Дэн Джонс

Война Алой и Белой розы. Крах Плантагенетов и воцарение Тюдоров

Переводчик Анастасия Макарова

Научный редактор Николай Сайнаков, канд. ист. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Компьютерная верстка А. Ларионов

Корректоры Н. Витько, И. Панкова

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Dan Jones, 2014

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Посвящается Джо

Кто ведает сейчас,

Где доведется быть ему,

Когда минует год?

Неизвестный автор, 1445

Присядем. Пусть расскажут нам преданья

Печальные о смерти королей:

Одни из них низложены; другие

В бою погибли; тех сгубили духи

Низложенных с престола жертв; иных

Их собственные жены отравили;

Иные же зарезаны во сне:

Убиты все. Внутри пустой короны,

Венчающей нам бренные виски,

Смерть держит двор…[1]

Уильям Шекспир. Ричард II (около 1595)

Карты

1. Франция и Нижние земли

2. Англия и Уэльс в XV веке

3. Земельные владения английской знати в Англии и Уэльсе

Генеалогические таблицы

Дом Ланкастеров

Дом Йорков

Дом Тюдоров

От автора

Там, где это уместно, денежные суммы переведены в современную валюту с помощью сайта http://www.nationalarchives.gov.uk/currency/. Однако читателям стоит иметь в виду, что преобразование старинных денежных величин — поразительно неточная область науки и приведенные цифры предназначены для общего ознакомления. Сто фунтов 1450 года равнялись бы примерно 55 тысячам фунтов (или 90 тысячам долларов) сегодня. Эту сумму за десять лет в середине XV века зарабатывал простой работник.

Там, где указано расстояние между двумя точками, оно измерено при помощи Google Maps Walking Directions и поэтому представляет собой кратчайший маршрут с учетом современных дорог.

Генеалогические древа в начале книги призваны прояснить сложные династические связи, которые будут упомянуты ниже. Руководствуясь здравым смыслом и в целях экономии места, я их упростил. Кое-где братья и сестры располагаются не в порядке старшинства.

Предисловие

Война Роз: правда или выдумка?

В семь часов утра пятницы 27 мая 1541 года в залитый солнцем внутренний двор лондонского Тауэра вышла пожилая женщина. Ее звали Маргарет Поул. По рождению и крови она была одной из самых знатных особ Англии. Ее отец Джордж, герцог Кларенс, приходился королю родным братом, а мать, Изабелла Невилл, в свое время была сонаследницей одного из крупнейших графств в стране. Родители Маргарет давно умерли, превратившись в тени другой эпохи, предыдущего столетия.

Маргарет прожила долгую и удивительную жизнь. В течение двадцати пяти лет она была графиней Солсбери и одной из двух женщин, которые в то время получили пэрство не по мужу. Еще совсем недавно она владела землями в семнадцати графствах и была одной из пяти самых богатых аристократок своего поколения. Теперь, в 67 лет — по меркам эпохи Тюдоров этот возраст считался глубокой старостью — она казалась современникам настолько древней старухой, что ей давали и 80, и 90 лет[2].

Как и многие обитатели Тауэра, Маргарет Поул была узницей. Два года назад она лишилась земель и титулов после того, как парламент издал акт, обвинявший ее в том, что она «сотворила и совершила различные многообразные, отвратительные и гнусные предательства» по отношению к своему двоюродному племяннику Генриху VIII. В чем конкретно заключалась ее измена, было не вполне ясно, так как преступления Маргарет перед короной носили очень общий характер. Во-первых, она была близкой родственницей короля, а во-вторых, с подозрением относилась к принятой им новой доктрине христианской веры, получившей популярность в Европе в последние двадцать лет. Именно по этим двум причинам вот уже полтора года она обитала в неприступной лондонской крепости, побеленная центральная башня которой ощетинилась пушками.

В тюрьме Маргарет жилось неплохо. Для аристократа XVI века тюрьма означала ограничение в перемещениях, которое смягчали сносные и даже роскошные условия. И она сделала все возможное, чтобы ее жизнь взаперти отвечала высочайшим стандартам. Она намеревалась отбывать заключение с комфортом, и, если условия ее не устраивали, Маргарет жаловалась[3]. До того как ее перевезли в Лондон, она провела год в Коудри-Хаусе в Западном Сассексе под надзором крайне сдержанного Уильяма Фицуильяма, графа Саутгемптона. Пылкое негодование, с которым Маргарет относилась к своему заключению, утомляли графа и его жену, и они были рады, когда ее увезли.

В Тауэре Маргарет могла писать письма родственникам, в ее распоряжении были слуги, ей подавались дорогостоящие кушанья. Ее дворянская гордость не страдала. Чуть раньше для нее наняли портного королевы Екатерины — он должен был сшить для Маргарет новый гардероб. И вот всего пару недель назад прибыло несколько вещей, заказанных и оплаченных самим королем. Генрих также прислал родственнице пару ночных рубашек, одну — отороченную мехом, вторую — из кипрского шелка, а кроме того, нижние юбки, чепцы, чулки, четыре пары обуви и пару новых домашних туфель. Всего за полгода на одежду для Маргарет потратили более 15 фунтов — в то время примерно столько простой работник зарабатывал за два года. Так что, когда прохладным пятничным утром Маргарет вышла во двор, она могла успокаивать себя тем, что встретит смерть в новых туфлях.

К казни готовились второпях. О том, что король приговорил ее к смерти, Маргарет узнала всего за несколько часов до того. Этого времени было ничтожно мало, чтобы пожилая дама могла душой и телом приготовиться к концу. В донесении, отправленном исключительно хорошо информированному о делах Англии послу Священной Римской империи Эсташу Шапюи, говорилось, что графиня «считала все это очень странным», так как понятия не имела ни о том, «в каком преступлении ее обвиняют, ни о том, как ее приговорили к казни». Какую именно угрозу слабая пожилая женщина могла представлять для такого могущественного и самонадеянного короля, как Генрих VIII, мало кто понимал.

Немногочисленные зеваки собрались посмотреть на казнь. Они окружили жалкую, совсем маленькую плаху, впопыхах поставленную на землю, а не поднятую, как это было принято, на эшафот. По свидетельству Шапюи, когда Маргарет подвели к плахе, она вручила душу Творцу и попросила присутствующих молиться за короля Генриха, королеву Екатерину, двухлетнего сына короля Эдуарда и за свою крестную дочь, двадцатипятилетнюю принцессу Марию. Но пока пожилая женщина обращалась к малочисленной толпе (Шапюи отмечал, что собралось около 150 человек, французский посол Шарль де Марийяк насчитал и того меньше), беспокойство вокруг нарастало. Ей велено было поторопиться и положить голову на небольшую деревянную колоду.

Постоянный палач Тауэра в то утро не работал. Он сопровождал короля Генриха в поездке на север, к дальней границе королевства, где требовалось устранить угрозу возможного восстания против короны. Поэтому топор доверили помощнику, совсем еще молодому человеку, который не успел в достаточной мере овладеть сложнейшим искусством обезглавливания (Шапюи описывал его как «жалкого неумелого юнца»). Это было ему не по силам. С эпохи норманнского завоевания только одну благородную даму казнили отрубанием головы, а именно — вторую жену короля Анну Болейн. Одним ударом это сделал специально приглашенный французский палач. Но сейчас было совсем другое дело, и несчастный юнец это понимал. По сигналу он опустил топор на плаху, но, вместо того чтобы одним четким движением перерубить Маргарет шею, лезвие обрушилось на плечи и голову женщины. Она не умерла. Он ударил еще раз и снова промахнулся. Палачу потребовалось еще несколько взмахов топором, чтобы покончить с Маргарет. Это была по-настоящему варварская расправа, неумелый палач буквально изрубил верхнюю часть тела женщины на куски. Каждого, кто узнавал об этом, поражала омерзительная жестокость произошедшего. «Да помилует Господь Всемилостивый ее душу, ибо она была самой благочестивой и благородной дамой», — писал Шапюи[4].

С одной стороны, Маргарет Поул стала очередной жертвой религиозных войн, бушевавших в XVI веке, в которых сражались сторонники старой римско-католической веры и разрозненные группировки приверженцев новой веры — протестантизма. Эти войны принимали разные формы. Иногда их вели королевства, но гораздо чаще религиозные войны выливались в гражданские и династические столкновения внутри государства. Именно так и обстояли дела в Англии в 1540-е годы, и казнь Маргарет стала частью спланированного удара короля-реформатора по влиятельной семье, которая держалась старой веры.

Но с другой стороны, ее смерть можно рассматривать как заключительный эпизод долгого периода, начавшегося почти за сто лет до этого, когда волна насилия вовсе не по религиозным причинам захлестнула страну. Причиной политических и личных распрей стала борьба за гегемонию в условиях медленного, но неуклонного ослабления королевской власти с конца 1440-х. Принято считать, что конец этой борьбе положило восшествие на престол Генриха Тюдора, ставшего Генрихом VII, в 1485 году и то, что в 1487 году он отстоял престол в битве при Стоук-Филд. Но в действительности эта вражда сказывалась на политической жизни и в XVI веке и, конечно же, сыграла свою роль в том, что Маргарет Поул, последняя представительница династии Плантагенетов и живой осколок той эпохи, которую мы сегодня называем Войной Алой и Белой розы, закончила свою жизнь на плахе.

Жертвами этих конфликтов стали десятки близких и дальних родственников Маргарет. Ее отцу Джорджу, герцогу Кларенсу, было всего двадцать восемь, когда по приказу брата, короля Эдуарда IV, его казнили за измену, утопив в бочке со сладким греческим вином мальвазией. Поговаривали, что в память об этом Маргарет всегда носила на браслете миниатюрный винный бочонок[5]. Оба ее дяди по отцовской линии были убиты в решающих сражениях 1470–1480-х. Двое ее дедушек тоже погибли на поле боя, и голову одного из них с прибитой бумажной короной подняли на шесте над городскими воротами Йорка. Брат Маргарет, Эдуард, граф Уорик, за которым этот титул официально так и не признали, бóльшую часть жизни провел в заключении в лондонском Тауэре. В ноябре 1499 года, когда поползли слухи о том, что заговорщики хотят освободить двадцатичетырехлетнего Эдуарда из тюрьмы, Генрих VII приказал отрубить ему голову. Старшего сына Маргарет, Генри Поула, барона Монтегю, казнили в январе 1539 года. Старший внук, наследник титула Монтегю, которого тоже звали Генри, умер в заключении в Тауэре после 1542 года. История семьи Поул с 1470-х по 1540-е годы — это история ее жесткого истребления тремя разными монархами. Случай Поулов далеко не уникален, но они стали последней могущественной аристократической династией, полностью уничтоженной в ходе Войны Роз.

Убийства знатных мужчин и женщин в Англии были привычным делом, но это нисколько не умалило того потрясения, которое вызвала в Европе бессердечная расправа над Маргарет Поул. К 13 июня весть о казни достигла Антверпена, а неделей позже о ней узнали при дворе императора[6]. В начале августа второй сын графини, Реджинальд Поул, перебежчик и католический священник, дослужившийся до сана кардинала, с горечью писал архиепископу Бургоса Хуану Альваресу де Толедо о том, что его мать «погибла не по закону природы, а была жестоко убита тем, от кого этого следовало менее всего ожидать, так как он был ее племянником». Единственным утешением для Реджинальда стало то, что его мать приняла мученическую смерть. «Испытать те же страдания, что Христос, его апостолы, многие мученики и невинные девы, — это не позор», — писал Поул. Тем не менее далее он с неприязнью сравнил Генриха VIII с тиранами Античности: Иродом, Нероном и Калигулой: «В своем беззаконии этот человек намного превзошел их в жестокости и, прикрываясь подобием справедливости, казнил невиннейшую женщину, которая была его родственницей, дожившей до преклонных лет, и славилась своей добродетелью»[7].

Однако было бы лицемерием изображать Генриха VIII бессердечным убийцей в ряду добропорядочных королей. Он, бесспорно, отличался жестокостью и беспощадностью, в том числе в отношении членов собственной семьи, но такие уж были времена. Смерть Маргарет определенно положила конец кровавой резне, продолжавшейся с 1450-х годов. В тот момент, когда ее изуродованное тело упало на землю, во всей Англии едва ли удалось бы сыскать человека, в чьих жилах текла хотя бы капля крови королевской династии Плантагенетов, за исключением самого Генриха VIII и троих его детей. Кровопролитие длиной почти в столетие завершилось не по чьей-то воле, а само по себе, потому что все возможные жертвы были уже мертвы.

Одной из первых выражение «Войны Роз» использовала британская писательница XIX века и королевская наставница леди Мария Калькотт. Ее детская книга «История Англии для маленького Артура» впервые была опубликована в 1835 году. Описывая вооруженные конфликты, захлестнувшие Англию в XV веке, Калькотт писала: «На протяжении более чем тридцати последующих лет гражданские войны в Англии называли Войнами Роз»[8]. Она одновременно была права и ошибалась. Эта формулировка не встречается нигде до первой четверти XIX века, но представление о том, что страну разрывали на части соперничавшие друг с другом дома Ланкастеров и Йорков, чьими эмблемами соответственно были алая и белая розы, уходит корнями в XV век.

В Средние века розы во всей Европе были очень популярным символом и в зависимости от их цвета использовались в политике, литературе, искусстве и имели различное, порой противоположное значение. Джованни Боккаччо, итальянский поэт XIV века, в «Декамероне» использовал красную и белую розы как метафору переплетенных друг с другом любви и смерти[9]. В манускриптах розы рисовали на полях, ими же украшали заглавные буквы в молитвенниках, календарях и научных текстах[10]. Семьи английских аристократов использовали розы на гербах как минимум с XIII века, со времен правления Генриха III[11]. Но с конца XV века в Англии алые и белые розы все чаще ассоциировались с судьбами претендентов на корону.

Первой королевской розой была белая роза дома Йорков, потомков Ричарда, герцога Йоркского, который заявил о своих правах на престол в 1460 году. Его сын Эдуард в 1461 году стал королем Эдуардом IV, и белая роза стала одним из символов, сопровождавших его правление. И в самом деле, в юности Эдуарда называли «розой Руана», и после одержанных им военных побед его сподвижники распевали «да будет благословен этот цветок!»[12]. Спустя пару десятков лет белая роза превратилась в знак памяти об Эдуарде, особенно у тех, кто стремился подчеркнуть свою близость к нему и продемонстрировать право первенства на трон.

Красная роза встречалась гораздо реже, но в 1480-е этот символ позаимствовал и повсеместно стал использовать Генрих Тюдор (будущий Генрих VII). Из монархов впервые о красной розе вспомнил Генрих Болингброк (позже Генрих IV), который во время знаменитого судебного поединка с Томасом Моубреем в 1398 году приказал украсить свои павильоны цветами[13]. По некоторым не слишком надежным свидетельствам, красные розы также были связаны с внуком Генриха IV — Генрихом VI. Но только после битвы при Босворте в 1485 году они расцвели на королевском гербе, подчеркивая право Генриха VII на корону и его связь со старыми герцогами Ланкастерскими. В то время красную розу противопоставляли белой, пытаясь сделать имевшие мало оснований притязания Тюдоров на престол более весомыми («для мести Белой Алая роза расцвела», — писал хронист, усердно следуя генеральной линии, выработанной после битвы при Босворте)[14]. По приказу Генриха VII писцы, художники и библиотекари покрывали документы красными розами, подчас перерисовывая иллюстрации в манускриптах, принадлежавших предыдущим монархам, и добавляли роскошные миниатюры с вплетенным в них любимым цветком короля[15].

Все чаще о красной розе вспоминали, обращаясь к прошлому, — после 1485 года ей на смену пришла так называемая роза Тюдоров, состоявшая из белой и алой роз, которые то накладывались друг на друга, то были разделены на четверти, то переплетались друг с другом. Роза Тюдоров символизировала слияние двух враждовавших династий Ланкастеров и Йорков и политическое единство, которое, как считалось, было достигнуто, когда в 1486 году Генрих VII женился на дочери Эдуарда IV Елизавете Йоркской. Этот новый символ придал английской политике романтический оттенок. Полвека распрей и кровопролитий объяснялось расколом двух семей, которые теперь примирил брак, призванный объединить их и покончить с междоусобицей. Когда в 1509 году на трон взошел сын Генриха VII Генрих VIII, придворный поэт Джон Скелтон, который рос в период жесточайших столкновений, писал: «Из розы алой и розы белой теперь выросла одна роза». Таким образом, идея о «войне Алой и Белой розы» и, что еще важнее, о том, что конец ей положило воцарение Тюдоров, стала к началу XVI века общим местом. Такое прочтение событий прижилось, потому что предлагало простой и мощный сюжет, историю, которая делила мир если не на черное и белое, то на красное и белое и безоговорочно подтверждала права Тюдоров на трон. И более поздние авторы — историки эпохи Тюдоров Эдвард Холл и Рафаэль Холиншед, драматурги елизаветинского времени, такие как Уильям Шекспир, мыслители XVIII века, например Даниэль Дефо и Дэвид Юм, романисты XIX века, такие как Вальтер Скотт, — не могли удержаться от соблазна и, описывая войны того времени, упоминали розы. Но можно ли считать это правомерным?

Увы, нет. Современные историки пришли к заключению, что Войны Роз, несмотря на столь привлекательное название, были гораздо более сложным и непредсказуемым явлением. Период с середины до конца XV века был отмечен вспышками жесточайшего насилия, беспорядками, военными столкновениями и кровопролитием. Так часто силой трон не захватывали больше никогда, королевская власть ослабла, английское дворянство участвовало в военных политических переворотах, это было время убийств, измен, заговоров и мятежей. Прямые потомки последнего короля из династии Плантагенетов, Эдуарда III, были безжалостно истреблены, после чего на сцене появилась новая династия Тюдоров, претендовавшая на престол по праву крови, которое в их случае было как минимум весьма зыбким, если существовало вообще. В этот опасный и нестабильный период политическую жизнь Англии определяли неординарные личности — мужчины и женщины, порой проявлявшие невообразимую жестокость и бесчеловечность. Масштаб насилия, размах и количество сражений, быстро меняющиеся симпатии и устремления соперников, а также невиданные доселе проблемы, с которыми они сталкивались, озадачивали современников и до сих пор ставят в тупик многих историков. В этом одна из причин, почему простое объяснение, будто это история двух враждующих семейств, которые сперва разошлись, а затем воссоединились, возникнув в XVI веке, просуществовало так долго. К тому же в XVI веке именно эта версия продвигалась по политическим соображениям. Тюдоры, особенно Генрих VII, активно насаждали миф о красной и белой розе, опираясь на те же методы пропаганды, что использовались во время Столетней войны для поддержки англо-французской монархии. И они весьма в этом преуспели. Даже сегодня, после того как несколько поколений историков предлагали более глубокое объяснение подоплеки Войны Алой и Белой розы, опираясь на исследования позднесредневекового права, экономики, культуры и политической мысли, как только на экране, в массовой литературе или прессе речь заходит о XV веке, в первую очередь всплывает история противостояния Ланкастеров и Йорков. Победа осталась за Тюдорами: само понятие «Война Роз» показывает, насколько эта династия преуспела в том, чтобы овеять себя легендой. В искусстве мифотворчества ей не было равных.

В этой книге пересекаются несколько историй. Прежде всего мне хотелось нарисовать максимально правдивую картину той суровой тревожной эпохи и, насколько это возможно, избежать позднейших искажений историографии времен Тюдоров и XVI века и показать, каким на самом деле был XV век. Нам сразу же бросятся в глаза катастрофические последствия почти полного краха королевской власти в правление Генриха VI. Он взошел на престол плачущим младенцем, а завершил свое правление неуклюжим глупцом, умудрившимся спровоцировать невиданный доселе в Европе позднего Средневековья конфликт. Это история не о тщеславных аристократах, пытавшихся устроить переворот ради личной выгоды, не о «бастардном феодализме» и о том, как «сверхмогущественные дворяне» замыслили погубить королевство, в чем в разное время видели причину войн. Это история государства, на которое со всех сторон сыпались бедствия, государства, пострадавшего от неумелого правления. Это история о королевстве, которое погрузилось в пучину гражданской войны, несмотря на все попытки его самых влиятельных подданных предотвратить катастрофу.

Благодаря усилиям ряда одаренных мужчин и женщин бездарное правление Генриха VI продлилось почти тридцать лет. Но на большее их не хватило. Во второй части истории мы обратимся к тому, какие последствия повлекло за собой решение человека, который посчитал, что для погрузившегося во тьму королевства лучше будет не помогать слабому монарху править более разумно, а отодвинуть его в сторону и самому надеть корону. Средства, которые Ричард, герцог Йоркский, использовал для достижения этой цели, были не новы, но привели к разрушительным последствиям. Кризис власти дополнился кризисом легитимности, так как йоркисты утверждали, что они не просто смогут править страной более эффективно, а будут делать это по праву крови. Вторая часть нашей истории описывает, как развивался и в итоге разрешился конфликт в период правления деятельного и предприимчивого короля Эдуарда IV, который восстановил власть и престиж короны, наладил грамотное управление страной, и к моменту его смерти обстановка в Англии отчасти нормализовалась.

В третьей части мы попробуем ответить на простой вопрос: как все-таки в этих обстоятельствах Тюдорам удалось стать королями и королевами Англии? Семья, появившаяся в результате невероятного тайного брака овдовевшей французской принцессы и ее уэльского слуги в конце 1420-х, никогда не должна была оказаться рядом с троном. Тем не менее, когда в 1483 году Эдуард IV умер и его брат Ричард III захватил власть и убил сыновей Эдуарда, Тюдоры внезапно вышли на авансцену. Третья линия нашего рассказа описывает их путь к тому, чтобы стать королевской династией, самой величественной и грандиозной в истории Англии. Эта победоносная семья могла родиться только из хаоса и резни XV века, и, только продолжая проливать кровь, могла она удержаться на вершине. В этой книге, помимо истории Войны Алой и Белой розы, мы погрузимся еще глубже в раннюю историю Тюдоров и постараемся увидеть их такими, какими они действительно были в XV веке, а не такими, какими они предстают в созданных ими же мифах.

Также речь пойдет о борьбе Тюдоров за трон после 1485 года, о том, как формировалась их история Войны Роз и как они создали настолько популярную и убедительную версию событий XV века, что она не только стала главной в историческом дискурсе XVI века, но и дожила до наших дней.

В этом и состоит моя цель. В предыдущей своей книге «Плантагенеты»[16] я рассказал о том, как была основана величайшая династия средневековой Англии. Теперь же речь пойдет о том, как она была уничтожена. Две эти книги не совсем следуют друг за другом хронологически, но, надеюсь, дополняют друг друга. Здесь, как и раньше, я хотел бы рассказать невероятную историю королевской семьи так, чтобы это было научно обоснованно, информативно и увлекательно. Как всегда, я благодарен моему блестящему литературному агенту Джорджине Кейпел за терпение и хорошее настроение. Я также бесконечно благодарен проницательному редактору из издательства Faber в Великобритании Уолтеру Донохью и не менее прекрасной Джой де Менил из издательства Viking в США. Благодаря им и их команде писать эту книгу было сплошным удовольствием. Я также благодарен сотрудникам библиотек, архивов, замков и мест сражений, которые я посетил, пока работал над книгой. Отдельно хотел бы поблагодарить сотрудников Лондонской библиотеки, Британской библиотеки и Национального архива, где последние пару лет я проводил много времени. Я посвящаю эту книгу своей жене, Джо Джонс, которая вместе с нашими дочерями, Вайолет и Иви, снова с любовью и юмором сносила мое сочинительство.

Но вернемся к нашему рассказу. Чтобы до конца понять, как правление Плантагенетов потерпело крах и как была основана династия Тюдоров, нам следует начать не с 1450-х, когда английская политика начала трещать по швам из-за насилия и военных действий, не с 1440-х, когда появились первые признаки политического кризиса, и даже не с 1430-х, когда родились первые «английские» предки королей из династии Тюдоров. Мы начнем рассказ с 1420 года, когда Англия была могущественнейшей державой Западной Европы, английский монарх слыл властелином мира и представлялось, что впереди страну ждет блестящее будущее. Мысль о том, что при жизни всего одного поколения Англия превратится в самое неспокойное королевство Европы, тогда показалась бы абсурдной. Как и большинство трагедий, наш рассказ начинается с момента славы. Что ж, вперед!

Дэн Джонс

Баттерси, Лондон, февраль 2014 года

Часть I

Истоки

1420–1437

Мы были в добром здравии.

Король Генрих VI

Король всего мира

Она вышла замуж за солдата. В воскресенье на Троицу, в июне 1420 года, незадолго до полудня, под звуки торжественной музыки в изящной приходской церкви Сен-Жан-о-Марше в Труа собрались роскошно одетые лорды, рыцари и благородные дамы. Они прибыли сюда для того, чтобы стать свидетелями союза двух великих семей, долгое время враждовавших друг с другом. Венчание по французскому образцу провел архиепископ Санса, и Екатерина Валуа, младшая дочь безумного короля Франции Карла VI и измученной его недугом Изабеллы Баварской, стала женой английского короля Генриха V.

Екатерине к тому времени исполнилось восемнадцать. У нее были тонкие черты лица, маленький аккуратный рот, высокие скулы и круглые глаза. Хрупкая шея слегка склонялась на одну сторону, но это был единственный недостаток принцессы, находившейся в расцвете юности. Она выходила замуж за закаленного в боях воина. У Генриха были плотно сжатые губы и длинный нос, которым отличались все короли из династии Плантагенетов. А темными, слегка навыкате глазами он напоминал отца, Генриха IV. Волосы короля были коротко острижены по тогдашней моде, на хмуром, гладко выбритом лице виднелись шрамы. Глубокую отметину на щеке справа от носа он получил во время сражения, когда ему было всего шестнадцать, — наконечник стрелы вошел так глубоко, что извлекал его полевой хирург. В свои тридцать три Генрих V был самым искусным воином среди европейских правителей. И в день собственной свадьбы выглядел он соответственно. «От него и его приближенных исходила такая торжественность и величие, как будто в тот миг он был королем всего мира», — писал высокородный и имевший обширные связи французский хронист Ангерран де Монстреле[17].

Две недели кряду в разоренных войной окрестностях Труа, древней столицы графства Шампань в ста милях к юго-востоку от Парижа, яблоку негде было упасть от английских солдат. Генрих приехал в город 20 мая вместе с двумя братьями: Томасом, герцогом Кларенсом, и Джоном, герцогом Бедфордом. Их сопровождало множество высокородных военачальников и около 1600 рядовых, по большей части лучников. Места в пределах городских стен не хватило, и простые солдаты расположились в окрестных деревнях. Сам король остановился в западной части города в гостинице «Корона» рядом с рыночной площадью. Отсюда он величественно наблюдал за финальными стадиями переговоров о мире между воюющими королевствами Англии и Франции.

Отец нынешнего короля умер семь лет назад — в 1413 году, — и за это время ему удалось навести порядок в неспокойном королевстве. При Генрихе IV на страну обрушивался один кризис за другим, и многие из них корнями уходили в 1399 год, когда Генрих сверг с престола Ричарда II и, после того как тот попытался бежать из тюрьмы, отдал приказ убить его. Шаткое правление Генриха IV началось с кровопролития.

Ричард не был популярным королем, но захват трона Генрихом IV поставил легитимность власти под сомнение. Генриху постоянно не хватало средств, Уэльс сотрясали мятежи под предводительством Овайна Глендура. Неспокойно было и на севере, где во время одного из восстаний архиепископу Йоркскому отрубили голову как изменнику. Король часто и подолгу болел, что привело к конфликту с сыновьями (особенно с младшим Генрихом), стремившимися править от его имени. Опорой королевской власти были люди, которые помогли Генриху взойти на престол, в основном вассалы из герцогства Ланкастерского, находившегося в его личном владении до коронации. Это привело к длительному расколу в английской политике, конец которому могла положить только смерть короля. После очередной болезни 20 мая 1413 года он скончался в Иерусалимской палате в резиденции настоятеля Вестминстерского аббатства.

Генрих V, которому трон достался по праву, а не в результате борьбы за власть, стал бесспорным лидером, объединившим Англию. Он был энергичным, харизматичным и решительным королем, одаренным полководцем и мудрым политиком. Успех сопутствовал ему почти во всем: и в управлении страной, и в военном деле. Он сразу же сделал широкий жест и предложил примирение противникам своего отца. По его приказу вскрыли могилу Ричарда II в Кингс Лэнгли в Хартфордшире и перенесли его останки в Вестминстерское аббатство, где тот завещал похоронить себя рядом с женой, Анной Богемской. Главным для Генриха V было использовать близкие отношения с наиболее влиятельными представителями знати, чтобы возглавить войну с Францией. И в этом он невероятно преуспел: меньше чем за два года ему удалось отодвинуть границу вглубь континента дальше, чем когда-либо на протяжении двух столетий со времен Ричарда Львиное Сердце.

Брак Екатерины Валуа и энергичного молодого короля-воина стал кульминацией его дерзкой внешней политики. Короли Англии веками воевали со своей французской родней, но лишь изредка одерживали победы. C 1337 года оба королевства были втянуты в череду особенно ожесточенных военных столкновений, которые мы сегодня называем Столетней войной. Множество взаимных территориальных претензий поддерживали конфликт, а в основе его лежало притязание Эдуарда III, прадеда Генриха V, на то, чтобы стать законным правителем обоих государств. Но сам Эдуард, непревзойденный полководец и хитроумный политик, так и не смог этого достичь. Женившись на Екатерине, Генрих был близок к этой цели как никто. По итогам договора в Труа, скрепленного печатями в городском соборе 21 мая, король Англии не только получал французскую невесту, но и мог теперь именовать себя (как он сам продиктовал в письме) «Генрих, Божьей милостью король Англии, наследник и регент королевства Франции и сеньор Ирландии»[18]. По договору в Труа семнадцатилетний брат Екатерины Карл, единственный живой сын Карла VI и королевы Изабеллы, лишался права наследовать французский престол в пользу Генриха и его будущих детей. Так французская корона впервые должна была перейти к англичанину.

К браку двух монарших семей и договору в Труа привело бедственное положение французской короны. На протяжении почти тридцати лет Карл VI страдал от приступов паранойи, бреда, шизофрении и тяжелой депрессии, иногда припадки длились месяцами. Первый приступ случился с ним жарким августовским днем 1392 года, когда он вместе с армией находился неподалеку от Ла-Манша. Карл страдал от жажды, был напуган недавним покушением на одного из ближайших друзей, а еще его привела в ужас встреча с местным сумасшедшим, который прокричал, что впереди короля ждет предательство. На Карла нашло помрачение, и он с мечом набросился на приближенных, за час убив пятерых[19]. В себя он пришел только через шесть недель, и с этого момента психотические эпизоды преследовали его до конца жизни.

Врачи того времени винили в безумии Карла черную желчь, избыток которой вызывал меланхолию и делал человека восприимчивым к потрясениям и болезням. Поговаривали также, что недуг достался ему в наследство от матери, Жанны де Бурбон, которая после рождения седьмого ребенка, дочери Изабеллы, пережила сильнейший нервный срыв[20]. Каким бы ни был диагноз короля, политические его последствия оказались катастрофическими. Приступы безумия из года в год калечили тело и душу Карла, лишая его дееспособности. Он забывал собственное имя, забывал, что он король, что у него есть жена и дети. Он относился к королеве с подозрением и враждебностью и пытался разбить посуду и стекла с изображением ее герба. Иногда Карла начинало трясти, и он кричал, что тысяча острых железных шипов пронзают его плоть. Он бегал по Отель Сен-Поль, королевской резиденции в Париже, пока не падал, обессилев. Слуги боялись, что король выбежит на улицу и опозорит себя, и заложили почти все двери. Месяцами напролет он отказывался мыться, переодеваться и спал урывками. Известен случай, когда слуги, проникшие в его покои, чтобы вымыть короля и сменить на нем одежду, обнаружили, что тело Карла покрыто коркой из волдырей, а лицо вымазано фекалиями. Для управления страной в периоды все более частых обострений его болезни был созван регентский совет. Но даже в те моменты, когда Карла считали способным править, его могущество подрывал тот факт, что он в любой момент мог снова впасть в безумие.

Помешательство Карла VI привело к вакууму власти во Франции. В Средневековье корона должна была венчать здоровую и ясную голову. Психическое расстройство короля повлекло за собой или по меньшей мере усугубило междоусобицу, вспыхнувшую в 1407 году между двумя сильными группировками французских аристократов и их сторонниками. Главными противниками были Филипп II Смелый, герцог Бургундский, и брат короля Луи Орлеанский, герцог де Валуа. Причинами их вражды стали споры за землю, взаимная неприязнь и, что самое главное, борьба за влияние на регентский совет. 23 ноября 1407 года по приказу Жана Бесстрашного, сына и наследника Филиппа Смелого, Людовик Орлеанский был заколот на одной из парижских улиц пятнадцатью мужчинами в масках. После этого случая убийства и предательства стали неотъемлемой составляющей французской политики. Старший сын Луи, Карл, заключил союз со своим тестем, Бернаром, графом д'Арманьяком, и Франция распалась на два равных по силам противоборствующих блока, к которым примкнули самые влиятельные люди королевства. Так началось противостояние бургиньонов и арманьяков.

Генрих V блестяще сыграл на конфликте двух сторон. В 1412 году он вступил в союз с арманьяками, предложив им поддержку в обмен на признание английского господства над важнейшими территориями на юго-западе Франции, которые издавна были связаны с английской монархией: Пуату, Ангулемом и Перигором. Но этот союз не был долговечным. К 1415 году Генрих потребовал, чтобы Нормандия, Анжу, Мэн, Турень и Бретань также отошли английской короне. Это не было захватом случайных земель — Генрих требовал вернуть территории, которые в XII веке принадлежали его предкам-Плантагенетам: Генриху II и Ричарду Львиное Сердце. Когда арманьяки ответили отказом, Генрих вторгся в Нормандию, осадил и занял Арфлер, порт близ устья Сены. Затем со своим войском он прошел почти всю страну и 25 октября 1415 года, в День святого Криспиана, встретился с огромной французской армией под Азенкуром.

Два войска сошлись на распаханном поле. После прошедшего ливня ноги солдат вязли в густой грязи. Несмотря на то что французская армия была раз в шесть больше, за счет превосходной тактики и выдающегося командования преимущество оказалось на стороне англичан. Генрих полагался в основном на лучников, которые могли посеять хаос на поле битвы. От атак кавалерии король защитил их, окружив воткнутыми в землю заостренными кольями. И лучники отблагодарили его, пуская одну стрелу за другой в сторону французов и их лошадей, а затем в пеших латников, которые пытались пересечь поле боя. Численное превосходство ничего не значило, когда с неба дождем сыпались стрелы, а за этим последовала кровавая битва. По словам одного очевидца, «живые падали на мертвых, и те, кто падал на живых, тоже погибали». Для французов сражение стало настоящей катастрофой: они потеряли более десяти тысяч человек, тогда как англичане — всего около ста пятидесяти[21].

Чтобы не дать врагам перегруппироваться, после битвы Генрих приказал убить тысячи пленных и раненых, оставив в живых только высокопоставленных заложников, за которых потребовал выкуп. Несмотря на такой неблагородный и жестокий поступок, как одержавший громкую победу он был провозглашен героем. Когда новости о случившемся под Азенкуром достигли Англии, страну охватило ликование. А когда сам Генрих вернулся в Лондон после сражения, его приветствовали как нового Александра. Мальчики и девочки с золотой краской на лицах, переодетые ангелами, распевали «Да здравствует цветок Англии, рыцарь христианского мира!», а на улицах выстроили огромные бутафорские замки. «Нет никаких свидетельств, чтобы какой-либо еще король Англии добился столь многого за столь короткий срок и вернулся в свое королевство с таким триумфом», — писал в восхищении хронист[22].

В последующие годы Генрих одержал во Франции несколько еще более впечатляющих побед. В июле 1417 года он развернул широкое наступление на Нормандию: высадился в устье реки Тук, осадил и безжалостно разграбил Кан, а затем взял стратегически важные города: Эм, Се, Аржантан, Алансон, Фалез, Авранш и Шербур, а также все крупные города и замки, лежавшие на его пути[23]. Столица герцогства город Руан находился в осаде с июля 1418-го до января 1419 года и из-за жестокого голода вынужден был сдаться. Беженцам, изгнанным из города, не позволили пересечь английскую линию фронта, и они умирали голодной смертью на «ничьей земле». К концу лета Генрих стал фактически первым английским королем, правившим Нормандией, со времен своего предка короля Иоанна, изгнанного из Франции Филиппом II в 1204 году. До Парижа было рукой подать.

Англичане вот-вот могли пройти вниз по Сене и достичь Парижа, и объятая ужасом Франция погрузилась в хаос. Если бы бургиньоны и арманьяки преодолели разногласия и вместе выступили против Генриха, королевство могло быть спасено. Но они не смогли. На встрече двух сторон, состоявшейся 10 сентября 1419 года на мосту в городе Монтеро, Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, под чьим контролем находились король, королева и двор, был убит сторонником арманьяков — тот топором размозжил герцогу лицо и голову. (Еще много лет после этого череп герцога как диковину хранили монахи-картезианцы в Дижоне. Настоятель, показывая его заехавшему в монастырь королю Франциску I, пояснял, что через пролом в черепе англичане и попали во Францию.) После этого королева Изабелла и бургиньоны смирились бы с любым исходом войны, лишь бы не заключать мир с ненавистными предателями-арманьяками. Они предложили Генриху мир в обмен на самое дорогое, что у них было, — французскую корону[24]. Сознание Карла VI к тому времени помутилось настолько, что он не способен был принимать участие в переговорах о будущем престола. Мир был подписан в соборе в Труа 21 мая 1420 года. Первый пункт договора утверждал брак принцессы Екатерины и Генриха V, короля Англии, а теперь еще и «наследника и регента королевства Франция».

Этот брак стал судьбоносным для обоих королевских домов. Французские принцессы и раньше выходили замуж за английских королей из династии Плантагенетов: именно союз Эдуарда II и Изабеллы Французской в 1308 году привел к смешению кровей двух соперничавших друг с другом королевских домов и в первую очередь спровоцировал Столетнюю войну. Но никогда ранее династии английских и французских монархов не объединялись для того, чтобы обе короны надел один король. Это должно было произойти, когда смерть наконец-то смилостивилась бы над пятидесятиоднолетним несчастным безумцем Карлом и прибрала бы его.

Церемония была пышной. Один хронист позже отмечал, что при помолвке Генрих в знак почтения подарил Екатерине красивое и очень дорогое кольцо[25]. Он также преподнес церкви, в которой они обвенчались, солидную сумму в двести ноблей. Свадьба проходила по французскому образцу, и перед первой брачной ночью супругов сопровождала в спальню целая процессия, архиепископ благословил королевское ложе и дал молодым отужинать супом и вином[26].

