей подсвечивал фигуры со спины, и поэтому я не сразу разглядел жуткие подробности — белые, как бумага, лица, испятнанные чёрными и зелёными пятнами, провалы на месте вытекших глаз. А ещё — пунктиры пулевых строчек, пересекавшие грудь каждой из фигур, из которых скупо сочилась алая кровь — следы очередей, выпущенных в упор.

Такого ужаса я ещё не видел — не в этой жизни, не в предыдущей. Разве что, в очередном ужастике, на экране, но там от неестественно дёргающихся фигур не исходил густой запах свежей крови и ещё чего-то — приторно-сладковатого, отвратительного. «Да это же зомби! — оторопел я. — Ну, конечно, самые настоящие ожившие мертвецы, причём свежачок, судя по следам пуль на груди…. Мы же и упокоили — только что, там, внизу, в круглом зале, где Марио со своим машингеревером устроил настоящую мясорубку…

За спиной тонко, предсмертно заскулил Марк, Татьяна обхватила его обеими руками, не давая кинуться вниз по лестнице. Марио оказался вдруг рядом со мной, слева и чуть сзади — руки у него тряслись, ствол «беретты» ходил из стороны в сторону, а я всё стоял и глядел на приближающийся кошмар, не в силах пошевелиться.

Правый зомби, тот, что шёл на меня, был в униформе либенфельсова охранника, чёрной с серебряными знаками — с каждым шагом он рывком поднимал правую руку, в которой зажат был короткий меч. Второй, облачённый в белый с красными крестами плащ, вооружился карабином — он держал его одной рукой, как палку, занеся для удара над головой, и приклад с каждым шагом скрёб по низкому каменному потолку.

— Что же вы застыли? Стреляйте же! — резанул по оглохшим барабанным перепонкам Татьянин надрывный вопль. Жуткий морок сразу отпустил — я вскинул ствол, целя «своему» зомби в грудь и изо всех сил, будто опасаясь, что спусковой крючок «Астры» не поддастся, заклинит, надавил на спуск.

Магазин, все двадцать патронов, вылетели одной очередью. Ни одна из пуль не пропала даром, но зомби это не остановило — разве что, заставило шатнуться назад да замедлиться на секунду-другую. Изрешеченный торс фонтанировал кровью, часть очереди пришлась бродячему трупу в плечевой сустав, и теперь левая рука болталась на бледных, заляпанных кровью, жгутах жил — но правая неумолимо шла вверх, занося меч. Шаг, ещё шаг — и смертоносная железяка пошла вниз. Я, как мог, принял удар на «Астру», отточенным движением отбросил клинок в сторону и прикладом, «коротким бей» без замаха приложил зомби в физиономию. С тем же результатом — он качнулся назад, выронил меч и с неожиданной ловкостью вцепился мне в горло. Я подался назад, споткнулся и полетел на пол спиной вперёд, увлекая за собой нападавшего. Удар о камни вышиб из лёгких остатки дыхания, и я вдруг оказался нос к носу с ожившим мертвецом нос к носу, глядя в чёрные пустые провалы глаз, из которых сочилась кровавая слизь, вдыхая тошнотворное амбре из щербатого рта — напоследок приклад «Астры» всё же проредил его оскал…

Хватка ожившего мертвеца, против ожидания, оказалась не такой уж и железной. Всё дело было в панике — вместо того, чтобы заученным борцовским приёмом (не зря же нас натаскивали в «особом корпусе» инструктора по рукопашному бою!), я схватил зомби за запястья и попытался оторвать его от своей шеи. Бесполезно, мёртвые пальцы всё глубже вписались мне в гортань, в глазах потемнело, поплыли кровавые круги — и тогда я правой рукойиз последних сил нашарил за поясом «браунинг», ткнул стволом под подбородок мерзкой твари и нажал на спуск. И давил, давил, пока пистолет отзывался грохотом, пока ствол не выплюнул в кровавое месиво, образовавшееся на месте головы моего жуткого противника, последний кусок свинца калибром девять миллиметров, и затворная рама не встала с громким щелчком на задержку. Хватка сразу ослабела — зомби обмяк, но двигаться не перестал — теперь он трясся, словно в эпилептическом припадке, сучил ногами, заливая мне лицо и грудь кровью из разнесённого вдребезги черепа.

И вдруг всё кончилось. Страшный груз куда-то делся с моей грудной клетки; крепкие руки подхватили меня под мышки и усадили, прислонив спиной к дверному косяку. Я жадно вдыхал напоенный запахом крови и мертвечины воздух и ощупывал свою многострадальную гортань. Господи, больно-то как…

Марк оттащил никак не желающего снова издыхать мертвяка в сторону — тот ещё дёргал ногами, почти оторванная левая рука волочилась за ним на пучке мускулов.

— В голову их надо, в голову! — сказал Марио. Он стоял надо мной, сжимая в руке перехваченный за ствол «Манлихер». Приклад был измочален, весь в крови и ошмётках белёсой мозговой ткани. — Иначе нипочём не свалить. Я в своего весь рожок высадил, а когда он всё же нацелился шарахнуть меня по башке, — отобрал карабин и сам разнёс ему башку. Живучая погань — уже и половины черепушки как не бывало, а оно всё дёргается…

— Да уж…кхе-кхе… я сам понял, когда увидел, что у него грудь вся в дырках от пуль… — прокашлял я.

…понял, говоришь? А зачем тогда стрелял, другим подавал пример? Тоже мне, командир, называется…

Я повернул голову — зомби в белом плаще валялся шагах в трёх от меня. Действительно, головы у него не было вовсе — только шея, какие-то кровавые лохмотья, да скалящийся выщербленными зубами обломок нижней челюсти. Я едва сдержал рвотный позыв.

— Держи вот, вытри лицо…

— Татьяна — и когда она успела подойти? — протягивала мне платок. Лицо у неё было бледное, без единой кровинки. Я благодарно что-то прохрипел (воздух не желал выходить из полураздавленной гортани) и утёрся — вернее сказать, размазал кровь по лицу и рукам. Нашарил рядом «Астру» — ну, конечно, ствольная коробка смята, на металле — глубокая зарубка от удара клинка, затвор намертво заклинил в заднем положении.

… вот долбаные андеды, испортили такую хорошую вещь!..

— А сейчас ты что-нибудь чувствуешь? — спросил я. — Вон за той дверью?

Марк скривился от напряжения. Похоже, он ещё не вполне отошёл от встречи с зомби — лицо бледнее мела, лоб в капельках пота, руки мелко дрожат. Но — пытается бодриться, сжимает «люгер» мёртвой хваткой. Не пальнул бы ненароком от излишних нервов…

— Да пусто там, точно… заговорил он и вдруг запнулся, даже зубы лязгнули.- Стоп… что-то, кажется, прослушивается. Еле-еле, тень, отголосок…

И замолк — надолго, минут на несколько. В залитом кровью, провонявшем смертью зале повисло напряжение — и оно сгущалось с каждой секундой.

— Ф-фух!... — Марк потряс головой, и я шумно выдохнул — оказывается, всё это время я задерживал дыхание.

— Ошибочка. Кто-то живой там определённо есть. Один, до смерти перепуган — так, что соображать не может. Совсем.

— Что ж, раз соображать не может — значит и стрелять не станет. Может быть. — сделал я вывод. — Вы всё же держитесь у стен. А ты, Марк, разряди ствол, а лучше — отдай от греха Марио. Если что — мы и вдвоём справимся, а мне так будет спокойнее.

Я загнал в «браунинг» свежую обойму, передёрнул затвор — и решительно пнул каблуком дверь.

За дверью оказался ещё один зал, немного уже первого — видимо, перегородка разделяла самый верхний этаж пополам. У стены наверх, к деревянному люку, преграждавшему выход на верхнюю, наружную площадку донжона, вела каменная лестница, а весь центр зала занимал деревянный помост высотой около метра. По углам — россыпи чёрных свечей, на полу мелом нанесён круг, по контуру которого тоже мелом были нанесены свастики, шестиконечные звёзды, кабалистические знаки и прочие, незнакомые мне, но явно оккультные символы. На ложе распростёрся ещё один мертвец — в чёрно-серебряной униформе изрешеченной пулями, с вытекшими глазами и бумажно-белой, покрытой трупными пятнами кожей, — но на это раз недвижный. Голову и грудь его опутывали провода, идущие в угол, к аккумуляторной батарее, присоединённой к реостату и ещё каким-то приборам. Но дело было даже не в них — лежащего мертвеца придавил сверху человек в балахоне из белой шерсти, с головой, прикрытой глубоким капюшоном. Мы осторожно приблизились.

— Этот самый — живой, которого ты учуял из-за стенки? — прошипел я.

Марк мотнул головой. Нет, не он. Этот — мёртвый как кочерга, точно говорю…

Вдвоём с Марио мы попытались разделить этоу жутковатую композицию, сняв мертвеца с его страшного ложа. Вернее, попытались снять — оказалось, что «нижний» покойник мёртвой хваткой стиснул горло «верхнего». Марио, матерясь по-итальянски, один за другим разлепил ледяные пальцы, и труп шумно рухнул на пол. При этом он перевернулся на спину, капюшон съехал, открыв узкое костистое лицо, огромный лоб с залысиной. Глаза выпучены, рот раззявлен в попытке сделать один, последний спасительный глоток воздуха.

Марк охнул.

— Это же Либенфельс!

— Он самый. — я сплюнул — Сдох-таки! Жаль, а так хотелось подержать его за кадык… Лучше скажи, где ты тут живого учуял? Я пока вижу одну только падаль…

Поначалу мне показалось, что их двое — оба в белых, расшитых тевтонскими крестами балахонах, только один сидел, привалившись к стене, и кровь из разрубленной ударом меча головы стекала ему на колени, образовав на полу большую багровую лужу. Этот был безнадёжно мёртв — хато второй, маленький, щуплый, скорчился в углу и тихо, по-собачьи скулил.

— Фамилар. — сказала Татьяна. — Тот самый, недостающий, восьмой.

Рядом с фамиларом стояли на полу брезентовые носилки явно армейского образца, все обильно заляпанные кровью.Марк склонился, потрогал одно из пятен — фамилар при этом его движении сменил скулёж на вой и попытался вжаться в каменную кладку. Безуспешно.

— Свежая… — заключил Марк. — Я, кажется, знаю, что тут было.

— Аудитория у твоих ног. — буркнул я, стараясь чтобы слова звучали, по возможности, иронично. — Наслаждайся, пока можешь.