В своих письмах домой гости-англичане упоминали о свадебных празднествах лишь вскользь — на повестке дня были вещи посерьезнее. Сразу же после венчания король сообщил рыцарям из ближайшего окружения, что на следующий день они покинут Труа и возьмут в осаду Санс, находившийся на расстоянии одного дневного перехода к западу. Там вместе со своими сторонниками-арманьяками укрывался брат Екатерины, Карл, претендовавший на престол. Не было и традиционного для свадебных торжеств рыцарского поединка. Один парижанин в дневнике сообщил, будто Генрих сказал своим людям, что настоящая схватка под Сансом несоизмеримо важнее потешных боев на турнире: «Мы все можем биться и состязаться и доказать свое мужество и достоинство, так как нет в мире большей доблести, чем наказать злодеев, чтобы дать жить бедным людям»[27].

Генрих со своими сторонниками двинулся дальше продолжать эту долгую кровавую войну, а Екатерине позволено было путешествовать вместе с матерью и отцом. Всю зиму она наблюдала, как солдаты ее мужа, продвигаясь вперед, осаждают город за городом, заставляя оголодавших или обескровленных врагов сдаться. 1 декабря 1420 года она стала свидетельницей того, как ее отец сопровождал Генриха во время его первого официального въезда в Париж. Заключенный в Труа договор вступил в силу, а процесс лишения права наследования ее брата, которого в официальных английских документах называли «Карл, именующий себя дофином», завершился[28]. Два месяца спустя Екатерина оставила родину и отплыла из Кале в Дувр, чтобы начать новую жизнь за морем. 1 февраля 1421 года она сошла на берег, и тут же началась подготовка к ее коронации.

Англия, какой в начале 1421 года ее увидела Екатерина, была мощной стабильной державой. Пожалуй, никогда еще ей не доводилось быть столь политически единой, как в правление Генриха[29]. На протяжении нескольких столетий монархи из династии Плантагенетов постоянно расширяли границы своей власти, правя страной (как правило) в плодотворном согласии с крупными феодалами, пэрами, членами нижней Палаты общин и церковью. Англия, безусловно, была военной державой с высокими налогами, которые шли на заморские авантюры, но после Азенкура и последующих побед всеобщее ощущение триумфа помогло королевству воспрять, несмотря на тяжкое финансовое бремя. Томас Уолсингем, хронист из аббатства Сент-Олбанс в Хартфордшире, писал, что за год до приезда Екатерины многие жили «в бедности и отчаянно нуждались в деньгах… даже простые люди едва могли наскрести несколько пенни на то, чтобы сделать достаточные запасы зерна», он также отмечал, что «этот год был богат пшеницей и принес обильный урожай фруктов»[30].

В Средние века государство часто сравнивали с человеческим телом, в котором король был головой. «Когда голова слаба, слабо и тело. Без умелого короля народ дурнеет и распускается», — писал поэт и моралист того времени Джон Гоуэр[31]. В этом отношении Англия и Франция разительно отличались. Генрих, без сомнения, был эффективным, возможно, даже сверхэффективным правителем, и неудивительно, что его королевство процветало. Будучи подростком, он получил отличное образование, необходимое политику, и, став взрослым, действовал решительно и искусно, опираясь на нерушимое, данное от рождения право управлять страной. Он был очень харизматичным, знать любила его и верила ему. Благодаря военным успехам ему удалось создать крепкое воинское братство. У него было три верных ему, талантливых брата: Томас, герцог Кларенс, Джон, герцог Бедфорд, и Хамфри, герцог Глостер. Все они были незаменимы и в управлении страной, и в заграничных военных кампаниях. Английская церковь дала Генриху добро на преследование лоллардов, секты еретиков, которые придерживались учения Джона Уиклифа и имели неортодоксальные взгляды на догматы католической церкви и истинность ее учения. Он обложил подданных высокими налогами, но его личные расходы были на удивление скромны, средства из казны распределялись разумно, а средства, выделяемые на военные действия, оставались под контролем. Жителям английских графств нравились бескомпромиссность и непредвзятость Генриха, с которыми он стремился восстановить королевскую власть и искоренить анархию, охватившую страну в правление его отца. Преступников часто призывали на военную службу — теперь они могли удовлетворить свою тягу к насилию без ущерба для английского общества, разоряя и сжигая французские деревни[32].

Всевышний, короля храни,

Его народ и его верноподданных,

Даруй ему бесконечную милость,

Чтобы мы радостно могли воспеть:

Deo gracias! [Хвала Господу!][33]

Вот как прославляли короля в одной из популярных песен того времени. И на то были основания: процветающее английское королевство было отражением добродетели могущественного монарха.

Место Екатерины в ее новых владениях определилось сразу же по приезде. Французский хронист Монстреле слышал, что ее «приняли так, будто она была ангелом Господним»[34]. Девятнадцатилетнюю королеву окружила свита, выбранная ее мужем. По сведениям, дошедшим до Уолсингема, двор королевы почти полностью состоял из английских аристократок: «У нее на службе не осталось французов, кроме трех женщин достойного происхождения и двух служанок»[35]. 24 февраля ее короновали в Вестминстерском аббатстве, за этим последовал пир, на котором присутствовала почти вся английская знать и Яков I, король Шотландии, который уже долгое время был заложником при английском дворе. (В 1406 году, когда ему было двенадцать лет, его выкрали английские пираты, и он унаследовал корону, уже будучи в плену. В Англии он получил всестороннее образование и в целом обращались с ним как с почетным гостем.) Пир был торжеством английской кухни. Шел пост, поэтому мясо не подавали, но столы ломились от угрей, форели, лосося, миног, палтуса, креветок, крупных крабов и лобстеров, моллюсков, желе, украшенного геральдическими лилиями, сладких каш и кремов. Воображение поражали изысканные антреме — несъедобные блюда, которые предшествовали каждой перемене основных блюд: пеликаны, леопарды и даже человек верхом на тигре. В каждом из антреме молодая королева была представлена в образе святой Екатерины с колесом, защищающей честь Церкви[36].

После коронации Екатерина покинула Вестминстер и присоединилась к королю в поездке по центральным графствам. По пути в Лестер, где она вместе с Генрихом отпраздновала Пасху, Екатерина проехала через Хартфорд, Бедфорд и Нортгемптон. Англия показалась ей благополучной и гостеприимной. «В городах, которые посетили король с королевой, они получили ценные дары золотом и серебром от жителей и прелатов», — писал хронист Джон Стрич[37]. Генрих не задержался в Англии надолго. Вскоре после Пасхи он получил известие о том, что его старший брат, герцог Кларенс, его помощник и наместник во Франции, был убит в бою в Нормандии. Война не могла ждать, и в июне 1421 года король с королевой пересекли пролив и прибыли в Кале. Екатерина была на третьем месяце беременности.

Будучи в положении, королева пробыла во Франции недолго. Генрих продолжил борьбу с ее братом, а она вернулась в Англию, чтобы дать жизнь еще одному наследнику французского престола. Чтобы благополучно разрешиться от бремени, Екатерина привезла с собой бесценную реликвию — крайнюю плоть Христа. Считалось, что она очень помогает роженицам[38]. С ее помощью 6 декабря, в праздничный День святого Николая, в Виндзорском замке Екатерина родила здорового мальчика. Тут же зазвонили все до единого колокола Лондона и в городских церквях запели «Тебя, Бога, хвалим»[39]. Ребенка назвали в честь отца — по-другому и быть не могло. Но двум Генрихам не суждено было встретиться.

Героические победы Генриха V на полях сражений позволили ему заявить о своем законном праве на короны двух государств. Но для того чтобы эти притязания стали политической реальностью, этому необыкновенному человеку потребовалась вся сила духа. Вмешательство во французскую политику усилило раскол между бургиньонами и арманьяками, так как для последних война теперь стала не чем иным, как борьбой за существование. Сторонники дофина намеревались противостоять Генриху любой ценой и пытались укрепить свои позиции, размещая войска в тех крепостях, где это было возможно. Стало ясно, что очередной военный поход будет долгим и изматывающим предприятием.

Начиная с октября и всю зиму 1421/22 года Генрих руководил осадой маленького городка Мо в нескольких милях к северо-востоку от Парижа. Мо был хорошо укреплен, и его защитники яростно сопротивлялись. Осада, начавшаяся в конце года и затянувшаяся больше чем на шесть месяцев, обернулась бедствием для обеих сторон: гарнизон крепости медленно умирал от голода, а английские солдаты под стенами страдали от зимней стужи. Противостояние затянулось, но Генрих хотел заставить всю Францию признать его права по договору в Труа, а для этого нужно было уничтожить очаги самого упорного сопротивления.

Ближе к концу мая Екатерина оставила новорожденного сына в Англии на попечении нянек и вернулась во Францию, чтобы повидать мужа. Вместе с родителями она провела рядом с ним пару недель. Но уже в начале лета стало ясно, что король не в порядке. В какой-то момент, возможно во время осады Мо, Генрих V заразился дизентерией. Кровавый понос, за которым следовали мучительные боли в кишечнике и тяжелое обезвоживание, часто бывал смертельным, и Генрих об этом знал. Он был опытным военным и наверняка видел, как многих его солдат постигала такая участь. Когда его состояние ухудшилось, Генрих, проявив практичность и предусмотрительность, написал подробное завещание, в котором выразил свою волю относительно того, как должна быть урегулирована политическая жизнь в Англии и Франции после его смерти. 31 августа между двумя и тремя часами ночи он скончался в Венсенском замке, не дожив двух с небольшим недель до тридцати шести. Выдающийся король-воин ушел с той же стремительностью, с какой действовал при жизни. А дома, в Англии, корону должен был унаследовать младенец, которому еще не исполнилось и девяти месяцев. Ему предстояло стать самым юным королем в истории Англии.

Мальчик мог дожить до совершеннолетия (хотя тут не было никаких гарантий), и в этом случае Англия пережила бы самый долгий в своей истории период правления несовершеннолетнего монарха. Подобный прецедент был более чем сомнителен. Со времен Норманнского завоевания три английских короля наследовали корону, будучи детьми, и все они столкнулись с большими трудностями. Генрих III стал королем в шесть лет в 1216 году и в начале правления оказался под контролем властолюбивых министров, которые использовали королевскую власть для обогащения своего и своих сподвижников. Эдуарда III возвели на престол в четырнадцать лет в 1327 году после того, как его отца Эдуарда II силой заставили отречься. На следующие три года вся власть оказалась сосредоточена в руках матери Эдуарда — жадной до власти и жестокой Изабеллы Французской — и ее любовника Роджера Мортимера. Оба были свергнуты в результате кровавого дворцового переворота. Последним монархом, унаследовавшим корону в детстве, стал Ричард II — он взошел на престол в 1377 году в десять лет. Тогда была предпринята попытка править так, как если бы мальчик-король был дееспособным взрослым. Это оказалось трагической ошибкой. Через четыре года после его коронации, в 1381 году, правительство едва не было свергнуто в результате крупнейшего народного крестьянского восстания Уота Тайлера. На период взросления Ричарда пришлись бесчисленные политические распри и беспорядки. Душевные раны его не излечились до самой смерти[40]. В книге Екклесиаста есть строка, которая очень точно отражает состояние Англии при несовершеннолетних правителях: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок и когда князья твои едят рано!»[41]

Обстановка осложнилась еще больше, когда 21 октября 1422 года умер Карл VI. Ему было пятьдесят три, и, скорее всего, причиной смерти стали последствия его затяжного недуга. Несовершеннолетний Генрих Виндзорский теперь был не только королем Англии. Согласно договору, заключенному в Труа, он также наследовал подвластное Англии французское королевство, все еще объятое войной. Тело французского короля было погребено в усыпальнице в базилике Сен-Дени. Королева Изабелла осталась жить во дворце Сен-Поль в прочно занятом англичанами Париже. Некогда она обладала большой, хоть и спорной, властью и во время обострений болезни мужа управляла страной. Но теперь ее политическому влиянию пришел конец. Англичане распустили непристойные (и, вероятно, ложные) слухи о ее возмутительной распущенности и с легкостью заявили, что дофин на самом деле не был сыном Карла VI. Заморские завоеватели полагали, что после смерти безумного короля Франция досталась им.

На похоронах Карла старший из оставшихся в живых братьев Генриха Джон, герцог Бедфорд, нес перед собой государственный меч, чтобы показать всем, что теперь он как представитель своего племянника олицетворяет действующую власть в королевстве.

Но, несмотря на всю помпезность и браваду, от правды было не убежать: первым правителем двух королевств стал беспомощный крошечный младенец. Почти на два десятка лет, несмотря на щекотливую политическую ситуацию и беспрецедентную военную обстановку, они оставались без мудрого руководства. Ничего, кроме беды, ждать не приходилось.

«Мы были в полном здравии»

Короли-мальчики в XV веке были не в новинку, но каждый раз перед государством вставал ряд сложных вопросов. Монарх-младенец, трехлетний ребенок или даже юноша был способен править, но не управлять. В девять месяцев Генрих VI был бесспорно признан законным и легитимным правителем. Тем не менее, пока он не достиг совершеннолетия или не стал достаточно проницательным для того, чтобы участвовать в управлении страной, все решения в его общественной и личной жизни должен был принимать от его имени кто-то другой. Сам король был не в состоянии назначать сановников и выбирать собственных слуг, вести войну и вершить суд. Он также не мог принимать важнейшие решения, связанные с престолонаследием, на которых основывалась безопасность Англии. Однако все это невозможно было отложить на восемнадцать лет, до момента, когда мальчик превратится в мужчину.

Его отец отчасти предвидел это. В августе 1422 года, находясь на смертном одре, Генрих V собрал сподвижников и оставил им наставления о том, как они должны позаботиться о его сыне и королевстве после его кончины. Согласно дополнениям к завещанию, ответственность за маленького Генриха VI ложилась на брата его деда — Томаса Бофорта, герцога Эксетера. К герцогу переходила полная опека над монархом, он же обязан был выбирать для мальчика слуг. В этом ему должны были помогать люди, беззаветно преданные прежнему королю: прослуживший много лет камергером королевского двора сэр Уолтер Хангерфорд и Генри, барон Фицхью, верный казначей Генриха V. При короле всегда должен был находиться один из них. (Позже их сменили двое военных, также верных его отцу: Джон, барон Типтофт, и Луи де Робесар.) Но что касалось ухода за малышом, тут не было никого лучше матери. И Екатерина де Валуа, сама почти еще ребенок, играла важнейшую роль в воспитании сына в первые годы его жизни.

Двор Екатерины официально был отделен от двора ее сына, но на практике они во многом пересекались. Казна овдовевшей королевы подпитывала финансы сына, также Екатерина влияла на выбор его придворных. За маленьким Генрихом VI ухаживали в основном женщины: главную няньку звали Джоан Эстли, дневную няню — Матильда Фосбрук, камеристку — Агнес Джейкман, прачку — Маргарет Бротерман. Об этих женщинах нам почти ничего не известно, но невозможно представить, чтобы Екатерина не имела права голоса при их выборе, ведь они проводили с мальчиком намного больше времени, чем она сама. Когда Генриху исполнилось два года, бывшая служанка Екатерины, Алиса Бутийер, была назначена королевской гувернанткой. Королевский совет выдал ей официальное разрешение на то, чтобы время от времени пороть Генриха, не опасаясь возмездия, если он будет нарушать дисциплину. Даже когда король повзрослел и в его окружении появилось больше мужчин, влияние Екатерины все равно было заметно. В 1428 году за образование Генриха стал отвечать Ричард Бошам, граф Уорик, которому было наказано внушить мальчику идеалы рыцарства и благородного правления. И духовник Генриха, Джордж Артертон, и главный казначей его двора, сэр Уолтер Бошам, ранее служили при дворе Екатерины[42].

Молодая вдовствующая королева владела обширными землями и имениями по всей Англии и Уэльсу, включая крупные уэльские замки Флинт, Рудлан и Бомарис, внушительную крепость Нерсборо в Йоркшире, замки Хартфорд, Лидс и Плеши в Кенте, а также Уоллингфорд, старинный королевский замок, который был капитально отремонтирован и переделан для нужд и удобства Екатерины. Она жила то в одной из любимых резиденций, то в другой, но чаще останавливалась рядом с сыном в великолепных дворцах в долине Темзы, особенно в Виндзоре, Вестминстере и Элтеме.

Элтемский дворец в Кенте был излюбленной королевской резиденцией более ста лет, и именно там протекали первые годы жизни маленького короля. Екатерина считала дворец просторным, величественным, роскошным и удобным, а маленького Генриха манили многочисленные закоулки, которые можно было исследовать. Дворец окружал обширный, площадью в несколько акров, парк и ландшафтные сады, в которых рос виноград. Каменные мосты изящными арками изгибались надо рвами и вели ко множеству хозяйственных построек. Юный король мог наткнуться на поваров на кухне или в кладовой, уютный аромат свежеиспеченного хлеба тянулся по утрам из пекарни, экзотические пряные запахи окутывали хранилище специй. Дворец стал собственностью английских монархов в 1305 году и начиная с 1350-х трижды существенно перестраивался. В начале правления Генриха были выделены дополнительные средства на то, чтобы сделать дворец более современным и приспособленным для воспитания юного монарха[43]. Элегантные, отделанные деревом комнаты с каменными печами соединялись галереями с большой королевской часовней. По вечерам Екатерина могла принимать гостей в павильоне и в зале для танцев, в то время как двор короля располагался во внутренних помещениях. В центре находились личные покои Генриха: в двух печах полыхал огонь, свет проходил через витражные окна, украшенные птицами, причудливыми орнаментами и личными регалиями Генриха IV, дедушки монарха по отцу. Королевский герб и короны обрамляли девиз старого короля: Soueignex vous de moy («Помните меня»)[44]. В этих покоях и в похожих комнатах в других английских дворцах юный Генрих постепенно взрослел и становился королем. Здесь он возился с игрушками и драгоценностями, которые ему дарили на Новый год, сидел на уроках своего учителя, оксфордского профессора и доктора медицины Джона Сомерсета, зубрил молитвы, по праздникам смеялся над придворными шутами, такими как Жакке Травай, или над актерской труппой евреев из Абингдона. Здесь он учился играть на двух органах, которые были в его распоряжении, и, облаченный в специально для него сделанные «маленькие доспехи», с ранних лет слушал наставления по военному искусству и учился обращаться с мечом. За закрытыми дверями Генрих жил не как король, а как молодой принц. Его воспитывали и учили, любили, развлекали и (иногда) наказывали так же, как и всех мальчиков из монарших семей до него. Но c публичной стороной королевской власти все обстояло гораздо сложнее.

В Англии правительство, как колесо вокруг оси, вращалось вокруг личности короля. Уже сложившийся государственный аппарат был довольно сложно устроен. Клятва, которую король приносил на коронации, обязывала его по государственным вопросам консультироваться с высокопоставленными представителями знати, либо созывая официальный совет, либо менее формально — когда он считал нужным — интересоваться мнением наиболее влиятельных людей в Англии. Когда речь заходила о налогах, королю приходилось действовать совместно с представителями своей страны — Палатой лордов и Палатой общин во время созыва парламента. Правосудие вершили служащие, подчинявшиеся Канцлерскому суду, а государственными финансами занималось казначейство, старинный бюрократический институт.

Но несмотря на всю разветвленность и сложность, английская система управления не могла работать сама по себе. То, насколько успешно действовала государственная машина, и благополучие королевства в целом все еще полностью зависели от личных качеств короля. Свободная воля монарха была тем волшебным ингредиентом, который позволял запустить работу королевского правительства. Король мог разрешать споры между крупными феодалами, бороться с нарушениями и сбоями в государственной системе, в целом быть лидером страны и задавать направление ее развития. Таким образом, уверенный, решительный, умеющий убеждать король-воин Генрих V был способен управлять объединенным государством и поддерживать в нем мир. И напротив: при неуверенном, не внушавшем доверия, неудачливом и неумелом в бою, не наделенном мудростью правителе (каким был Ричард II) королевская власть стремительно слабела, а страну терзали междоусобицы[45].

Само собой, ребенок не мог выполнять все эти королевские функции, и разница между «управлять» и «править» чувствовалась особенно остро. Тем не менее с того дня, как Англия узнала о смерти Генриха V, буквально все политическое сообщество в едином порыве стремилось к тому, чтобы управлять страной от имени короля, распоряжаясь его властью ответственно и с осторожностью.

Согласно предсмертным распоряжениям Генриха, старший из его оставшихся в живых братьев Джон, герцог Бедфорд, теперь отвечал за происходящее во Франции[46]. С таким решением сложно было поспорить: Бедфорд был предполагаемым наследником французского престола, рассудительным, набожным и трудолюбивым человеком, осмотрительным политиком и лордом, во всех делах и облике которого без особых усилий с его стороны сквозило величие человека королевской крови. Куда большие сомнения вызывали распоряжения Генриха, связанные с английским правительством. По одному из дополнений к завещанию, младший брат Генриха Хамфри, герцог Глостер, должен был стать опекуном маленького Генриха VI до его совершеннолетия. Возможно, имелось в виду, что теперь Глостер будет нести личную ответственность за образование и воспитание нового короля. Но также «опекунство» можно было трактовать как полноправное регентство Глостера и то, что подчиняться он будет исключительно королю.

Многие в Англии согласились бы со второй трактовкой, так как почти все были о Глостере самого высокого мнения. Образованный и культурный человек широких познаний и разнообразных интересов: от английской, французской и итальянской поэзии и итальянского гуманизма до алхимии, которая тогда была очень популярна среди интеллектуалов, он нанимал в качестве секретарей иностранных ученых, финансово поддерживал художников и писателей, коллекционировал книги, а при дворе у него царили утонченность и эрудированность. Кроме того, он был ветераном битвы при Азенкуре, а английский народ очень любил его красавицу-жену Якобу Баварскую, графиню Геннегау, на которой Хамфри женился в 1423 году. Многие аристократы из его окружения не разделяли радикально агрессивные взгляды Глостера на внешнюю политику, но, несмотря на это, в Лондоне были уверены, что он защищал торговые интересы страны и будет отстаивать интересы английских торговцев.

И все же, несмотря на все эти качества и бесспорную популярность среди англичан, в Глостера в окружении нового короля верили не все. Он был поклонником высокой культуры, но вместе с тем иногда вел себя эгоистично и смотрел на других свысока. В военной карьере он стремился создать образ рыцаря, но трое его младших братьев производили куда более мощное впечатление: Генрих V был несравненным полководцем и притягивал к себе людей, Томас, герцог Кларенс, не думал о смерти и бесстрашно бросался в бой, Джон, герцог Бедфорд, был расчетливым стратегом. Глостер же шел на поводу у бездумной горячности и упускал из виду тактические соображения. Его стремление добиться любви и восхищения народа отдалило его от братьев, которые тоже заявляли права на власть, и его лидерские позиции были на удивление шаткими. К тому же в 1428 году Глостер разрушил свой рыцарский образ, когда бессердечно отстранил от себя графиню Геннегау, аннулировал их брак и сошелся с одной из ее фрейлин, умной и соблазнительной дочерью барона Элеонорой Кобхем. Оба брата — и старший Бедфорд, и младший Глостер — производили величественное впечатление, но в случае с Хамфри за внешним великолепием почти ничего не скрывалось.

Неудивительно, что, когда условия завещания Генриха V были обнародованы, Глостера общими усилиями попытались отстранить от того места в системе управления, которое дало бы ему личную власть и которого он так страстно желал. Объединившись с другими лордами из королевского совета, сопротивление возглавил герцог Бедфорд. В декабре 1422 года Глостера вызвали на заседание парламента, впервые состоявшееся при новом короле, и даровали ему титул «Покровителя и защитника королевства Англии и английской Церкви и главного советника короля». Сам титул производил сильное впечатление, но существенно ограничивал Глостера, который утрачивал свои права каждый раз, когда старший брат, герцог Бедфорд, возвращался в Англию. Ни Глостер, ни кто-либо другой не становился наместником короля, его наставником, гувернером или регентом. Герцог был всего лишь наиболее видной фигурой среди тех, кто вошел в попечительский совет — первый подобный прецедент в английской истории, — задачей которого было управлять от имени Генриха, но так, чтобы король-ребенок воспринимался как самостоятельная публичная фигура.

Глостер был жестоко разочарован. И даже крупное жалованье, которое он получал сообразно новому титулу, не отменяло того факта, что его обошли и что даже его родной брат, с которым в целом герцог был в хороших отношениях, счел его неспособным самолично управлять Англией. Однако, надо отдать ему должное, Глостер не отошел от политики и не задумался над тем, чтобы поднять мятеж. Его гордость была уязвлена тем, что его отстранили, но, похоже, он, как и все приближенные монарха, осознавал, что после смерти Генриха V страна оказалась в опасности. Общими усилиями нужно было обеспечить стабильное правление до совершеннолетия короля или как минимум на ближайший десяток лет. Иначе Англии грозило бы такое же бедственное положение, в каком пребывали заморские соседи-французы. В свете этого решение отстранить Глостера и отдать предпочтение коллегиальной форме правления, создавая иллюзию того, что маленький король и есть истинный правитель, можно было считать в равной степени и выворачиванием государственной системы наизнанку, и — одновременно — блистательным ходом.

Впервые в присутствии короля парламент собрался в Вестминстере осенью 1423 года, когда Генриху VI не исполнилось еще двух лет. У средневекового парламента не было собственной власти, этой властью его наделял правитель, будь то младенец, взрослый мужчина или страдающий недержанием старик. Поэтому в пятницу 12 ноября королева Екатерина приготовилась вместе с сыном покинуть его детскую в Виндзоре и, проехав с ним через зажиточные города и деревни на северном берегу Темзы, доставить короля в Вестминстер, где в соответствии с давней традицией он встретится с представителями своих подданных. Виндзорский замок был еще великолепнее Элтемского дворца, он словно вышел из сказок и вобрал в себя все, что ассоциировалось с благородной монархией и рыцарством. Над окружавшим его рвом поднимался лес башен и башенок, внутри располагались великолепно расписанные залы и роскошные жилые покои, а также пышно украшенная часовня Святого Георгия, являющаяся также часовней ордена Подвязки. Именно из этого безмятежного места на второй неделе ноября и увезли маленького короля, которому было всего 23 месяца и в котором начала просыпаться собственная воля, которой он вскоре лишится.

Генриху эта поездка представлялась сомнительной. Несмотря на благополучное ее начало и неусыпную заботу нянюшек, путешествие не доставляло ему радости. После первого дня в дороге процессия остановилась переночевать в Стейнсе. Утром в воскресенье 13 ноября, когда Генриха поднесли к матери, которая уже сидела в карете и была готова выехать в сторону Кингстона и Вестминстера, король закатил по-настоящему королевский скандал. «Он кричал, визжал, метался и плакал и не позволил нести его, — писал один лондонский хронист, — поэтому его отнесли обратно на постоялый двор, где он провел все воскресенье»[47]. Только пробыв в своих комнатах еще сутки, Генрих успокоился и позволил отвезти себя в парламент. И вот наконец 18 ноября он прибыл и, сидя на коленях у матери, был представлен подданным. Вероятно, Генрих без всякого интереса выслушал благодарности спикера парламента от Палаты общин Джона Расселла, который говорил о том, какое огромное «удовольствие и радость его величество доставил всем, прибыв и заняв свое законное место в парламенте»[48].

Все это может показаться изощренной и странной политической игрой, но она тем не менее имела важнейшее значение для всех ее участников. Королевская власть была священна, и предпринимались все усилия, чтобы вовлечь маленького Генриха в исполнение необходимых ритуалов. Каждодневными делами занимался совет, действовавший согласно установленным правилам и имевший постоянный состав. С самого начала в него входили семнадцать человек, которые согласовали порядок и процедуру собраний. Для принятия решений необходим был кворум из четырех человек. Совет вел подробные протоколы, записывал имена тех, кто принял то или иное решение, и выполнял основные функции королевской власти. Он торговал титулами и должностями, только если это было финансово выгодно короне, а не для того, чтобы оказать кому-то политическое покровительство. Он обладал тайной, но абсолютной властью над всей королевской казной и являл собой настолько непредвзятый политический орган, насколько это было возможно.

При этом короля при первой же возможности старались вовлечь в эту игру. В первый месяц правления Генриха в Виндзоре прошла торжественная церемония передачи Большой печати Англии — важнейшего инструмента королевской власти — из рук лорда-канцлера прежнего короля, Томаса Лэнгли, епископа Дарема. Обступившие мальчика в его покоях виднейшие представители знати и епископы Англии внимательно наблюдали за тем, как «канцлер передал королю Генриху мешочек из белой кожи, скрепленный печатью означенного консула, с большой золотой печатью покойного короля внутри, и король [руками герцога Глостера] передал ее на хранение [хранителю архива свитков], который увез ее в Лондон»[49]. На следующий день печать отнесли в парламент и торжественно передали на хранение служащему королевской казны.

Конечно, это был спектакль. Но момент, когда крошечные мягкие пальчики короля коснулись гладкой белой кожи мешочка с печатью, ощутимо укрепил основы английской власти. Та же самая церемония еще раз прошла два года спустя в Хартфордском замке, где король должен был передать печать брату своего деда, Генриху Бофорту, епископу Винчестерскому, который, в свою очередь, был назначен канцлером[50]. Когда королю было пять лет, лорды — члены совета предельно четко зафиксировали в протоколах свою позицию: «Как бы то ни было, король, находящийся сейчас в нежном возрасте, сегодня наделен той же властью, какая останется при нем и позднее, в любое время в будущем»[51].

Порой попытки создать иллюзию личного правления короля выглядели комично. Сохранились официальные письма, написанные в период раннего правления Генриха VI, оформленные не как распоряжения взрослых, правящих от имени ребенка, но так, будто сам ребенок был полностью дееспособным взрослым, который лично диктовал королевские послания. Одно из таких писем, адресованное герцогу Бедфорду во Францию 15 мая 1423 года, когда королю не исполнилось еще и полутора лет, начиналось так: «Преданный и возлюбленный наш дядя, приветствуем тебя от всего сердца и, чтобы утешить тебя, сообщаем, что, пока писали это, хвала Господу, мы были в полном здравии, вверив себя Богу, и желаем вам того же…»[52] Через пять лет на заседании парламента в короле заметили признаки готовности править: «Король, да благословит его Господь… сильно подрос и повзрослел лицом, разумом и рассудительностью и с Божьего позволения через несколько лет будет властвовать единолично»[53]. Королю тогда было шесть.

На деле совет продолжал править на протяжении всех 1420-х годов. В тех ситуациях, когда традиционно требовалось вмешательство взрослого монарха, например при разрешении споров видных дворян в графствах, система взаимных клятв помогала сохранить мир. Не всегда напрямую, но в большинстве случаев совету удавалось поддерживать порядок. Только однажды, в 1425 году, из-за личной вражды двух наиболее могущественных и потенциально опасных людей Англии — недовольного регента Хамфри, герцога Глостера, и богатого и влиятельного брата деда короля Генри Бофорта, епископа Винчестера, — власть в королевстве оказалась под угрозой.

29 октября 1425 года Лондон бурлил от возбуждения. Новый мэр, Джон Ковентри, недавно избранный и вступающий в должность, во время официального празднества получил срочное сообщение, призывавшее его и других влиятельных горожан встретиться с герцогом Глостером. Прибыв к герцогу, мэр получил указание как можно скорее обеспечить защиту Лондона. Ему сообщили, что на южной стороне Лондонского моста, на городской окраине в Саутуарке, собралось войско под командованием Бофорта. Верные епископу лучники и латники якобы готовились на следующий день захватить Лондон, отыскать всех сторонников Глостера и устроить в городе бесчинства. Впереди была долгая бессонная ночь. Горожанам было велено не терять бдительности и готовиться отразить нападение.

Этот конфликт имел долгую предысторию. И Глостер, и Бофорт, одаренные и опытные люди, играли одинаково важные роли в совете при малолетнем короле. В отсутствие герцога Бедфорда они в равной степени отвечали за поддержание мира, но их взгляды на внешнюю и внутреннюю политику часто не совпадали. Это порождало взаимное недоверие и враждебность.

Масштаб личности Глостера был всем известен, но Бофорт представлял собой фигуру не менее внушительную. Он был вторым сыном прадедушки Генриха VI, Джона Гонта, и его третьей жены, Екатерины Суинфорд. В 1417 году, при папе Мартине V, он стал кардиналом и папским легатом. Личную власть и богатство кардиналу обеспечивал Винчестер — самая богатая епархия Англии, а уважение в обществе он приобрел благодаря долгой службе. К своим пятидесяти Бофорт уже более двадцати лет занимал высокое положение и щедро поддерживал королевскую казну крупными ссудами. В 1425 году он был канцлером Англии и одним из самым ярых сторонников управления страной советом. Вероятно, Бофорт, консерватор от природы, помог сформировать оппозицию регентству Глостера среди лордов — членов совета. Неудивительно, что эти двое не были, как емко выразился один хронист, «добрыми друзьями»[54].

В 1425 году их вражда и взаимная подозрительность достигли пика. Летом прошлого года Глостер допустил серьезную ошибку, когда возглавил пользовавшуюся популярностью, но неразумную военную кампанию против Нижних земель, стремясь удовлетворить притязания своей жены на графство Геннегау. К сожалению, землями жены Глостера владел ее первый муж, Жан Брабантский, которого поддерживал герцог Бургундский, главный союзник Англии в борьбе с арманьяками во Франции. В свое время Бофорт потратил немало сил и времени на то, чтобы склонить герцога на свою сторону. Достаточно было бы и того, что необдуманное наступление Глостера возмутило бургундцев. В довершение к этому и сама кампания провалилась. К тому же она подстегнула агрессивные антифламандские настроения в Лондоне, и город лихорадило от выступлений против иностранцев и от вооруженных стычек на улицах. Бофорт как канцлер попытался утихомирить столицу. Он назначил нового смотрителя лондонского Тауэра, некоего Ричарда Вудвилла, решив, что это поможет вернуть спокойствие. Но жители сочли, что в нависавшую над городом крепость посадили проправительственную марионетку, и почувствовали себя униженными. Это лишь распалило их ярость. К 1425 году кардинал Бофорт в глазах столичных жителей превратился в злейшего врага, который водил дружбу с иноземцами и был против коренных лондонцев.

И вот вечером 29 октября все возраставшее напряжение привело к взрыву. Бофорт решил, что его племянник намеревается поехать из Лондона в Элтемский дворец и взять в плен юного короля, тем самым символически захватив источник власти, что привело бы к государственному перевороту. Маловероятно, чтобы Глостер на самом деле хотел выкрасть короля, но Бофорт не собирался полагаться на его благонадежность. Он занял Саутуарк, и, когда над не сомкнувшим глаз городом встало солнце, лондонцы бросились к берегу реки и увидели, что южная сторона Лондонского моста перегорожена огромными цепями и тяжело вооруженные солдаты расставлены через равные промежутки, «как будто здесь шла война, как будто они воевали с солдатами короля и нарушили мир». На северном конце моста Глостер и новый мэр закрыли городские ворота. Результатом этого противостояния, скорее всего, стала бы смертельная схватка на мосту. В городе началась паника. «За час в Лондоне закрылись все лавки», — писал хронист[55].

Однако сражение так и не состоялось. Ярости, кипевшей по обеим берегам Темзы, хватило бы на то, чтобы окрасить кровью водовороты под узкими пролетами моста. Но, к счастью, в Англии нашлись и не такие горячие головы, как два рассерженных дяди короля. Главными среди них были Генри Чичели, архиепископ Кентерберийский, и Педру Португальский, герцог Коимбры, двоюродный брат короля Генриха, который много путешествовал и в тот момент находился при английском дворе как почетный гость[56]. Весь день 30 октября они лихорадочно вели переговоры и восемь раз отправляли гонцов от одной стороны к другой, пока в конце концов не договорились о перемирии.

Давняя вражда поутихла. На следующий день Бофорт написал возмущенное письмо своему племяннику Джону, герцогу Бедфорду, умоляя его вернуться из Франции и взять в свои руки пошатнувшуюся власть: «Если ты желаешь благополучия его величеству королю, его землям Англии и Франции, себе самому и нам желаешь добра, поспеши сюда, — писал он. — Если же ты замешкаешься, то, честное слово, мы учиним битву, и это будет для нашей страны испытанием. Таков уж твой брат. Да сотворит из него Господь хорошего человека»[57]. В январе Бедфорд приехал и год занимался тем, что восстанавливал спокойствие.

Это был значимый поступок. В каком-то смысле, вернувшись и примирив рассорившихся родственников, герцог заменил короля. Но это сработало. Кардинал Бофорт ушел с поста канцлера. Вскоре его внимание переключилось на военный поход против гуситов, реформатской секты еретиков из Богемии, который он, по указанию папы, должен был возглавить. Но падение Бофорта не означало победы Глостера. По распоряжению Бедфорда, правила, по которым работал совет в 1422–1424 годах, вновь обрели силу. И в январе 1427 года в Звездной палате Вестминстерского дворца и в доме Глостера в Лондоне прошли две встречи, на которых и Бедфорд, и Глостер перед собравшимися лордами поклялись на Евангелии поддерживать систему управления советом. Оба согласились с тем, что с ними будут «советоваться и считаться, ими будут управлять лорды — члены совета и король, и подчиняться они будут им так же, как королю». Принося клятву, Глостер не был искренен, потому что меньше чем через год он вновь потребовал расширения своих полномочий в вопросах внутренней политики, заносчиво угрожая игнорировать все заседания парламента, пока не получит того, что хочет. Но его вновь недвусмысленно поставили на место: в парламенте заявили, что ему должно быть достаточно той власти, которой его посчитала нужным наделить страна, и убедительно попросили подтвердить, что он «не желает большей власти». Перед нависшей угрозой серьезного кризиса победило общее стремление сохранить и защитить правительство короля.

Тем не менее, как бы старательно члены совета ни следовали правилам, монархия не могла долго обходиться без короля, и любая угроза существующему порядку неизбежно становилась для них серьезным испытанием. Кризис 1425–1427 годов ярко проиллюстрировал, почему в короле-ребенке так хотели видеть способность «через несколько лет властвовать единолично». Вызов Бедфорда из Франции был отчаянным шагом, к которому было бы неразумно и нежелательно прибегать в ближайшее время снова. В общем, в 1420-е годы стало ясно, что Генриху придется вырасти или его силой заставят повзрослеть как можно скорее. Однако выйти на авансцену Генриха заставили не внутриполитические дрязги, а происходившее по ту сторону Ла-Манша. Именно события во Франции сподвигли временных правителей из совета впервые переложить малую толику реальных королевских обязанностей на семилетнего мальчика.