Меня снова начало трясти — нервы расшалились вконец, и пришлось засунуть «браунинг» за пояс и сжать кулаки, чтобы скрыть нервную дрожь кистей рук. К счастью, Марк не обратил на мою дурацкую выходку внимания.

— Эти двое — он ткнул пальцем сначала в убитого, потом в фамилара, — по приказу Либенфельса принесли сюда мёртвые тела на носилках и он попытался превратить их в этих…

В зомби. — подсказал я. Знаешь, как в фильмах ужасов...

Марк посмотрел на меняозадаченно.

— Я видел один такой фильм — давно, ещё с отцом, когда мы жили в Палестине. Назывался «Кабинет доктора Калигари» — кажется, немецкий, немой. Только там такого кошмара и близко не было!

…ах, да, здешний Голливуд ещё не успел заполонить мир сюжетами про зомби-апокалипсис…

— Ну, в оживших мертвецов, неуязвимыхдля пуль. Чтобы натравить на нас. Только вот бокор из доктора Либенфельса получился паршивый, раз его создания его же и прикончили.

— Бокор? — на этот раз удивилась Татьяна. — Что это такое?

— Колдун гаитянского культа вуду, умеющий оживлять свежие трупы и превращать их в таких вот зомби.

— И зомби на них тоже нападали? — это уже Марк. — а зачем тогда…

— Нет. Во всяком случае, не как правило. Считается, что бокоры могут командовать своими созданиями.

Я захлопнул рот, едва не прикусив язык. Пора менять тему, а то мы тут невесть до чего договоримся.

— Ладно, забейте, потом расскажу, когда будет время. А сейчас — давайте-ка осмотримся тут хорошенько. Хотите, поспорим, что где-то тут Либенфельс и держит… держал ту чёртову книгу?

Х

— Смотрите-ка, что тут есть!

Папка нашлась на полу, возле то ли алтаря, то ли лабораторного стола. Уголок папки высовывался из-под мёртвого тела Либенфельса, но мы поначалу попросту не обратили на неё внимания — в зале и без того было, на что посмотреть, да и нервы были взвинчены дальше некуда. Но когда все успокоились и принялись методично обыскивать помещение — папка довольно быстро обнаружилась. Нашёл её Марк, и теперь внимательно рассматривал содержимое.

— Не очень-то похоже на книгу… — разочарованно сказала Татьяна, заглянув ему через плечо. — записки какие-то… а это что?

Она взяла из папки тёмный, плотный листок.

— Фотобумага. Судя по всему — копия страницы из книги, которую мы ищем. — Марк забрал находку и вернул её на место. — А эти листки — похоже, перевод. Насколько я могу определить, сделан он на латыни, я этого языка не знаю, но и без того очевидно: текст имеет отношение к этим, как их…

И он брезгливо ткнул пальцем в лежащее на помосте тело охранника.

— Зомби. — подсказал я. — А ведь похоже, ты прав, Марк: по крайней мере, часть книги Либенфельс разобрать сумел, и вот результат…

На фотокопии, помимо загадочных, явно оккультных символов и букв незнакомого алфавита, имела место и картинка — изображённое в старинной манере мёртвое человеческое тело, распяленное на столе. Голову и руки трупа опутывали провода, идущие от чего-то, подозрительно смахивающего на лейденскую банку.

… значит, древний манускрипт, следуя указаниям которого можно поднимать мертвецов и производить зомби? Да то же и есть «Некрономикон», самый настоящий, подлиннее не бывает! Нет, не зря мне пришло на ум это название, придуманное американским писателем-неудачником — ещё летом, в Москве, на квартире «дяди Яши», когда тот, рассказывая о своих палестинских похождениях, упомянул о некоем «исполненном зла древнем томе». Это были не его слова, он лишь повторял их за несчастным Эрлихом, первым переводчиком этого зловещего фолианта. Я же тогда не отнёсся своей случайной, как мне показалось, мысли всерьёз, счёл на шутку, подкинутую памятью из прошлой жизни. И зря, как оказалось: есть вещи, которые даже смеху ради произносить не стоит, а то ведь однажды можно и дошутиться…

— Прямо вам лаборатория доктора Моро… — прошептала Татьяна, переводя взгляд с фотокопии на страшноватую инсталляцию на помосте. — Жуть какая…

— Знаете что? — неуверенно сказал Марк, рассматривая фотокопию. — По-моему, Либенфельс в первый раз попробовал создавать этих тварей. Наверное, когда ему доложили, что мы ворвались в замок и крошим почём зря его охранников, он собрал всех, кто оказался у него под рукой, включая помощников, всяких там лаборантов, и отправил нам навстречу. А сам решил подстраховаться — велел принести сюда несколько свежих трупов, рассчитывая опробовать на них обретённые знания. Кстати, из-за спешки и напортачил -не смог самого начала взять этих тварей под контроль. Может, что-то напутал с переводом, или истолковал неправильно?

— Похоже на то. — кивнул я. — Между прочим, из этого следует что технология производства зомби не такая уж и уникальная. Главное — правильно разобраться во всех тонкостях, чтобы не нарваться, как Либенфельс, земля ему стекловатой… А дальше любой сможет поставить этот процесс на поток, были бы свежие трупы!