Рожден быть королем

17 августа 1424 года в долине у укрепленного города Вернёй в восточной Нормандии в боевом порядке выстроились восемь тысяч человек. Напротив ощетинилось копьями войско дофина, или, как он сам себя называл, короля Франции Карла VII. Самого Карла там не было, армией из четырнадцати — шестнадцати тысяч тяжело вооруженных и готовых стоять насмерть солдат командовал его дальний родственник, двадцатисемилетний принц крови Жан, граф Омальский, с юности боровшийся с англичанами. Над войском графа развевались флаги и вымпелы солдат из разных стран: французы стояли бок о бок с шестью с половиной тысячами шотландских латников и лучников, тут же были испанцы, с флангов усиленные двумя отрядами ломбардской кавалерии. Этот регион на севере Италии был родиной оружия высочайшего качества, а также наводивших ужас на всю Европу, облаченных в тяжелые доспехи конников. Одного только скрежета металла, исходящего от мощных, закованных в латы коней, и ослепительного блеска копий и нагрудников воинов хватало, чтобы внушить ужас всем, кто их видел. Во французской армии этих всадников смерти было около двух тысяч. И открытая, незащищенная долина под Вернёем была для них идеальным полем брани. Это было грозное зрелище[58].

Восемь тысяч англичан и нормандцев под командованием Джона, герцога Бедфорда, готовились дать отпор этим внушающим ужас всадникам и многотысячной пехоте. Регент Франции вел в бой солдат, облаченный в сюрко с белым французским и красным английским крестом, что являло собой символ двуединой монархии, которую он представлял. Поверх была накинута синяя бархатная мантия ордена Подвязки. Рядом с Бедфордом стоял Томас Монтекьют, граф Солсбери, седеющий вояка, который в свои тридцать шесть был одним из самых известных полководцев Европы. Но даже этот доблестный тандем двух опытных, выдающихся военачальников мало что мог поделать с тем, что ситуация на поле брани складывалась в пользу противника.

Солдаты Бедфорда и Солсбери заняли позиции с учетом угрозы, исходившей от кавалерии. Всадник на лошади в доспехах на полном ходу мог сбить солдата с ног и пронзить его копьем. Мощная, наступающая одновременно кавалерия в несколько сотен человек могла раздробить войско на несколько частей и посеять в нем хаос еще до начала ближнего боя. Так что, как в битве при Азенкуре, английские лучники окружили себя вбитыми в землю, заостренными деревянными кольями, которые могли стать серьезной преградой для атаки кавалерии. Большая группа английских и нормандских латников — рыцарей-пехотинцев в доспехах, вооруженных мечами, топорами и кинжалами, — собралась в один большой отряд. Для того чтобы создать оборонительные баррикады, позади них связали друг с другом лошадей и обозные телеги. Все остальное было в руках Господа.

Как и ожидалось, сражение началось с атаки ломбардской кавалерии, которая устремилась к центральным позициям Бедфорда и Солсбери. Конники врезались в англичан с такой силой, что прошли насквозь через их линию, рассекли войско пополам и оказались позади, там, где стояли легко вооруженные резервные силы, оставленные для охраны обоза. Солдаты резерва повскакали на коней и в страхе покинули поле боя. Ломбардцы бросились в погоню. За ними французская и шотландская тяжелая пехота двинулась к разомкнутым рядам англичан, и все потонуло в водовороте рукопашной схватки.

«Битва была кровавой, и никто не мог сказать, кто побеждает», — писал парижский автор, который не был свидетелем событий при Вернёе, но одной фразой сумел передать суть многих сражений Средневековья[59]. Когда отгремела атака кавалерии, герцог Бедфорд, как говорили, призвал свои войска сражаться не за то, чтобы «захватить или отстоять мирские блага, но во славу самой Англии»[60]. Затем он лично повел солдат вперед, орудуя алебардой. Солсбери же демонстрировал ту отвагу и военное искусство, которое сделало его героем войн во Франции. Схватка была отчаянной, обе стороны бились с ожесточением. В какой-то момент английский штандарт — флаг, который отмечал центральную позицию армии, — упал на землю. Обычно это было знаком поражения, но нормандский рыцарь в одиночку бросился в гущу французов и сумел отбить его.

В итоге верх одержала смелость: солдаты Бедфорда буквально прорубили себе путь к победе в ближнем бою, тогда как приказы командования и тактические решения сыграли меньшую роль. Латники голубых кровей бок о бок сражались с лучниками из крестьян за одно общее дело. Им удалось уничтожить так много французов и шотландцев, что, когда ломбардцы бросили преследовать английский резерв и вернулись на поле брани, бой был уже окончен. Английская конница обрушилась на разрозненные части противника, не оставляя в живых никого, кто пытался бежать.

Это была невероятная победа. В описаниях битвы подчеркивался полководческий талант Бедфорда и его умение воодушевить солдат. В тот день в полях Нормандии погибло более семи тысяч французов и шотландцев. Несколько выдающихся военачальников дофина, включая графа Омальского и двух шотландцев — графов Бьюкена и Дугласа, также нашли свою смерть. Некоторые попали в плен. Когда Бедфорд вернулся в Париж, чтобы в соборе Нотр-Дам вознести хвалу Господу за победу, на улицах его приветствовали горожане, одетые в красное. Один автор писал, что его встретили так, «будто он был Богом»[61].

Битва при Вернёе стала апофеозом регентства Джона, герцога Бедфорда, и в целом успехов Англии во Франции. Для герцога это был настоящий триумф: он победил, несмотря ни на что, благодаря чести, отваге и военному мастерству. Человек, который всегда стремился сохранить память о своем старшем брате, Генрихе V, заслуживал именно такой славы. Победа под Вернёем была связана также с культом святого Георгия, которому герцог был так предан. (В часослове Бедфорда, роскошно иллюстрированной богослужебной книге, которую он заказал в 1423 году, герцог в расшитой мантии изображен преклоненным перед фигурой любимого святого, облаченного в доспехи и мантию ордена Подвязки[62].) Казалось, эта победа была знаком того, что сам Всевышний благословил существование двойного королевства, что все усилия и жертвы, принесенные англичанами во Франции в погоне Генриха V за мечтой, были не напрасны.

Но если Вернёй стал кульминацией военных успехов англичан во Франции и личным триумфом Бедфорда как полководца, то в последующие годы слава, превосходство Англии и ее победы начали постепенно тускнеть. Захватчики тщетно пытались убедить сперва противника, а потом и самих себя в том, что английское королевство во Франции удастся сохранить.

Нетрудно понять, почему Генрих V на смертном одре выбрал на роль регента во Франции брата. Высокий и мощный герцог с большим, похожим на клюв носом производил внушительное впечатление и к тому же был хладнокровен и абсолютно предан королю. Бедфорд был глубоко религиозен и, хотя иногда проявлял суровость и даже жестокость по отношению к тем, кто наносил ему обиду, искренне стремился править по закону и справедливости. Он прекрасно понимал, чем чревата оккупация, и, в частности, в Нормандии старался управлять через местные институты, наделяя властью самих нормандцев и делая так, что многие из них защищали свои земли от войск Карла VII. Несмотря на то что до битвы при Вернёе у Бедфорда не было громких побед, ему доверяли и оказывали помощь закаленные в боях английские военачальники: Солсбери, сэр Джон Фастольф, Томас, барон Скейлз, сэр Уильям Олдхолл и Джон Тальбот. Бедфорд был также лично вовлечен в политическую жизнь Франции: он был женат на Анне Бургундской, сестре герцога Филиппа, самого важного союзника Англии. Супруги окружили себя великолепным двором, который собирался в одном из бесчисленных имений Бедфорда в Париже, Руане или где-то еще. Все эти дома трещали по швам от коллекций предметов искусства, книг, драгоценностей, гобеленов и религиозных облачений, которые собирал лично хозяин. Как писал в конце XV века хронист, герцог «олицетворял собою короля Франции и Англии» и старался делать все возможное, чтобы стиль его жизни соответствовал положению[63].

А положение его было не из простых. Английское королевство во Франции на деле выглядело как самая масштабная оккупация в Европе за более чем четыреста лет. Сравниться с ней могло только вторжение и покорение в 1066 году англо-саксонской Англии Вильгельмом Завоевателем. Под властью англо-бургундского союза находилось около половины всей территории королевства, от графства Фландрия на севере до герцогства Гасконь на юге, от границ Бретани на западе до берегов реки Мёз на востоке. Многочисленные военные гарнизоны, размещенные в Нормандии, усиливали английскую власть в герцогстве. Солдат из них могли перебросить на передовую, также в периоды военных кампаний английская армия разрасталась за счет регулярного притока солдат-наемников, которые подписывали контракт на полгода или год.

Когда английский флаг поднялся над Руаном, двадцатиоднолетний дофин оказался изгнан из столицы Нормандии — сакрального сердца собственного королевства, и, кроме того, из трех других почитаемых французскими королями мест: из Реймса, где проходили коронации, Парижа, откуда французские монархи правили, и Сен-Дени, где они обретали последнее пристанище. На свежеотчеканенных французских монетах был изображен ангел, положивший одну руку на герб Франции, а другую — на герб Англии. В то же время в Нормандии приняли ряд законов, запрещавших называть противников французами. Выступавшие против английских захватчиков стали просто арманьяками, а Карла VII предписывалось называть «тот, кто именует себя дофином». За нарушение нового правила, в речи или на письме, полагалось суровое наказание: штраф размером в 10 турских ливров (£583) для аристократа и в 100 су (£292) для простолюдина за первое нарушение возрастал при повторном случае, а за третьим нарушением следовала конфискация имущества[64]. Это были огромные суммы, которые составляли доход за много лет. Если нарушители не могли выплатить штраф, им прокалывали язык или выжигали на лбу клеймо.

Но английская власть, хоть и сильная, не распространялась на всю страну. Пока дофин был на свободе, во Франции существовал второй политический центр. Не одержав полной победы, Бедфорд не мог заявить, что власть англичан законна повсеместно. Положение еще более усложнялось тем, что папа Мартин V категорически отказался признавать договор, заключенный в Труа, и притязания Генриха VI на французскую корону не были полностью подкреплены авторитетом церкви. В Нормандии действовало малочисленное, но вызывающее опасения сопротивление: банды разбойников похищали людей, промышляли грабежами и вымогательством, мародерствовали, поджигали дома, брали и иногда пытали заложников. В психологии бунтовщиков простейшая установка «помоги себе сам» и криминальные наклонности сочетались с извечным чувством праведного гнева, которое испытывает покоренный народ. Одна такая банда нормандских воров и грабителей под предводительством Жана де Алля не гнушалась похищать монахов или пытать женщин, заставляя их выпить так много воды, что их живот и внутренности разрывались. Члены шайки Алля грабили, набивая собственные карманы, но при этом носили нечто вроде формы и клялись своему вожаку «сделать все, что в их силах, чтобы навредить англичанам»[65].

Бедфорд вел войну, стремясь отстоять право англичан на власть, восстанавливал порядок на завоеванных территориях и пытался оттеснить арманьяков еще дальше на юг за Луару. Одновременно он запустил пропагандистскую кампанию, направленную на французов, живших под номинальной властью юного короля, который находился за морем и которого во Франции, в соответствии с заведенным порядком, называли Генрих II. Бедфорд не догадывался, что во многом те же методы пропаганды будут использоваться в Англии спустя десятилетия после его кончины.

В 1425 года каноник из Реймса вынужден был каяться перед английскими властями за то, что во время посещения собора Нотр-Дам надругался над вывешенным по приказу Бедфорда изображением генеалогического древа, которое прослеживало происхождение Генриха VI от древних королей Англии и Франции[66]. Множество таких изображений, изготовленных и разосланных по приказу герцога по всей стране, должно было убедить простолюдинов в том, что Генрих (и Бедфорд как его представитель) являлся законным правителем Франции не только как завоеватель, но и по праву крови. Подобные изображения родословной английского монарха распространялись по всей территории, оккупированной Англией. Их же вешали на стенах церквей и соборов, чтобы завладеть вниманием и, как надеялись, умами простых людей.

Как именно выглядело семейное древо, повешенное в соборе Нотр-Дам, нам известно по более поздней копии, сделанной по приказу Джона Тальбота, графа Шрусбери, в 1440-е годы (см. приложение)[67]. Изображение было запутанным и одновременно подкупало своей простотой. В круге наверху поместили величественного и благочестивого Людовика IX, правившего во Франции в XIII веке, которого после канонизации в 1297 году стали называть Людовиком Святым. Эта окружность располагалась на украшенном маленькими геральдическими лилиями фоне в форме капли. Под Людовиком находились его потомки: Филипп III, Филипп IV и четверо детей Филиппа IV — Людовик X, Филипп V, Карл IV и Изабелла — последние несколько поколений династии Капетингов. По обеим сторонам плаката вниз шли две побочные линии: слева — династия Валуа, справа — английская королевская династия Плантагенетов, начиная с Эдуарда I. С английской стороны было показано, что в 1308 году дочь Филиппа IV Изабелла вышла замуж за короля Англии Эдуарда II. После этого союза линия напрямую шла от Изабеллы к Генриху V. Чтобы соблюсти симметрию, на французской стороне демонстрировалось, как принадлежность к дому Валуа переходила от Филиппа VI к Екатерине де Валуа. Внизу схематично был изображен союз Екатерины и Генриха V по итогам договора в Труа. И от слияния двух этих королевских домов линия шла к последнему изображению — самому Генриху VI, который царственно восседал на троне, а ангелы опускали на его голову две короны.

Идея была ясна: Генрих VI стал королем Франции по праву происхождения, а не в результате успехов отцовской армии. Притязания, основанные на кровном родстве, были священны и неоспоримы. Древо, которое начиналось с Людовика Святого и заканчивалось Генрихом, означало не разделение, а единение династий. Как истинному наследнику почитаемого всеми правителя Франции Генриху было суждено вновь объединить оба королевских дома, и все это не путем завоеваний, а по законному праву крови. В безукоризненной симметрии генеалогического древа и в той истории, которая за ним стояла, виделась подлинная красота[68].

Обычно такие изображения сопровождало стихотворение, написанное одним из секретарей Бедфорда, Лоренсом Кало, которое должно было еще подробнее обосновать права Генриха на французский трон[69]. На английский его с незначительными изменениями перевел придворный поэт Джон Лидгейт. Строчки в переводе Лидгейта прославляли Генриха: «Генрих Шестой, достигший возраста шести лет, рожден быть королем двух достойных держав». Затем автор напрямую обращался к генеалогии и весьма подробно описывал, кем являлся Генрих:

Наследник мира, по справедливости занявший трон,

Как ясно показывает этот рисунок,

‹…›

Генрих в восьмом поколении —

Сын и истинный наследник Святого Людовика.

‹…›

Этот Генрих, следующий в роду,

По воле и Божьему промыслу

Законно рожден, чтобы разрешить все разногласия

И стать королем Англии и Франции.

Это стихотворение и в оригинале Кало, и в переводе Лидгейта, как и генеалогическое древо, к которому оно прилагалось, было не лишено изящества. Однако в целом все это являло собой сплошное жульничество: многие родственные связи были сфальсифицированы, полностью игнорировался французский Салический закон о престолонаследии, по которому право на корону не могло переходить по женской линии. В частных случаях это почти не имело значения: обвиненный в вандализме каноник из Реймса должен был оплатить две новые копии генеалогического древа Генриха. Но в более широком смысле сильно влияло на политику, и не кровное родство, а кровь, пролитая на поле боя, должна была решить, кто одержит победу во Франции.

Несмотря на то что герцог Бедфорд разрывался между Англией и Францией, улаживая конфликт между братом и племянником, после победы под Вернёем успех неизменно сопутствовал англичанам, и к сентябрю 1428 года войска дофина почти полностью были вытеснены за Луару. Тогда же английские солдаты начали осаду Орлеана. Это, как казалось вначале, малозначительное препятствие привело к постепенному ослаблению позиций англичан. А все из-за невероятного вмешательства молодой женщины по имени Жанна д'Арк, которую прозвали Орлеанской девой. С точки зрения политики и пропаганды она представляла собой такую ценность для дофина и его союзников, с которой не шли ни в какое сравнение любые династические схемы.

Армией, осадившей Орлеан, командовал Солсбери, во многом действовавший независимо от Бедфорда. Инициатором его назначения был герцог Глостер, который проводил более агрессивную внешнюю политику, чем другие члены совета, в особенности Бедфорд и Бофорт. Консервативный Бедфорд предлагал атаковать сравнительно слабо укрепленный Анже, но Солсбери не прислушался к его совету и вместе с многочисленным, хорошо вооруженным войском высокооплачиваемых наемников преодолел 150 миль вверх по Луаре и выбрал более трудную и престижную цель — Орлеан.

Это был крупный город, надежно защищенный не только рекой, но и мощными укреплениями. Солсбери стремительно занял прилегавшие к нему территории, отрезав Орлеан от окрестных поселений Жаржо, Мён и Божанси. Затем он осадил город, начал обстреливать его из пушек и приказал делать подкоп под крепостными стенами. Казалось, все складывалось как нельзя лучше, пока не стряслась беда. 27 октября, когда граф Солсбери осматривал городские укрепления, он был ранен осколками каменного ядра, выпущенного с орудийной башни Орлеана из-за реки. Ему оторвало половину лица, и, промучившись неделю, Солсбери скончался.

Это стало катастрофой. «[Он] был благороднейшим лордом и достойнейшим воином среди всех христиан», — писал автор Хроники Брута[70]. Англичане ввязались в затяжную осаду, потеряв единственного военачальника, способного завершить ее победой. Место Солсбери занял Уильям де ла Поль, тридцатидвухлетний граф Саффолк, доблестный и опытный солдат, но не столь выдающийся, как его предшественник. Под командованием Саффолка англичане попытались возобновить наступление, обстреливали стены Орлеана и сооружали военные укрепления вокруг, чтобы никто и не подумал показаться в неприютных и опасных окрестностях города и прийти жителям на помощь. Но англичанам не хватало солдат. Из-за этого они не могли взять хорошо укрепленный город штурмом, более того, не в состоянии были даже полностью окружить его, хотя делали все возможное для того, чтобы никто не мог выйти наружу или попасть внутрь. Тянулись утомительные зимние месяцы, а положение не менялось.

Затем в конце февраля появилась Жанна д'Арк. Семнадцатилетняя безграмотная крестьянская девушка из Домреми на юго-востоке Франции, переодетая в неприглядное мужское платье, со стрижкой под горшок, добралась до двора дофина в Шиноне. Позже она рассказала, что ее вели голоса святых, которые указывали ей, что делать, с тринадцатилетнего возраста[71]. Она верила, что призвана собрать войско, снять осаду с Орлеана и сопроводить дофина в Реймс, где он будет коронован как король Франции. В Шиноне и Пуатье ее несколько раз допрашивали священники из окружения Карла, которых весьма озадачило загадочное появление этой бесстрашной, решительно настроенной крестьянки. В итоге они решили, что, дав ей шанс, они ничего не потеряют. Желание Жанны исполнилось. В конце апреля в доспехах и верхом на белом коне она двинулась к Орлеану. За ней шла армия из нескольких тысяч человек, а подле нее — группа священников. В руке она держала старинный меч, который, как стали говорить позже, принадлежал Карлу Мартелу, легендарному королю франков, жившему в VIII веке. 29 апреля войско Жанны подошло к городу и обнаружило, что солдаты противника ослабли и страдают от перебоев со снабжением.

Впервые услышав о Жанне, англичане насмехались над ней и кривились от отвращения. Женщина с короткими волосами и в мужских доспехах казалась чем-то едва ли не омерзительным. Переодеваться в одежду людей другого пола было запрещено Писанием, и внешность Жанны являла еще одно доказательство моральной деградации и безбожия французов. За несколько недель до прибытия в Орлеан, еще при дворе дофина, Жанна продиктовала несколько писем англичанам, в которых она предупреждала графа Саффолка и его людей, что если они не покинут город, то падут от ее руки. Тогда это сочли нелепостью и Жанну сбросили со счетов как продажную девку арманьяков. Но теперь она была здесь — вооруженная до зубов и вместе с крепким войском готовая в порыве благочестия отбросить англичан от стен Орлеана и покончить с затянувшейся тяжелой осадой.

Прибыв на место, Жана не стала терять ни минуты. Ее солдаты нанесли англичанам удар по самому слабому месту в их растянутых вдоль стен позициях. Мощная совместная атака французских сил смела единственное маленькое укрепление на востоке от города. С почти фантастической легкостью в линии англичан, осаждавших Орлеан, была пробита брешь, и блистательная Жанна под белым флагом успела галопом въехать внутрь под восторженные приветствия горожан, которые посчитали, что им ее послали Небеса. Жанна разместилась в одном из домов и из-за испещренных следами вражеских снарядов стен начала напрямую руководить операцией по освобождению города.

Теперь, когда Жанна была внутри, а ее войском снаружи командовал Жан, граф де Дюнуа, более известный как Орлеанский бастард, начались серьезные военные действия по снятию осады. 4 мая французская армия пошла в наступление и стала поджигать английские укрепления как раз от того самого места к востоку от города, где Жанне удалось проникнуть за стены Орлеана. Всего за один день солдатам Орлеанского бастарда удалось обеспечить постоянный коридор для передвижения в город и наружу. Это был серьезный удар для Саффолка: с осадой, длившейся уже полгода, в ходе которой изнывающие от скуки англичане пытались уморить противника голодом, было покончено всего за сутки. На следующий день Жанна послала врагам письмо, в котором заверяла их, что это только начало. «Вы, англичане, не имеете никакого права на французское королевство. Царь Небесный повелевает вам и требует моими устами — Жанны Девы — оставить ваши крепости и вернуться в свою страну, а ежели вы этого не сделаете, я вам устрою такое сражение, о котором вы будете помнить вечно», — говорилось в письме, прикрепленном к стреле, которая 5 мая прилетела в английский лагерь. И вновь англичане посмеялись, хотя в этот раз уже не так уверенно.

На рассвете 6 мая арманьяки с новой силой, которую, казалось, излучала Орлеанская дева, атаковали англичан. Когда яростное наступление обрушилось на вражеские позиции, Жанна с развевающимся белым флагом в руках въехала в эпицентр сражения, где кровь лилась рекой. Сама она тоже была ранена: стрела, прилетевшая с занятой англичанами башни, пробила ей плечо. Но Бог благоволил своей посланнице, и Жанна, пошатываясь в седле, но не обращая внимания на рану, вела французов вперед. Освободительные войска и освобожденные горожане занимали позиции неприятеля и хватали англичан одного за другим, убивая врагов и вселяя страх в тех, кто еще был жив. Вечером с церковных башен Орлеана раздался праздничный колокольный перезвон — это ликовали мужчины и женщины, которые знали, что свобода почти у них в руках. За три дня французы полностью освободили Орлеан, и англичане так стремительно отступали вверх по Луаре, что вынуждены были бросить пушки и тяжелое вооружение.

С потерей Орлеана позиции Англии во Франции начали ощутимо слабеть. Было выслано подкрепление, но пали и другие форты вдоль Луары. 18 июня 1429 года сбитая с толку и совершенно не готовая к сражению английская армия была вынуждена вступить в бой при Пате, к северу от Орлеана. Французский авангард уничтожил ее: более двух тысяч человек было убито, все командующие, кроме Фастольфа, попали в плен. Всего за несколько месяцев расстановка сил во Франции резко изменилась. Войска дофина шли через англо-бургундскую территорию, города, встречавшиеся им на пути, сдавались без боя. 16 июля дофин вошел в Реймс, а на следующий день он был миропомазан и коронован как король Карл VII. Преисполненная гордости Жанна д'Арк стояла подле алтаря. Теперь никакая пропаганда и ложная генеалогия не могли скрыть тот факт, что во Франции был помазан на царство король и звали его не Генрих.

В протоколах заседаний английского правящего совета ужасающие новости из Франции упомянуты как «многие большие и скорбные бедствия». Реагировать на них нужно было как можно скорее[72]. Одно решение лежало на поверхности. И на первой неделе ноября 1429 года после спешной подготовки в Лондоне и Вестминстере приветствовали прибывшего на свою коронацию юного короля, которому было всего семь лет.

Церемония коронации всегда была одним из важнейших зрелищ в политической жизни Англии, и за многие века со времен Норманнского завоевания процедуру продумали до мелочей. В 1423 году к Бедфорду попала книга, описывавшая порядок коронации французских королей, и английскую церемонию изменили, чтобы добавить ей французской торжественности. Событие растянулось на несколько дней. Вначале Генрих официально въехал в столицу. «В пятницу, третьего ноября, король вместе с лордами… проехал из Кингстона через Лондонский мост, — писал автор Хроники Брута, — мэр и олдермены в алых накидках выехали навстречу королю». Горожане проводили Генриха в Тауэр, и на следующий вечер тридцать два юноши из благородных семей в присутствии его величества прошли через ритуальное омовение и были посвящены в рыцари ордена Бани. В воскресенье он выехал из Тауэра и на глазах у подданных торжественно прибыл в Вестминстерское аббатство для коронации. С непокрытой головой Генрих ехал по запруженным народом улицам в окружении знатных лордов, почти целиком одетых в золото. Внутри Вестминстерского аббатства возвели большой помост, чтобы собравшиеся могли разглядеть происходящее. Мать Генриха, Екатерина, вместе с придворными дамами сидела на почетном месте у алтаря рядом с двоюродным братом короля, Педру Португальским, который уже бывал в Англии раньше, а теперь спешно вернулся, чтобы присутствовать на церемонии[73].

Граф Уорик внес Генриха в церковь и подвел его к трону в центре помоста, откуда король, по замечанию автора хроники Грегори, «печально и мудро» оглядел толпу. Генри Чичеле, архиепископ Кентерберийский, обратившись к собравшимся, провозгласил, что Генрих пред лицом Бога и Церкви «просит корону, которая принадлежит ему по праву и перешла к нему по наследству». Толпа заревела, люди вскинули руки вверх и закричали «да, да», а юный Генрих подошел к главному алтарю и надолго распростерся перед ним.

Дальнейшее длилось несколько часов. Пока шла церемония, епископы читали и пели гимны над королем, а он то опускался вниз, то снова вставал, то опять опускался и затем поднимался на ноги. Его раздевали, переодевали в замысловатые костюмы и торжественно водили сначала в одеждах воина, со шпорами и прикрепленным оружием, затем в сандалиях и облачении епископа, и наконец король появился в сияющем золотом наряде с короной Ричарда II на голове (корону Эдуарда Исповедника, которую использовали традиционно, посчитали слишком тяжелой для семилетнего мальчика). Центральным событием церемонии было миропомазание, самый таинственный и неотъемлемый обряд возведения на престол, после которого пути назад не было. Генрих стоял посередине в нижней рубашке, а его маленького тела в разных местах касались чудодейственным маслом, которое, по легенде, святой Томас Бекет получил от самой Девы Марии. Священным маслом из золотого сосуда в форме орла поливали грудь Генриха, «середину его спины, голову, оба плеча, локти [и] ладони рук»[74]. Затем его руки обсушили отрезом мягкого белого хлопка, а голову покрыли белым шелковым чепцом. Его нужно было, не снимая, носить восемь дней, после чего несколько епископов, согласно традиции, омывали голову Генриха едва теплым белым вином. (Эта процедура была одной из самых малоприятных во всем ритуале коронации — у дедушки Генриха VI, Генриха IV, в 1399 году после этого завелись вши.) После многочасовых торжеств и праздничной мессы только что коронованный король отправился из Вестминстерского аббатства на пир, на котором каждое блюдо буквально кричало о великолепии двуединой монархии под началом Генриха. В качестве первого блюда подали украшенные геральдическими лилиями фриттеры, а в качестве декоративного блюда-антреме появились фигуры двух святых предков короля — святого Эдуарда Исповедника и Людовика Святого Французского, — которые несли Генриха на руках. Далее последовали пироги с присыпанными мукой узорами из лилий. Вместе с третьей переменой блюд вынесли еще одно антреме: святой Георгий и святой Дионисий Парижский представляли короля Мадонне с младенцем. Все это сопровождалось стихотворением, прославлявшим юного короля: «По своему происхождению и праву родился он, чтобы законно править в Англии и Франции». Как только празднества в Вестминстере завершились, начались приготовления к поездке Генриха в его второе королевство, о котором так много говорили.

23 апреля 1430 года, в День святого Георгия, большая флотилия вышла из портов Сэндвич и Дувр и двинулась в сторону Кале. Это был, по существу, передвижной двор с сотнями слуг, поваров, священников, писарей, солдат, врачей и учителей короля. Его также сопровождали восемь герцогов и графов. После короткой остановки в Кале двор медленно двинулся к Руану и тянул время в пути до тех пор, пока маршрут вверх по Сене до Парижа не посчитали достаточно безопасным для короля.

Ждать этого пришлось больше года. Но вот наконец после тяжелых боев и дорого обошедшегося подкрепления, прибывшего из Англии, путь был свободен. Этому во многом поспособствовали войска бургиньонов, которые 23 мая 1430 года схватили Жанну д'Арк во время стычки под стенами осажденного Компьеня. Несколько раз она пыталась бежать из тюрьмы, но каждый раз ее успевали схватить. В итоге ее продали англичанам, и оккупанты, действуя как партизаны и желая отомстить этой женщине за многолетние унижения, пытали ее как еретичку. Через год после того, как Жанну схватили, 31 мая 1431 года ее сожгли на костре на рыночной площади Руана. Прах собрали и выбросили в Сену.

В начале декабря Генрих отправился на северо-восток в сторону Парижа. Провести коронацию в Реймсе все еще было нельзя, но можно было перенести ее в собор Нотр-Дам, где во всем великолепии могла бы собраться англо-бургундская Франция. Король въехал в город под огромным лазурным балдахином, украшенным французскими лилиями, и проследовал по грязным городским улицам, которые предусмотрительно выложили льняными полотнищами. Одна из улиц превратилась в реку из вина, в которой плескались русалки, а на уличной сцене горожане в соответствующих костюмах играли рождественские сценки. Собравшаяся толпа могла утолить жажду молоком или вином, которые текли из гигантской лилии. В Шатле (месте заседания правительства на правом берегу Сены) перед Генрихом развернулось пышное представление: на сцене, украшенной золотом, гобеленами и двойным гербом Англии и Франции, посередине восседал некто похожий на короля в красном капюшоне. Актеры, изображавшие герцога Бедфорда и герцога Бургундского, протягивали ему английские и французские гербы и различные документы, которые должны были продемонстрировать «правомочность» короля[75]. Даже самым скептически настроенным зрителям представление показалось веселым и уместным. Но в разгар веселья нашлось место и для слез. В город прибыла Изабелла Баварская, вдова безумного Карла VI, бабушка юного короля и мать дофина. Она остановилась в Отель Сен-Поль, и, по словам очевидца, «когда она приблизилась к сыну своей дочери, молодому Генриху, он сразу же снял красный капюшон и поприветствовал ее, она же немедленно кротко поклонилась ему и отвернулась в слезах»[76].

И вот наконец-то морозным воскресеньем 16 декабря 1431 года состоялась вторая коронация Генриха. Несмотря на всю зрелищность, она не поразила присутствовавших так же сильно, как церемония в Вестминстере. Все делали в спешке, и парижан задело то, что коронацию проводил кардинал Бофорт, а не местный епископ. В толпе промышляли карманники. Зал, в котором проходило пиршество, был слишком мал, а еда, как вспоминал очевидец, «гадкой». Ее приготовили заранее, и таким объедкам, по мнению присутствовавших, не порадовались бы даже городские нищие[77].

Двор отпраздновал Рождество в Париже, и уже на первой неделе нового года Генриха спешно увезли обратно в Руан, а 29 января 1432 года он отправился из Кале в Дувр. Современники подметили, что Генрих покинул Париж, не отдав традиционных для нового короля распоряжений: не освободил заключенных, не снизил налоги и не предложил никаких законодательных реформ. Он был первым монархом, помазанным на царство сразу в двух странах, но было очевидно, какое из государств стоит на первом месте.

В Лондон Генрих вернулся в один из ясных и ветреных мартовских дней, и встретили его так же, как и раньше. «Он приехал в Лондон, и его с подобострастием приветствовали горожане в белых мантиях и красных капюшонах», — писал хронист[78]. Публичные мероприятия и зрелища небывалого масштаба, провозглашавшие победу маленького короля на всех фронтах, были ослепительно великолепны и поражали технической изощренностью и дороговизной. Они также говорили о серьезном отношении правительства Генриха к двуединой монархии и о том, насколько отчаянно оно хотело отстоять наследие его отца. Но в то же время все это обнажило ту пустоту, которая крылась под коронами обеих держав. Чем громче звучали голоса англичан о наследственном праве Генриха править Францией, тем более очевидным становилось их шаткое положение. Пока был жив дофин, помазанный на царство и предъявлявший права на престол, пока существовал второй центр политического притяжения, английской пропаганде ничего не оставалось, кроме как унимать нарастающее беспокойство подданных листовками и уличными представлениями.

Овайн Тидир

Валлиец бежал через Уорикшир в сторону Cеверного Уэльса, когда гонцы королевского совета его нагнали. Он спешно покинул столицу, прекрасно понимая, что его свобода зависит от того, насколько быстро он сможет уехать из Англии. У него не было времени собраться, да и собирать было почти нечего, поэтому он путешествовал налегке. В обозе, который тянулся за его небольшой свитой, ценности лежали вперемешку с побрякушками: дюжина дорогих золотых кубков, несколько серебряных солонок, вазы, пара подсвечников, тарелочки для специй, церковные украшения и — что поразительно — две чаши, украшенные розами и гербами у основания и маленькими геральдическими розами по краю. Эти трофеи позже оценили в 137 фунтов 10 шиллингов и 4 пенни. Cумма солидная, но не такое уж богатство, особенно для того, кто совсем недавно жил в королевской роскоши[79]. Гонцы заявили, что ему тотчас же нужно вернуться в Лондон, и пообещали ему неприкосновенность на время всего путешествия. Валлиец с сомнением выслушал их и ответил, что «высказанных заверений недостаточно для того, чтобы он чувствовал себя спокойным»[80]. Он знал об английской политике достаточно, чтобы понимать: стоит ему пересечь восточную границу, и о безопасности можно будет забыть. Но гонцы настаивали. И валлиец с тяжелым сердцем повернул обратно в Лондон.

Для англичанина его имя звучало как Оуэн Тюдор. У него на родине — в древнем княжестве Гвинед на севере Уэльса с суровыми холодными горами Сноудонии и плодородным островом Англси — его предки были знамениты. Из его рода вышли чиновники, священники и солдаты, которые верно служили местным принцам и английским королям, завоевавшим Гвинед в конце XIII века. Именем Тидир (Tudur) в этой династии часто называли мужчин. Прапрадедушку Оуэна звали Тидир Хен, его дедушку — Тидир ап Горонви, а его отца — Мередид ап Тидир (частица «ап» в валлийском означает «сын того-то»). В Уэльсе Оуэна знали как Овайн ап Мередид ап Тидир. Попытки англичан изменить под себя варварский, чуждый им кельтский язык привели к тому, что его имя сменилось на «Оуэн Фитц Мередит», «Оуэн Мередит», «Овайн Тидир» и в конце концов «Оуэн Тюдор».

Поколения прославленных валлийцев, от которых вел происхождение Оуэн Тюдор, создали династию, владевшую множеством земли и уважаемую в своем краю. Но его отец со своими братьями попали в немилость после того, как, объединившись с двоюродным братом Овайном Глендуром, приняли участие в валлийском восстании против короля Генриха IV, которое разразилось в 1400 году и бушевало до 1415 года. Оуэн родился почти одновременно с началом восстания и вырос в семье, которая на протяжении более чем десяти лет была втянута в череду заговоров и кровопролитий и чье благополучие сильно пошатнулось, когда повстанцы начали отступать. Глендур командовал партизанскими набегами с 1409 по 1412 год, но к сентябрю 1415 года он отошел от дел и скрылся. Вероятно, на следующий год он умер, и, хотя его сын и преемник получил прощение короля Генриха V, многие из тех, кто воевал на стороне Уэльса, были жестоко наказаны: их лишили земель, запретили занимать государственные посты и заменили лоялистами. За то что Мередид ап Тидир пошел с оружием против короны, у него конфисковали земли. А брата Мередида, Риса, в 1412 году в Честере казнили за измену[81]. Оуэн с рождения носил клеймо повстанца и изменника. Что там клеймо — это было у него в крови.

Несмотря на это, за свои тридцать семь лет Оуэн Тюдор добился невероятного. Он не только приобрел статус джентльмена и стал сторонником Плантагенетов, чему позавидовали бы его предки, но пошел еще дальше и проник в самое сердце английской монархии. На протяжении последнего десятилетия он был любовником, мужем и тайным спутником Екатерины де Валуа, вдовствующей королевы Англии.

Жизнь Екатерины в Англии была совсем не такой, какой она ее себе представляла, выходя замуж за Генриха V в Труа. В двадцать лет, через два года после приезда в чужую страну, Екатерина овдовела, и следующие десять лет ее воспринимали в основном как мать монарха. Вся ее жизнь вращалась вокруг потребностей маленького короля и его периодических появлений на публике. Она повсюду путешествовала вместе сыном и из своих доходов от щедрой вдовьей части наследства, назначенной парламентом, не скупясь, ежедневно отдавала семь фунтов на текущие расходы королевского двора. Она была заметной фигурой во время религиозных празднеств и государственных торжеств и, как во время английской коронации Генриха в 1429 году, сидела на почетном месте у алтаря. Когда короля увезли во Францию, она сопровождала его до Руана, но вернулась в Англию задолго до коронации в Париже. Таким образом, ей не пришлось смотреть на то, как ее сын надел корону, прямо соперничая с ее братом, Карлом VII. Но когда король вернулся, роль Екатерины снизилась. С 1430 года королева жила отдельно от сына. Их дворы навсегда были официально и финансово разделены. В письмах она продолжала называть себя «Екатерина, королева Англии, дочь короля Франции Карла, мать короля Англии и леди Ирландии», но теперь она путешествовала сама по себе и присоединялась к королевскому двору только по формальным поводам[82]. В остальном ее жизнь теперь принадлежала ей.

Освободившись от каждодневных материнских обязанностей, королева Екатерина оказалась в любопытном положении. В Англии была еще одна вдовствующая королева — вдова Генриха IV Жанна Наваррская, которой было уже за шестьдесят. Ее жизнь подходила к концу, былого влияния в аристократических кругах она лишилась, к тому же ее репутацию испортили ложные и возмутительные обвинения в колдовстве, которые в 1419 году состряпал против нее исповедник. Екатерина же, напротив, была молода, красива, богата и владела землями в Англии и Уэльсе. В мире, где власть принадлежала землевладельцам, она привлекала к себе внимание и, если верить сплетням английского хрониста, «не могла полностью обуздать плотские страсти»[83]. От этой фразы веет той же подлой мизогинией, что и от обвинений, которыми в свое время забросали мать Екатерины, Изабеллу Баварскую. Тем не менее эти слухи отражают тот факт, что пол Екатерины и ее сексуальная жизнь могли повлиять на английскую политику, если она снова вышла бы замуж. И в самом деле сразу после коронации Генриха связи королевы-матери стали предметом интриг на самом высоком уровне.