— Но тогда мы просто обязаны отыскать эту книгу! — решительно заявил Марк. — Теперь-то я понимаю, почему Барченко так насчёт неё волновался. И он прав: это будет пострашнее отравляющих газов, и кто знает, сколько ещё там таких же мерзостей? А если книга попадёт в руки какого-нибудь негодяя похуже Либенфельса?

— Я даже знаю, в чьи именно. — буркнул я. — Его зовут Генрих Гиммлер, и сейчас он … впрочем, это всё потом. Ты прав, Марк, книгу оставлять здесь нельзя. Тань, я понимаю: ты вымотана… но, может, напряжёшься?

Она покачала головой.

— А если не смогу? Лёш, я, и правда устала, руки трясутся, боюсь, не почувствую ничего.

— Что ж, тогда будем простукивать стены. Сначала в этом зале, потом в предыдущем, а дальше — как фишка ляжет. Может, и весь замок обшарить придётся, сверху донизу. А куда деться?

Обшаривать замок нам не пришлось. Прутики, стоило Татьяне взять их в руки, уверенно повернулись в сторону правой стены, сложенной не из гранитных блоков, как остальная башня, а из породы тёмного, почти чёрного цвета, напоминающей базальт. Одна из плит была заметно крупнее прочих, и именно на неё-то и указали «искалки». Ясно, что вожделенный приз скрывается за ней, и мы с Марио в кровь ссадили пальцы, пытаясь сначала пальцами, а потом лезвиями ножей сдвинуть каменюку с места. Бесполезно — строители постарались на совесть, в щель между блоками едва вошло лезвие «корсиканского стилета» — и хрустнуло, переломившись пополам при первом же нажиме.

— Надо искать потайной запор. — вынес вердикт Марк. Или какой-нибудь из камней при нажатии сработает, как рычаг, и эта дура сдвинется с места. Скорее всего — в этой стене.

Он вытащил из-за пояса пистолет и принялся простукивать рукояткой камень за камнем. Марк и Татьяна присоединились к нему; я перехватил поудобнее свой иерусалимский трофей и совсем было собрался последовать их примеру, когда стены вокруг поплыли, колени подкосились — и мне, чтобы не грохнуться на пол, пришлось ухватиться за помост, на котором возлежало тело охранника, так и не превратившегося в зомби...

Я оказался в незнакомой, очень тесной комнате. По стенам громоздились полки, уставленные старинными фолиантами, а в центре, над перевёрнутым табуретом висело в петле, прицепленной к торчащему в потолке железному крюку, тело человека в тёмном балахоне. Пальцы трупа все в чернильных пятнах, скрючены, подобно птичьим — и такие же узловатые, высохшие. Под стать им лицо, уже успевшее почернеть — измождённое, в морщинах, с пучками седых волос на висках, выбивающихся из-под чёрной ермолки.

«Дядя Яша» — именно его глазами я рассматривал эту малоприятную картину — прижался к книжным полкам, стараясь обойти труп так, чтобы ненароком к нему не прикоснуться. Не вышло — плечом он зацепил ногу удавленника, и тот закачался в петле. Блюмкин отпрянул, ударился спиной в книжные полки, с которых с оглушительным грохотом посыпались на пол толстенные тома. Пыль поднялась столбом, ясно видная в лучах солнца, падающего через узкое зарешеченное окошко, но запаха я не ощутил — как обычно, флэшбэк передавал только зрительное восприятие…

Следующая картинка — руки, листающие страницы старинной, написанной на пергаменте книги. Жутковатые рисунки, надписи на незнакомом языке, незнакомые зловещие символы — на фотокопии явно одна из страниц именно этого тома. Часть страниц опалена, причём следы совсем свежие — но огонь почему-то не взял потемневший, ставший от времени ломким, пергамент.

«Дядя Яша» закрыл книгу и вернул её на конторку. В руках у него возник листок — на этот раз обыкновенной почтовой бумаги. На листке — надпись по-немецки, сделанная торопливой, дрожащей рукой. Надо думать, предсмертная записка того бедняги — как бишь его, Эрлих? — что раскачивается сейчас в петле посреди комнаты. Или нет?..

"Умоляю того, кто прочтёт моё послание: немедленно, не откладывая, любым способом уничтожьте эту книгу! Воистину, она источает зло, и если выпустить её в мир — это обернётся ужасающими несчастьями для всех людей, сколько их есть на Земле. Моих скромных сил не хватило, чтобы справиться с ним, я чувствую, как сознание искажается, угасает — и спешу дописать эти строки, пока не превратился в лишённое разума жалкое создание. И, напоследок снова заклинаю вас: сожгите, залейте кислотой, порвите в клочья, как угодно, любым способом — только уничтожьте её!"

Больше в записке ничего не было. Я — то есть, «дядя Яша», конечно, я мог только смотреть и воспринимать увиденное — перевернул лист, чтобы посмотреть, нет ли на обратной стороне продолжения текста — и в этот самый момент флэшбэк прервался. Я снова стоял посреди зала с кинжалом-джамбией в руке, и смотрел, как мои спутники простукивают стену, сложенную их чёрных каменных плит.

…Чёрные камни? Что-то ворохнулось в моём, ещё не прояснившемся после флэшбэка, сознании.