Как правило, вдовствующие королевы не выходили замуж за англичан. Если они и вступали в брак, то за границей, чтобы это никак не могло повлиять на политику короны[84]. Если королева-мать выходила замуж за одного из представителей английской знати, то, имея прямой доступ к королю, ее муж оказывался в невероятно выгодном положении. Для сильного и самодостаточного взрослого монарха это не обязательно стало бы проблемой, другое дело — несовершеннолетний правитель. Те, кто был хорошо знаком с историей английской монархии, помнили мрачные дни 1320-х годов, когда после восшествия на престол Эдуарда III вдовствующая королева Изабелла Французская три года правила от имени сына, попав под влияние любовника, сэра Роджера Мортимера, чье злоупотребление властью привело к тирании. Воспользовавшись своим положением, Мортимер приказал убить отца короля и казнить его дядю. Он также убедил Эдуарда согласиться на унизительный односторонний мир с шотландцами и присвоил громкий титул графа Марча, подкрепив его массовым захватом имений недовольной его действиями английской знати, многие представители которой, опасаясь за свою жизнь, были вынуждены бежать. Мортимера свергли в результате вооруженного переворота, в ходе которого король-подросток вернул себе власть. Сто лет спустя правящий Англией совет едва ли мог позволить этой истории повториться.

Тем не менее в середине 1420-х поговаривали, будто Екатерина сильно привязана к Эдмунду Бофорту, графу Мортейну, молодому племяннику кардинала Бофорта. Этот честолюбивый воин был на пять лет моложе королевы, его старшие братья служили во Франции и надолго попали во французский плен. Будучи внуком Джона Гонта, граф происходил из династии Плантагенетов и гордился этим, а также званием рыцаря. Слухи о его близких отношениях с королевой не на шутку взволновали королевский совет и в особенности Хамфри, герцога Глостера. Если бы королева вышла замуж за одного из его соперников из окружения Бофорта, это подорвало бы стабильность в государстве и поставило бы под удар самого Глостера.

Когда на заседании парламента в Лестере в 1426 году было подано прошение о том, чтобы впредь канцлер «давал королевским вдовам разрешение по собственной воле выходить замуж», опасения Глостера по поводу возможного брака Екатерины и Эдмунда Бофорта показались вполне обоснованными[85]. Имени Екатерины в прошении не было, но едва ли речь могла идти о ком-то другом. Канцлер отложил его для «дальнейшего рассмотрения», но на следующем заседании парламента, прошедшем в Вестминстере осенью 1427 года, был дан недвусмысленный ответ. Парламент издал закон, который со всей ясностью запрещал королевам вновь выходить замуж без «особого разрешения» совершеннолетнего короля. Закон якобы был направлен на «защиту чести наизнатнейшего положения королев Англии», но на деле преследовал цель помешать Екатерине заключить брак с англичанином как минимум в ближайшие десять лет. Формулировка закона не оставляла сомнений: тот, кто осмелится жениться на вдовствующей королеве, обречет себя на разорение. «Кто поступит наоборот, будет надлежащим образом наказан и до конца жизни лишится всех своих земель и владений».

Таким образом в отношениях Екатерины и Эдмунда Бофорта была поставлена точка. Нам неизвестно, продолжали ли они встречаться и была ли вообще между ними связь. Но если так, то Бофорту пришлось бы пойти на большой риск, чего, как показала его дальнейшая жизнь, он обычно избегал. В любом случае к 1431 году королева вновь бросила вызов парламенту, но на этот раз речь шла не о браке с Бофортом. Она влюбилась в обворожительного валлийского сквайра по имени Оуэн Тюдор.

Истинные обстоятельства, при которых познакомились Тюдор и королева Екатерина, остаются загадкой и погребены под наслоениями романтических историй и анекдотов, которые появились в последующие столетия. Одни прославляли имя Оуэна, другие высмеивали его. Екатерину, несомненно, многое связывало с родиной Оуэна — среди земель, отошедших ей после смерти Генриха V, были территории на севере Уэльса: Бомарис, Флинт, Монтгомери, Билт, Гаварден. Возможно, и Оуэна что-то связывало с родиной королевы. Когда ему только исполнилось двадцать, а может, чуть раньше он мог участвовать в боях во Франции. В 1421 году воин по имени Оуэн Мередит служил вместе с камергером Генриха V, сэром Уолтером Хангерфордом. А так как позже Хангерфорд был лордом-стюардом при дворе юного Генриха VI, можно предположить, что именно через него Оуэн и попал в ближайшее домашнее окружение Екатерины. Более точных сведений на этот счет нет. Позже, в конце XV — начале XVI века, злые языки болтали, будто он был сыном трактирщика или убийцы, что он сражался при Азенкуре, что он был слугой королевы или ее портным, что Екатерина влюбилась в него, увидев, как он голый купался в реке, или что страсть поразила их, когда во время танцев он напился и без чувств упал в ее объятия. Как бы то ни было, они встретились около 1430 года, и Екатерина решила, что этот занимающий скромное положение валлиец из семьи бунтовщиков станет ее вторым мужем.

Второй брак Екатерины очень отличался от первого. Позже один из авторов предположил, что королева не осознавала, в насколько неравный союз она вступает: «Королева Екатерина, француженка по рождению, не знала различий между англичанами и валлийцами…»[86] Но нужно было проявить поразительную ненаблюдательность, чтобы, прожив десяток лет в королевских кругах, не заметить, что валлийцы — даже те, кто, как Тюдор, могли похвастаться благородным происхождением, — были отверженными. Уголовные законы, принятые в 1402 году, запрещали валлийцам владеть собственностью, состоять на королевской службе, проводить собрания или носить оружие, путешествуя по трактам. Законы Уэльса были аннулированы, в валлийских замках располагались гарнизоны солдат-англичан, которых нельзя было привлечь к суду по свидетельству валлийца[87]. Эти законы в равной степени касались также англичан, женившихся на валлийках. Смешение кровей уже давно считалось неприемлемым, и Екатерина, хоть и иностранка, должна была быть очень неумной женщиной, чтобы этого не заметить.

Более вероятно другое: королева, раздосадованная тем, что совет и парламент запретили ей повторно выходить замуж, решила вступить в брак с мужчиной, не имевшим ни политического веса, ни полноценных имущественных прав, ни статуса. Для него правовые последствия этого союза почти ничего не значили. Тем не менее их брак был заключен в тайне, скорее всего, в тот момент, когда почти весь английский двор присутствовал на французской коронации короля в Париже. Вскоре после этого в поместье Мач Хэдэм в Хартфордшире, в просторном, принадлежавшем лондонским епископам фахверковом дворце, у пары родился первенец. Мальчика назвали Эдмунд. Поговаривали, что он получил имя в честь своего настоящего отца, Эдмунда Бофорта, предыдущего любовника Екатерины, и что брак с Оуэном Тюдором был с ее стороны всего лишь попыткой спасти своего истинного возлюбленного от полного разорения, которое последовало бы, согласно закону. Но это кажется маловероятным[88].

Пока Екатерина была жива, ее замужество оставалось тайным. О нем шептались при дворе, но не на улицах. Однако для тех, с кем королева была близка и часто виделась, — особенно для кардинала Бофорта и его окружения — все было очевидно. Дети появлялись один за одним: второй сын Джаспер родился в Бишопс-Хатфилде в Хартфордшире. Скорее всего, у пары был еще один сын — Оуэн, которого передали монахам Вестминстера и который сам стал монахом и прожил долгую тихую жизнь. Была также дочь по имени Маргарет или Тасин, возможно, рано умершая, потому что доподлинно про нее ничего неизвестно[89]. Все они родились до 1436 года — за пять лет Екатерина не смогла бы выносить больше четырех детей. Если бы их отец обладал политической независимостью или стремился к власти, появление единоутробных братьев и сестер короля привело бы к кризису. Но жизнь Екатерины и ее новой семьи протекала тихо и бессобытийно, и Оуэн официально обосновался в королевстве. В 1432 году письмом парламента ему было даровано английское подданство, и «Оуэна Фитца Мередита» признали верным англичанином до самой его смерти[90]. Через два года ему отошла доля земель королевы во Флинтшире, что напомнило о прежнем положении его семьи в Cеверном Уэльсе. И все-таки, хотя теперь во многом Оуэна Тюдора защищал закон, его безопасность полностью зависела от жены.

К 1436 году королеву сразила затяжная болезнь, которая все больше лишала ее физических и душевных сил. В конце года она переехала в аббатство Бермондси, бенедиктинский монастырь на южном берегу Темзы напротив Тауэра, где лечили больных и раненых[91]. Зима выдалась суровой, «страшная, лютая, пронзительная стужа… принесла людям жесточайшие тяготы и горе», превратила побелку на стенах в пыль, выморозила траву[92]. Для королевы это стало последней каплей. В первый день нового 1437 года Екатерина составила завещание, в котором жаловалась: «Мучительный недуг не оставляет меня уже долго, и я живу в тревоге и беспокойстве». Она провозгласила короля своим единственным душеприказчиком и через два дня в возрасте тридцати пяти лет скончалась.

8 февраля Екатерину похоронили в часовне Богоматери Вестминстерского аббатства. Гроб несли под черным бархатным балдахином, по всему периметру увешанным колокольчиками, сверху стояла вырезанная из дерева и раскрашенная, почти как живая, фигурка королевы (см. приложение), которую можно увидеть и сегодня. Но долго оплакивать Екатерину Оуэн Тюдор не мог. Смерть вдовствующей королевы значила для него гораздо больше, чем уход из жизни супруги, — над ним сразу же нависла угроза. Он нарушил указ парламента, стал отцом нескольких детей, родственных по крови королю, и теперь мог подвергнуться преследованиям. Враги не заставили себя ждать. Как только Екатерина отошла в мир иной, совет под руководством неутомимого Хамфри, герцога Глостера, взялся за Тюдора. Так что теперь, по указанию лондонских гонцов, перехвативших его в Уорикшире на пути в Уэльс, он должен был вернуться в Вестминстер и за все ответить.

Прибыв в Вестминстер, Оуэн Тюдор решил не показываться совету. Вместо этого он отдался на милость аббатства, попросил убежища, и монахи «укрывали его внутри много дней, и он избегал выходить наружу»[93]. Однако в конце концов увещевания друзей убедили Оуэна в том, что чем дольше он скрывается за стенами Вестминстерского аббатства, тем более усложняет свое положение. Говорили, что юный король рвал и метал, хотя записи об аресте и допросах Оуэна советом наводят на мысль о том, что королевский гнев был инсценирован герцогом Глостером и что Генрих VI не вдавался в подробности побега своего отчима, если они его вообще интересовали[94]. Так или иначе, Оуэн покинул-таки Вестминстер и предстал перед королем. Он «подтвердил свою невиновность и провозгласил свою верность, подтвердив, что не сделал ничего, что могло бы стать поводом и причиной гнева короля». Он был настолько убедителен, что его освободили и позволили вернуться в Уэльс. Но стоило Оуэну оказаться на родине, его тут же арестовали за нарушение условий королевской охранной грамоты. Обвинение было сомнительным, так как Оуэн никаких документов не получал. Однако это было неважно. Все ценности у него изъяли, перевезли их в казну и раздали королевским кредиторам. Сам же Оуэн оказался в печально знаменитой Ньюгейтской тюрьме в Лондоне в компании капеллана и единственного слуги.

В 1420-х — начале 1430-х годов тюрьму полностью отремонтировали. В ней действовал свод правил, которые должны были защитить узников от ужасов заключения. Тем не менее место это было не из приятных. Заключенные — и мужчины, и женщины — попадали сюда за самые разные преступления: от долгов и ереси до воровства, драк, государственной измены и убийства. Многим из тех, кто ждал приговора, суждено было оказаться на виселице, если не хуже[95]. Некоторые узники были закованы в цепи, некоторых пытали. Вымогательство со стороны тюремщиков было обычным делом, и они прилично зарабатывали на заключенных, которые хотели добиться каких-либо привилегий, а подчас просто получить еду, постель и свечи. В тюрьме было несколько опрятных комнат с туалетом и печью, проходом к часовне и возможностью выйти и размяться на крышу над главными воротами. Но другие части здания — подземелья, которые называли «менее удобными комнатами», — представляли собой темные сырые клетушки.

К счастью, коррупция, процветавшая в Ньюгейтской тюрьме, делала вполне реальной возможность побега, и Оуэн Тюдор собирался этим воспользоваться. В январе 1438 года капеллан помог ему дать взятку, чтобы выбраться на волю. Но успех был мимолетным. Оуэн с боем вырвался из тюрьмы, ввязавшись в схватку с тюремщиком, который был «весь изранен», но на свободе пробыл недолго. Через несколько дней его вместе с сообщником арестовали и сразу же вернули назад. И только в июле друзья Оуэна, которых представлял не кто иной, как бывший возлюбленный его жены Эдмунд Бофорт, смогли перевезти его в более благоприятные для жизни окрестности Виндзорского замка, где он пребывал под наблюдением капитана Уолтера Хангефорда, под началом которого Оуэн, возможно, служил во Франции около двадцати лет назад. В конце концов в июле 1439 года совет счел, что Оуэн достаточно наказан за безрассудное неповиновение решению парламента. Он получил свободу и прощение. Два тяжких года остались позади.

Пару лет спустя валлийский бард Робин Дду написал стихотворение, оплакивавшее судьбу смелого, но неудачливого Тюдора. «Не вор и не разбойник, не должник и не предатель, а жертва неправедного гнева, — писал он, — виноват он лишь в том, что добился любви принцессы Франции»[96]. Тем не менее история Оуэна Тюдора на этом не закончилась, так как его брак с королевой Екатериной породил не только россказни и неприятности. Когда валлиец вышел из тюрьмы, его старшие сыновья — Эдмунд и Джаспер — делали первые самостоятельные шаги, и их ждала не менее примечательная судьба, чем у их предприимчивого отца.

У Екатерины де ла Поль, настоятельницы аббатства Баркинг, были все основания гордиться религиозным учреждением, которым она управляла. Изящные, богато украшенные здания аббатства располагались вокруг большой церкви с двумя фронтонами, посвященной Марии и святой Этельбурге. Это был один из богатейших и самых престижных монастырей в Англии. В нем жили около тридцати сестер, которым прислуживал целый штат слуг-мужчин и священников[97]. Дочери из богатых семейств и вдовы, принадлежавшие к титулованной аристократии и высшему дворянству, удалялись от мира и приезжали в Баркинг как насельницы, следовали уставу святого Бенедикта, посвящали себя молитве, благотворительности, образованию, проводя время в компании таких же высокородных особ. Со временем благодаря хорошим связям в Баркинг начали стекаться деньги и имущество, на монастырь обрушились почести и слава. Екатерина, которая, будучи аббатисой, обладала тем же статусом, что и мужчина-барон, управляла тринадцатью имениями и землями в нескольких графствах и сотнями акров земли вокруг самого монастыря. Выглянув из западного окна сестринского дормитория (или дортуара), можно было окинуть взором все то, что монастырь получил в качестве пожертвований: зеленеющие равнинные участки леса и поля в дельте Темзы, которые простирались до самого горизонта. Вдалеке, не более чем в одном дне пути, виднелся Лондон, средоточие богатства и власти Англии.

Весной 1437 года к Екатерине приехали два юных гостя из столицы. В сохранившихся записях эти мальчики фигурировали под причудливыми псевдоваллийскими именами: «Эдмонд ап Мередит ап Тедьяр и Джаспер ап Мередит ап Тедьяр». Это были сыновья покойной королевы и ее вдовца-валлийца Оуэна Тюдора, которого вот-вот должны были заточить в тюрьму[98]. Эдмунду было около семи лет, Джасперу на год меньше. Позади у мальчиков остался страшный, полный испытаний год. Екатерина должна была дать им передышку и приют, защитить от катастрофы. Здесь они могли расти вдали от опасностей непредсказуемого многолюдного Лондона и двора. Когда Эдмунд и Джаспер въехали через ворота на территорию Баркинга, впервые увидели уходящие в небо церковные шпили, тихие монастырские садики, невысокие постройки, окружавшие обитель, они, должно быть, сразу почувствовали, что оказались в царстве спокойствия и постоянства. Аббатство стало их домом на следующие пять лет.

В Баркинге и раньше брали детей на воспитание. Аббатисы часто становились крестными в обеспеченных эссекских семьях, и знатных отпрысков с VIII века и времен Беды Достопочтенного отправляли в аббатство, где они получали начальное образование. Но единоутробные братья короля — особый случай. Екатерина не обязана была тратиться на воспитание Эдмунда и Джаспера. Только на еду для мальчиков и их слуг в неделю уходила огромная сумма в одну марку (13 шиллингов 4 пенса), и это не считая расходов на проживание, образование, одежду и развлечения. В последующие несколько лет аббатисе приходилось по разным поводам писать королевскому казначею и просить возместить внушительные затраты на содержание Эдмунда и Джаспера[99]. И хотя иногда казначей не спешил платить по счетам, о том, чтобы как-то уклониться от возложенных на аббатство обязанностей, не могло быть и речи.

В богатом аббатстве Баркинг царила утонченная интеллектуальная атмосфера, расти и учиться здесь было невероятно интересно. В ту эпоху языком общения в стране становился английский, но монахини говорили также на латыни и французском. В библиотеке хранились сочинения Аристотеля, Эзопа, Вергилия и Цицерона, собрания житий святых, проповедей, размышления о жизни Христа и даже английский перевод Библии, которым, получив особое разрешение, владели монахини. В XIV веке одной из сестер монастыря была некая Мэри Чосер, родственница Джеффри Чосера, и в аббатстве хранилась копия его «Кентерберийских рассказов». В монастырской церкви покоились останки первой настоятельницы аббатства — святой Этельбурги, в молельне хранился искусно украшенный крест, к которому по праздникам тянулись толпы кающихся и паломников. Монастырь славился своими пасхальными мистериями, воспроизводившими сошествие Христа в ад. Монахини и священники проходили через церковь со свечами в руках, распевая антифоны, и символически освобождали души пророков и патриархов от вечного проклятия.

Но было еще одно обстоятельство, из-за которого на проживание Эдмунда и Джаспера в аббатстве тратились такие средства. Сама Екатерина, настойчивая и проницательная, производила столь сильное впечатление, что аббатисой ее назначили в возрасте всего двадцати двух или двадцати трех лет. Кроме того, она была сестрой Уильяма де ла Поля, 4-го графа Саффолка, члена королевского совета, лорда-стюарда королевского двора, который все больше сближался с юным монархом. Вполне вероятно, что Уильям, с мнением которого считались при дворе, посоветовал королю Баркинг в качестве нового дома для братьев Тюдоров. В тот момент, когда Эдмунд и Джаспер оказались на попечении его сестры, Саффолк постепенно превращался в центральную фигуру в правительстве молодого Генриха VI. Именно от него в ближайшее десятилетие будет зависеть любое важное политическое решение.

Благодаря этим связям сыновья Оуэна Тюдора прожили следующие пять лет в Баркинге в мире и спокойствии, в то время как их отец боролся за то, чтобы выбраться из тюрьмы. Их кровное родство с королем официально признают более чем через десять лет, и тогда же они займут важное положение при дворе. Пока же английская политика вращалась вокруг их подрастающего единоутробного брата Генриха VI, что приведет к катастрофическим последствиям, которых тогда никто предвидеть не мог.

Часть II

Быть королем

1437–1455

Так пришло одно горе за другим и смерть за смертью…

Хроника Брута[100]

«Его светлость, мой лорд Саффолк»

Король Генрих VI рос под чудовищным давлением ожиданий. В этом не было его личной заслуги, однако он стал первым королем из династии Плантагенетов, достигшим того, к чему до него стремились многие: он носил корону Англии и Франции[101]. Его отец был знаменитостью в христианском мире, героем-завоевателем, которому покровительствовал Всевышний. Английские пропагандисты считали, что он «мог встать рядом с Девятью Достойными», и даже враги признавали его образцом мудрости, мужественности и отваги[102]. Генрих долго пробыл малолетним монархом, и за это время слава его отца взмыла до небес. В 1436 году венецианский поэт и ученый Тито Ливио Фруловизи получил заказ на посмертную биографию Генриха V «Vita Henrici Quinti». Патроном Фруловизи был Хамфри, герцог Глостер, который хотел, чтобы сочинение итальянца заставило шестнадцатилетнего Генриха VI восхищаться боевой доблестью отца. «Подражай этому богоподобному королю и своему отцу во всем, — писал Фруловизи, — добивайся мира и спокойствия для королевства теми же способами, что и он, будь отважным воином и усмиряй ваших общих врагов»[103]. От подростка, который вырос, ни разу не увидев отца и почти не встречаясь с кем-либо, требовали слишком многого — быть королем и править Англией.

Генрих выглядел как невинный юноша. Когда он стал взрослым, то был ростом пять футов и девять-десять дюймов. Даже в зрелые годы его лицо оставалось по-мальчишески круглым. У него был высокий лоб и изогнутые брови, большие широко расставленные глаза, длинный нос и маленький аккуратный рот, как у матери. На самом известном портрете XVI века, который, вероятно, является копией с прижизненного изображения, у как будто слегка удивленного Генриха гладкие полные щеки и округлый подбородок[104].

Похоже, Генрих был серьезным и рассудительным молодым человеком. Он, конечно же, получил хорошее образование и мог одинаково свободно читать и писать на английском и французском. На английской коронации, по словам присутствовавших, он окидывал собравшихся «печальным и мудрым» взглядом, как будто был намного старше их. Заезжие иностранцы описывали его как привлекательного молодого человека, наделенного королевским достоинством[105]. Поздней осенью 1432 года ему вот-вот должно было исполниться одиннадцать, и Генриху пришлось столкнуться с новыми обязанностями помазанного на царство правителя. 29 ноября Ричард Бошам, граф Уорик, личный наставник короля, ответственный за его воспитание и образование, на заседании королевского совета, согласно протоколам, сообщил, что король «возмужал годами и вырос, возросло и его самолюбие, он осознает силу королевской власти и высоту своего положения, что естественным образом заставляет его… все чаще роптать и противиться наказаниям»[106]. Уорик просил наделить его бóльшими полномочиями, чтобы король, пользуясь своей властью, не мог поквитаться с учителем, когда бывал раздосадован или возмущен происходившим на занятиях.

Но беспокоило Уорика не только это. На том же собрании он попросил совет наделить его властью, чтобы он мог держать «неподходящих и недобродетельных людей» подальше от его величества, а также запретить любому, кого «заподозрят в дурном влиянии и кому нет надобности или нужды, находиться рядом с королем». Совет согласился с тем, что за одиннадцатилетним мальчиком, который легко может попасть под дурное влияние, нужен глаз да глаз. Это был первый шаг в сторону затруднительного положения, которое с течением жизни Генриха будет только усугубляться: король так и останется впечатлительным, легко внушаемым и инфантильным и будет предпочитать, чтобы другие принимали решения за него. Некоторые вопросы его невероятно увлекали: он с жадностью поглощал хроники и сочинения по истории, всецело отдавался религиозным проектам, например, в 1442 году пытался добиться канонизации великого короля саксов Альфреда. Но более серьезные общественные и государственные дела Генрих мягко игнорировал, он был не в состоянии стоять во главе правительства или брать на себя ответственность за необходимые военные действия за границей. Сильным правителем он не был.

Самый живой словесный портрет Генриха VI ближе к концу жизни короля оставил его духовник, Джон Блакман[107]. Учитывая род занятий Блакмана, вполне понятно, что в своих воспоминаниях он воспевает простоту Генриха, его религиозный пыл и благочестие на протяжении всей жизни. Местами реальность в мемуарах намеренно искажена, чтобы показать набожность короля, умолчав о его развившейся с подростковых лет любви к роскошной одежде, драгоценностям, пышному убранству, королевским церемониям и зрелищам. «Всем известно, что с юности он всегда носил туфли и обувь с закругленными мысами, как у фермера, — писал Блакман, — также он обыкновенно, как простой горожанин, носил длинный плащ со свернутым капюшоном, камзол, который спускался ниже колен, целиком черные туфли и обувь, решительно противостоя причудливой моде». Это описание больше говорит о желании Блакмана преувеличить благочестие короля, в других же источниках есть множество упоминаний о том, с каким ослепительным блеском и великолепием Генрих одевался на официальные мероприятия.

Тем не менее бóльшая часть текста Блакмана не противоречит другим описаниям Генриха (в том числе критическим) — от упоминаний короля вскользь в официальных документах до злободневных брошюр, осуждавших английскую внешнюю политику, — которые появились в 1430-е годы, когда монарх немного подрос. Чем старше он становился, тем очевиднее было, насколько это безвольный и, более того, пустой человек. Казалось, его парализовало бездействие, когда речь шла о выполнении королевских обязанностей. Во время разговора Генрих будто не слушал собеседников и думал о чем-то своем. Сам он говорил просто и короткими предложениями и, казалось, государственным делам предпочитал изучение Священного Писания. Во время важных официальных мероприятий вместе с короной он надевал власяницу. Блакман пишет, что самое страшное ругательство, которое слетало с его губ, это «неужели, неужели», что он отчитывал тех, кто бранился рядом с ним, так как «сквернословы были ему омерзительны»[108]. В душе он был мягким, податливым и скромным и с невероятной неохотой принимал хоть сколько-нибудь важные решения. Вид искалеченного войной тела вызывал у него тошноту, король не мог вести за собой людей, особенно в бой. Он был целомудрен, щедр, набожен и добр, но все эти качества совершенно бесполезны для монарха, который должен управлять страной, примирять знатных подданных и время от времени переправляться через пролив, чтобы сражаться с французами. С точки зрения этих требований к королевской власти Генрих VI был неудачником, что не могло не привести к трагедии.

Но в 1430-е годы Генрих еще не до конца повзрослел, и члены совета разумно надеялись, что вскоре он нащупает рычаги власти. В истории было несколько вдохновляющих примеров: Эдуарду III исполнилось семнадцать, когда он возглавил переворот против своей матери в 1330 году, Ричарду II было четырнадцать, когда в 1381 году грянуло восстание Уота Тайлера, а отцу Генриха, тогда принцу Уэльскому, было шестнадцать, когда он вел солдат вперед в битве при Шрусбери. Но в 1435 году, когда Генриху VI минуло четырнадцать, по власти Англии во Франции было нанесено два серьезных удара, и слабая надежда на самостоятельность короля сменилась острой необходимостью.

Первый удар пришелся по длительному союзу англичан с Бургундией. Именно на этом фундаменте покоились все дипломатические успехи Англии последних двадцати лет. Разрыв бургиньонов и арманьяков привел к нестабильности и позволил англичанам завоевать Францию. Благодаря союзу с бургиньонами Генриху V удалось заключить договор в Труа и получить французскую корону. Бургундские солдаты, схватив Жанну д'Арк, в конечном итоге передали ее для суда англичанам. Только поддерживая хорошие отношения с Бургундией, Англия могла надеяться на то, что ей удастся сохранить прочное положение своих оккупационных сил в Нормандии и других частях страны. Но в 1435 году в шумном торговом городе Аррас во Фландрии, который был известен на всю Европу великолепными ткаными гобеленами, в ходе переговоров о мире англо-бургундский союз потерпел крах.

Аррасский конгресс, проходивший с июля по сентябрь 1435 года, должен был дать англичанам шанс заключить перемирие с Францией и договориться о браке Генриха VI и французской принцессы. Но блестящие французские дипломаты мастерски переиграли английское посольство с кардиналом Бофортом во главе: англичане провалили переговоры, и вся ответственность за это была возложена на них. Послы Карла VII выдвинули несколько довольно щедрых предложений, но все они подразумевали отказ Генриха от статуса правителя двух государств, возврат всех завоеванных после битвы при Азенкуре земель и то, что Англия будет владеть Нормандией как феодом французской короны. Бофорт сделал все возможное, чтобы добиться лучших условий, но ему отказали, выставив англичан негибкими и самонадеянными. В итоге 6 сентября 1435 года Бофорт в ярости покинул зал переговоров, и теперь Бургундия и Франция могли напрямую договориться друг с другом. Его вассалы попали под ливень, выезжая из Арраса, и их алые плащи с вышитым на рукаве в знак протеста против вероломной тактики французов словом «честь» промокли насквозь[109].

Но худшее было впереди. Через неделю и один день после того, как английская делегация покинула переговоры, 14 сентября в Руане скончался Джон, герцог Бедфорд. Перед смертью он болел — долгие годы, в которые ему пришлось присматривать за вторым королевством своего племянника, подорвали его здоровье. Ему было сорок шесть. Бедфорд оставил после себя большой блистательный двор и обширную коллекцию книг, гравюр, гобеленов и ценностей[110]. Но никакие богатства не могли сравниться с тем влиянием, которым он обладал. На протяжении почти пятнадцати лет он был живой нитью, связывавшей эпоху завоеваний Генриха V с настоящим и вызовами нового времени. «Громкий стон поднялся среди англичан, которые в [то] время были в Нормандии, так как, пока он был жив, он внушал страх и трепет французам», — писал автор Хроники Брута[111]. Бедфорд был великолепным наместником во Франции и увлекавшим за собой людей полководцем. Когда его вызвали домой в Англию, он оказался в уникальном положении и проявил себя как бесценный посредник и выдающийся аристократ, который поднялся над распрями и добился ото всех подчинения. Только он мог примирить своего дядю, кардинала Бофорта, и своего брата Хамфри Глостера. С его смертью Англия потеряла важнейшего государственного деятеля, который умел договариваться, был воплощением власти и стабильности и единственным, кто мог заменить короля.

Через неделю Филипп Добрый, герцог Бургундский, прибыл в аббатство Святого Ведаста и подписал договор, примиривший две участвовавшие в гражданской войне французские группировки. Бургундия признала Карла VII законным королем Франции, а Карл, в свою очередь, пообещал предпринять меры против тех, кто убил отца Филиппа в 1419 году. Всего за несколько недель от позиций Англии, которые английские дипломаты бережно выстраивали в течение более чем двадцати лет, не осталось и следа. Самый мощный союзник переметнулся на другую сторону. От этого удара честолюбивые англичане так и не смогут оправиться.

В следующие полтора года после Аррасского договора власть Англии во Франции начала рушиться. Весной войска, верные Карлу VII и его новому союзнику герцогу Бургундскому, освободили Париж. После того как 17 апреля 1436 года последний англичанин покинул столицу, французы направили свои силы против герцогства Нормандия, и англичане были вынуждены вести оборонительную войну и возводить защитные укрепления. Одновременно в Англии совет предпринимал отчаянные попытки заставить четырнадцатилетнего Генриха VI взять власть в свои руки.

Впервые на заседании совета король оказался 1 октября 1435 года, и с этого момента все приказы исходили от его имени, а не только от лордов — членов совета. Этот факт старались всячески подчеркнуть: в письмах к иностранным представительствам и дворам четко говорилось о том, что король теперь лично занимается делами. В мае 1436 года герцога Уорика уволили с поста королевского наставника, и никто не был назначен на его место. Это было явным признаком того, что обучение Генриха окончено и он начал знакомиться с многообразными королевскими обязанностями. Через два месяца монарх собственноручно стал подписывать петиции, оставляя инициалы «R.H.» и фразу «nous avouns graunte» («мы даровали») под прошениями, которые он официально удовлетворил[112]. Мир должен был понять, что эпоха ребенка на троне подошла к концу.

Но так ли это было на самом деле? Внешне казалось, что Генрих стал управлять страной. Но на деле то, как он распоряжался властью, во многом оставляло желать лучшего. В протоколах совета содержатся записи о том, что король подписывал прошения, которые не просто были опрометчивыми, но подчас наносили урон короне. «Напомнить королю быть внимательным, когда он дарует помилование или заменяет наказание так, что делает это во вред себе», — говорится в одном из протоколов от 11 февраля 1438 года. Тогда Генрих подписал прошение, стоившее ему состояния в две тысячи марок[113]. В почти такой же записи на следующий день речь идет о том, чтобы разъяснить королю, что необдуманная передача поста коменданта и управляющего замком Чирк в Cеверном Уэльсе обошлась ему еще в тысячу марок. Впечатляет также, что Генриха даже не пытались отвезти в Нормандию, чтобы он командовал собственной армией или хотя бы стал номинальным лидером в очень рискованной ситуации, сложившейся после смерти Бедфорда и предательства Бургундии. Очевидно, что сын пошел не в отца.

Смерть Бедфорда и неспособность юного короля решительно взять власть в свои руки привели к возникновению в Англии вакуума власти. И пустующее место в ходе 1430-х годов занял Уильям де ла Поль, 4-й граф Саффолк.

До этого момента Саффолк строил вполне традиционную для аристократа военную карьеру. Его отец, Майкл, умер от дизентерии при осаде Арфлера, старший брат, тоже Майкл, был одним из немногих несчастных англичан, которые погибли в битве при Азенкуре. В результате Уильям неожиданно стал 4-м графом Саффолком всего в четырнадцать лет. Следующие пятнадцать лет он обзаводился военным опытом и зарекомендовал себя как человек, беззаветно преданный короне. Он был искусным воином, отмеченным за участие в боях в Бретани и Нормандии, а в 1421 году его посвятили в рыцари ордена Подвязки. Позже он занимал несколько важных постов, получил в награду земельные владения на захваченных территориях и в 1425 году также служил послом в Нижних землях.

Однако его последний военный опыт во Франции удачным назвать было нельзя. Саффолк был одним из главнокомандующих, когда в 1429 году Орлеан перешел в руки армии Жанны д'Арк. После этого он попытался возглавить отступление нескольких сотен англичан вдоль берегов Луары. В яростную погоню за ними бросилось пять-шесть тысяч французов под командованием герцога Алансонского и Орлеанской девы. И Саффолку не оставалось ничего, кроме как укрыться вместе с войском в маленьком, но относительно неплохо укрепленном городке Жаржо в одиннадцати милях вверх по течению от Орлеана. Городок и мост через реку защищала крепостная стена. Оказавшись в Жаржо, Саффолк приказал своим солдатам и горожанам соорудить баррикады в ближайшей к стене части города — осада была неминуема. И действительно, стоило англичанам расположиться в Жаржо, французы «тотчас окружили их со всех сторон, начали яростно атаковать и пошли на приступ во многих местах»[114].

Саффолк дважды пытался договориться о коротком перемирии, и дважды французы отвечали ему отказом: в первый раз потому, что сочли, что он нарушил рыцарский протокол и вел переговоры с командующим низкого ранга, а не с самим герцогом Алансонским. А во второй потому, что герцог заявил, что за шумом французских атак он попросту не смог расслышать сообщения гонцов из города. Учитывая размеры пушки, из которой французы разбили городские стены и укрепления на мосту, а также невероятно мощное орудие, которое в честь Жанны д'Арк прозвали «Пастушка», вполне вероятно, что Алансон не лукавил. В любом случае жесточайший артобстрел принес свои плоды. И хотя одному предприимчивому англичанину удалось камнем, брошенным из-за стены, попасть Жанне в голову, отчего ее шлем раскололся надвое, а сама она ненадолго оказалась на земле, одного ее присутствия было достаточно, чтобы заставить французов устремиться к победе. Не прошло и дня, как Жаржо пал. Саффолк и его брат Джон де ла Поль попали в плен, более сотни защитников города и второй брат графа, Александр де ла Поль, погибли. Это было тяжелейшее поражение. Положение самого Саффолка отчасти было скрашено тем, что, прежде чем официально сдаться, он успел произвести в рыцари простого солдата, а не аристократа, который захватил его в плен. Тем самым он избежал позора — ведь для лорда оказаться в руках человека низкого статуса было унизительно[115].

После Жаржо Саффолка увезли в Орлеан, где он провел в заключении несколько месяцев. Его освободили в 1430 году за выкуп в 20 тысяч фунтов. Как он сам позже признался, для него это была огромная сумма — она в семь раз превышала его годовой доход в самый обеспеченный период жизни. Вернувшись в Англию, Саффолк начал выстраивать разветвленную и глубокую систему управления, которая охватывала двор, провинцию и совет и в итоге позволила ему получить контроль над рычагами королевской власти.

Такого влияния Саффолк добился благодаря смелости, удачливости, прекрасным связям и старой доброй хитрости. Вначале он опирался на территории, связанные с его графским титулом: он был наиболее влиятельным аристократом в Саффолке и Норфолке, что позволило ему заручиться широкой поддержкой в Восточной Англии[116]. Брак со знатной, потрясающе красивой и фантастически богатой Элис Чосер, вдовствующей графиней Солсбери, принес ему земли в Оксфордшире и Беркшире, ближе к центру королевской власти. Также благодаря этому союзу Саффолк вошел в английские политические круги, поскольку Чосеры были близки к кардиналу Бофорту и Екатерине де Валуа. Вполне вероятно, что именно благодаря этим связям Саффолк получил назначение в королевский совет в 1431 году. Но также ему, безусловно, помогли хорошие отношения с другим лидером временного правительства — Хамфри, герцогом Глостером. Мало кому удавалось встать над расколом между Бофортом и Глостером, но Саффолк уже в самом начале политической карьеры показал себя прагматиком, предпочитающим сотрудничать с различными группировками, а не принимать чью-то сторону. Ему недоставало харизмы и лидерских качеств, но то, чего ему не хватало, Саффолк с лихвой восполнял усердием и способностью в равной степени нравиться ополчившимся друг на друга соратникам.

С 1431 по 1436 год Саффолк постепенно приобрел репутацию неутомимого слуги короля. Он был одним из самых проницательных членов совета, входил в окончившееся крахом посольство в Аррасе под началом кардинала Бофорта и даже ненадолго вернулся на военную службу после смерти Бедфорда, пытаясь восстановить мир в ряде областей Нормандии. Во Франции он присоединился к молодому и амбициозному Ричарду, герцогу Йоркскому, который руководил войсками в период кампаний конца лета и осени 1436 года. Не менее важно и то, что с 1433 года Саффолк был королевским лордом-стюардом. Он следил за дисциплиной и за тем, как изо дня в день функционирует королевское домашнее закулисье: за деятельностью сотен придворных, слуг и помощников. В связи с этим по необходимости он регулярно и почти бесконтрольно, в неформальной обстановке мог лично встречаться с королем в любое время дня. Это был важнейший пост при королевском дворе, которым Саффолк очень дорожил — недаром он сначала получил гарантии от совета, что эта должность останется за ним, а уж потом отбыл во Францию. Ко второй половине 1430-х годов он зарекомендовал себя как верный слуга короля и центральная фигура при дворе. Такие политики, как Бофорт и Глостер, все еще опережали его и имели личный доступ к Генриху, но постепенно Саффолк благодаря упорной работе на заседаниях совета и преимуществу, достигнутому при дворе, в самом деле стал основным каналом для официальных и неофициальных контактов с королем. Пока на протяжении 1430-х годов члены совета пытались вынудить Генриха править самостоятельно, власть оказывалась то на стороне двора, то на стороне совета. И куда бы ни дул ветер, Саффолк следовал за ним.