…ты окажешься во дворце чужом, каменном, что в горах стоит… — говорила нараспев старая цыганка, взмахивая высохшими коричневыми руками, до локтей открытых широкими рукавами платья. При этомбраслеты из крупных разноцветных бусин на её запястьях издавали сухой кастаньетный стук. - Живут в том дворце люди без души, в белых плащах с изломанными крестами. Ты тех людей берегись, дочка, потому как они уже и не люди вовсе — а пуще всего берегись чёрной стены!..

… так вот же, она самая и есть — чёрная стена, прямо перед ней!..

Я опоздал всего на долю секунды. Набрал воздуха, чтобы заорать, что есть мочи «Стой! Назад! Замри!» — но тут пальцы моей спутницы нащупали, наконец, нужный камень. Плита — та самая, широкая, со скрипом выдвинулась и ушла в сторону. В открывшемся чёрном провале что-то металлически звякнуло, и в плечо ей ударила короткая стрела.

В открывшуюся за плитой нишу я даже не взглянул — кинулся к Татьяне — каким-то чудом успел, не дал удариться затылком о камни пола. Из плеча, чуть правее сустава, торчал черенок — с коротким металлическим оперением; из разреза, оставленного наконечником, обильно сочилась ярко-алая кровь. Плохо дело, подумал я, похоже, задета подключичная артерия…

— Марк! Ремень какой-нибудь, что угодно! Надо наложить жгут, пока она тут не истекла кровью!

Короткий, мучительный стон — оказывается, сознания она не потеряла.

— Тань, ты как?

Больно… она облизнула губы. Пить дайте…

Марио метнулся в дальний угол, где на низком столике стояли бутылки и пара стаканов.

— Ты, главное, не бойся.... — я приподнял её голову, пристроив себе на плечо. — Ничего страшного, главное — не шевелись, хорошо?

Погоди… — она сделала попытку приподняться и охнула от боли. — Книга… вы её нашли?

— Да, Тань, нашли, не волнуйся. Вот, Лёх, держи, ты просил… — поспешил успокоить девушку Марк. Правой рукой он протягивал мне тонкий ремешок, левым же локтем прижимал к боку большой, явно очень тяжёлый том в потрескавшемся кожаном переплёте чёрного цвета. Подошёл Марио — в руках он держал большую глиняную кружку. Я приподнял Татьяне голову — край кружки ткнулся ей в губы, вода потекла по подбородку, за ворот. Татьяна сделал несколько глотков и отстранилась.

— Спасибо ребята… ох!... что у меня с плечом?

— Ерунда, Танечка! — жизнерадостно отозвался Марк. Небольшая дырочка, сквозная. Сейчас перевяжем тебя и отнесём к самолёту…

Он говорил, а руки тем временем помогали мне пропустить под мышкой девушки ремень, вдеть в пряжку, затянуть узел, закрутить при помощи найденной тут же столовой ложки. Татьяна дёрнулась, болезненно охнула.

— Всё-всё, уже готово — успокоительно пробормотал Марк. Он зафиксировал ложку и повернулся ко мне.

— Слушай, Лёх, я ощупал стрелу с той стороны. Он широкий, не меньше трёх сантиметров, кончики загнуты назад, на манер крючков. Здесь мы его не вытащим. Был бы черенок стрелы деревянный — можно было бы обломить и как-то попробовать, но он, гад, железный…

— Арбалетный болт, чего ж ты хотел? Они и должны быть цельнокованые... наверное. — ответил я, нащупывая наконечник. Он вышел из спины над самой лопаткой примерно на три сантиметра; из раны продолжала идти кровь, но уже гораздо слабее. Ну, хоть на этом спасибо…

— Этот Либенфельс, ни дна ему, ни покрышки, был склонен к театральщине — как, впрочем, и вся подобная публика. Решил, понимаешь, устроить ловушку в средневековом стиле — насторожил в нише, где хранилась книга, взведённый арбалет. Татьяне ещё повезло, что она такая маленькая. Будь на её месте ты или Марио — получили бы стрелу точно в сердце.

— Это я-то маленькая? — возмутилась девушка. — ну погоди, я тебе ещё это припо… ох!..

— Сказано же: лежи и молчи! — я разозлился: нашла время выяснять отношения! — Сейчас мы тебя отнесём к лодке. Марио, чего встал столбом? Тащи сюда носилки — да-да, те, что возле трупа, других здесь нет!

— Душно… — пожаловалась Татьяна. — Скорее бы на воздух, совсем дышать нечем…

— Подержи! — Марк послушно подхватил её голову, а я метнулся к узкому, в виде бойницы окошку. Возиться со шпингалетом времени не было, и я высадил витражное стекло рукояткой «браунинга». Холодный ночной воздух хлынул в зал, и я невольно поискал взглядом бухточку, где мы оставили гидроплан. Ничего, хоть глаз выколи… хорошие ночи зимой в баварских Альпах, тёмные…

От верхушки донжона до противоположного берега по прямой было не больше километра. Звуки над водой разносятся далеко, особенно в ночную пору — а потому я ясно расслышал автоматное «Так-так-так!» Потом пауза и снова: «так-так-так-так!»

Риенцо, его «беретта»! Я метнулся прочь от окна.

— Марк, живо, взялись, кладём её на носилки! Марио, иди первым, оружие к бою!

— Что слу… — начал, было, Марк, но я бесцеремонно его оборвал.

— Доберёмся до лодки, сядем — всё объясню. А сейчас ноги в руки парни, шнелль, престо, престо[26]!