Следует отметить, что для Саффолка происходящее не было только лишь захватом власти в собственных интересах. Граф, без сомнения, отличался амбициозностью, и позже он, не таясь, присвоил множество титулов и земель. Но Саффолк мог играть роль королевского кукловода только со всеобщего согласия других политиков из аристократии и прочих важных придворных, которые осознавали, что кому-то нужно из-за кулис координировать работу правительства, пока король не станет достаточно взрослым и зрелым. Саффолк был вездесущ, и это позволяло ему разными способами оказывать влияние на совершенно разные аспекты политики правительства и деятельности короля. Он же стоял за решением послать Эдмунда и Джаспера Тюдоров в аббатство Баркинг к своей сестре Екатерине де ла Поль в 1437 году. С годами он приобрел такое влияние, что стал одним из самых могущественных людей в Англии. Маргарет Пастон, старшая представительница восточно-английской семьи, прославившейся своей обширной перепиской, писала, что без благословения Саффолка никто в Англии не мог защитить свое имущество или радоваться жизни. По ее словам, «без его светлости, моего лорда Саффолка, так уж устроен мир, не будет тебе спокойной жизни»[117].

Тем не менее, пока Саффолк накапливал богатство и силы, пользовался значительной властью и тайно правил от имени нерешительного и бездеятельного короля, назревала опасная политическая ситуация. Захватить бразды правления хитростью — пусть и с самыми благородными намерениями — значило играть с огнем. С годами манипулировать инструментами королевского правления становились все более опасно. И вскоре проблемы, связанные с «его светлостью», дали о себе знать.

Дорогостоящий брак

Беспокойная толпа собралась на холме Блэкхит. Была пятница, 28 мая 1445 года, и обширный, поросший травой общественный участок земли на южном берегу Темзы, сразу вниз по течению за Саутуарком, заполнили видные лондонцы: мэр, городские старейшины, представители богатых ливрейных компаний[118], все бывшие лондонские шерифы и ансамбль менестрелей. Город почти весь год готовился к этому дню, и каждый более или менее значимый лондонец был одет в традиционный плащ цвета голубого летнего неба, с красным капюшоном и вышитой эмблемой, которая символизировала профессию владельца плаща. Внешний вид этих изысканных костюмов активно обсуждался в обществе и вызвал ожесточенные споры в городском совете в августе прошлого года. Потребовалась недюжинная политическая энергия, чтобы заставить членов городского совета сменить цвет шафрана на голубой. Но это были не просто мелкие дрязги. Было невероятно важно, чтобы самые видные горожане представляли город во всем своем великолепии, потому что собрались они для того, чтобы отпраздновать прибытие глубокоуважаемой гостьи[119].

Гостьей этой была Маргарита Анжуйская, пятнадцатилетняя дочь герцога Рене Анжуйского, знаменитого, но обедневшего аристократа из центральной Франции. Титулы Рене звучали как музыка: теоретически он был королем Сицилии и Иерусалима, но при этом также неудачливым воином без гроша в кармане и, пока его дочь была ребенком, либо сидел за решеткой, попав в плен к врагам, либо терпел поражения на Апеннинском полуострове. Это обстоятельство позволило женщинам из его семьи отчасти взять власть в свои руки и принимать политические решения от его имени. Тем не менее Рене был братом королевы Франции, а значит, Маргарита являлась племянницей короля. И пусть ее отец был почти нищим, но в жилах юной девушки текла голубая кровь, а у ее семьи имелись хорошие связи. Маргарита прибыла в Англию, чтобы исполнить свое политическое предназначение: ей предстояло стать супругой Генриха VI и королевой-консортом.

Идея брака Маргариты и Генриха принадлежала Саффолку. Отец девушки был так беден, что она шла под венец с жалким приданым: с ничтожной суммой в двадцать тысяч франков и пустыми обещаниями, что однажды английский король унаследует право Рене на корону Майорки. Но брак Генриха с племянницей французского короля убивал сразу двух зайцев покрупнее: Англия достигала дипломатического и военного перемирия во французских войнах, а Генрих и Маргарита могли продлить иссякшую королевскую династию.

С момента смерти Бедфорда в 1435 году в английской политике во Франции все шло наперекосяк. Голод, вызванный неурожаями в Англии и Нормандии в 1437–1440 годах, истощил королевство по обе стороны Ла-Манша, корона погрязла в долгах и задерживала выплаты военачальникам и войскам. По парламенту прокатывался гул недовольства, когда требовалось одобрить новые налоги, которые шли на бесконечную войну. Генриха с момента его французской коронации больше не пытались привезти во Францию в качестве главнокомандующего армией (король также ни разу не был ни в Шотландии, ни в Ирландии). Его соперник, Карл VII, тоже избегал лично вести войско в бой, но он хотя бы оставался решительным стратегом, чего нельзя было сказать о его племяннике. В начале 1440-х годов бóльшую часть энергии Генрих VI направлял на поддержку Итонского колледжа — средней школы, посвященной Деве Марии. Король, склонившись, сидел над архитектурными чертежами здания и собственноручно делал пометки. Одновременно он пожертвовал средства на основание Кингс-колледжа в Кембридже, большого и роскошного высшего учебного заведения, которое было создано для «бедных и нуждающихся учащихся». Немногих королей из династии Плантагенетов доступное образование волновало так же, как Генриха VI. И почти никто из монархов не отличался таким же отсутствием интереса к военному делу. В итоге в условиях политической многоголосицы несколько сильных лидеров в правительстве предпринимали запутанные, противоречащие друг другу и контрпродуктивные меры.

В 1440 году кардинал Бофорт лишил Англию одного из важнейших дипломатических преимуществ, освободив герцога Орлеанского, захваченного в плен в битве при Азенкуре в 1415 году. Герцог провел в английских замках около двадцати пяти лет, сочиняя баллады. Его перу принадлежит первое сохранившееся стихотворение ко Дню святого Валентина: «Je suis déjà d'amour tanné / Ma très douce Valentinée…» («Я уже устал от любви, моя самая милая»). Освобождение герцога Орлеанского привело Хамфри, герцога Глостера, который всегда выступал за массированное наступление во Франции, в ярость. Он посчитал это оскорблением памяти Генриха V, о чем во всеуслышание и заявил, еще не зная, что вскоре будет вынужден обратить внимание на события, происходящие на родине.

В 1441 году разразился скандал, связанный со второй женой герцога Элеонорой Кобэм, энергичной молодой фрейлиной, из-за которой он в 1428 году оставил первую жену, Якобу Баварскую, бездетный брак с которой был аннулирован папой римским. Учитывая сравнительно низкий социальный статус Элеоноры, брак был заключен при спорных обстоятельствах. Но она оказалась достойной, просвещенной хозяйкой роскошного ренессансного двора, при котором жили поэты, музыканты и драматурги и который они с мужем содержали в своем имении в Гринвиче.

Смерть Бедфорда означала, что герцог Глостер стал возможным наследником, а Элеонора могла стать следующей королевой. Эта волнующая мысль не давала ей покоя, и она начала советоваться с астрологами и колдунами, которые пытались предсказать дату смерти Генриха, а значит, момент, когда «король» Хамфри взойдет на трон. Но здесь она сильно опередила события. Астрологи, с которыми она советовалась, занимали определенное положение в академической среде, так как в то время границы науки и суеверных представлений о мире во многом пересекались. Предсказатели были блестяще образованны, но столь же политически наивны. По их расчетам, летом 1441 года Генрих VI должен был заболеть и скончаться. Сама Элеонора или кто-то из ее окружения не смогли держать это в тайне, и слухи о смерти короля поползли по столице и стране.

Даже высокое положение мужа не могло спасти Элеонору. В июле ее арестовали, пытали и, как писал хронист, «осудили как ведьму и еретичку и пожизненно заключили в тюрьму». Ее сообщников казнили, но самой Элеоноре удалось избежать костра. Ее приговорили к очень унизительному публичному наказанию: в ноябре она должна была трижды пройти по улицам Лондона босиком, держа в руках свечу. Их брак с герцогом силой расторгли, и остаток жизни она должна была провести в тюрьме. Заключение Элеонора отбывала в удаленных от столицы замках в Кенте, Чешире, на острове Мэн и — с 1449 года — в Бомарисе на острове Англси[120]. Потеря жены стала для герцога страшным ударом, а на его положении в обществе отныне лежала тень скандала — все приобретенное им доверие и политическое влияние пошли прахом.

После падения герцога Глостерского влияние кардинала Бофорта только росло. Он уже долгие годы являлся крупнейшим кредитором короны и вел осторожную политику в королевском совете. Но в 1442 году кардинал отказался от примирительной политики, которой так долго придерживался, и неосмотрительно пошел в атаку. Он убедил совет и парламент разрешить военную экспедицию во Францию под руководством своего племянника, Джона Бофорта, герцога Сомерсета. Целью похода якобы было объединение двух главных центров английских сил в Нормандии и Гаскони путем завоевания буферных территорий в графстве Мэн. Бессмысленный поход Сомерсета в конце лета 1443 года обернулся полным провалом и больше походил на неудачную попытку семьи Бофорта обогатиться за счет захваченного добра и земель в Центральной Франции. Это привело в раздражение Ричарда, герцога Йоркского, который после Бедфорда стал наместником во Франции и столкнулся с тем, что не согласованные с ним действия Бофорта наносят удар по его власти в регионе. Кроме того, поход обернулся огромными расходами. Сомерсет умер вскоре после возвращения: поражение обернулось для него позором и, возможно, довело до самоубийства. Кардинал Бофорт теперь, как и его соперник герцог Глостер, вынужден был отойти от политики.

В этих обстоятельствах Англии срочно требовался мир. И Саффолк, будучи движущей силой английской политики, собирался его добиться. В начале 1444 года он выехал во Францию с решительным намерением достичь временного перемирия в войне. Граф вернулся с Маргаритой, которая, словно печать, должна была скрепить браком с Генрихом двухлетнее перемирие с Карлом VII. В течение этих двух лет можно было вести переговоры о более длительном мире.

Следуя обычному дипломатическому протоколу, Саффолк заменил собой Генриха и от его имени обвенчался с четырнадцатилетней Маргаритой. 24 мая 1444 года в Турском соборе в присутствии короля и королевы Франции и при стечении французской аристократии он взял руку девушки и надел ей на палец обручальное кольцо. Все, кто узнавал об этом союзе, испытывали радостное облегчение. На французских банкетах, последовавших за этим бракосочетанием по доверенности, говорили, что простой люд «радовался, веселился и распевал (звонкими голосами): "Ноэль, Ноэль, Ноэль, и мир, мир, мир для всех нас! Аминь!"»[121].

Выдающийся английский военачальник Джон Тальбот, граф Шрусбери, заказал для молодой королевы великолепный часослов, дошедший до наших дней вместе с целиком сохранившейся копией королевского династического древа внутри, изображениями которого в 1420-е годы герцог Бедфорд засыпал Нормандию. Генрих VI на нем изображен как полноправный наследник французской короны (см. приложение)[122]. Когда граф Саффолк вернулся в Англию, ему был пожалован титул маркиза (в 1448 году ему даруют титул герцога). На следующий год он пересек пролив и торжественно доставил невесту короля в ее новые владения. В поездке его сопровождал некий Оуэн Мередит, скорее всего, Оуэн Тюдор, которому на тот момент было около сорока пяти лет.

9 апреля 1445 года ослабевшая от затяжной болезни и шторма, бушевавшего в проливе, Маргарита сошла с борта судна «Кок Джон» на берег в Саутгемптоне. Постепенно выздоравливая, она не спеша двинулась от южного побережья к столице. Ее путь пролегал через сельскую местность в Гемпшире, и здесь с первым официальным визитом она посетила аббатство Титчфилд — скромную обитель ордена премонстрантов, знаменитую отнюдь не гостеприимством, а аскетизмом и ученостью братии. В скромной обстановке монастыря Маргарет наконец-то лично обвенчалась с Генрихом. Король подарил ей изящное золотое кольцо с рубином, ради которого переплавили кольцо, которое было на нем во время французской коронации[123]. Вместе они поехали дальше в Лондон. И вот 28 мая 1445 года новую королеву Англии вышли встречать высокопоставленные лондонцы, разодетые в лазурно-голубые накидки, а за ними Маргариту ждал празднично украшенный к ее приезду город.

По части пышных зрелищ Лондону не было равных. И хотя город выглядел не лучшим образом — деревянный шпиль собора Святого Павла зимой сгорел после удара молнии, а городские ворота давно не ремонтировали, — он поражал и ослеплял своим блеском. К приезду Маргарет вымыли улицы и подремонтировали дома. Канавы очистили, крыши, чтобы они могли выдержать забравшихся повыше зевак, укрепили, трактирные вывески повесили понадежнее, так, чтобы они не упали на головы празднующих. Тысячи фунтов из средств совета и общественных пожертвований потратили на серию из восьми роскошно оформленных уличных представлений. Происходящее озвучивали на английском, а само действие призвано было должным образом приветствовать Маргариту как спасительницу и дар Небес, принесшую Англии мир и сохранившую две державы Генриха. Молодая королева в паланкине проехала по улицам, заполненным гуляками. Повсюду ей на глаза попадались изображения, где ее уподобляли то голубю, принесшему Ною оливковую ветвь, то святой Маргарите, которая поборола «силу злых духов»[124]. Два дня после торжественного въезда в город она провела в Тауэре. А затем, в белом платье девы и с золотой короной и жемчужинами на голове, она в карете поехала в Вестминстерское аббатство на коронацию. За коронацией последовали три дня пиров и рыцарских турниров по всей Англии. Все надеялись, что Маргарита воспользуется своими связями и вскоре принесет стране долгожданный мир.

Когда Генрих и Маргарита сочетались браком, будущее королевской династии было туманно. Казалось маловероятным, что Генрих VI, следуя примеру отца, скончается за границей на поле битвы. Но, как писал поэт Джон Лидгейт, «как показывает опыт, все в мире меняется»[125]. Жизнь в то время была коротка, а смерть могла настичь внезапно. Последние официальные распоряжения относительно порядка наследования престола в 1406 году сделал в парламенте Генрих IV. Было решено, что корона сначала перейдет к Генриху V и его кровным наследникам, затем в порядке очереди трем братьям Генриха V и их наследникам: Томасу, герцогу Кларенсу, Джону, герцогу Бедфорду, и Хамфри, герцогу Глостеру. К 1445 году и Кларенс, и Бедфорд умерли бездетными, а у герцога Глостера, несмотря на два брака, было всего двое незаконнорожденных детей — Антигона и Артур, чьи имена отражали любовь отца к античной литературе и мифологии Британии. Герцогу было пятьдесят пять, его брак рухнул, так и не принеся законных наследников, и позор, которым его покрыло преступление Элеоноры Кобэм, сильно поколебал его статус вероятного наследника престола. Генрих VI был единственным живым внуком Генриха IV и почти наверняка им бы и остался. Но было не совсем ясно, кто сменит его на троне в случае его внезапной смерти. Эта проблема не ставила под угрозу правление самого Генриха. Но следующее поколение погрузилось бы в смуту. Ведь, помимо ближайших родственников Генриха, существовало великое множество людей, в чьих жилах текла королевская кровь. По меньшей мере четыре семьи могли заявить о своем происхождении от прапрадедушки Генриха VI, Эдуарда III.

Первую семью представлял Ричард, герцог Йоркский. Он родился в 1411 году и был связан кровным родством с королевской семьей: по линии матери он происходил от второго сына Эдуарда III, Лионела, по отцовской линии он был наследником четвертого сына Эдуарда III, Эдмунда (см. Генеалогическое древо дома Йорков). Среди других его предков были представители знатнейших семей, чьи имена совсем недавно фигурировали в истории Англии: Мортимер, Клэр, Деспенсер, де Бург и Холланд[126]. В начале XV века члены его семьи со стороны отца участвовали в восстаниях, в ходе которых их провозгласили законными правителями Англии. Один из двоюродных дедушек герцога, сэр Эдмунд Мортимер, присоединился к мятежу Овайна Глендура против Генриха IV и объявил его другого двоюродного дедушку, Эдмунда, графа Марчского, истинным наследником короны. Отец герцога Йоркского поддерживал это убеждение и в 1413 году был признан виновным в том, что замышлял свергнуть Генриха V и посадить на трон герцога Марчского. Ему как изменнику отрубили голову.

Мятежный дух и амбиции могли передаваться от отца к сыну. Но, возможно, причина того, что Ричард не попал под влияние своих преступных родственников, заключалась в относительной стабильности, которую Англия переживала в период правления малолетнего короля. Несколько лет подряд, вплоть до 1434 года, герцогу позволяли получать в наследство многочисленные владения своей семьи: герцогство Йоркское, графства Марч, Кембридж и Ольстер, которые традиционно были связаны с семьей его предков — Мортимеров. Ему принадлежали земли в Англии, Уэльсе и Ирландии, мощные замки на побережье и на территории Валлийской марки (собирательное название для больших участков земли на границе между Англией и Уэльсом). Как настоящий принц, герцог Йоркский владел замками, поражавшими воображение своим великолепием (например, замком Фотерингей на берегу реки Нин в Нортгемптоншире), фермами и лесами от Йоркшира до Сомерсета[127]. Едва ли не больше поражали его личные связи: в 1429 году он женился на Сесилии Невилл, принадлежавшей к одной из самых знатных семей Северной Англии. В пятнадцать лет его произвели в рыцари, в восемнадцать он оказался при дворе, в двадцать один стал членом ордена Подвязки. В 1436 году после смерти Бедфорда двадцатипятилетний герцог Йоркский был назначен наместником короля во Франции. Этот пост достался ему не только потому, что его считали талантливым молодым воином, но и потому, что он был, как говорится в бумагах о назначении, «grand prince de nostre sang et lignage» and «nostre beaucousin» («высокородным принцем одной с нами крови и происхождения» и «нашим дорогим родственником»)[128]. В 1444 году он получил в дар обширные территории в Нормандии и в одночасье превратился в самого крупного английского землевладельца в герцогстве[129]. Короче говоря, Ричард, герцог Йоркский, был богатейшим мирянином и самым могущественным землевладельцем после короля.

Но не более того. В начале 1440-х годов, когда герцог служил во Франции, ничто не говорило о том, что он вынашивает планы заполучить корону. Конечно, он был очень целеустремленным и прекрасно осознавал свое высокое положение. Его жена Сесилия произвела на свет множество детей: первой в 1439 году родилась дочь Анна, затем в 1441 году — умерший в младенчестве сын Генрих. В течение следующих десяти лет у супругов родились еще одиннадцать детей. Самые старшие из выживших сыновей, Эдуард и Эдмунд, пользовались исключительным расположением короля. К 1445 году Эдуард, которому было не больше трех лет от роду, получил титул графа Марчского, а Эдмунд, будучи на год младше, стал графом Ратландским. Главной целью возвышения малолетних детей герцога Йоркского и дарования им пэрства, вероятно, был брак одного из них с французской принцессой. Но несмотря на все эти невероятные почести, ничто не указывало на то, что молодой герцог Йоркский мечтает основать собственную королевскую династию. Пример его семьи ярко показывал, что, в открытую пойдя на поводу у своих амбиций, можно лишиться головы. На момент свадьбы короля и Маргариты Анжуйской герцог Йоркский, как и его сподвижники, в целом был намерен поддерживать ту форму правления, которая худо-бедно помогала Англии стоять на ногах, с герцогом Саффолком во главе государственного аппарата, который при молчаливой поддержке крупных феодалов делал все для того, чтобы не оправдавший ожиданий монарх не потерял власть над двумя своими королевствами[130].

Но в любом случае, пока у короля не появились дети, нужно было обдумать статус таких родственных ему по крови фигур, как герцог Йоркский. На протяжении 1440-х годов три другие семьи воспользовались фактом своего происхождения от Эдуарда III и к моменту свадьбы короля обеспечили себе высокое положение. Это несколько сбивало с толку, поскольку возникло ощущение, что за счет них королевская семья значительно разрослась.

Бофорты, родственники кардинала Бофорта, были наиболее выдающимися членами этой увеличившейся королевской семьи. Они, как и король, происходили от Джона Гонта и дома Ланкастеров. Третья жена Гонта, Екатерина Суинфорд, родила ему троих сыновей. Их небезосновательно считали незаконнорожденными, так как они появились на свет, когда Гонт был еще женат на другой. И хотя позже Гонт и Екатерина вступили в брак и указом парламента их дети перестали считаться бастардами, по закону, также изданному парламентом, они были лишены права когда-либо претендовать на престол.

В 1440-е годы единственным живым сыном Гонта и Екатерины Суинфорд был кардинал Бофорт, но династию продолжили племянники кардинала. В 1443 году Джону, графу Сомерсету, был дарован титул герцога, и он получил некоторое преимущество перед герцогом Норфолком, возглавлявшим одну из старейших и знаменитых английских фамилий. Как мы уже убедились, такой взлет не принес Джону Бофорту ничего хорошего, так как он при самых прискорбных обстоятельствах скончался в 1443 году после бесславного похода во Францию. Теперь политикой в семье занимался младший брат Джона, Эдмунд Бофорт, который получил титул графа Сомерсета в 1448 году и стал отцом целого выводка детей. Оставалась еще Джоан Бофорт, вышедшая замуж за короля Шотландии Якова I и сделавшая невероятную политическую карьеру на севере, где она какое-то время в качестве регента правила страной от имени своего малолетнего сына Якова II.

Таким образом, Бофорты были теснейшим образом связаны с короной, хоть и не могли в будущем претендовать на трон. Но кроме них имелись и другие, например Холланды, состоявшие в родстве с королевской семьей по линии Елизаветы, сестры Генриха IV. В январе 1444 года самый старший представитель семьи, Джон, граф Хантигдон, благодаря своему кровному родству с королем получил титул герцога Эксетера и тем самым оказался выше всех других герцогов, кроме герцога Йоркского. Джон Холланд умер в августе 1447 года, и его сын Генри Холланд со временем унаследовал титул.

Наконец, была еще одна семья, напрямую связанная с династией Плантагенетов, — Стаффорды, потомки Томаса Вудстока, младшего сына Эдуарда II и злейшего врага свергнутого Ричарда II. В 1444 году Хамфри Стаффорд, старший представитель семьи, получил титул герцога Бекингема, и через три года он, как и герцоги Йорк, Сомерсет и Эксетер, приобрел особый статус: отныне он превосходил всех, кто мог удостоиться герцогского титула, если в жилах этих людей не текла королевская кровь[131].

Таким образом, когда король вступал в брак, существовал примерный план престолонаследия или по меньшей мере сложилась иерархия аристократии, в которой Йорк, Сомерсет, Эксетер и Бекингем осознавали свое высокое положение. С появлением королевы родилась надежда на приумножение королевской династии в будущем. Возьмет ли наконец новое поколение судьбу Англии в свои руки?

Похоже, отношения между Генрихом VI и королевой Маргаритой были близкими и даже трепетными. Исповедник короля Джон Блакман писал в своих воспоминаниях о короле, что, «когда он взял в жены самую благородную из дев, леди Маргариту… он всецело и искренне соблюдал брачный обет… и ни разу не нарушил целомудрия, вступив в связь с другой женщиной». (Однако непорочность в большей степени была связана с темпераментом короля, так как Блакман писал также о том, что Генриха оскорблял вид обнаженного тела и что он «имел обыкновение попросту избегать вида неприкрытой наготы». Когда однажды на Рождество «один знатный лорд привез с собой девушек, танцевавших с голой грудью… король… в ярости отвел взор, повернулся к ним спиной и вышел из своих покоев». Несомненно, во время визита в теплые купальни Бата его поразил и вид обнаженных мужчин.)[132]

В их браке было место рыцарству и даже настоящей романтике. Когда Маргарита прибыла в Англию, Генрих, следуя семейной традиции, встретил молодую жену инкогнито, одетый как сквайр, и только позже открылся ей. После свадьбы молодые много времени проводили вместе в замках, разбросанных по берегам Темзы: в Виндзоре, Шинском дворце, Элтеме и Гринвиче. Генрих задаривал жену украшениями и бесчисленными лошадьми, которых она обожала. В 1448 году он позволил ей основать Куинз-колледж в Кембридже в пару к основанному им самим семь лет назад Кингс-колледжу[133]. В платежном документе, адресованном одному из лондонских ювелиров, Генрих называет Маргариту «дражайшей и безмерно любимой женой и королевой»[134]. Сохранилось трогательное изображение, на котором недавно поженившаяся пара принимает новогодние подарки, лежа в кровати, где они, по-видимому, провели все утро, наслаждаясь обществом друг друга. Возможно, брачное ложе приносило им счастье, чего нельзя сказать о потомстве. Между их свадьбой и рождением первенца пройдет восемь лет.

Само по себе это было проблемой. Но, что более серьезно, все надежды на то, что приезд Маргариты и ее брак с королем принесут стране мир, окончательно рухнули. В июле 1445 года внушительная делегация французских дипломатов, куда входил отец Маргариты, Рене Анжуйский, приехала на встречу с англичанами в Лондон. Это были самые крупные мирные переговоры за последние тридцать лет. В воздухе витала надежда, казалось, что король, тепло и по-дружески принявший иностранную делегацию, тоже страстно желал мира. Генрих лично поприветствовал французских посланников и, хотя был одет в алую королевскую мантию с золотом, приподнял шляпу и похлопал их по спинам, проникнувшись атмосферой братской любви и всеобщего ликования.

Министры Генриха под руководством Саффолка надеялись, что наладившиеся отношения с Францией приведут к соглашению, по которому англичане смогут сохранить за собой завоеванные территории, и те будут полностью автономными. Но французы не собирались идти на такие условия. Согласно их требованиям, окончательный мир мог быть заключен, если англичане оставили бы за собой исторически принадлежавшие им земли в окрестностях Гаскони, Кале и графства Гин, но отказались бы от всего остального, включая притязания на французский престол. В свою очередь, Генрих и его советники не могли пойти на такие уступки. После многообещающего начала переговоры зашли в тупик, и стороны сошлись всего лишь на семимесячном перемирии. В 1446 году Генрих и Маргарита планировали поехать во Францию и, лично встретившись с ее дядей, Карлом VII, возобновить переговоры.

Но этого так и не произошло. Вместо этого осенью 1445 года в Лондон приехала еще одна французская делегация, вслед за чем последовала активная переписка между Карлом, Генрихом и Маргаритой. В октябре французы выдвинули новые условия: окончательный мир заключен не будет, но в обмен на двадцатилетнее перемирие англичан просили отказаться от графства Мэн в пользу отца Маргариты, Рене. Возможно, французы изначально, еще со времен переговоров о замужестве Маргариты, придерживались этого плана. Также вероятно, что это условие обсуждалось с герцогом Саффолком (и он мог дать устное согласие) в Туре в 1444 году или с Генрихом в июле 1445 года. Но только сейчас, накануне Рождества 1445 года, эта договоренность наконец-то была достигнута. В письме Карлу VII от 22 декабря Генрих писал: «Вам кажется, что [передача графства Мэн] — наилучшее и наиболее подходящее средство для того, чтобы достичь благословенного мира между нами и вами… также оказывая любезность нашей дражайшей возлюбленной супруге и королеве, которая много раз просила нас об этом… мы объявляем, добросовестно обещаем и даем королевское слово, что отдадим и передадим… Мэн к последнему дню будущего апреля…» Эта уступка была необходимым шагом на пути к миру, но для Англии и репутации молодой королевы ее последствия окажутся катастрофическими[135].

Согласившись пожертвовать графством Мэн и его столицей, городом Ле-Ман, Генрих поставил английское правительство в трудное положение. По существу, эти условия были унизительными — с трудом отвоеванные территории нужно было вернуть Франции в обмен на одни лишь обещания будущих переговоров. Эта сделка наверняка разочаровала и герцога Йоркского, чья власть во Франции вновь была подорвана, и Эдмунда Бофорта, будущего герцога Сомерсета, которому предстояло потерять обширные земельные владения и титул графа Мэнского. Но хуже всего было то, что передача французам графства Мэн открывала им путь для атаки на англичан в Нормандии и Гаскони. И в целом уступки еще более усилили ощущение того, что попытка военного вторжения обернулась для Англии медленным отступлением и унижением.

Эти договоренности попытались держать в секрете. Запланированная личная поездка Генриха во Францию, которая могла повлечь за собой еще более чудовищные уступки, теперь представлялась нежелательной. И Саффолк на протяжении 1446 и 1447 годов отчаянно пытался задержать отъезд короля с дипломатической миссией и предотвратить передачу обещанных французам земель. Но тщетно. Карл VII был мастером переговоров и опытным правителем. Англичане, пытавшиеся через Саффолка править из-за спины короля, потерпели дипломатическое поражение.

Среди английских солдат, расквартированных в Мэне и Ле-Мане, ощущалось недовольство, готовое перерасти в мятеж. Они с большой неохотой выполняли любой приказ, подразумевавший сотрудничество с французами. В результате Мэн и Ле-Ман не были физически переданы Франции до весны 1448 года, но в итоге все-таки отошли ей. Их возвращение стало началом конца для Англии и для ее достижений периода Столетней войны, которые так стремился сохранить Генрих V. Оглядываясь назад, хронисты позже писали, что брак Генриха «дорого стоил английскому королевству»[136].

С 1441 года, после того как его жена обесчестила себя, Хамфри, герцог Глостер, оказался за бортом политической жизни и превратился в смиренного наблюдателя, над которым в присутствии французских послов Саффолк открыто насмехался. В знак того, что он окончательно растерял всякую значимость, его не пригласили участвовать в мирных переговорах в 1445 году. Тем не менее, когда пошли слухи о том, что за долгосрочный мир с французами нужно заплатить графством Мэн, неутомимая враждебность Глостера по отношению к французам в кои-то веки показалась оправданной. Тем, кто согласился на эти условия, несложно было догадаться, что, когда о сделке узнают все, Глостер сможет снова оказаться в центре английской политики. Новая группировка, не одобрявшая уступок, на которые пошел Саффолк, могла сформироваться вокруг стареющего Хамфри. Если король (а с ним Саффолк и, вероятно, королева) собирались продолжить обсуждать дальнейшие условия с Карлом VII во Франции, то у Глостера были все шансы взять власть в свои руки в качестве регента на время отсутствия Генриха. В конце 1446 года Саффолк и его ближайшие сподвижники решились заставить герцога замолчать, не дожидаясь, пока ему подвернется возможность им помешать.

В феврале 1447 года заседание парламента перенесли в «безопасный» Бери-Сент-Эдмундс — город, находившийся в самом сердце владений Саффолка. В записях о заседании говорится, что на улице стоял «обжигающий, пронзительный холод»[137]. Глостера вызвали в парламент. Конечно же, он что-то заподозрил и прибыл в Бери через десять дней после начала заседания с внушительным отрядом вооруженных валлийцев. Возможно, он приехал договориться об освобождении его жены Элеоноры из тюрьмы на острове Мэн. Но, очевидно, ему угрожала серьезная опасность. Его враги распустили слух, будто он замышляет убить короля. Скорее всего, этот слух был сфабрикован, чтобы посеять подозрения и чтобы с герцогом легче было расправиться на основании обвинения в измене. Хронисты того времени в этом почти не сомневались. Как писал один из них, «парламент был созван лишь для того, чтобы убить благородного герцога Глостерского», и главной фигурой, стоявшей за заговором, был Саффолк[138].

Когда 18 февраля незадолго до 11 утра Глостер прибыл в Бери, все его опасения подтвердились. Ему не дали встретиться с его племянником-королем и посоветовали «найти другую дорогу в свои покои», которые находились в монастырском госпитале Святого Спасителя сразу за северными городскими воротами[139]. Его путь пролегал через конный рынок и заканчивался в Дед-Лейн (Мертвом переулке), название которого стало для герцога пророческим. Сразу после обеда прибывшая делегация лордов арестовала Глостера по распоряжению королевского совета. Главные его слуги также были арестованы, а мелкой челяди приказали разойтись. Самым высокопоставленным судьям Англии — главным судьям Суда королевской скамьи и Суда общегражданских исков — велели отложить дела и приехать в парламент. Казалось, что процесс, который окончательно уничтожит репутацию герцога, неизбежен.

Но вмешался случай. В четверг 23 февраля около трех часов дня, через пять дней после ареста, Глостер скончался. «Как он умер и от чего, наверняка известно только Господу, — писал хронист, — одни говорили, что он умер от горя, другие — что его убили, удушив перинами, третьи рассказывали, что его живот проткнули горячим раскаленным вертелом»[140]. На самом деле, скорее всего, он умер от инсульта, так как известно, что перед кончиной Хамфри три дня пролежал в коме.

Герцога Глостерского похоронили в аббатстве Сент-Олбанс. Перед тем как опустить тело в могилу, его выставили на всеобщее обозрение, чтобы предотвратить домыслы о заговоре. Через несколько недель после заседания парламента в Бери нескольких придворных герцога пытали и обвинили в том, что они планировали убить короля и освободить Элеонору Кобэм из тюрьмы. Их помиловали уже на эшафоте, и это дает основания предполагать, что обвинения против них были либо полностью сфабрикованы, либо сильно преувеличены и что вся кампания против герцога Глостерского была направлена на то, чтобы опорочить его и заставить всех, кто критиковал мир, заключенный Саффолком с Францией, замолчать. Эта абсурдная и неумелая тактика вскоре привела к обратным результатам. С годами, чем хуже становилось положение англичан во Франции, тем активнее ходили легенды о «хорошем герцоге» Хамфри. В жизни все обстояло ровным счетом наоборот: Хамфри был вздорным, невероятно агрессивным и во многом самонадеянным бунтарем, который подчас представлял собой единственную угрозу стабильности государства. Наиболее долговечными оказались его достижения в области просвещения. Он был патроном итальянских художников и ученых эпохи Возрождения, что привело к невероятному взлету светского образования в Англии, а его библиотека считалась одной из богатейших в стране. Но его слава затмила реальность. Образ «хорошего герцога» казался еще более ярким на фоне презрительного отношения к Саффолку и самому Генриху, которые вызывали ярость у своих оппонентов. Эта враждебность вскоре выльется в открытое проявление народного гнева. Ничего более ужасающего в Англии не происходило уже лет семьдесят.

«Прочь, предатели, прочь!»

В среду 5 августа 1444 года по запруженным людьми улицам городка Рединг лошадь медленно тянула телегу с заключенным. За ней следовало несколько человек, среди которых был шериф Беркшира. Подпрыгивая на ухабах, телега катилась в сторону западных окраин Рединга, но затем развернулась и неспешно двинулась через весь город в обратную сторону. Заключенного звали Томас Кервер, он был относительно обеспеченным местным джентльменом и до недавнего времени служил управляющим аббатства Рединга. Во время этого унизительного ритуала он в последний раз увидел город, в котором прожил всю жизнь, а вскоре ему предстояло встретить смерть на виселице неподалеку от Мейденхеда[141].

Телега с Кервером выехала из города и по лондонской дороге направилась на восток, в пригород. Через несколько миль она остановилась. Кервера стащили с телеги и то ли привязали к приспособлению вроде салазок из деревянных жердей, то ли просто опутали веревкой и прицепили ее к хвосту лошади. Затем несколько миль его волокли по земле, его голова и тело бились о ямы и выбоины на дороге. Окровавленного, его еще раз подвергли позору, протащив по улицам Мейденхеда и через приречную деревушку Брей. В конце концов Кервера доставили к виселице, где, согласно приговору Суда королевской скамьи, он и должен был расстаться с жизнью. Его подняли с земли, накинули ему на шею петлю и толкнули. Но он не умер. Повешение было формой пытки, и преступник не должен был скончаться сразу от перелома позвоночника. Все очевидцы понимали, что ждало его потом: палач ножом разрежет живот Кервера и вытащит внутренности, затем отсечет ему гениталии и сожжет их здесь же, перед ним. В конце концов, мертвое тело снимут с виселицы, обезглавят и порубят на куски. Так выглядело самое жуткое наказание в Англии: повешение, потрошение и четвертование.

Но в решающий момент казнь Кервера была прервана. Он не умер от удара ножа. Вместо этого палач перерезал веревку, и шериф передал его группе людей, наблюдавших за казнью. Прихватив с собой залитого кровью, израненного и до смерти перепуганного узника, находящегося почти без сознания, эти люди тут же испарились.

Томас Кервер чуть не распрощался с жизнью из-за решения одного из высших судов страны — Суда королевской скамьи, который признал его виновным в измене. Он якобы «вынашивал коварные предательские планы, пытался их осуществить, страстно желал и мечтал о смерти короля, хотел уничтожить его и английское королевство и изо всех сил вероломно намеревался убить короля». Говорилось, что в понедельник и вторник после Пасхи в апреле 1444 года он пытался склонить других к покушению на жизнь монарха, спрашивал, правит ли страной мальчишка или король, и с насмешкой утверждал, что королю не сравниться с дофином. Он неоднократно осуждал финансовые затруднения короны и утверждал, что «Англии досталось бы больше ста тысяч фунтов, если бы король умер двадцать лет назад». Весь процесс от ареста Кервера до заключения его в Тауэр и обвинительного приговора занял несколько месяцев.

В самый последний момент Кервер был спасен по тайному распоряжению королевского совета, члены которого решили продемонстрировать милосердие от имени набожного юного короля. Знали об этом немногие. Большинство думало, что Кервера в Мейденхеде помиловали только лишь для того, чтобы, как писал один хронист, «отвезти и повесить его на виселице в Тайберне… а потом отрубить ему голову и прибить ее на Лондонском мосту»[142]. На самом деле Кервер несколько лет просидел в заключении в замке Уоллингфорд, а потом его тайно освободили. Но посыл был ясен: власть не намерена терпеть предательские речи, направленные против короля.

Исключительным дело Кервера стало по двум причинам. Его освобождение доказало, что в случае с уголовными преступлениями благочестие Генриха VI может стать примиряющим фактором. Но еще более поразительным было то, что вся тяжесть правосудия обрушилась на довольно безобидного злоумышленника, чьи мнимые планы убить короля, детально описанные в документах суда, были пустым сотрясением воздуха. Примечательно, с какой серьезностью юридическая система отреагировала на слова, которые не несли в себе почти никакой угрозы.

Но чувства членов правительства в отношении этого дела тоже понятны. В 1440-е годы проблемы, с которыми страна все чаще сталкивалась и во внутренней, и во внешней политике, вызывали всеобщий ропот недовольства. Непрочный режим зашатался и время от времени должен был показывать зубы.