Итальянец пинком распахнул дверь, ведущую на лестницу, и первым скатился по ступеням вверх. Я подхватил ручки носилок и направился вслед за ним. Позади скулил в смертной тоске забытый всеми фамилар.

ХI

…Они появились с полчаса назад. Подгребли тих, на лодке — я потом поглядел, вёсла нарочно тряпками обмотаны, чтобы не плескали. Вот скажи, Джотто, добрые люди, когда собираются в гости, или там поговорить, так делают?

— Добрые люди посреди ночи в гости не ходят. — покачал головой Марио. Похоже он, единственный из всех, сохранял посреди этого бардака хотя бы подобие спокойствия и здравого смысла. — Стрелять-то зачем? Окрикнул бы их ещё на воде, расспросил…

— Так я как рассудил? — принялся объяснять Риенцо. — На полицейских они не похожи. Ежели это немецкие mafioso, и собираются захватить «Савойю» для каких-нибудь своих тёмных делишек — то пока эти двое меня отвлекают, их подельники вполне могут забраться на крыло с берега и сунуть мне нож под рёбра! Не-ет, думаю, Джино Риенцо так просто не проведёшь: дождусь, пока эти влезут, скомандую «Руки в гору» — тогда и поговорим!

— Ну и как, скомандовал!

— А то! Только они сразу за стволы схватились, вот и пришлось стрелять. Не ждать же, пока они продырявят меня или, спаси убереги Санта Лючия Сиракузская от такой беды, нашу пташку?

— А других, значит, не было? — осведомился Марио. Он опустился на корточки, по очереди вывернул у убитых карманы. Не обнаружив там ничего интересного, стащил с одного пиджак и принялся тщательно ощупывать швы. Пилот удивлённо наблюдал за его манипуляциями.

— Нет, других не было. Я выждал пяток минут, спустился на берег и пошарил шагов на двести в округе. Никого и ничего. Похоже, даже стрельбы никто не услышал — места глухие, дикие…

Я разбирал сказанное с пятого на десятое — говорили оба по-итальянски, но с ейчас меня больше занимало, что мы будем делать дальше. Марк возился в салоне-поплавке, пристраивая раненую Татьяну на раздвижной парусиновой койке. Кровотечение из раны почти прекратилось, но долго это продолжаться не могло. Если в самом скором времени не снять жгут и не сделать операцию — настоящую, в больнице с профессиональным хирургом и анестезией — дело неизбежно закончится очень и очень скверно. А где её взять, больницу, имея на руках самолёт с тонной краденых сокровищ и два неопознанных трупа? — это не считая той бойни, которую мы учинили в замке? По-хорошему, надо заводить двигатели и лететь отсюда, куда глаза глядят — но оставшиеся Татьяне минуты утекают, словно песчинки из колбы песочных часов, а я так до сих пор ничего не придумал…

Места тут глухие, это ты верно заметил. — пробурчал Марио, продолжая манипуляции с пиджаком убитого.– Ага, кажется, что-то есть! Джино, дай нож, я свой сломал…

Риенцо протянул нож — по виду точную копию «Подлинного Эдуара».

— Синьор Алексис, подсветите…

Я направил луч фонарика на его руки. Марио благодарно кивнул и поддел кончиком ножа шов, распорол, засунул в прореху пальцы — и извлёк оттуда кусочек очень тонкого белого шёлка. Я пододвинул фонарь поближе, стараясь рассмотреть находку.

— Фильо ди путана![27] — итальянец скомкал записку. От его былого спокойствия не осталось и следа.

— В чём дело? — немедленно среагировал пилот. — Палец порезал?

— Всё шутишь? — Марио сплюнул в воду и поднялся во весь рост. — Считай, дошутился…

— В чем дело-то? — вид у пилота был раздосадованный. — Объясни уже, хватит говорить загадками!

— Никаких загадок. — Марио сложил нож и протянул его законному владельцу. — Было бы куда проще, Джино, если бы ты и меня положил рядом с ними. Или прямо сейчас горло перережь — массу людей от хлопот избавишь.

— Это ещё почему?

— Эти двое, видишь ли, явились сюда за мной… и за ними. — Марио мотнул подбородком в мою сторону. — И теперь у тех, кто их прислал — а это, дружище, весьма опасные люди, — возникнут ко мне оч-чень неприятные вопросы.

— Погодите, синьоры… — я решительно отодвинул пилота в сторону. — Марио, вы действительно считаете, они пришли за нами? Но почему, зачем?

— А мне почём знать? Этот документ — он продемонстрировал мне клочок шёлка с отпечатанными строками и бледно-лиловой печатью — они должны были предъявить мне для опознания, вместо пароля. А вот что за инструкции у них были дальше — это одному Богу известно. Может, помочь переправить вас домой, а может, наоборот, грохнуть и забрать вашу добычу. В любом случае, теперь мне не оправдаться. Не поверят, и правильно сделают — я на их месте сам бы не поверил ни единому слову.

— Да кто не поверит-то?

— А то вы не знаете, синьор Алексис… — невесело усмехнулся он.- Сдаётся, у нас с вами один и тот же наниматель.

— Слушай, Джотто… — снова заговорил Риенцо. — Может, тебе не плюнуть на всё это, и не отправиться со мной? А что? Доберёмся до Америки, золота, побрякушек у нас полно, обоим хватит, ещё и внукам нашим останется!