Любая власть вызывает недовольство. Даже самые выдающиеся правители в истории знали, что где-то в королевстве какой-нибудь пьяница распекает их на все лады. Но в Англии 1440-х годов под влиянием нарастающего политического кризиса недовольство общества властью резко возросло. Сохранились записи о том, что в 1448 году мужчина из Кентербери заявлял, будто Маргарита «не в состоянии быть королевой Англии». Он хвастался, что, будь он пэром, то разделался бы с королевой, «потому что она не рожает детей и потому что в этой стране нет принца»[143]. В 1450 году два фермера из Сассекса, Джон и Уильям Мерфелды, предстали перед судом за то, что называли короля дурачком, которому больше пристало бы, словно шуту, играть с птичкой, сидящей на конце палки, и говорили, что на роль короля лучше было бы подыскать кого-то другого[144]. В народе ходили песни, сетовавшие на бедность короны и неспособность короля и его правительства править. Парламентская Палата общин, которая в теории представляла народ, в феврале 1449 года пожаловалась на то, что «убийцы, душегубы, разбойники и прочие воры в этой стране… изо дня в день прибавляются и приумножаются»[145]. Это были стандартные жалобы, которые на протяжении многих лет озвучивали во время созывов парламента, но ранней весной 1449 года закон и порядок и в самом деле начали ослабевать.

В Средневековье у короля было две основные функции. Во-первых, он поддерживал правосудие. А во-вторых, вел войну. В 1440-х годах сложилось впечатление, что Генрих VI не способен ни на то ни на другое[146]. В течение нескольких лет хаос в Англии нарастал. Споры между магнатами оставались неразрешенными. Смертельная вражда двух семей — Бонвиллов и Куртене — привела к тому, что на западе страны разгорелась локальная война. К этой междоусобице был причастен сам Генрих VI, который в 1437 году пожаловал престижную и прибыльную должность управляющего герцогством Корнуэлл одновременно двум людям. Скрытое соперничество двух важнейших в этом регионе семей перешло в стычки на дорогах и вооруженные столкновения, которые король и его чиновники не в силах были остановить. В течение 1440-х годов разногласия будут нарастать и выльются в убийства, ограбления, создание частных армий и осаду имений. Подобные конфликты бурлили и в других областях Англии. Беспорядки ширились и охватывали почти всю страну. На севере два соперника-аристократа ревниво пытались сохранить за собой власть в почти автономном от центра регионе. В Восточной Англии, где самолично властвовал герцог Саффолк и откуда он исподволь руководил королевским правительством, был нарушен баланс власти.

Еще хуже ситуация была во Франции, где после уступки французам графства Мэн положение англичан превратилось из затруднительного в поистине угрожающее. Срок полномочий Ричарда, герцога Йоркского, в качестве регента во Франции истек в 1445 году, а в 1447 году он был отстранен от участия в военных действиях и назначен лордом-наместником Ирландии с широчайшими полномочиями. Этот регион традиционно был связан с семьей Мортимеров, с которыми герцог состоял в родстве. В июне 1449 года он вступил в новую должность, а во Франции его сменил Эдмунд Бофорт, старый придворный королевы Екатерины де Валуа, который теперь стал главой своего рода и получил титул герцога Сомерсета.

Эта смена кадров оказалась очень недальновидной. Получив новое назначение в 1446 году, Сомерсет, однако, не спешил пересекать пролив и вступил в должность только весной 1448 года, когда перемирие рухнуло. Вопиющие нарушения условий мира происходили с обеих сторон, но их было недостаточно, чтобы широкомасштабная война разгорелась с новой силой. Тем не менее 24 марта 1449 года английские войска под командованием надежного испанского наемника Франсуа де Сурьена атаковали и захватили бретонский город Фужер, разграбили дома горожан и обчистили богатых торговцев. Это нападение представили как внезапный конфликт, спровоцированный взбунтовавшимся военачальником, но на самом деле операцией руководили из Лондона, и спланировал ее не кто иной, как герцог Саффолк. Он хотел хитростью склонить на свою сторону нового союзника, который в теории мог бы выступить против Карла VII. Однако этот план возымел обратный эффект, когда герцог Бретани, чья власть в результате этого набега на его земли пошатнулась, обратился к Карлу VII за помощью[147]. Король Франции только того и ждал и в июле провозгласил, что больше не считает себя обязанным поддерживать мир с Англией. 31 июля он объявил англичанам войну, и началось стремительное наступление на Нормандию. Французские войска пронеслись через все герцогство, за людьми тянулись тяжелые осадные орудия и пушки. Во многих случаях одного их вида было достаточно для того, чтобы англичане сдавали крепости без боя. Моральный дух английских солдат во всем герцогстве стремительно падал, ситуацию еще более усугубляло отсутствие подкрепления из Англии.

Столица Нормандии Руан сдалась 29 октября 1449 года. Сомерсет не стал проявлять благородство и позорно бежал из города, заручившись охранной грамотой от Карла VII, за которую согласился в течение года выплатить огромный выкуп в пятьдесят тысяч экю. Отчаянно пытаясь удержать нормандские территории, королевский совет с трудом сумел собрать войско в две тысячи человек и направить его в герцогство. Затраты покрыл лорд-казначей барон Сей, заложивший драгоценности короны. Но этого было мало, да и время вышло. Следом за Руаном англичане потеряли Арфлер, Онфлер, Фреснуа и Кан. К весне французы отбросили их почти к морю, и англичанам оставалось только держать оборону и сражаться. 14 апреля 1450 года в битве под Форминьи, близ Байё, они встретились с объединенным франко-бретонским войском. Под грохот артиллерии английская армия была уничтожена, многие лучшие военачальники попали в плен. Так закончилась эпоха английского господства в Нормандии. Это была катастрофа.

Английское королевство во Франции рухнуло стремительно, и для людей это стало настоящим бедствием. Сдавался один город за другим, и потоки местных жителей устремились прочь. Женщины, льняными лоскутами примотав к себе детей, потянулись по дорогам Франции, пытаясь взять с собой все, что могли унести. В гарнизонах не осталось мужчин: солдаты и землевладельцы, ранее защищавшие Нормандию от французов, теперь были вынуждены уйти, ибо они оказались на враждебной территории. Кто-то из них останется и позже найдет работу на отвоеванных Францией территориях или даже пополнит армию Карла, но сотни и тысячи других вынуждены были влиться в поток беженцев, двигающихся в сторону Англии. Ежедневно главная магистраль Лондона Чипсайд наполнялась несчастными семьями, которые толкали перед собой телеги с пожитками. Как писал хронист, на это «жалко было смотреть»[148].

Поражение в войне в Нормандии стало не только военным позором Англии. Оно также вызвало серьезные финансовые проблемы у короны. На заседании парламента в ноябре 1449 года было объявлено, что королевский долг составляет 372 тысячи фунтов — головокружительную сумму по сравнению с годовым доходом в пять тысяч фунтов[149]. Но не все траты объяснялись войной. Текущие расходы королевского двора составляли 24 тысячи фунтов, и, как завуалированно выразились в парламенте, обращаясь к королю, «расходы, необходимые для вашего двора, без учета всех других обычных расходов… каждый год превышают затраты, необходимые для вашего проживания»[150]. Даже с учетом подоходного налога, введенного парламентом для финансирования войны, индивидуальных займов, доходов от таможенных сборов, специального налога на шерсть и практики реквизиции (без оплаты) припасов и товаров для нужд королевского двора во время поездок, корона все равно не справлялась со своими обязательствами. За относительно короткое время на посту регента Франции сумма личных расходов Ричарда, герцога Йоркского, достигла двадцати тысяч фунтов стерлингов, что было в пять раз больше, чем годовой доход всех его обширных имений в Англии и Уэльсе. И ему было невероятно сложно получить от короля выплаты, чтобы покрыть этот долг[151]. В аналогичную сумму вылилось не выплаченное гарнизону в Кале жалованье.

Это вызывало еще большее недоумение, если учесть, что теоретически личное состояние Генриха VI должно было значительно превышать состояние кого-либо из его предков из обозримого прошлого, так как у него оставалось мало живых родственников, которых нужно было содержать. Три его дяди (Бедфорд, Кларенс и Глостер) умерли. Скончалась и вдова Генриха IV, Жанна Наваррская. С появлением двора королевы Маргариты расходы выросли, но она была далеко не самой расточительной английской королевой (Филиппа Геннегау, жена Эдуарда III, сорила деньгами направо и налево). Королева была единственным живым членом королевской семьи, кому требовалось содержание. У королевской четы не было детей, поэтому княжество Уэльс и герцогство Корнуэлл оставались за самим Генрихом. Принадлежавшее ему герцогство Ланкастерское, без сомнения, было самым крупным частным землевладением Англии. И несмотря на все это, Генрих был на мели.

В том, что король мог оказаться неплатежеспособным или банкротом, не было ничего необычного. На протяжении всех Средних веков корона постоянно была в долгах, хотя финансовое положение Генриха даже на общем фоне выглядело вопиющим[152]. Главная проблема была в восприятии: в целом к долгам относились с пониманием в период военных успехов, внутреннего благополучия и при наличии вызывавшего доверие лидера. Когда подступали нужда и беспорядки, долги становились серьезной политической проблемой. По всеобщему мнению, которое во многом отражало действительность, земли, которые должны были приносить королю стабильный доход (даже если бы он целиком уходил на содержание двора), прибрали к рукам те, кто правил страной от имени монарха. «Такого бедного короля мы раньше не видали», — пелось в одной популярной антиправительственной песенке[153]. Технически это было не совсем так, но важна была не правда, а общее впечатление.

Вероятно, поначалу люди высказывали свое недовольство, как и несчастный Томас Кервер, по домам и в трактирах. Но в ноябре 1449 года, когда парламент встретился, чтобы обсудить ужасающие новости, пришедшие из Нормандии, ярость различных политических сил Англии выплеснулась наружу. Парламент открылся в Вестминстере, но затем из-за «зараженного воздуха» на несколько недель переехал в Блэкфрайерс в Лондон. Какая бы зараза ни витала в воздухе, она была не так смертельно опасна, как гнев простых англичан.

Король якобы созвал парламент для того, чтобы разобраться в «определенных сложных и срочных вопросах, связанных с управлением и [защитой] английского королевства». Но все быстро переросло в поиск виноватых. Только что пришли вести о потере Руана. Каждый день англичане терпели новые поражения, и все боялись, что, стоит пасть Нормандии, придет черед Кале. Парламент не мог обрушиться с критикой на самого короля — это было опасно и к тому же могло привести к серьезному политическому кризису, — поэтому расплачиваться за дурные советы пришлось его ближайшим министрам.

Первым, кого настигла месть парламента, стал епископ Чичестера Адам Молейнс, хранитель Малой печати, причастный почти ко всем делам короля. В течение пятнадцати лет Молейнс занимал посты высокопоставленного посла и служащего (а позже и полного члена) совета. Он был близким сторонником Саффолка и одной из ключевых фигур в переговорах о королевской свадьбе, а также входил в дипломатическую миссию, официально закрепившую передачу графства Мэн. Он рассорился с Ричардом, герцогом Йоркским, и публично обвинил его в коррупции и некомпетентности на посту регента во Франции. Молейнс был вдумчивым и одаренным ученым-гуманистом, но его политическая карьера в конце концов обернулась полным провалом, и его имя связывали почти со всеми неудачными решениями в отношении Франции. Он присутствовал на первом заседании парламента, затем получил от короля разрешение сложить с себя мирские обязанности, покинуть Англию и отправиться в паломничество. Но из страны он так и не уехал. 9 января 1450 года он погиб в Портсмуте от руки некого Кутберта Колвилла, командующего, который ехал на войну во Францию и ждал посадки на судно.

Поговаривали, что, умирая, Молейнс проклял Саффолка как виновника всех несчастий Англии. Мы никогда не узнаем, так ли это на самом деле, но слух об этом распространился по всей стране. Было ясно, что в следующий раз всеобщий гнев обрушится на главного министра короля.

Парламент сделал перерыв на Рождество. 22 января он собрался вновь, и герцог Саффолк попытался предупредить удар, который, как он понимал, непременно последует. Стоя перед королем и парламентом посреди Расписанной палаты Вестминстерского дворца, стены которой покрывали старинные фрески с ветхозаветными сюжетами, герцог выступил с такими словами: «Те гнусные, отвратительные речи, которые пронизывают почти все ваши земли и проистекают изо рта почти любого простолюдина, обвиняющего меня, есть чернейшая [клевета]». Он утверждал, что семья де ла Поль всегда была бесспорно предана королю и жертвовала почти чем угодно ради короны. Отец герцога был убит под Арфлером, «старший брат позже… в битве при Азенкуре». Еще трое его братьев погибли, служа за границей, а сам он, попав в плен в Жаржо в 1429 году, вынужден был заплатить выкуп в двадцать тысяч фунтов. Тридцать четыре зимы своей жизни он носил оружие. Тридцать лет был членом ордена Подвязки. Продолжив выступать в собственную защиту, герцог сказал: «Долгие [пятнадцать лет] я находился на службе у вашей благороднейшей особы, и в этом были для меня великая милость и благо, какие еще ни один вассал не обретал на службе у своего лорда и господина»[154]. Столь страстное воззвание к Генриху сохранило Саффолку жизнь, но ненадолго.

Как же до этого дошло? Начиная с 1430-х годов Саффолк играл важнейшую роль в английском правительстве, был посредником между королевским двором, советом и знатью и в целом действовал так с согласия тех, кто понимал, насколько катастрофически бездарный и бездеятельный король им достался. Но зимой 1450 года Саффолк остался один. Оборона Нормандии, очевидно, не смогла сплотить знать. Более того, начиная с 1447 года многие перестали бывать на заседаниях совета и отдалились от двора. Фактически они перестали участвовать в управлении и оставили возле короля лишь Саффолка и стремительно сокращавшуюся группу его сторонников, которые, действуя как шайка, использовали власть монарха в своих целях, попутно разваливая королевство[155]. Когда другие пэры его покинули, методы герцога — управлять каждым движением правительства, оставаясь в тени, — стали очевидны. Он в еще большей степени, чем Молейнс, находился в эпицентре английской политики в эпоху тяжелейших бедствий, и ему пришлось за это ответить.

Заверения Саффолка в верности королю не произвели никакого впечатления на Палату общин. Нижняя палата парламента на ошибки правящей аристократии смотрела далеко не так благосклонно, как Палата лордов. Через четыре дня после речи Саффолка они обратились к королю с просьбой заключить его в тюрьму на «общих» основаниях — в этом случае герцога могли держать под стражей до выдвижения против него конкретного обвинения. Казалось, парламент почти впал в истерику. «Внутри каждой партии Англии ходит много слухов и толков о том, что английское королевство продадут противнику короля во Франции», — пытались оправдать свои требования авторы прошения. То, что столь смехотворная идея вообще возникла, говорит о крайней политической напряженности, витавшей в воздухе.

7 февраля 1450 года Саффолка официально обвинили в «серьезнейшей, отвратительной и ужасающей государственной измене». Он якобы призвал французов вторгнуться в Англию, вынудил короля освободить Карла, герцога Орлеанского, отдал Мэн и Ле-Ман, передал французам дипломатические и военные тайны, брал взятки за раздаваемые посты, обманом заставил короля пожаловать ему земли и титулы, включая титул графа Пембрука, который он носил с 1443 года, давал деньги королеве Франции и в целом был пособником Карла VII в борьбе с английской короной. Так оскорбительные слухи превратились в официальное обвинение. В него вошло даже совершенно невероятное предположение, будто перед тем, как герцог попал в плен в битве при Жаржо, он провел ночь, «лежа в постели с монахиней, надругавшись над ее священством и обесчестив ее»[156]. Через месяц, 9 марта, герцог, которому дали время на подготовку своей защиты, преклонил колени перед королем и парламентом, отмел обвинения одно за другим «и сказал в присутствии его величества короля, что все они были несправедливые и ложные»[157].

17 марта Генрих VI собрал всех лордов парламента, включая Саффолка, в личных покоях «с окном под скатом крыши, выходившим во двор, в своем дворце в Вестминстере»[158]. Опустившись на колени перед собравшимися лордами и королем, Саффолк вновь заявил о своей невиновности, указав на то, что маловероятно, чтобы он один мог совершить все те преступления, в которых его обвиняли. Он отказался от права отдаться на суд своих товарищей и предоставил королю решать его судьбу. Генрих через своего канцлера сообщил лордам, что не считает Саффолка виновным в измене ни по одному из пунктов. Вместо этого, по его словам, герцога можно было привлечь к ответственности по ряду менее серьезных должностных нарушений. Вместо того чтобы приговорить Саффолка к смерти как изменника, король отправил его в изгнание сроком на пять лет. Приговор вступал в силу 1 мая.

Несмотря на то что суд пэров не состоялся, похоже, это решение было принято совместно с лордами, чье нежелание быть униженными победой Палаты общин перевесило стремление переложить вину за все беды Англии на плечи Саффолка. Не сохранилось ни одной записи о том, как эту новость восприняли в Палате общин, но почти наверняка она вызвала что-то среднее между гневом и изумлением.

19 марта под покровом ночи герцога увезли из Лондона в его имение Ист-Торп в графстве Саффолк. Поездка должна была быть тайной, но около двух тысяч разъяренных лондонцев бросились в погоню за свитой герцога, расталкивая и оскорбляя его слуг. Убрав с глаз долой главную мишень всеобщего недовольства, лорды только усилили жажду крови, кипевшую в англичанах. Через два дня в Лондоне разгорелся мятеж, во время которого лидер восставших, Джон Фраммсли, слуга торговца вином, по свидетельствам очевидцев, кричал: «В этом городе из-за этой толпы король потеряет корону»[159]. Заседание парламента 30 марта было отложено из-за Пасхи. К тому моменту стало ясно, что ситуация в Лондоне и окрестностях опасно накалилась и парламент не сможет вернуться к работе после перерыва.

Последнее заседание состоялось 29 апреля в Лестере, в сотне миль к северу от столицы. В первый же день король получил еще одно прошение, в этот раз с призывом издать указ о возвращении земель. По нему все территории, когда-либо принадлежавшие короне или лично королю (герцогство Ланкастерское), земли «в Англии и Уэльсе и на их границе, в Ирландии, графстве Гин, Кале и на их границах, которые вы с первого дня своего правления даровали посредством жалованной грамоты или другим способом» нужно было забрать обратно и попытаться повысить королевские доходы. Другими словами, все, что когда-то было роздано милостью короля, предлагалось отобрать. Вероятно, подобные требования выдвигались и раньше, но теперь они звучали громче и настойчивее. Генрих решил сохранить жизнь своему фавориту, и поэтому правительству нужно было другими радикальными мерами удовлетворить призывы к реформам.

Пока парламент в Лестере обсуждал предложенный акт о возвращении земель, Саффолк прибыл на восточное побережье Англии, в Ипсвич, и готовился отправиться в изгнание. 30 апреля его крошечный флот — два корабля и легкое судно, которое мы сегодня назвали бы баркасом, — взял курс на Кале, откуда герцог Саффолк мог двинуться дальше, в сторону земель герцога Бургундского. Перед отъездом он на Священном Писании поклялся в своей невиновности. Но убедил Саффолк не всех.

На следующий день корабли подошли к Па-де-Кале, и баркас ушел вперед, чтобы связаться с гарнизоном в Кале. И тут, как говорится в одном письме, они «встретили судно "Николас оф Тауэр" и еще несколько других, ожидавших их, и [от тех, кто был на баркасе] капитан "Николаса" узнал, что герцог скоро прибудет». Корабли герцога были перехвачены, а самого Саффолка убедили или вынудили подняться на борт «Николаса», «и, когда он подошел, капитан поприветствовал его: "Добро пожаловать, предатель"». Из того же письма нам известно, что Саффолка с согласия всей команды сутки продержали на борту. До автора дошел слух, что команда собрала собственный трибунал, чтобы повторно судить герцога по тем же обвинениям, которые выдвигал против него парламент. Но, вероятнее всего, спустя некоторое время Саффолка вместе со священником, который должен был его исповедовать, с борта «Николаса» пересадили на маленькую лодку, а затем «были топор и плаха, и самый распутный человек с корабля (позже в суде окажется, что это был матрос из Бошема, Ричард Ленард) приказал ему опустить голову… достал ржавый меч и раз шесть ударил его по голове». Слуг Саффолка обчистили, но живыми и здоровыми высадили на берег, чтобы они могли рассказать о том, что произошло. Через пару дней тело герцога нашли на пляже Дувра, рядом торчал шест с насаженной на него головой[160].

Новости о смерти Саффолка достигли парламента в Лестере 6 мая. Это была последняя капля, после которой королевское правительство решилось одобрить указ о возвращении земель (хотя и с длинным перечнем исключений, который отчасти снижал эффект указа). К этому моменту ощущение всеобщего кризиса выплеснулось за границы парламента. К концу мая 1450 года в юго-западном Кенте мужчины начали собираться в отряды. Шесть недель кряду графство было охвачено тревогой: местные боялись, что, разгромив англичан в Нормандии и достигнув побережья, солдаты Карла VII пересекут Ла-Манш и вторгнутся на территорию Англии. В этом случае Кент пострадал бы одним из первых. Возможные беспощадные набеги на прибрежные поселения вселяли в местных жителей ужас. 14 апреля королевское правительство уполномочило местные власти начать военный призыв. Было приказано собирать народное ополчение во всех кентских сотнях (местных административных единицах), чтобы любое поселение было готово дать отпор. Мужчинам, которых выбрали для службы в оборонительных войсках, выдавали одежду, кое-какое снаряжение, деньги и доспехи. На побережье по ночам дежурил дозорный патруль. Важнейшим шагом стало назначение командиров над каждой сотней ополчения — констеблей[161].

Учитывая серьезность угрозы, исходивший с противоположного берега пролива, все эти меры были более чем разумными. Графство пришло в состояние боеготовности, но убийство Саффолка породило тревожные слухи о том, что король решил переложить ответственность за смерть своего любимца как раз на Кент. Поговаривали, что выездной суд проведет там показательные казни, на виселицах окажется простой местный люд, а все города и деревни сметут с лица земли, превратив графство в королевский лес. Разъяренные и напуганные жители Кента были вооружены, организованы в отряды и готовы сражаться и защищать свои земли от врагов. И врагов они видели не только во французах, которые могли высадиться на берег и разграбить окрестности. Как и Палате общин, жителям Кента начало казаться, что истинная угроза исходит от шайки, окружившей короля, — от его министров и придворных, таких как казначей барон Сэй, влиятельный советник и духовник короля Уильям Эйскоу, епископ Солсбери, дипломат Джон, барон Дадли, и других. 6 июня до всех них и до парламента в Лестере дошла весть о том, что Кент охвачен восстанием и вооруженные отряды собираются на юго-востоке в окрестностях Эшфорда. В сообщении говорилось, что главой мятежников и «военачальником Кента» был избран человек по имени Джек Кэд, который называл себя Джоном Мортимером. Возможно, он взял это имя, чтобы обозначить свою связь с аристократией и конкретно с семьей герцога Йоркского, представители которой несколько поколений назад были зачинщиками восстания и династического заговора (см. выше). Тем не менее в этом не было ни капли правды: Кэд не общался и никак не был связан с семьей Йорка, который в это время верно служил короне в Ирландии.

Кэд показал себя способный командующим и лидером, который смог предложить многоплановую программу реформ, привлекшую обладателей весьма высокого статуса, например джентльмена из Сассекса Роберта Пойнингса, сына пэра, который согласился быть оруженосцем Кэда. Из одной из дошедших до нас песен совершенно ясно, что главной целью повстанцев была чистка правительства:

Господь, веди нас вперед,

И мы поспешим за тобой.

Тот, кто скажет «нет»,

Лжив и продажен!

Правда ему поперек горла!

Господь, пошли нам справедливость!

Прочь, предатели, прочь![162]

Генрих VI отбыл обратно в Лондон, а две отдельные комиссии лордов были посланы в Кент подавлять восстание. Во главе одной стоял родственник короля Хамфри Стаффорд, герцог Бекингем, во вторую делегацию входили заслуженные ветераны войны во главе с виконтом Бомонтом, лордом-констеблем Англии.

К тому времени, как они добрались до юга, бунтовщики переместились на запад: к 11 июня они расположились в Блэкхите, предместье Лондона, расположенном ниже по реке. Именно здесь летом 1381 года разбили лагерь участники крестьянского восстания Уота Тайлера. 13 июня король находился в монастыре Святого Иоанна Иерусалимского в Клеркенуэлле, самые высокопоставленные лорды и епископы — в Лондоне, а солдаты Джека Кэда уже несколько дней стояли всего в паре миль от столицы.

После нескольких дней тревожного ожидания королевские переговорщики встретились с повстанцами в Блэкхите, чтобы обсудить, на каких условиях те готовы разойтись. Сам король не приехал, и после двух дней бесплодных споров ночью 17 июня бунтовщики двинулись обратно в Кент. Но на этом мятеж не затих. Сэр Хамфри Стаффорд и Уильям Стаффорд, родственники герцога Бекингема, возглавили карательный отряд в четыреста человек и последовали за повстанцами. Однако под Тонбриджем они попали в засаду и были разбиты. Оба Стаффорда погибли.

Власти предприняли нерешительную попытку подчинить Кент, но тщетно. Многие военные, которые раньше были верны королю и его приближенным, потеряли самообладание и грозили перейти на сторону бунтовщиков. Призывы судить так называемых предателей — Сэя, Дадли, Эйскоу и других — доносились из личных войск короля. 19 июня в Лондоне вновь начались беспорядки, что вынудило Генриха позволить арестовать барона Сэя как изменника и заключить его в Тауэр. На следующий день было объявлено, что и другие преступники будут арестованы.

25 июня Генрих вместе с советом покинул Лондон, предоставив мэру оборонять город. Атмосфера при королевском дворе царила тяжелая. Генрих со свитой двинулись на север к городу Кенилворт в Уорикшире, где укрылись в роскошном укрепленном дворце, окруженном рвом и толстыми каменными стенами. Оттуда они разослали по соседним графствам призыв собрать народное ополчение для защиты Генриха.

Узнав о побеге короля, Кэд тут же развернул войска обратно к Блэкхиту. Они вернулись в ночь со среды 1 июля на четверг 2 июля, двинулись вверх по реке в Саутуарк, где расположились в местных тавернах и трактирах, предусмотрительно заняв позиции у подножия Лондонского моста. Одновременно восставшие жители Эссекса добрались до северного берега Темзы и расположились у городских стен в районе Олдгейт. Как и в 1381 году, Лондон оказался в осаде.

Но в отличие от 1381 года, когда восставшие выдвигали несколько туманные и запутанные требования, в этот раз бунтовщики под руководством Кэда совершенно ясно осознавали, каковы их политические цели. Антиквар Джон Стоу, живший в XVI веке, собрал и переписал несколько подлинных документов, связанных с восстанием, среди которых был манифест Кэда[163].

Прежде всего «простой люд Кента» повторял в нем известный слух: «В открытую говорят о том, что королевская власть уничтожит Кент и превратит его в дикий лес из-за смерти герцога Саффолка, в которой жители Кента неповинны». Далее авторы манифеста осуждали ряд мерзких преступлений правительства и жаловались на то, что приспешники короля побудили его «жить только за счет своего народа, доходы короны же получают другие люди, которые и виновны в бедности его величества и высоких налогах». В нем говорилось также, что «лорды одной с королем крови были изгнаны из его повседневного окружения и другие подлые люди низшего происхождения возвысились и возглавили его тайный совет». Ненавистная практика присваивания, а иногда и насильственной реквизиции товаров у простолюдинов для содержания королевского двора «уничтожала бедный народ королевства». Далее говорилось, что «прислужники короля» подрывали возможность отстоять свое право на земли и товары и рассчитывать на справедливость в суде, что необходимо расследовать обстоятельства передачи земель Франции, что выборы в члены парламента от Кента проходят нечестно, что то, кому достанется пост сборщика налогов, решают взятки. В манифесте нашли отражение и другие недовольства и жалобы на местные власти.

На всех этапах восстания Кэд старался показать, что он не просто бесшабашный деревенщина, а тот, кто говорит от лица «бедного народа» Кента и королевства в целом. Задачу осложняло то, что, как и в случае с любым народным восстанием, к нему сразу же примкнуло множество беспринципных преступников, которые, пользуясь воцарившимся хаосом, жгли, мародерствовали, грабили и убивали. Происходило это не только в Лондоне. Как только слухи о беспорядках разлетелись по Англии, повсюду начали происходить вооруженные нападения на ненавистных местных чиновников и высокопоставленных лиц, включая, что поразительно, епископа Солсбери Эйскоу, ограбленного и убитого одной такой шайкой 29 июня в Уилтшире. Тем не менее в эпицентре восстания в Лондоне Кэд делал все возможное, чтобы соблюсти хотя бы видимость армейского порядка, например казнил одного из командующих в Блэкхите за нарушение дисциплины.

Но даже такое наглядное правосудие не могло удержать всех повстанцев под контролем. Генрих, в страхе укрывшийся в Кенилворте, сыграл Кэду на руку. Когда лидер мятежников приехал в Саутуарк, он получил сообщение от королевского двора, что ему позволено созвать «королевский» суд и судить изменников. Корону сковал настолько сильный ужас и оцепенение, что теперь любой желающий мог распоряжаться ее властью. 3 июля Кэд вместе со своими людьми двинулся к Лондону. Городское ополчение пыталось дать им отпор, но мятежники пробились к Лондонскому мосту и обрезали подъемные канаты, чтобы мост нельзя было опустить у них за спиной, когда они войдут в город. Кэд требовал соблюдать порядок и заявил, что все мародеры будут казнены, после чего поехал в Гилдхолл, где собирался организовать суд над изменниками.

Перед судом, в котором были вынуждены заседать мэр и старейшины Лондона, предстали около двадцати заключенных. Список несчастных жертв возглавлял ожидавший своей участи королевский лорд-казначей Сэй, которого привезли из Тауэра. Сэй просил отдать его на суд лордов, но Кэд ответил отказом. Толпа жаждала крови. Ему лишь позволили встретиться со священником, а затем отвезли в Чипсайд и отрубили голову на плахе посреди улицы. Позже его зятя, Уильяма Кроумера, шерифа Кента, схватили и из Флитской тюрьмы перевезли за городские ворота в Майл-Энд, где зарубили насмерть. Тело Сэя привязали к лошади Кэда и провели ее по городу. По всему Лондону разыгрывали мрачное и омерзительное представление, заставляя надетую на кол голову казначея целовать так же пронзенную насквозь голову Кроумера.

В период временного правления Кэда были казнены еще несколько человек. Как и стоило ожидать, чем дольше командующий вместе с повстанцами оставался в городе, тем более тщетными были его попытки поддерживать порядок. К вечеру 5 июля мэру и старейшинам удалось собрать вооруженный отряд под руководством двух ветеранов французских войн, лорда Скейлза и Мэтью Гофа, и приготовиться к контратаке против оккупировавших город повстанцев. Около 10 часов вечера на Лондонском мосту началось сражение, продлившееся всю ночь и следующее утро. Несколько сотен человек сгрудились на узком переходе через Темзу, сражаясь плечом к плечу при свете факелов. В порыве отчаяния Кэд ворвался в тюрьму Маршалси в Саутуарке, и освобожденные заключенные влились в ряды мятежников. Но он не смог пробиться через оборону Скейлза и Гофа. В приступе слепой ярости повстанцы подожгли деревянный подъемный мост, место сражения заволокло дымом, в разгар битвы солдаты падали вниз и тонули в холодной воде. Наконец посреди всего этого хаоса с лондонской стороны моста ворота закрыли на засов. Сотни окровавленных и обожженных тел остались за стенами города, включая Гофа и городского старейшину Джона Саттона. Повстанцев отбросили назад к Саутуарку.

На следующий день, 7 июля, по совету королевы, которая, что примечательно, все время восстания отважно оставалась в своем имении в Гринвиче, бунтовщикам из Кента предложили принять грамоту о помиловании и разойтись. Многие были рады такой возможности, но Кэд отказался, вновь отступил в Кент, прихватив с собой награбленные товары и ценности (что сильно расходилось с его собственным приказами), и поклялся продолжать борьбу. Однако на этот раз удача изменила ему. 10 июля Кэд был официально обвинен в измене, и за его голову назначили вознаграждение в тысячу марок. Он пытался бежать, но через пару дней Александр Иден, сменивший несчастного Кроумера на посту шерифа Кента, поймал Кэда «в саду» в Хитфилде в Сассексе[164]. Кэд сражался до последнего и, хотя его удалось схватить живым, по дороге умер от ран. Так что правосудие над ним могло свершиться лишь символически, и 16 июля труп Кэда обезглавили в Ньюгейте, провезли по всему городу, заехав в Саутуарк, и, вернувшись в Ньюгейт, порубили на куски. Его голову на шесте подняли над Лондонским мостом (что в данном случае было символично), и безжизненные глаза Кэда смотрели на пожарище на месте прежде невиданной городской битвы.

Восстание Кэда было окончено, но конфликт продолжал тлеть все лето. Король, двор и знать, присоединившаяся к нему в Кенилворте, в конце месяца потянулась обратно в Лондон. 28 июля в соборе Святого Павла отслужили благодарственный молебен, а еще через месяц высокопоставленная специальная судебная комиссия, в которую вошли Хамфри, герцог Бекингем, архиепископы Кентерберийский и Йоркский и епископ Винчестера, поехала расследовать злоупотребления, упоминавшиеся в манифесте повстанцев.

Во многих городах и деревнях на юго-востоке Англии сохранялась опасная нестабильная обстановка: осенью еще несколько человек пытались поднять мятеж в Кенте, Эссексе и Сассексе. Шайки разбойников наводнили сельскую местность, грабили и убивали. Лондон не переставал бурлить. Население города разрослось за счет возвращавшихся из Нормандии солдат. Несколько ветеранов надругались над гербом лорда-казначея Сэя и над могильной плитой на месте его захоронения в соборе Грейфраерс. В августе мятежники ворвались в Тауэр и похитили из арсенала оружие. Осень принесла с собой новые волнения в связи с выборами нового мэра. В то же время на улицах повсюду начали появляться антиправительственные листовки, а возмущенный смотритель Ньюгейтской тюрьмы поднял бунт и выпустил всех заключенных.

1450-й стал годом распрей, насилия, хаоса и ужаса. Это было результатом постепенно нараставшего кризиса власти, проистекавшего из равнодушия, с которым двадцативосьмилетний король относился к своим обязанностям. На протяжении многих лет неполноценное царствование Генриха поддерживалось сначала советом, который правил за малолетнего монарха и пытался примирить взгляды дядей короля с общим мнением лордов, затем герцогом Саффолком, при котором власть держалась на его личных связях в совете, при дворе и в провинции. Оба этих варианта оказались неприемлемыми. Правление Саффолка повергло страну в кровавую смуту и привело к протестам, первой жертвой которых стал он сам. Но если мятежникам и удалось уничтожить предполагаемую шайку, узурпировавшую власть, то с корнем всех зол они ничего поделать не смогли. После гибели Саффолка и восстания Кэда неполноценность Генриха как короля продолжала оставаться насущной проблемой. Вскоре еще один человек бросится в эпицентр английской политической жизни, желая задать ей определенное направление. В сентябре из Ирландии вернулся Ричард, герцог Йоркский, желающий внести свой вклад в спасение Англии от головокружительного падения в пропасть.

«…а потом поставит королем герцога Йоркского»

Маленькая флотилия приближалась к портовому городу Бомарис, притулившемуся на юго-восточной оконечности острова Англси в тени громадной каменной крепости. Этот замок с глубоким внешним рвом, защитными стенами больше тридцати футов высотой и двадцатью двумя крепкими круглыми башнями, испещренными бойницами, был самым дорогим проектом из кольца валлийских фортов, которые строили при Эдуарде I. Здание было таким огромным, а идея настолько амбициозной, что некоторые части замка, которые начали строить более 150 лет назад, так никогда и не были закончены. Но даже в таком виде крепость была грозным символом власти короны на окраинах королевства, и перед всеми, прибывавшими в Бомарис, открывался устрашающий вид.

Было начало сентября 1450 года, и появления судов ждали уже несколько дней. На борту были Ричард, герцог Йоркский, двоюродный брат короля и наместник Ирландии, вместе со своими людьми. Йорк выехал из Дублина 28 августа, и новости о его грядущем приезде потрясли Генриха VI и его советников. Городу приказано было приготовиться. Командующий Бомариса Томас Норрис вместе с несколькими другими местными военными ждал герцога. Им было строго наказано задержать Йорка, и они по морю отправили герцогу сообщение. В нем, как он сам позже жаловался, говорилось, что «я не должен ни причаливать здесь, ни запасаться [едой], ни набираться сил вместе с моими товарищами… ни человек, ни лошадь, ни кто-либо еще не поклонятся и не помогут мне»[165]. Йорку сообщили, что приказы исходили от Уильяма Сэя, придворного Генриха VI, который был уверен в том, что герцог явился непрошеным, как «предатель». Ему не позволили сойти на берег, и корабли вынуждены были остаться в море и искать более благоприятное место для того, чтобы бросить якорь[166].

В конце концов корабли Йорка прошли около двадцати миль на север вдоль берега и причалили неподалеку от устья реки Клюид. 7 сентября герцог со свитой добрался до своего замка в Денби. Отсюда они двинулись в Ладлоу, а затем проехали через центральные графства. Когда Йорк следовал через принадлежавшие ему земли в Уэльсе и Англии, к нему примкнуло множество вооруженных сторонников. 23 сентября один очевидец из города Стони Стратфорд в Нортгемптоншире видел, как герцог появился во всем великолепии: «одетый в красный бархат верхом на черном ирландском коне». Ту ночь Йорк провел в таверне «Красный лев» за городскими воротами[167]. Но надолго он не задержался. 27 сентября Ричард уже был в Лондоне и въехал в столицу в сопровождении войска численностью от трех до пяти тысяч человек, которое прошло по улицам под его знаменем, через ворота покинуло город и двинулось по дороге в сторону Вестминстера, где герцог ненадолго встретился со своим двоюродным братом-королем, оказавшимся в окружении.

Нетрудно догадаться, почему, узнав о внезапном возвращении герцога Йоркского из Ирландии, королевское правительство впало в панику. Джек Кэд, после восстания которого королевство на все лето погрузилось в хаос, назвался Джоном Мортимером, намеренно пытаясь выдать себя за родственника герцога. В своих воззваниях Кэд предупреждал, что, если никаких реформ не последует, народ Англии «сперва разделается с друзьями короля, затем с ним самим, а потом поставит королем герцога Йоркского»[168]. Многие другие менее заметные бунтовщики также противопоставляли герцога королевскому правительству.

В 1449 году, по пути на заседание парламента в Лестере, Генрих тоже побывал в городке Стони Стратфорд. Местный житель записал, что, когда королевская свита проезжала по улицам, некий «Джон Харрис, бывший корабельщик, живший в Йорке», подошел к королю, размахивая цепом — деревянным сельскохозяйственным орудием, которое состояло из длинной рукояти с приделанной к ней цепью палкой покороче и которое часто использовали как оружие. Под одобрительные крики жителей Харрис ударил цепом по земле перед Генрихом и выкрикнул, что точно так же «герцог Йорк, который сейчас в Ирландии, победит изменников в парламенте в Лестере и поколотит их так же, как он в этом городе сейчас выбивает комья земли»[169]. За эту дерзость Харриса арестовали, бросили в темницу в Нортгемптонском замке и позже повесили, выпотрошили и четвертовали. Но свое мнение он высказал: народ Англии выступал против правящего режима и свои надежды на национальное возрождение возлагал на герцога, который находился по ту сторону Ирландского моря.

Нет никаких оснований считать, что герцог Йоркский к этому стремился. Он, без сомнения, был величайшим из лордов Англии, кровным родственником короля и влиятельным землевладельцем. Все это ставило его почти вровень с покойными Джоном, герцогом Бедфордом, и Хамфри, герцогом Глостером. Он не имел почти никакого отношения к политическим промахам последних трех лет. Он был регентом во Франции до того, как при герцоге Сомерсете Англия лишилась Нормандии. Будучи наместником Ирландии, он оказался вдали от центра английской политической жизни, когда режим Саффолка потонул в крови и народном гневе.

Но герцог отнюдь не ждал возможности поднять восстание. Он не переставал утверждать, что его возвращение из Ирландии было актом послушания: герцог хотел продемонстрировать королю свою верность, несмотря на «разные речи… о нем, которые доходят до его величества, о его бесчестии и позоре». Другими словами, герцог хотел доказать: что бы ни говорили о его устремлениях, он оставался лоялен. В сообщениях, отправленных королю в первые недели после возвращения из Ирландии, он писал, что приехал в Англию, чтобы убедить короля в своей верности и «показать, что он преданный ему человек и подданный, каким и [должен] быть»[170]. Но все же поездка по Англии и Уэльсу в компании нескольких тысяч вооруженных вассалов была провокационным способом продемонстрировать верность. Зачем же тогда он приехал?

Возможно, хотя маловероятно, что Йорк покинул Ирландию, преследуя свои династические амбиции. Кентские бунтовщики отмечали, что в нем течет «истинная кровь», но это была далеко не новость. Король наверняка был бездетным, и вопрос о наследнике еще официально не рассматривался, однако возвышение герцогов Сомерсета, Эксетера или Бекингема не угрожало династическому положению Йорка. В случае с Эксетером более высокий статус Йорка по крови был четко обозначен в актах о жаловании дворянства первому герцогу Эксетеру. Первый герцог умер в 1447 году, но его наследник, молодой Генри Холланд, оказался еще теснее связан с семьей Йорков: он был женат на дочери герцога Йоркского, Анне, и до совершеннолетия находился под его опекой. Незадолго до этого — в 1448 году — герцоги Йорк и Сомерсет получили земли в совместное попечение, что говорило о том, что между ними (пока) не пролегла вражда[171]. Хамфри, герцог Бекингем, демонстрировал несомненную преданность короне. Короче говоря, не назревало никакого династического кризиса, который заставил бы дом Йорков действовать. Несмотря на неспокойные времена и безумные воззвания мятежников под руководством Кэда, Генрих был здоров и, хоть на роль короля и не годился, не выказывал никаких признаков того, что скоро отойдет в мир иной[172].

В 1451 году Томас Янг, член парламента от Бристоля и один из советников Йорка по правовым вопросам, на одном из заседаний предложил королю ради безопасности страны назначить преемника. Неудивительно, что, назвав при этом Йорка, Янг был арестован за дерзость. В любом случае подобные заявления существенно подрывали политическую репутацию герцога. Что бы ни думали повстанцы из Кента, сплетники в трактирах или выскочки-юристы в Палате общин, Йорк вовсе не собирался заявлять права на трон ни тогда, ни в ближайшем будущем.

Он скорее видел себя в роли спасителя и короны, и страны. 22 июня 1449 года герцог вместе с женой Сесилией отплыл в Ирландию. За те четырнадцать месяцев, что он провел за морем, Англия пережила страшнейший кризис власти, полный провал во внешней политике и внутренние беспорядки. Возможно, ничего хуже не происходило с XIII века. Нормандия была потеряна, начались массовые недовольства в парламенте, герцога Саффолка убили, длительное вооруженное народное восстание охватило весь юго-восток Англии. Герцог Йоркский сыграл свою роль в зарождении кризиса, потому что был видным представителем знати и с его согласия или по меньшей мере при его попустительстве Саффолк и королевский двор установили при бездействовавшем короле свой режим. Также в самый удачный момент он оставил пост во Франции, получил назначение в Ирландию и тем самым избежал сколько-нибудь серьезных обвинений. Даже напротив: под впечатлением от новостей, долетавших до него, он решил, что его долг и предназначение состояли в том, чтобы вытащить Англию из хаоса, в котором она оказалась. Королевская кровь давала ему преимущество. Тысячи людей, которые были в его распоряжении, могли стать средством достижения цели. Йорк правил от имени короля во Франции, а затем в Ирландии. В качестве следующего логичного шага он мог предложить свои услуги самой Англии.

Но герцог не смог в полной мере предугадать, что окружение короля воспримет его желание вернуться не как любезное предложение помощи, а как серьезную угрозу. Сначала его кораблям не дали причалить в Бомарисе. Затем, когда герцог проезжал через Северный Уэльс, слуги (среди которых был его камергер, сэр Уильям Олдхолл) передали ему слух о том, что рыцари, связанные с королевским двором, хотят схватить его, бросить в тюрьму в замке Конуи и «снести ему голову». Наконец, ему стало известно, что сформированы некие судебные комиссии, которые должны были уличить его в измене и тем самым «разделаться с ним, его делом и опорочить его кровь»[173]. Он вернулся в Англию в надежде заявить о себе как о главном реформаторе при короле, но, прибыв на место, понял, что это превратило его в самого грозного противника правительства.

Когда 27 сентября вооруженные отряды Йорка прошествовали по улицам Лондона, город, который и так лихорадило, пришел в неистовство. После короткой встречи с Генрихом в Вестминстере герцог две недели провел в доме епископа Солсбери в Лондоне. Отсюда он впервые заявил о своем праве занимать центральную позицию в правительстве, ради которой приехал из Ирландии.

Оказавшись в Англии, Йорк постоянно обменивался с королем сообщениями и письмами. В своем первом письме королю, написанном сразу после высадки в Уэльсе, герцог жаловался на то, что в Бомарисе с ним обращались как с изменником и преступником. В своем ответе Генрих терпеливо разъяснил, что, так как «долгое время среди людей ходили удивительные речи… что ты вернешься на родину со многими тысячами», чтобы заполучить корону, тем, кто был на берегу, приказали принять меры. Другими словами, Генрих предположил, что его солдаты переборщили, и добавил: «Мы объявляем, полагаем и признаем тебя нашим верным и преданным подданным и любимым двоюродным братом».

Но Йорк был оскорблен. В какой-то момент после их встречи в Вестминстере, не обратив внимания на увещевания короля, он послал Генриху второе сообщение, в котором подчеркнул, что в Англии закон и порядок, похоже, пошатнулись, и добавил: «Я, ваш смиренный подданный и вассал, Ричард герцог Йоркский… предлагаю… исполнить ваши приказы». На самом деле герцог предлагал на время кризиса взять на себя управление Англией. В отличие от первого письма, это послание стало широко известно жителям Лондона. Отчасти оно походило на открытое письмо, отчасти на манифест[174]. И снова Йорку вежливо отказали. Вместо того чтобы передать бразды правления герцогу, Генрих написал, что намеревается «создать полный и крепкий совет… в который назначит его»[175]. Ясно, что Йорк ожидал другого ответа. 9 октября он отправился из Лондона сначала в Восточную Англию, а затем объехал свои владения в центральных графствах. Возбуждение в оставленной им столице зашкаливало. В день выборов мэра 29 октября солдаты наводнили улицы и устроили беспорядки. Участились столкновения между теми, кто поддерживал Йорка, и теми, кто выступал против него. По всему городу королевские гербы срывали и заменяли их на герб герцога, который, в свою очередь, тоже снимали. Если по столице можно судить о настроениях в стране в целом, то до мира было еще очень далеко.

Йорк не мог занять центральное место во власти во многом потому, что его уже занимал кто-то другой. Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет, оставил свою обернувшуюся катастрофой службу в Нормандии и вернулся в Англию. Здесь вместо осуждения и наказания его ждал новый пост, и именно на его месте в какой-то степени Йорк видел себя[176]. Через две недели после возвращения из Франции, в августе 1450 года, Сомерсет начал посещать собрания совета. 8 сентября он получил приказ покончить с последними очагами недовольства в Кенте и на юго-востоке, а 11 сентября его назначили на высший военный пост страны — Верховным констеблем Англии.

Как и Йорк, Сомерсет был родственником короля. Но в отличие от Йорка он был тесно связан с королевой Маргаритой и матерью Генриха, Екатериной де Валуа. Как племянник кардинала Бофорта он был давно знаком с королем и внушал ему доверие. Йорк же был человеком со стороны. У Сомерсета не было таких обширных земельных владений, требовавших внимания, и он мог посвятить все свое время управленческим задачам, которые до него выполнял Саффолк: скрывать некомпетентность короля, примирять имевшие разные интересы двор, совет и знать, каким-то образом справляться с праведным гневом простого люда. Взявшись за все это, Сомерсет напрямую столкнулся с Йорком. Напряжение между ними будет определяющей чертой английской политики в течение следующих пяти лет.

Заседание парламента в Вестминстере 6 ноября 1450 года началось со столкновения двух герцогов и их последователей. Улицы Лондона перегородили цепями, чтобы ограничить выступления тех, кого канцлер, кардинал Джон Кемп, архиепископ Йоркский, назвал «людьми буйного нрава»[177]. Сложно было отделаться от ощущения, что столица находится на пороге взрыва и судьба Англии зависела от следующего шага герцога Йорка.

Он приехал в Вестминстер 23 ноября, за день до возвращения из Ирландии своего главного союзника, Джона Моубрея, герцога Норфолка. Оба они, как, впрочем, и другие лорды, прибыли на ноябрьское заседание парламента в сопровождении вооруженной свиты. Автор одной из хроник того времени записал, что перед Йорком, когда он «ехал [по] городу, несли меч», что было торжественным символом власти[178]. Казалось, что в городе вот-вот прольется кровь. Одной из важных особенностей отношения Йорка к реформам была резкая критика в адрес «предателей», допустивших потерю Нормандии. При этом никто не питал никаких иллюзий, и было очевидно, что он имел в виду Сомерсета. 30 ноября на заседании парламента в Вестминстерском зале вспыхнули ожесточенные споры. Несколько членов парламента потребовали суда над теми, кто не смог отстоять земли короля во Франции.

Во время заседания Сомерсет находился в уютной доминиканской обители Блэкфрайерс у западной городской стены рядом с воротами Ладгейт, там, где река Флит впадала в Темзу. Во вторник 1 декабря, когда герцог обедал, большой отряд солдат попытался ворваться в дом и арестовать его. Жизнь Сомерсета висела на волоске. Его вывели на набережную за домом и на лодке увезли вниз по реке. Взбунтовавшиеся солдаты обыскали и разграбили Блэкфрайерс. Любопытно, что герцога спасли близкие сторонники Йорка — мэр Лондона и Томас Куртене, граф Девон. Поговаривали, что последний действовал по приказу самого герцога.

Ранее в тот же день они санкционировали публичную казнь бунтовщика. Пока улицы Лондона бурлили от недовольства и возмущения, Йорк пытался сыграть роль зачинщика реформ и законодателя. Как и покойный Хамфри Глостерский, чью память он все больше защищал и лелеял, Йорк хотел воспользоваться своей популярностью среди простого народа, чтобы подорвать текущие политические процессы и заявить о своих притязаниях. На деле он был не более чем помехой.

Некое подобие порядка воцарилось в городе не благодаря действиям Йорка, а после того, как 3 декабря все лорды Англии вместе проехали через Лондон. Как писал один хронист, «…в четверг на следующий день король вместе со всеми лордами проехал через город в полном обмундировании, и горожане при полном параде стояли по обе стороны улицы, это было одно из самых славных зрелищ тех дней»[179].

Напряжение в Лондоне начало спадать. Попытки Йорка угодить простому народу не принесли ему популярности среди лордов. Он сохранил близкие отношения с герцогом Норфолком, но, когда парламент прервал работу на Рождество и улицы перестали бурлить, Йорк понял, что теряет поддержку. Ему предстояло войти в состав судебной комиссии, которая в новом году должна была судить повстанцев из Кента. Тем самым он отдалился от тех, кто громче всех выкрикивал его имя.

С наступлением нового года Сомерсета, в целях безопасности заключенного в Тауэр, освободили, и он вернул себе контроль над правительством, на этот раз добившись некоторого успеха. Вместе с королем он поехал подавлять очередное восстание под предводительством некоего Стивена Крисмаса в одном из графств. За этим вновь последовало показательное наказание мятежников. В попытке увеличить доходы короны с подконтрольных территорий Сомерсет инициировал одобрение парламентом нового акта о возвращении земель и начал сбор средств на оборону Гаскони, которую Карл VII собирался отвоевать у англичан. Ему даже кое-как удалось разрешить затянувшийся вооруженный конфликт между семьями Куртене и Бонвилл, чья кровавая междоусобица сеяла хаос на западе страны[180]. Тем временем Йорк все больше походил на подстрекателя толпы, а не на проводника мира и порядка. Прошение, поданное парламенту его советником Томасом Янгом в мае 1451 года, с требованием признать Йорка возможным наследником, привело к тому, что парламент почти сразу был распущен. Сам же герцог потерял все свои властные полномочия. Его попытка спасти корону, став правой рукой короля, казалось, провалилась. Остаток года он провел в мрачных раздумьях, объезжая свои владения.

Коллегиальная церковь Сен-Мартен-ле-Гранд в северо-западной части Лондона, примыкавшая с одной стороны к церкви Грейфрайарс и к Голдсмит-холлу — с другой, славилась своей независимостью. Те, кто просил у общины убежища и получал согласие, могли укрыться на ее территории, оставаясь под охраной хартии привилегий, которая давным-давно была предоставлена местным каноникам. Поэтому в коллегии в течение многих лет, пытаясь скрыться от сурового наказания, находили приют преступники, бродяги и беглые заключенные[181].

Среди них в январе 1452 года находился сэр Уильям Олдхолл, камергер герцога Йоркского и заметный политик, в ноябре 1450 года бывший спикером парламента. Олдхолл оказался в Сен-Мартен-ле-Гранд перед рассветом 23 ноября 1451 года, гонимый, как позже записал декан коллегии, «страхом тяжкого заключения и тревогой за свою жизнь»[182]. Его почти сразу же обвинили в том, что он принимал участие в разграблении имущества Сомерсета в доме в Блэкфрайерс в 1450 году. Также появились дикие домыслы, будто он планировал государственный переворот от имени Йорка и намеревался выкрасть короля. Существование такого плана представляется маловероятным, а вот страх Олдхолла за свою жизнь был вполне реален, как и желание Сомерсета расквитаться с ним. Ночью 18 января на Уолтера де Бурга, человека, который обвинил Олдхолла в разграблении дома герцога, напали трое незнакомцев и оставили его умирать на улице. В ответ Сомерсет послал высокопоставленную депутацию в Сен-Мартен-ле-Гранд. Графы Солсбери, Уилтшир и Вустер вместе с двумя баронами, одним из лондонских шерифов и отрядом слуг, вооруженные, ворвались в коллегию незадолго до полуночи. По словам благочестивого декана, «в их глазах не было страха перед Богом». Они разбили «все двери и сундуки», которые смогли найти, в поисках убежища Олдхолла. В конце концов его обнаружили в церковном нефе. Олдхолла выволокли наружу, посадили на коня и отвезли для допроса в Вестминстер.

Нарушение священного права убежища было серьезным проступком, незаконным и богохульным одновременно. Нападение на Олдхолла вызвало такую волну гнева и сопротивления в Сен-Мартен-ле-Гранд, что через двое суток его вернули назад, и Олдхолл оставался под защитой церкви еще три года. Это был очень печальный период его жизни. Но, что более важно, арест Олдхолла на территории убежища означал нарастание конфликта между герцогом Йоркским и правительством, которое представлял Эдмунд, герцог Сомерсет.

Положение Йорка не могло оставаться прежним. Его — знатного лорда — отстранили от управления страной при бездействующем монархе в то время, как обстоятельства требовали от самых выдающихся людей королевства совместно что-либо предпринять. И в любом случае отстранить герцога от дел — одно, а открыто нападать на его ближайших слуг — совершенно другое. Так просто оставить это было нельзя. Посягательство Сомерсета на его честь привело Йорка в ярость, и он разослал почти во все города Южной Англии письма с призывом организованно двинуться на Лондон, свергнуть Сомерсета и восстановить в королевстве справедливое правление. Йорк отлично сыграл на том, что войска Карла VII вторглись в английские владения в Гаскони и заняли ключевой город — Бордо. Герцог напомнил английским горожанам об «унижении, потере товаров, оскорблении чести и злодействах», которые уже происходили во Франции, и утверждал, что важнейший торговый порт и последний оплот Англии — Кале — тоже скоро падет. При этом герцог называл себя «верным слугой и вассалом короля (навсегда, до конца своих дней)». Он с горечью осуждал «зависть, злонамеренность и неверность упомянутого герцога Сомерсета», который, по словам Йорка, «непрестанно трудился над тем, чтобы погубить его в глазах его величества короля, лишить его, его наследников и тех, кто рядом с ним, прав и имущества».

Йорк хотел вывести личную вражду с Сомерсетом на новый уровень. Он подчеркивал, что их конфликт напрямую связан со всеобщим благом и будущим всей Англии. «Глядя, как упомянутый герцог торжествует и правит рядом с королем, как, вероятно, это приведет к гибели страны, я окончательно утвердился в том, что с помощью моих родных и семьи буду преследовать его; вследствие этого во всей стране настанут облегчение, мир, спокойствие и безопасность», — писал он[183]. Пока его письма ходили по рукам, Йорк приказал всем жителям его обширных земельных владений взяться за оружие и вновь идти с ним на Лондон.

В конце февраля Йорк двинулся на юг. Ему навстречу Сомерсет отправил короля и вооруженный отряд. На стороне Йорка были его вассалы и два серьезных союзника в лице графа Девона и барона Кобэма. К королю же присоединилось множество епископов и по меньшей мере еще шестнадцать лордов, включая трех других наиболее высокопоставленных герцогов Англии: Эксетера, Бекингема и Норфолка, бывшего союзника Йорка. Лорды выступили почти единым фронтом.

Королевское войско расположилось в Блэкхите, Йорк же вместе с несколькими тысячами солдат разбил лагерь в восьми милях к востоку, в Дартфорде. В его распоряжении были пушки и семь стоявших на Темзе судов, до краев заполненных грузом и снаряжением. 1 и 2 марта шли переговоры. Герцог Йоркский «ради всеобщего благополучия, общей пользы и в интересах его королевского величества и его славного королевства» выступил с длинным списком жалоб. В основном все они касались Сомерсета, которого Йорк обвинял в потере Нормандии, в том, что тот спровоцировал разрыв перемирия с Францией в Фужере, не сумел защитить английские гарнизоны, планировал продать Кале герцогу Бургундскому и присвоил деньги за передачу графства Мэн[184].

Претензии Йорка не произвели никакого впечатления ни на короля, ни — что важнее — на других лордов из его окружения, которые намерены были поддерживать в Англии хрупкий мир. Герцогу не удалось взять власть в свои руки и заполучить голову Сомерсета, напротив, он вернулся в Лондон фактически в качестве заключенного. Быстро поползли слухи о том, что король обманул Йорка и заставил его подчиниться, сначала согласившись с его проектом реформ и пообещав посадить Сомерсета в тюрьму в обмен на то, что Йорк распустит армию, а затем нарушил данное слово[185]. Если дела действительно обстояли так, то со стороны короля и его советников это было крупное и крайне недостойное надувательство.

Так или иначе через две недели после встречи в Дартфорде герцог подвергся публичному унижению. На церемонии в соборе Святого Павла его заставили принести длинную клятву верности короне. Он заявил, что он — «верноподданный и вассал» Генриха VI, и пообещал «быть преданным и верным своему государю и оставаться таковым до конца своих дней». «Я никогда впредь не буду поднимать мятеж или созывать твоих подданных без твоего приказа или дозволения или для своей законной защиты», — добавил он. Говоря это, Йорк возложил руку сначала на Святое Евангелие, а затем на престольный крест; наконец, он принял причастие, чтобы подтвердить, что «по милости Господа он никогда не предпримет никаких попыток из страха или по иной причине пойти против его королевского величества и не перестанет ему подчиняться»[186].

За пределами Лондона сохранялась угрожающе нестабильная обстановка. Разрозненные мятежи прокатывались по Саффолку, Кенту, Уорикширу, Линкольнширу, Норфолку и другим графствам. Очевидно, что в отсутствие сильного и решительного монарха управлять политическими процессами в обществе было невероятно сложно. Между знатными семьями Дербишира, Глостершира и Восточной Англии то и дело происходили вооруженные столкновения. Запад страны продолжало лихорадить из-за вражды Куртене и Бонвиллов. В Уорикшире появление нового лорда, Ричарда Невилла, графа Уорика, сопровождалось серьезными беспорядками, а в Йоркшире назревал глубокий конфликт между большой семьей Невиллов и издавна господствовавшими в этом графстве Перси. Этот спор к середине 1450-х годов перерос в некое подобие гражданской войны на севере страны. Разрыв стабильных отношений между английскими феодалами постепенно свел на нет возможность их объединения, как это было при Дартфорде в марте 1452 года. Тем не менее в краткосрочном периоде политическое сообщество скорее уповало на Эдмунда, герцога Сомерсета, чем на Ричарда, герцога Йоркского. Уже во второй раз за последние полтора года все попытки Йорка навязать себя королю во имя всеобщего блага оказывались тщетными.

Устранив Йорка, Сомерсет получил карт-бланш и начал активную деятельность в правительстве. Внезапно Генрих VI превратился в энергичного и решительного короля. Поддерживать закон и порядок было все еще непросто, но в других сферах дела пошли в гору. Лорда Шрусбери послали в Кент, чтобы пресечь распространение протестных настроений в графстве. Начались судебные процессы против тех, кто поддержал Йорка во время его неудачного Дартфордского восстания, включая сэра Уильяма Олдхолла, чья повседневная жизнь в убежище при Сен-Мартен-ле-Гранд сделалась еще более невыносимой. Отныне он был опозорен и объявлен вне закона и по суду лишился почти всего имущества. Пост наместника в Ирландии от Йорка перешел к Джеймсу Батлеру, молодому графу Ормунду и Уилтширу, который был близок с Йорком в 1451 году, но теперь вошел в окружение Сомерсета. Окончательно окрепнув, королевский двор объехал валлийские рубежи и восток Англии, где находились обширные земельные владения герцога Йоркского, верша правосудие и демонстрируя короля подданным.

По ту сторону пролива тоже были достигнуты некоторые успехи. В начале 1452 года правительство, по-видимому, со всей серьезностью начало предлагать королю возглавить военную кампанию и отстоять те территории в Гаскони, которые еще оставались английскими. Это не принесло никаких результатов, но в октябре 1452 года до Англии дошли вести о том, что передовые отряды, посланные во Францию под командованием Джона Тальбота, блистательного графа Шрусбери, одержали несколько громких побед. Им с легкостью удалось вернуть Бордо, над прилегающими к городу территориями тоже вновь развевался английский флаг. Это были лучшие новости из Франции за много месяцев. Парламент, встретившийся на заседании в Рединге в марте 1453 года, отреагировал, проголосовав за щедрое финансирование военных действий во Франции за счет фиксированного налога на собственность (одной десятой или одной пятнадцатой части от ее стоимости) и пошлины на экспорт шерсти, которую нужно было впредь уплачивать ежегодно до смерти короля.

В парламент также поступило прошение, касавшееся двух молодых людей — Эдмунда и Джаспера Тюдоров, — которым посреди бурь и опасностей 1450-х годов удалось вырасти в относительном спокойствии. В ноябре 1452 года, чтобы повысить статус ближайших родственников короля, обоих юных Тюдоров, которым было около двадцати, произвели в пэры. Эдмунд стал графом Ричмондом, а Джаспер — графом Пембруком. В 1453 году удалось убедить парламент признать их законнорожденными единоутробными братьями короля. Прошение, написанное на латыни, начиналось с восхваления «славной памяти» королевы Екатерины де Валуа, а затем призывало «высоко ценить и ревностно чествовать, насколько это позволяет наше ничтожество, все плоды, рожденные королевской утробой». В данном случае речь шла о «сиятельных великолепных принцах, лордах Эдмунде из Хэдэма и Джаспере из Хатфилда, родных и законных сыновьях ее светлости королевы».

Далее следовали невероятно лестные восхваления: помимо «их благороднейшего характера и утонченного нрава» в прошении отдавали должное «другим их прирожденным талантам, способностям, блестящим и героическим добродетелям и прочим заслугам достойной похвалы жизни». Несмотря на то что Тюдоры были наполовину валлийцами, наполовину французами и ни в одном из них не было ни капли английской крови, за ними и их потомками признали право владеть имуществом и носить титул. О юношах почти ничего не было известно, пока они жили и учились в аббатстве Баркинг, но с конца 1430-х — начала 1440-х годов они внезапно оказались в первых рядах английской знати, и об их благородном происхождении и родстве с королем узнали все. В ходе грубой кампании против Йорка у сэра Уильяма Олдхолла, чья жизнь была полностью разрушена, отобрали земли, и именно их в качестве новых владений получил Джаспер, граф Пембрук.

Почти тогда же вновь пришли хорошие вести. В начале весны 1453 года королева Маргарита, так долго бывшая объектом всеобщих насмешек из-за неспособности произвести на свет наследника, забеременела. Даже учитывая все опасности родов и уровень детской смертности в то время, появился реальный шанс на то, что скоро появится прямой наследник короля, который поведет Англию в новом направлении, и вопросы о престолонаследии отпадут сами собой. Королева была довольна и сразу же, как узнала о беременности, отправилась отблагодарить Деву Марию в знаменитое святилище в Уолсингеме, в графстве Норфолк. Служанке, принесшей добрые вести, Генрих подарил украшенный камнями пояс. Вся Англия ликовала. Даже жена герцога Йоркского Сесилия (между нею и королевой отношения были гораздо теплее, чем между их мужьями) была так тронута, что написала Маргарите и отметила, что ее пока не рожденное дитя — это «самое бесценное, радостное и приятнейшее из земных богатств, которое сойдет на эту землю и людей на ней». Наконец-то после стольких несчастий и раздоров, казалось, Господь улыбнулся Генриху VI.

Но 17 июля 1453 года в поле близ Кастийона, города на берегу Дордони всего в двадцати шести милях к востоку от Бордо, английская армия, ведомая Тальботом, была уничтожена французской артиллерией и кавалерией под командованием Жана Бюро. Тальбот, прославленный ветеран, проведший на полях сражений полвека и прозванный «британским Ахиллом» и «грозой французов», бросился под град артиллерийских снарядов и погиб вместе с несколькими тысячами своих солдат. Англичане были разгромлены, и через три месяца Бордо снова оказался под властью французов. Вскоре окажется, что это было последнее и безоговорочное поражение англичан в войне, длившейся с 1337 года, и в Англии его восприняли как катастрофу. Ужаснее всех на это известие отреагировал сам Генрих VI. В августе, пока двор объезжал запад страны, он впал в некий ступор и в этом обездвиженном, отсутствующем, бессознательном состоянии безумия провел следующие пятнадцать месяцев. В одночасье Англия вновь лишилась короля. И вскоре помешательство захлестнет не только монарха, но и все королевство.

Охваченный безумием

Болезнь поразила Генриха, когда он находился в охотничьем домике в Кларендоне, недалеко от Солсбери. Перемена была столь внезапной и резкой, что несколько недель состояние короля держали в тайне. Но позже, когда улучшения не наступило, было уже невозможно скрывать, что Генрих глубоко и страшно болен. Люди из его окружения никак не называли этот недуг и лишь описывали симптомы. «Король… вдруг был поражен и охвачен безумием, ум и рассудок покинули его», — писал один из них. Другой писал, что король просто «болен». Он стал абсолютно беспомощен, мысли его покинули, окружающее перестало интересовать, и он погрузился в полную бессознательность. Король никого не узнавал. Он не мог говорить или хоть как-то отвечать на вопросы. Он не мог есть и обслуживать себя, так как руки и ноги ему не повиновались, и даже голову он не мог держать прямо. Чувство времени также его покинуло. Ни одному врачу не удавалось расшевелить его. Ни одно лекарство не смогло вернуть его к жизни[187]. Его дед, король Франции Карл VI, тоже страдал от приступов безумия, но если Карла болезнь заставляла кричать от боли, размазывать по телу собственные экскременты и в исступлении метаться по дворцу, то Генриха помешательство лишило голоса и воли, превратив в пустую оболочку.

Даже в добром здравии Генрих был невероятно слабым и бездеятельным правителем. Теперь же ввиду его болезни перед Сомерсетом и его советниками встала серьезная проблема. Здоровый король был в их руках одушевленной, пусть и бестолковой, марионеткой, через которую небольшая группа выбранных самим Генрихом министров могла законно управлять страной. Но с потерей Генрихом разума и воли они лишались всех полномочий править от его имени. Король своими способностями теперь походил на новорожденного младенца, а значит, королевство оказалось почти в той же ситуации, что и в 1420-х годах, в период малолетства Генриха: тот, кого можно было выдать за правителя, имелся, но он не мог управлять страной. Как и в 1420-х годах, лорды вновь должны были действовать сообща.

Волнения внутри страны и отчаянное положение на тех немногочисленных территориях во Франции, которые еще оставались под контролем Англии, требовали постоянного внимания. Тем не менее какой-либо политической реакции на болезнь Генриха не было довольно долго, во-первых, возможно, потому что его окружение надеялось на выздоровление короля (напрасно), а во-вторых, ожидало разрешения королевы от бремени. Это произошло 13 октября 1453 года в праздничный день Эдуарда Исповедника, одного из самых почитаемых в Англии святых, который был особенно важен для королевской семьи. В покоях Вестминстерского дворца Маргарита Анжуйская родила первенца. Мальчика назвали Эдуардом, это королевское имя было связано не только со знаменательным днем, в который он появился на свет, но и со славным прошлым времен его прапрапрадедушки Эдуарда III. «И тогда в каждой церкви зазвонили в колокола и запели "Тебя, Бога, хвалим"», — писал очевидец[188]. Герцог Сомерсет стал крестным отцом принца Эдуарда[189].

Рождение наследника невероятно всех обрадовало, но одновременно стало ясно, что оцепенение его отца игнорировать больше нельзя. Было важно организовать работающее правительство, которое представляло бы весь политический спектр. Помешательство Генриха совпало с ростом напряженности на севере Англии, а возможно, и способствовало ему. Затяжная вражда между семьями Невиллов и Перси, которые соперничали за власть в Йоркшире, Камбрии и Нортумберленде, фактически переросла в открытую войну. 24 августа 1454 года Томас Перси, лорд Эгремонт, с отрядом в тысячу человек напал из засады на свадебную процессию сэра Томаса Невилла и Мод Стэнхоуп. Непосредственной причиной послужил спор о наследстве: в результате брака сэра Томаса и наследницы семьи Стэнхоуп красивый особняк и замок в Рессле, некогда принадлежавшие Перси, перешли бы в руки Невиллов. Но эта была лишь одна мелкая стычка в более серьезной борьбе. Перси небезосновательно почувствовали, что Невиллы постепенно занимают их место самой влиятельной семьи на севере. Это, в свою очередь, стало насущной проблемой для центрального правительства. Казалось, север Англии стоит на пороге гражданской войны, и все призывы и приказы правительства Сомерсета прекратить военные действия игнорировались. Междоусобица охватила две самые могущественные семьи региона, и только король мог положить конец ужасающему массовому кровопролитию.

Сразу после рождения принца Эдуарда был созван большой совет высших лордов и высшего духовенства всего королевства. Вначале Йорка собирались исключить из совета, но 24 октября «от короля» его «верному и горячо любимому двоюродному брату» было отправлено письмо с призывом покинуть свои владения и приехать на собрание в Лондон. Кто был автором письма, под которым стояла подпись Генриха, неизвестно. Тем не менее гонцу, которому отдали послание, было наказано посоветовать Йорку отбросить «разногласия между» ним и Сомерсетом и «приехать на означенный совет в мирном и сообразном случаю сопровождении», чтобы защитить «покой и единство среди лордов страны»[190].

Йорк прибыл в Вестминстер 12 ноября, не настроенный, однако, на примирение. Первым делом герцог подговорил своего бывшего союзника, герцога Норфолка, в присутствии совета обрушиться на Сомерсета с неистовой критикой, вновь обвиняя его в измене и потере французских земель. Норфолк потребовал заключить Сомерсета в тюрьму, и из-за общего переполоха и кризиса большинство лордов, опешив от его яростного напора, дали согласие. Герцога арестовали и до суда отправили в Тауэр. Через несколько дней лорды снова собрались на совет в Звездной палате, где каждый из них «поклялся на книге», что будет «верен и предан… королю»[191]. После нескольких лет неудач Йорк наконец-то оказался в центре событий.

Но за место под солнцем пришлось побороться. В январе 1454 года королева, оправившись от родов, заявила свои права на власть. Маргарита долгое время была близка к Сомерсету и королевскому двору, через который решалось так много вопросов, и, похоже, намеревалась бороться с господством Йорка любыми способами. Онемевший Генрих не узнавал сына. Когда Маргарита и Хамфри, герцог Бекингем, привезли младенца в Виндзорский дворец, чтобы показать отцу, «все их труды оказались напрасными, так как уехали они, не услышав ни единого слова, не заметив никакого выражения, кроме лишь того, что он однажды взглянул на принца и опустил глаза». Тем не менее было ясно, что благодаря ребенку Маргарита могла выстроить другую, противостоящую Йорку линию власти. После наступления нового года она обнародовала «билль из пяти статей», в котором требовала «власти над всей этой землей», права назначать всех важнейших государственных служащих, шерифов и епископов, а также «значительного [содержания] для короля, принца и ее самой»[192].

Требования Маргариты были дерзкими, но такое уже случалось раньше. Женщины в XV веке редко оказывались у власти, однако подобные примеры были, в том числе и в английской истории: королева Изабелла в качестве регента при Эдуарде III правила с 1327 по 1330 год, а до нее Алиенора Аквитанская получила обширные властные полномочия в период правления ее мужа Генриха II и сына Ричарда Львиное Сердце. Что еще более существенно, будучи ребенком, Маргарита видела, как ее мать и бабушка управляли Анжу и Неаполем, пока герцог Рене изнывал в плену[193]. Но в кризисный период 1453–1454 годов английские лорды (и в этом Палата общин была с ними согласна) меньше всего хотели экспериментировать с новой — женской — формой правления. «Билль» Маргариты был любезно отвергнут. Чтобы как-то успокоить королеву, 15 марта 1454 года пятимесячный Эдуард стал принцем Уэльским и графом Честером. Это был максимально возможный компромисс.

Через неделю умер близкий союзник Маргариты, кардинал Кемп, архиепископ Кентерберийский и канцлер Англии. В отчаянии лорды послали к королю делегацию, надеясь, что удастся уловить хоть какой-то намек на то, кого король видит новым архиепископом. И снова, как они доложили парламенту, живо интересовавшемуся состоянием короля, им не удалось добиться «ни ответа, ни знака». Лорды уехали «с печалью на сердце»[194]. Кризис власти обострился. 27 марта верхняя палата парламента избрала Ричарда, герцога Йорка, лордом-протектором и лордом-канцлером. Он достиг вершины.

Многие сильно сомневались в том, что Йорк подходит на роль протектора. Но их опасения не оправдались. Несмотря на то что он назначил новым канцлером Ричарда Невилла, графа Солсбери, главу семьи Невиллов, чья междоусобица с Перси разрывала на части север страны, правительство Йорка в целом старалось быть жестким, беспристрастным и нейтральным. Герцог лично поехал на север и всерьез попытался выступить в роли посредника между Невиллами и Перси. Во время поездки он отправил в заключение в замок Понтефракт собственного зятя, жестокого и безответственного Генри Холланда, герцога Эксетера, за то, что тот ввязался в северный конфликт и тем самым нарушил клятву, данную всеми лордами, — охранять и уважать «королевскую» власть в период болезни Генриха.

Йорк назначил себя командующим Кале и продолжал быть наместником в Ирландии. Эти действия были вполне естественны, укрепили его лидерские позиции и отнюдь не являлись примером злоупотребления полномочиями. Последовало несколько других, довольно скромных и нейтральных пожалований и назначений. За время протектората Йорка земли или титул получили королева, герцог Бекингем, Джаспер и Эдмунд Тюдоры. Лицам из ближайшего окружения герцога, например старшему сыну Солсбери, графу Уорику (также известному как Ричард Невилл), не досталось ничего[195]. Но вопиющим пробелом в политике Йорка, нацеленной на мир и урегулирование конфликтов, были его плохие отношения с Эдмундом Бофортом, герцогом Сомерсетом, которые он так и не смог наладить. Весь 1454 год Сомерсета продержали в Тауэре. Он с интересом следил за событиями во внешнем мире, используя сеть агентов, работавших под прикрытием: «Шпионы заходили в каждый господский дом в стране: иногда как [монахи], иногда как моряки… некоторые под другой личиной, они докладывали ему все, что могли увидеть…»[196] Убийство Сомерсета привело бы к расколу. В тюрьме же у него было время обдумать положение, выждать, пока придет его время, и надеяться, что колесо фортуны, как на популярном изображении, вскоре повернется еще раз.

В Рождество 1454 года, больше чем через год после внезапного удара, Генрих VI очнулся. Чувства возвращались так же быстро, как в свое время покинули его. Через два дня после Рождества он приказал казначею отправить благодарственные дары в Кентерберийский собор, а в понедельник 30 декабря королева Маргарита показала отцу четырнадцатимесячного сына. Генрих «спросил, как звали принца, и королева ответила, что Эдуард, а затем он поднял руки и возблагодарил Господа». Он не помнил ничего из сказанного или происходившего рядом с ним в период оцепенения, но, казалось, был невероятно счастлив, что поправился. Когда министры поняли, что он вновь может разговаривать с ними «так же хорошо, как прежде», они «заплакали от радости»[197].

Чего нельзя было сказать о Йорке. Выздоровление Генриха не только означало окончание протектората, но и вело к отмене всех мер, принятых герцогом за последний год. К 26 января 1455 года Сомерсета освободили из тюрьмы, а 4 марта с него сняли обвинения в измене. Официально Йорк лишился титула лорда-протектора 9 февраля. В знак крайнего осуждения того, что Йорк преследовал Сомерсета за то, что тот был предательски неосторожен с французами, герцога лишили поста командующего Кале, и эту должность снова занял Сомерсет. Союзника Йорка, Ричарда, графа Солсбери, вынудили покинуть пост канцлера. В середине марта графу Уорику, сыну Солсбери, приказали освободить Генри Холланда, коварного и склочного герцога Эксетера, из заслуженного заключения в Понтефракте.