— А этих троих я куда оставлю? Девчонка ещё раненая, того гляди Богу душу отдаст... — он решительно помотал головой. — Нет уж, Джотто Мелацци в чём только не обвиняли за его бурную жизнь — случалось и в предательстве, но только Мадонна свидетельница, он никого никогда не предавал. А раз так — не стоит и начинать.

— Примерно в часе лёту, к западу Боденское озеро. — сказал пилот. — На берегу озера город Фридрихсхафен, там и больница отыщется. Сядем где-нибудь, высадим твоих друзей — может, успеют доставить синьорину к врачу, пока она не окочурилась?

— Хм-м-м… — я мысленно поскрёб затылок. — Мысль, конечно, толковая, но как мы объясним наше появление добропорядочным горожанам? Во Франции, Испании — я ещё могу понять, но здесь, в Германии, сплошной орднунг. Да нас первый же шуцман[28]…

— Германский порядок — это всё в прошлом, синьор Алексис.

Марио усмехнулся, и пилот закивал в знак того, что полностью согласен с земляком.

— С тех пор, как этой осенью помер старик Штрезерман, у них тут сплошной бардак, хуже, чем у нас, в Италии в двадцаом, перед тем как дуче пришёл к власти. Обвал экономики, репарации, безработица, что ни день — митинги и демонстрации, а то и чего похлеще. А тут ещё к власти рвутся правые из «Стального Шлема» и Гитлер со своими национал-социалистами. Не-ет, синьор Алексис, немцам сейчас не до вас… и не до нас, надеюсь, тоже. Кстати, как у вас с наличными?

Я прикинул остаток нашей кассы, хранившейся у Марка.

— Осталось немного, но всё больше фунты и итальянские лиры. Немецкой валюты нет вовсе.

— Тогда возьмите золотые монеты, хотя бы пару дюжин! — предложил Риенцо. Пилот явно был рад случаю хоть немного загладить свою оплошность со стрельбой. — На крайний случай сойдёт, должны же в Германии найтись евреи, способные поменять золото на полновесные рейхсмарки? Вы, главное, ничего не бойтесь: немного наглости, побольше уверенности в себе, ну и деньги, конечно — и всё будет о̀кей, как говорят американцы.

Я повернулся к Марио. Или, как его на самом деле — Джотто Мелацци? Надо будет запомнить…

— А вы как же?

Итальянец улыбнулся — как мне показалось, несколько неловко.

— Пожалуй, приму предложение Джино. Довольно я поработал для дела мировой пролетарской революции, пора и о себе подумать. Одна только просьба, синьор Алексис…

Я молча ждал.

— Кхм… просьба, значит. Совсем небольшая, но для меня это важно. Когда будете в Москве — объясните там, что я не предавал и никого не убивал. У этих людей, сами знаете, руки длинные, такие и в Америке запросто достанут. А меня что-то не привлекает перспектива прятаться всю оставшуюся жизнь.

— К тому же… — он сделал паузу, а когда заговорил снова, голос его звучал неуверенно. — Знаете, я много чего насмотрелся в прошлую войну, и если на этот раз в старушке Европе в ход пойдут пакости вроде тех, что мы с вами видели там — он махнул рукой в сторону замка, — то, поверьте старому вояке: Верден, Галлиполи и иприт покажутся цветочками. Нет уж, я лучше за океаном пересижу, довольно с меня всяких ужасов!..

«Савойя» затарахтела обоими моторами, развернулась. Движки оглушительно взревели, летающая лодка резво побежала по водной глади, волоча за собой две разбегающиеся пенные полосы. Вот она встала на редан, оторвалась от поверхности — и пропала в облаках, сползающих с возвышающегося на юге горного хребта. Мы с Марком проводили самолёт взглядами.

— Как она?

Я взял Татьяну за запястье, закатал рукав — и только с третьего раза ощутил подушечкой большого пальца едва слабое биение пульса. Склонился ухом к губам — дыхание есть, хотя и едва уловимое.

— Жива… пока. Если поторопимся — глядишь, и обойдётся.

Полчаса назад, на подлёте к Боденскому озеру, мы на несколько минут ослабили жгут, и это стоило нашей спутнице половины стакана потерянной крови. Марк ей в рот влил сквозь стиснутые зубы остатки коньяка, и теперь Татьяна забылась беспокойным сном, грозящим в любую минуту перейти в забытьё.

— Я заметил сверху деревушку вон за тем мыском. — показал рукой Марк. — Может, получится нанять там повозку? До города тут километра два, быстро доедем…

Я кивнул и взялся за ручки носилок.

…Что ж, путешествие продолжается?..

Тинг-танг…

Шипение зубчатых колёс под полированной ореховой крышкой мозеровских кабинетных «ходиков». И снова:

Тинг-танг…

Тинг-танг…

Три часа ночи. Яша сел на кровати. Бок ныл, и это продолжалось уже несколько часов. Последний — крайний, как здесь почему-то любят говорить — флэшбэк дался ему особенно тяжело. Впервые со дня «переноса» схватило сердце — да так что Яша едва добрался до кухни, где в настенном шкафчике хранилась аптечка. Теперь, наверное, придется держать её в спальне — хотя бы сердечные средства, а то ведь в другой раз можно и не успеть…

Уснуть не получится, это понятно. И пусть — зато можно в тишине, спокойно обдумать то, что он увидел на этот раз.

…лучше бы не видел, честное слово…

— Значит, они всё же добыли её, подумал Яша. — Добыли, несмотря ни на что, и он сам в немалой степени приложил к этому руку. А что ещё оставалось? Отчаянную мольбу, содержавшуюся в предсмертном послании старого Эрлиха тогда, в Вене, он не воспринял всерьёз. И только теперь, после того, как увидел, почему несчастный переводчик сунул голову в петлю, прикоснулся к ужасу, сошедшему со страниц древнего фолианта — он готов был отдать что угодно, чтобы вернуть тот день. День, когда можно было ещё своими руками разодрать страшный том, залить обрывки древних пергаментов керосином — и ворошить горящие клочья кочергой, пока они, все до последнего, не превратятся в невесомый серый пепел.

…или пергамент сгорает иначе? По крайней мере — этот пергамент? Яша не знал — и теперь уже, наверное, не получит шанса узнать. Да, что бы там не думали остальные жители Земли, время можно иногда повернуть вспять — или наоборот, неимоверно ускорить, прожив за доли секунды целый век. Он, Яша живое тому доказательство — но только не в этом конкретном случае. Потому что — поздно.

Неужели Давыдов и его спутники закончат свою миссию и доставят книгу «заказчику»? Вопрос, и ответа у него нет. Откуда бы ему взяться, если Яша и сам не уверен, как бы поступил, окажись он на их месте. В самом деле — сжёг, лишь бы не отягощать свою совесть (на которой и без того немало разных грехов) очередной порцией зла, выпущенного в этот мир? Или всё же довёл бы дело до конца. В самом деле, люди и сами неплохо справляются — чем, скажите на милость, термоядерные бомбы малой, средней и сверхбольшой мощности, которыми державы двадцать первого века вот-вот примутся швыряться через океаны, так уж лучше воинства зомби? Того самого за создание которого с таким энтузиазмом взялся доктор Либенфельс, не к ночи будь помянут?

Яша тяжело поднялся с постели и поплёлся в уборную. До ужаса хотелось опереться о стену, и он с трудом заставил себя этого не делать.

Рано раскисать, рано. Силы ещё понадобятся. А уж где — в этом мире, или в другом, который младше на сотню без малого лет — это, как говорят в любимой Яшиной Одессе, будем посмотреть…

Москва, октябрь-ноябрь 2022 г.

Примечания

1

Своего рода народные кружки, распространившиеся в Австрии (позже в Германии) с конца 19 века. Ф. занимались исследованием и ритуализацией событий и символов немецкой истории, литературы и мифологии, практиковали занятия хоровым пением, гимнастикой, спортом.

2

Хилять (воровск.) — идти.

3

Бобёр (воровск.) — богато, хорошо одетый человек.

4

Расковать (воровск.) — раздеть.

5

Расписарить афишу (воровск.) — порезать лицо.

6

Жаргонное прозвище английских солдат, в особенности, рядовых морской пехоты.

7

Иностранный отдел ОГПУ, по сути — советская заграничная разведка. В 1929-м его возглавлял М.А. Трилиссер.

8

Центральная контрольная комиссия— высший контрольный орган ВКП(б) в 1920—1934 гг.

9

Вячесла́в Рудо́льфович Менжи́нский один из руководителей советских органов госбезопасности, преемник Ф. Э. Дзержинского . В описываемый период был сильно болен, фактически отстранившись от руководства ОГПУ в пользу своего заместителя Генриха Ягоды.

10

Геóргий Сергéевич Агабéков (Геворк Арутю́нов) — сотрудник ОГПУ, с 1929 г. советский резидент в Турции.. В 30-м году бежал на Запад, став первым «невозвращенцем» среди советскихразведчиков. В 1937-м ликвидирован спецгруппой Павла Судоплатова.

11

Партийная кличка «Ульянова-Ленина.

12

Из фантастической повести «Обитаемый остров»

13

(итал.) — хлебожор. Уничижительное прозвище немцев, распространённое в Италии.

14

(итал.) — Прошу прощения, господа

15

(англ.) — «На каждый ваш вопрос у нас найдётся ответ:У нас есть пулемёт, а у вас его нет!». Хилэр Беллок, 1898 г.

16

(итал.) парень, малый. Фамильярное обращение к официанту.

17

Фужер особой формы специально для граппы

18

ВВС Королевства Италия.

19

(итал.) Сукин сын

20

(итал.) эвфемизм типа русского «блин» или «бляха-муха».

21

(итал.) «Мне это нравится», «подходяще».

22

Песня из к\ф «Хроника пикирующего бомбардировщика». Известна так же в исполнении Егора Летова.

23

(итал.) «Пусть все твои раны будут смертельными»

24

(итал.) Кусок дерьма.

25

Так и есть. «Золотой ключик» впервые был опубликован в 1936-м году.

26

(итал.) очень быстрый музыкальный темп.

27

(итал.) буквально — «сын шлюхи»

28

член шуцманшафта («охранных команд») Веймарской республики.

Content

Хранить вечно. Дело № 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «Времена не выбирают…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-может-быть…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

Х

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «Мы летим, ковыляя во мгле…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

Х

ХI

Примечания