В то время как Сомерсет и его союзники заняли прежнее место в правительстве и подле короля, Йорку и Невиллам пришлось покинуть двор. Несмотря на то что протектор предпринимал решительные действия для того, чтобы правительство продолжало функционировать в период королевского помешательства, он как узурпатор был лишен всех постов и власти. Йорк мог прийти только к одному выводу: пока в окружении короля находится Сомерсет, с ним всегда будут обращаться как с врагом короны и как негодяй и мятежник он не сможет занять причитающееся ему место в государственной системе. Король и совет обязали Йорка до июня сохранять мир с Сомерсетом под угрозой штрафа в двадцать тысяч марок. Но мир был уже невозможен. Вместе с Невиллами Йорк отправился на север, чтобы сделать единственное, что ему оставалось, — начать собирать армию.

Йорка и семью Невилл, которую возглавили отец и сын, графы Солсбери и Уорик, сплотило общее дело. Вместе они контролировали бóльшую часть Северной Англии, и, так как Невиллы были в любой момент готовы к бою из-за их вражды с домом Перси, союзникам не составило труда призвать своих вассалов и собрать небольшую армию уже весной 1455 года. Позже они сами признавали, что располагали «большой людской силой в разных землях, множеством оружия и военных облачений»[198]. Важно отметить, что Йорк собирал армию для того, чтобы ликвидировать Сомерсета и «предателей» в окружении короля. По его мнению, такая задача не имела ничего общего с восстанием, а тем более с династическим переворотом, направленным против самого Генриха VI. Однако неизвестно, все ли служившие под командованием Йорка улавливали эту тонкую разницу. Как бы то ни было, солдат спешно удалось собрать в апреле — мае, и вести о мобилизации, которую проводили Йорк и Невиллы, вскоре достигли двора и совета в Вестминстере, где, возможно, еще не осознали масштаб происходящего.

Сомерсет запаниковал и замешкался. Невзирая на то что население Лондона в целом больше симпатизировало Йорку, чем ему, самым логичным шагом было бы использовать королевскую армию для обороны столицы и тем самым повторить Дартфордский конфликт 1452 года. Вместо этого Сомерсет решил переместить королевский двор и лордов из окружения Генриха на север. В городе Лестер, в самом сердце графства Ланкастер, входившего в личные владения короля, должен был собраться большой совет. Он в чем-то походил на заседание парламента, но приехать призвали не только множество английских лордов, но и избранных рыцарей, которые могли симпатизировать режиму Сомерсета[199]. Пригласили и Йорка с союзниками, так что хотя бы один из дартфордских эпизодов мог повториться: правительство надеялось связать Сомерсета и Йорка новым соглашением, за которым, вероятно, последовала бы унизительная для Йорка публичная клятва в верности вроде той, которую его заставили дать в соборе Святого Павла[200]. Но Йорк не собирался с этим мириться. Возможно, он также вспомнил о печальной судьбе Хамфри, герцога Глостера, которого в 1447 году вызвали на заседание парламента в Бери-Сент-Эдмундс, откуда он так и не вернулся.

Военное столкновение в Лестере представлялось более чем вероятным. В середине мая, когда Генрих и его сторонники готовились к поездке на север, по пути их следования лордам и горожанам разослали письма с требованием собрать для короля вооруженных солдат, «где бы он ни находился, как можно скорее»[201]. Конечным пунктом был Сент-Олбанс, город в Хартфордшире, удобно расположенный посередине между Лондоном и Лестером. Утром во вторник 20 мая король вместе со свитой выдвинулись в этом направлении из Вестминстера. Впереди них ехали гонцы с письмами Йорку, Солсбери и Уорику с приказом немедленно распустить армию и прибыть к королю с отрядом не более чем в 160 человек (в случае с обоими Невиллами) и 200 человек в случае Йорка.

Йорк и Невиллы получили эти послания, когда они были в Ройстоне, городе в нескольких милях к юго-западу от Кембриджа и менее чем в одном дне езды от Сент-Олбанса. В ответ на приказ разойтись они отправили письмо сорокачетырехлетнему архиепископу Кентерберийскому, Томасу Буршье, который сменил Солсбери на посту лорда-канцлера. «Нам известно, что наш приезд к его величеству, нашему доблестному государю, вызвал много толков и изумил многих», — говорилось в письме. Для Йорка и его соратников было невероятно важно выглядеть истинными защитниками общественного блага от предательских действий правительства Сомерсета. Поэтому далее они добавляли: «Мы не намерены браться ни за что без милости Божьей и будем с его помощью делать то, что будет к удовольствию, чести, процветанию и благополучию нашего означенного государя, его земли и народа». И уже с некоторой угрозой йоркисты заверяли канцлера, что ради спасения королевства пойдут на все, «чего требует от них долг, и как опора его величества [короля] никогда не пожалеют ни живота своего, ни имущества».

Когда канцлер Буршье получил это письмо, королевская свита уже покинула Вестминстер. Окружение Генриха едва ли представляло собой сплоченную политическую группировку. В него входили люди совершенно разных взглядов, как, например, преданный сводный брат короля Джаспер Тюдор, граф Пембрук, старший представитель семьи Перси — Генри Перси, граф Нортумберленд, отличавшийся независимостью Хамфри, герцог Бекингем, бывший союзник Йорка, Томас Куртене, граф Девон, и брат графа Солсбери, Уильям Невилл, барон Фоконберг. Среди других видных представителей знати были граф Уилтшир, бароны Клиффорд, Рос, Садели, Дадли и Бернерс. Ощущение, что столкновение вот-вот произойдет, витало в воздухе, возможно, поэтому королева Маргарита Генриха не сопровождала и к делегации присоединился всего один епископ. Еще несколько, вероятно, ехали позади на безопасном расстоянии. Процессия покинула Лондон и к позднему вечеру среды 21 мая добралась до Уотфорда, в семи милях к югу от Сент-Олбанса. На рассвете они встали и продолжили путь, надеясь днем прибыть в город и насладиться обедом в великолепном аббатстве. Но утром прибыл гонец, который принес тревожные вести: армия Йорка была совсем близко и остановилась на ночь в Уэре. Таким образом, она могла достичь Сент-Олбанса раньше свиты короля, а кроме того, по слухам, насчитывала около трех тысяч человек. Отряд Генриха насчитывал около двух тысяч.

Предчувствие, что вот-вот случится либо вооруженное противостояние, либо генеральное сражение, заставило партию короля действовать. Нужно было срочно пойти на примирительные меры. Ранним утром в четверг 22 мая Сомерсета внезапно сняли с поста констебля Англии, в чьи полномочия входило командование вооруженными силами короля. Его тут же сменил Хамфри, герцог Бекингем, который как самый старший лорд из окружения монарха представлял его интересы, но питал гораздо меньшую личную неприязнь к Йорку и Невиллам. Похоже, Бекингем надеялся, что сумеет прийти к соглашению с ними без кровопролития.

Королевская делегация прибыла в Сент-Олбанс в девять утра, йоркисты — двумя часами раньше. Они разбили лагерь на Ки-Филд к востоку от центра города. «Многие рыцари и сквайры были на их стороне», и люди короля прекрасно их разглядели, когда остановились в центре Сент-Олбанса на Сент-Питер-стрит в тени внушительной церкви аббатства[202]. Горожане, поняв, что их жизнь и дома находятся в опасности, построили защитные сооружения в виде баррикад, оцепивших не окруженный стенами город. К ним присоединились преданные королю рыцари, и между девятью и десятью утра между сторонами, пытавшимися достичь соглашения, засновали гонцы.

Переговоры с Йорком вели герцог Бекингем и Сомерсет, утверждавшие, что они говорят от имени короля. Но едва ли Генрих хорошо представлял, что творилось вокруг. Он не видел более ранних прошений Йорка, и в самом начале переговоров тот потребовал, чтобы письма, которые он отправлял, показали королю. Возможно, Генрих и оправился после болезни, но его роль в Сент-Олбансе оставалась пассивной и чисто символической.

Со времен Дартфорда требования Йорка только ужесточились. Ему нужен был Сомерсет, и он был готов пойти на все, чтобы его заполучить. В ответ единственное, что мог сделать Бекингем, это тянуть время и ждать епископов, следовавших за свитой короля, и военного подкрепления, которое собирали по всей стране. Он попросил Йорка отступить на ночь в соседний город и продолжить переговоры через подходящих посредников. Кроме того, он решительно отказался передавать Сомерсета в руки герцога.

Неизвестно, готов ли был Йорк продолжать переговоры на следующий день. Около 10 часов утра обсуждение продолжилось, но солдаты под командованием графа Уорика устали ждать и начали атаковать баррикады на окраинах города. Внутри Сент-Олбанса над войском Генриха взмыл королевский флаг. Время разговоров закончилось, грянул бой.

Обороной баррикад руководил опытный военный Томас, барон Клиффорд, некоторое время служивший на севере и сражавшийся на границе с шотландцами. Позже признали, что он создал «мощные» заграждения вокруг Сент-Олбанса и около часа удерживал противника за чертой города[203]. Однако численный перевес был на стороне Йорка, и около 11 утра атакующие начали теснить горожан. Уорик вместе с отрядом решил зайти с фланга и двинулся по Холивелл-стрит, которая упиралась в Сент-Питерс-стрит, где концентрировались королевские силы. Йоркисты сметали заборы и стены и наконец-то пробили проход между тавернами «Ключ» и «Шашка», через который солдаты хлынули в город под рев труб и истошные крики «Уорик! Уорик! Уорик!». Увидев солдат короля, они «отважно бросились на них»[204].

Вскоре Сент-Олбанс был захвачен. Невероятно, но, похоже, Бекингем и Сомерсет не были готовы к тому, что баррикады падут так быстро. Пока городской колокол бил тревогу, а бои шли то на одной улице, то на другой, многие защитники в суматохе пытались облачиться в доспехи. Они были не готовы и потрясены. Один из союзников Йорка, сэр Роберт Огл, с несколькими сотнями человек ворвался на рыночную площадь. Зазвенели клинки, засвистели стрелы, и йоркисты быстро взяли верх в этой короткой стычке. Прошло полчаса с момента прорыва баррикад, но поверить в происходящее все равно было сложно.

В центре схватки стоял король. Вероятно, его бледное круглое лицо было перекошено от ужаса, так как сын Генриха V умудрился достичь возраста тридцати трех лет, ни разу не оказавшись в осаде или посреди хаоса битвы. Как и его лучшие лорды, Генрих не успел целиком облачиться в доспехи, и ему повезло, что случайная стрела ранила его в шею, но не убила. Поговаривали, что король, прибегнув к своему любимому выражению, сказал: «Неужели, неужели? Вы поступаете нечестиво, разя короля, помазанного на престол»[205]. Чтобы спасти Генриха (но не его королевское достоинство), его увели подальше от уличных столкновений и спрятали в доме кожевника неподалеку. Когда король скрылся, его знамя, которое в любой битве нужно было держать до последнего, без труда сбросили на землю, а защитники монарха рассеялись по городу.

В своем зловонном убежище Генрих пробыл недолго. Его схватили и спрятали в более приятном и безопасном месте на территории аббатства. У йоркистов и в мыслях не было хоть как-то навредить королю, ведь одним из краеугольных камней политики герцога было его стремление убедить всех, что он сражался не против, а за Генриха. Но товарищам короля повезло меньше. Йорк и Невиллы явились в Сент-Олбанс, чтобы уничтожить своих врагов, и среди поднятого ими переполоха им это удалось. К середине дня военные действия поутихли, и на улицах слышались лишь стоны раненых. Учитывая количество сражавшихся — около пяти тысяч с обеих сторон, — удивительно, что убиты были меньше шестидесяти человек. Но среди погибших были три важнейшие фигуры: во-первых, Томас, барон Клиффорд, который так отважно сдерживал городские рубежи в течение первого часа атак, во-вторых, Генри, граф Нортумберленд, самый старший член семьи Перси, а значит, главный противник Невиллов, и, в-третьих, заклятый враг всех йоркистов — Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет.

Сомерсет лично участвовал в сражении в Сент-Олбансе. Может, он был и не очень удачливым командующим, но, по крайней мере, привык к военным действиям за время долгой службы во Франции. Несколько хроник рассказывают, что, когда короля спрятали в аббатстве и бой на Сент-Питерс-стрит почти завершился, Сомерсета оттеснили к таверне под вывеской «Замок». Бок о бок с ним сражался его сын Генри Бофорт, который в свои девятнадцать уже был отважным воином. И если граф Уилтшир, спасаясь, незаметно покинул поле боя, переодевшись в монаха, то Бофорты не трогались с места и бились до последнего. Юный Генри Бофорт был сильно ранен, и его, при смерти, вывезли из Сент-Олбанса на телеге. Его отцу повезло меньше. Именно вокруг него закрутился весь этот конфликт, и он с самого начала был главной целью йоркистов. В итоге враги взяли верх, Сомерсета выволокли из таверны и зарубили на улице. Его жизнь, как и эта битва, подошла к концу. Войска, раззадоренные кровью, продолжали сеять хаос на улицах, теперь сражение, у которого изначально была конкретная цель, превратилось в вооруженный погром. Находясь в безопасности, под высокими сводами церкви аббатства Йорк, Солсбери и Уорик по очереди подвели Генриха к алтарю святого Альбана и попросили, чтобы он принял их как верных подданных и советчиков. Король, у которого не было выбора, признал, что лорды «не навредили ему и… он дает им править»[206]. Покончив с этим, Йорк приказал прекратить все беспорядки на улицах. В конце концов его приказу вняли. Но прошло еще какое-то время, прежде чем люди отважились собрать окровавленные тела Сомерсета и других солдат, погибших в жестоком перевороте в Сент-Олбансе, который темным пятном ляжет на два будущих поколения англичан.

В пятницу 23 мая йоркисты перевезли Генриха обратно в Лондон, сначала в его покои в Вестминстерском дворце, а затем во дворец епископа. На следующий день он с процессией проехал по улицам Лондона, «великой чести удостоился означенный герцог Йоркский, который находился справа от него, граф Солсбери слева и граф Уорик с мечом [в руке]». А в воскресенье 25 мая на церемонии в соборе Святого Павла король, восседая на троне, принял корону от Йорка[207]. Все это призвано было произвести великолепное впечатление и создать образ рыцарственной королевской власти, но на деле картинка выглядела еще фальшивее прежней. Можно было представить Генриха VI общественности как «короля, а не пленника», который восседает на троне во всем блеске в окружении трех лордов, вышедших победителями из битвы в Сент-Олбансе, но теперь, как никогда прежде, было очевидно, что это лишь видимость монархической власти[208].

Пока Йорк вновь пытался утвердиться в статусе лорда-протектора и взяться за управление страной, по Англии поползли слухи о битве при Сент-Олбансе. Они достигли другого берега пролива, и уже через пару дней это столкновение обсуждали дипломаты по всей Европе. 31 мая 1455 года миланский посол, который чуть раньше в мае покинул Лондон, из Брюгге писал архиепископу Равенны о «неприятных» новостях из Англии, где «многие дворяне враждуют друг с другом». «Герцог Йорк совершил это вместе со своими последователями», — сообщал посол, рассказывая о раненых и убитых сторонниках Сомерсета и смерти самого герцога. Жестокость произошедшего поразила посла, но в его письме сквозил и прагматизм бывалого дипломата: Йорк «теперь снова возглавит правительство, и многие думают, что дела королевства пойдут в гору. Если так и будет, мы смиримся с подобным неудобством». Через три дня посол вновь отправил сообщение, подтверждавшее эти его слова. «Восторжествовал мир, — писал он, — герцог Йоркский возглавил правительство, и народ очень этим доволен»[209].

Возможно, так и было, но мир продержался недолго.

Часть III

Пустая корона

1455–1471

Я тихо поговорил с его величеством о том, как обстоят дела в Англии…

Он со вздохом заметил, что бороться с Фортуной бесполезно.

Сфорца де Беттини Флорентийский,

миланский посол при дворе Людовика XI[210]

Прекраснейшая принцесса

В 1456 году Ковентри был одним из богатейших и самых густонаселенных городов Англии после Лондона, Бристоля и Нориджа, которые претендовали на звание крупнейших и самых процветающих в стране. Сердцем Ковентри был рынок тканей, которым гордились деловитые горожане, жившие как внутри недавно отремонтированных городских стен, так и за ними. В город, окруженный рвом, с трех сторон вели старинные, богато украшенные ворота. Вдоль южной стены текла река Шербурн, а три самые оживленные дороги Англии проходили в пределах двадцати миль от города. В Ковентри было все, чем мог похвастаться процветающий городской центр: изящные церкви и грамматическая школа, постоялые дворы для гуляк и путешественников под вывесками с лебедем и медведем, великолепная ратуша, построенная на руинах замка, разрушенного почти за триста лет до этого. Были в городе также две больницы и монастырь, богатые дома, принадлежавшие местным сановникам и торговцам, четыре религиозные обители, в одной из которых находился монастырский хоровой колледж для священников, чьи голоса задавали ритм ежедневным богослужениям. Юго-восточная часть Ковентри была одним из немногих незастроенных районов, где росли виноградники, некогда принадлежавшие замку. От стен во все стороны расходились густонаселенные предместья с домами, разбросанными между регулярно затопляемыми болотистыми участками. Ковентри был оживленным центром торговли и власти, отлично связанным с другими частями страны[211]. Это место было достойно самого короля и, что в данном случае важнее, королевы.

14 сентября 1456 года Маргарита Анжуйская во всем своем великолепии въехала в Ковентри. Ее сопровождал сын, принц Эдуард, которому через месяц должно было исполниться три года. Его отец Генрих VI, который оставался все тем же заурядным правителем, прибыл в город на несколько дней раньше семьи. В нем не осталось ничего величественного. Болезнь сильно ослабила его: он был таким же мягким и набожным, легко поддавался влиянию, но обессилел физически и быстро уставал. Генриху было всего тридцать четыре, но более двадцати лет критики и разочарований превратили его в жалкое зрелище. Он начал планировать, как будет выглядеть его захоронение в Вестминстерском аббатстве, и иногда вел себя так, будто уже готов был лечь в могилу. Папа Пий II, издалека наблюдавший за Англией, позже описал Генриха в этот период его жизни как «мужчину, более робкого, чем женщина, которого совершенно покинули разум и сила духа и который оставил все в руках жены»[212].

Таким образом, именно приезд Маргариты, а не Генриха в Ковентри сопровождался пышными процессиями и зрелищами. Город славился своими мистериями, и жители постарались на славу, чтобы поприветствовать женщину, которая, когда здоровье мужа серьезно пошатнулось, превратилась в одну из самых видных политических фигур в Англии. Королева ехала через город, и ее в стихах (хоть подчас и простоватых) приветствовали пророки Исайя и Иеремия, святой Эдуард, святой Иоанн, Александр Македонский и актеры, одетые в костюмы семи благодетелей и Девяти достойных мужей. Ее провозгласили «прекраснейшей принцессой королевской крови», «императрицей, королевой, прекрасной принцессой, и все это — в одном человеке». (Актер, игравший Иисуса Навина, предводителя еврейского народа, назвал ее «наиблагороднейшей дамой, какую только можно представить».) Сыну Маргариты, Эдуарду, достались столь же высокие похвалы. Святой Эдуард Исповедник назвал своего юного тезку «духовным чадом, которого он особенно любит», святой Иоанн возблагодарил Бога за то, что «добродетельный голос принца Эдуарда будет крепнуть день ото дня». Александр Македонский, один из величайших царей-воинов, предложил для Генриха совершенно не подходящий тому титул: «благороднейший из когда-либо рожденных принц, овеянный славой и удачей… Государь лорд Гарри, император и король». Это был символический жест в театральном представлении, воспевавшем величие королевы. Закончилось оно сценой со святой Маргаритой, которая убила дракона, совершив «чудо»[213]. Очевидно, Маргарита была довольна увиденным и вместе с королем, принцем и королевским двором провела в Ковентри почти весь следующий год, а в следующие десять лет регулярно приезжала туда. И хотя центр английской бюрократии остался в Вестминстере, с этого момента королевством будут эффективно управлять из центральных графств.

Со времени битвы при Сент-Олбансе власть Маргариты постоянно росла. В свои двадцать шесть она была зрелой и опытной публичной фигурой, уверенной в себе, одаренной и окруженной сонмом помощников и союзников. И, что самое важное, в ее распоряжении был Эдуард, наследник престола. Используя королевское влияние и важность своей роли опекуна маленького принца, она начала создавать другую, параллельную герцогу Йоркскому ось власти.

В XV веке женщинам нечасто удавалось править открыто. Политическая мысль того времени считала их слабыми, истеричными и физически неспособными выполнять основные обязанности короля: сидя верхом на коне, участвовать в сражениях, размахивать топором, идти войной на врага. Женщина у власти считалась чем-то противоестественным, и попытки женщин править единолично были редки и обычно ничем не заканчивались. Но Маргарита смотрела на это иначе. В детстве она видела, как ее мать и бабушка управляли отцовскими землями, пока он подолгу томился в заключении. Они правили от имени мужчины и пользовались его властью, но на деле действовали самостоятельно. Почему бы ей не поступить точно так же и не править Англией через мужа или сына?

После победы при Сент-Олбансе Йорк собирался восстановить протекторат в том виде, в котором он существовал во время болезни короля. 15 ноября 1455 года герцог назначил себя лордом-протектором и в течение четырех месяцев делал все возможное, чтобы направить силу королевской власти на воссоединение лордов и достойно управлять страной. Но если в период первого протектората король, очевидно, был полностью недееспособен, то сейчас Йорк пытался взять власть в свои руки, не имея никаких полномочий принимать срочные меры.

Он обязан был щедро отблагодарить своих союзников Невиллов за то, что те помогли ему избавиться от Сомерсета. Ричард, граф Уорик, получил в награду пост командующего в Кале и множество титулов и земель в Уэльсе, в бывших владениях Сомерсета. Семья Буршье также была крупно вознаграждена, чего нельзя сказать о других. Складывалось впечатление, что второй протекторат — дело рук одной узкой группировки, а не всеобщее достижение, как это, похоже, совершенно искренне представлял себе Йорк. После вооруженного конфликта, спровоцированного герцогом, в воздухе витала напряженность, политические силы раскололись на фракции. Йорк добился некоторого успеха, восстановил порядок на юго-западе, искоренив произвол, который творили враждующие семьи Куртене и Бонвилл. Но чтобы убедить страну в том, что йоркисты, правящие от имени Генриха VI, способны решить проблемы Англии, этого было мало.

Серьезные трудности поджидали Йорка в начале 1456 года, когда парламент потребовал принять еще один полноценный акт о возвращении земель, по которому все территории, когда-либо пожалованные кому-то короной, должны были вновь стать королевской собственностью, что упрочило бы финансовое положение монарха. У Йорка были полномочия привнести в королевское правительство порядок и стабильность, и именно он стоял за предлагаемыми мерами и попытался убедить других лордов их поддержать. Но в очередной раз герцог осознал, что опирался на слишком узкий круг людей. К его протекторату относились с явным безразличием, и он точно не пользовался настолько широкой популярностью в стране, чтобы просить тех, кто разбогател за счет пожалований короны, вдруг отказаться от своих владений без какой-либо компенсации. Большинство английских лордов отклонило этот акт, и Йорку не оставалось ничего другого, кроме как уйти с поста лорда-протектора, что он и сделал 25 февраля 1456 года. Летом он пытался участвовать в работе правительства, организовал оборону северных границ от набегов короля Шотландии, боролся с очагами беспорядков в Уэльсе. Но его власть таяла на глазах. В народе его презирали. В сентябре на лондонской Флит-стрит появилось пять отрубленных собачьих голов, каждой в пасть была вложена листовка с сатирическим стихотворением, поносящим Йорка, «человека, которого все ненавидят». К осени стало ясно, что его правлению пришел конец. Союзники и соратники герцога начали терять свои посты, и на их место приходили люди, преданные королеве Маргарите[214].

С конца 1456 года королева начала вмешиваться в государственные дела. Один из современников, наблюдавший за событиями в Лондоне во время окончания второго протектората Йорка, писал рыцарю из Восточной Англии, сэру Джону Фастольфу: «Королева — могущественная женщина, к которой многие обращаются, так как она не останавливается ни перед чем, чтобы посредством своей власти добиться того, чего она желает»[215]. Еще один хронист пошел дальше и записал, что «за управлением страной стоит в основном королева и ее совет». А третий автор, сподвижник Йорка, признавал, что королева «управляла страной, как того желала, накапливая неизмеримые богатства»[216]. Ходили слухи, что она пыталась уговорить мужа отречься от престола в пользу малолетнего сына, который стал бы в ее руках еще более управляемой марионеткой.

Отчасти противостояние Маргариты и Йорка объяснялось явной личной неприязнью. Королеву глубоко оскорбили действия герцога в 1455 году. Как бы тонко ни аргументировал свою позицию Йорк, Маргарита не могла забыть о том, что он собрал армию и оставил двух пэров, один из которых — герцог Сомерсет — был ее другом, истекать кровью на улицах Сент-Олбанса и как выгодного заложника вывез короля в Лондон. Йорка, в свою очередь, возмущало стремление королевы взять в свои руки рычаги власти. То, что женщина, к тому же француженка, хочет потеснить герцога королевских кровей, имеющего все права на престол, было неслыханно. Вдобавок эта женщина, похоже, ненавидела его всеми фибрами души и намеревалась подорвать его позицию в правительстве. Неудивительно, что отношения между двумя лагерями были натянутыми.

В течение 1457 года Маргарита укрепляла свою власть на местах в центральных графствах, собрала при сыне совет из лояльных ей представителей двора и там, где могла, продвигала своих верных союзников любыми способами: от назначения на посты до устройства браков. Так, в апреле 1457 года сводный брат Генриха, Джаспер Тюдор, граф Пембрук, был назначен констеблем Кармартена и Аберистуита в Уэльсе. Эти посты до недавнего времени занимал сам Йорк. В то же время старший брат Джаспера, Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, представлял интересы королевы в Южном Уэльсе, где он вел локальную войну с двумя вассалами герцога Йоркского, сэром Уильямом Гербертом и сэром Уолтером Деверё.

Статус Эдмунда Тюдора значительно повысился после его женитьбы осенью 1455 года на Маргарет Бофорт, двенадцатилетней племяннице покойного герцога Сомерсета и дочери опозоренного солдата, герцога Джона Бофорта, который погиб, возможно, совершив самоубийство, когда Маргарет был всего год. Девушка была богатейшей наследницей Англии, и брак с ней принес Тюдору огромное богатство и власть. К лету 1456 года Маргарет забеременела. Но Эдмунду не суждено было увидеть ребенка. Вскоре после того, как вассалы Йорка ненадолго заключили его в Кармартенский замок, 1 ноября 1456 года он скончался от чумы. Меньше чем через три месяца, 28 января 1457 года, в замке Пембрук после тяжелейших родов у тринадцатилетней Маргарет на свет появился сын — Генрих Тюдор. Даже по меркам того времени, когда девочки очень рано выходили замуж и рожали детей, Маргарет была слишком молода для того, чтобы становиться матерью. Вероятно, роды нанесли ей настолько сильную физическую и психологическую травму, что Генрих стал ее первым и последним ребенком.

В это время королева Маргарита проявляла благосклонность не только к своим соратникам из королевского лагеря. Йорка и его сторонников исключили из королевского совета и решительно держали на расстоянии от двора. Но после краха второго протектората они не оказались в полной изоляции. Наместничество герцога в Ирландии было продлено на десять лет, также он получил финансовую компенсацию за те свои владения и посты, которые отошли в том числе Тюдорам. Летом 1457 года, когда все опасались, что французы нападут на английское побережье, Йорка и его товарищей назначили собрать пехоту и лучников для защиты королевства. Дочь Йорка, Елизавета, вышла замуж за Джона де ла Поля, пятнадцатилетнего герцога Саффолка, единственного сына убитого Уильяма де ла Поля. Точно так же осмотрительная милость королевы коснулась и семьи Невилл. Графа Солсбери назначили старшим управляющим в северной части герцогства Ланкастер, принадлежавшего королю, и привлекли к обороне от нападений шотландцев. Сыну Солсбери, Уорику, позволили и дальше командовать крупным гарнизоном в Кале, а учитывая щекотливое положение во Франции, это был важнейший пост. Смещение Йорка Маргаритой привело к напряженности, но оставалась надежда на осторожное примирение сторон, возможно, исходившая от короля, единственным благочестивым и простодушным желанием которого было сближение противоборствующих лагерей правительства. 25 мая 1458 года в Лондоне на поразительной церемонии, известной как День любви, это стремление короля достигло своего апогея.

Потери, понесенные роялистами при Сент-Олбансе, забыть было нелегко. И у Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, и у Генри Перси, графа Нортумберленда, остались сыновья и наследники, затаившие злобу и желавшие отомстить за погибших родных. Генри Бофорту, третьему герцогу Сомерсету, в 1456 году было двадцать лет, и ему повезло, что он выжил после страшного ранения, которое получил, сражаясь подле отца в Сент-Олбансе. Молодому Генри Перси, ставшему третьим графом Нортумберлендом, было тридцать шесть, и вместе с младшим братом, Томасом, лордом Эгремонтом, они питали лютую неприязнь к семье Невилл. Все знали, что эти молодые люди и их товарищи носят в себе «обиду и гнев» на йоркистов. И едва ли это могло положительно сказаться на стабильности королевства в будущем[217]. Генрих или его окружение решили, что вместо кровавой междоусобицы и личной мести, которая может перерасти в беспощадный конфликт, двум сторонам нужно в буквальном смысле взяться за руки и с благословения короля заключить мир и наладить дружеские отношения.

Осенью 1457 года двор переехал из Ковентри обратно на юго-восток, и в начале нового года в Лондоне был созван большой совет. К концу января постоялые дворы Лондона заполнили лорды и крупные отряды их вооруженных слуг. Герцог Йоркский прибыл в сопровождении четырехсот человек и остановился в собственной городской резиденции — замке Байнард. С графом Солсбери прибыли пятьсот человек, с его сыном Уориком, приехавшим из Кале, — шестьсот. Все члены их отрядов были одеты в «красные кафтаны с вышитым на них посохом с зазубринами» — личной эмблемой Уорика[218]. Их соперники прибыли в Лондон с еще более серьезными силами: Генри, герцог Сомерсет, приехал в сопровождении герцога Эксетера и восьмисот человек, за ним подтянулись Перси (Нортумберленд, Эгремонт, сэр Ральф Перси) и Джон, барон Клиффорд, чей отец, Томас, также был убит, когда сражался за короля в Сент-Олбансе. С северянами в столицу прибыло мощное войско в полторы тысячи человек. К началу марта, когда король с королевой приехали в Вестминстер открывать заседание совета, Лондон напоминал место боевых действий. Городские власти установили ночной дозор, запретили населению носить оружие и, пытаясь поддержать мир и порядок, организовали на улицах вооруженные конные патрули. В то же время несколько тысяч королевских лучников расположились внутри столицы и за стенами, охраняя отрезок Темзы от Саутуарка до Хаунслоу.

Воздух искрился от напряжения, но, к счастью, открытие совета прошло спокойно, и после долгого обсуждения йоркисты и их молодые соперники заключили сделку. Йорк и Уорик согласились выплатить осиротевшим семьям значительные суммы, а также оплатить мессы по погибшим в аббатстве Сент-Олбанс (считалось, что так душа умершего быстрее покинет Чистилище). Невиллы и Перси согласились принять четыре тысячи марок в обмен на десятилетний мир. Об этом стороны официально договорились 25 марта, на Благовещение, этот день также называют Днем Девы Марии. Примирившиеся лорды вместе предстали перед народом, чтобы продемонстрировать вновь обретенную взаимную симпатию.

Процессия, двигавшаяся по заполненным военными улицам Лондона, представляла собой поразительное зрелище: каждый из оскорбленных лордов рука об руку шел с тем, к кому питал острейшую ненависть. Первым шел юный Сомерсет, державший под локоть старого Солсбери. За ними следовали примирившиеся и по-братски сошедшиеся Эксетер и граф Уорик. Процессию завершала самая странная пара: королева Маргарита в сопровождении своего злейшего врага, герцога Йоркского. Посредине в одиночестве шествовал выглядевший слегка нелепо Генрих VI, распорядитель Дня Любви и предполагаемый миротворец в своем раздробленном королевстве. Пышная процессия двигалась к собору Святого Павла, в который набилось «в тот день превеликое, доселе невиданное множество людей». За этим последовала служба, благодарившая Господа за снизошедший на Англию мир. Позже примирение отпраздновали состязаниями и турнирами в Тауэре и во дворце королевы в Гринвиче. День Любви призван был поразить присутствовавших тем, как две группировки лордов вновь соединила дружба. Более проницательный наблюдатель заметил бы, что разрыв между английскими аристократами, приведший к кровопролитию в Сент-Олбансе, стал еще глубже. Накануне этого показного примирения им сперва пришлось вспомнить все те события, а затем построиться и, как членам разных команд, пройти перед толпой зевак. Все это лишь еще больше развело их в разные стороны.

На протяжении 1458 года финансовые трудности продолжали сотрясать правительство. После Дня Любви королева вместе с королем и принцем уехали в Ковентри, большинство лордов со своими вооруженными отрядами покинули Лондон и вернулись в свои владения. Но город все еще был охвачен беспорядками, а вместе с ним и юго-запад, Уэльс и приграничье, и север Восточной Англии. Королевство бурлило, а королева и йоркисты продолжали бороться за власть. Осенью Маргарита начала снимать сторонников Йорка и Невиллов с государственных постов и укрепила свои позиции, взяв под контроль королевские доходы и официальные назначения.

Единственной должностью, с которой она ничего не могла поделать, был пост командующего Кале, который занимал Ричард, граф Уорик. Ему удалось сохранить за собой это место в кризисные 1450-е годы, и он продолжал возглавлять городской гарнизон, представлявший собой мощное постоянное королевское войско. В его распоряжении находились значительные силы, к тому же солдаты были преданы Уорику, и сместить его с поста представлялось непростым делом. Для правительства, находившегося по другую сторону пролива, это переросло в серьезную проблему, когда граф начал действовать несколько неожиданным образом. В гарнизоне Кале вечно не хватало денег, и жалованье солдатам всегда платили с задержкой. Чтобы решить этот вопрос, а также создать в глазах подчиненных образ флибустьера, Уорик стал использовать Кале, по сути, как пиратскую базу. Разбойные суда, вышедшие из порта, нападали на торговые корабли из Нижних земель и Италии, а однажды разгромили перевозившую соль флотилию Ганзейской лиги — гильдии торговых городов, расположенных вдоль побережья Северного и Балтийского морей. Груз был разграблен, матросы жестоко убиты. Такая же судьба постигла испанскую флотилию из двадцати восьми кораблей, на которую летом 1458 года внезапно напали суда, связанные с Уориком. Между командами произошла «перебранка», как записал один хронист, явно недооценивая серьезность конфликта. На самом же деле произошло масштабное морское сражение, море окрасилось кровью более чем двухсот погибших испанцев и восьмидесяти солдат из Кале. Триста человек были «очень сильно» изранены[219].

В начале 1459 года Уорика вызвали на совет в Вестминстер, который собрали, чтобы обсудить, в числе прочего, слухи о запланированной атаке французов на южное побережье Англии. Граф ехал туда без энтузиазма, понимая, что его хотят как можно скорее снять с поста командующего. Его нежелание ехать вскоре оправдалось. Пока Уорик находился при дворе, между его людьми и несколькими придворными произошла перебранка, «настолько бурная, что они убили бы графа». Возможно, эта ссора и не была подстроена для того, чтобы разделаться с Уориком, но он считал иначе. Когда до него дошел слух, что его собираются заключить в Тауэр, граф на своем судне покинул Лондон и вернулся в Кале. Ему удалось сохранить пост, но его глубоко взволновало то, что он, похоже, чудом избежал смерти. Отношения между йоркистами и двором стремительно портились.

С конца весны 1459 года обе стороны снова начали готовиться к вооруженному конфликту. Маргарита действовала через сына. В мае двор опять переехал в Ковентри, по соседним графствам разослали письма с требованием собирать военное ополчение для короля, неподчинившимся грозило наказание. Повсюду в центральных графствах и на северо-западе мужчин мобилизовали в королевскую гвардию и давали им маленькие значки, символизировавшие верность принцу Эдуарду с его символом — лебедем с короной, надетой на шею. На июнь было назначено заседание Большого совета. Ожидая худшего, Йорк, Невиллы и ряд их последователей, включая Томаса Буршье, архиепископа Кентерберийского, отказались присутствовать. Королева Маргарита открыто их осудила. Казалось, что следующий наиболее вероятный шаг короны — это провозгласить их предателями и подвергнуть опале, уничтожить их семьи, превратить их состояния в ничто, по акту парламента лишив их земель и титулов. Йорк в этом случае потерял бы статус члена королевской семьи и право претендовать на престол в будущем. Эта провокация стала последней.

20 сентября Уорик, вернувшийся из Кале, собрал отряд из нескольких сотен человек и через Уорикский замок поехал на встречу с Йорком и Солсбери, которая должна была состояться в замке герцога в Ладлоу у валлийской границы. Солсбери с уже набранной армией примерно в пять тысяч человек выехал на юг из родового гнезда в Миддлгеме в Йоркшире. Из хроник того времени ясно, что Солсбери собрал войско не для демонстрации силы, а для войны, «опасаясь злого умысла своих врагов и особенно королевы и ее общества, которые люто его ненавидели»[220]. И он не ошибся. Новости о передвижениях его армии достигли Ковентри, и двор послал Джеймса Туше, барона Одли, перехватить и арестовать непокорного графа.

Барону был шестьдесят один год, и последние двадцать восемь лет, со времен службы во Франции, ему не приходилось бывать на поле боя. Тем не менее Одли обладал значительным влиянием на западе центральных графств, мог собрать крупное ополчение в своих владениях в Чешире, Стаффордшире, Шропшире и направить войска по пути следования графа Солсбери. Всего через несколько дней в его армии насчитывалось от восьми до двенадцати тысяч человек. Ударной силой стала вооруженная до зубов тяжелая кавалерия: рыцари и мощные кони были надежно защищены латами, шлемы и нагрудные щиты угрожающе сверкали под лучами солнца. По задумке Одли, эта кавалерия должна была разгромить Солсбери и продемонстрировать йоркистам, что не стоит бросать вызов короне и ее верным слугам.

Утром 23 сентября войско Одли прошло по дороге, которая соединяла Ньюкасл-андер-Лайм и город Маркет-Дрейтон в Шропшире. Разведчики вскоре заметили первые следы присутствия армии Солсбери. Чтобы перекрыть графу дорогу, Одли разместил солдат на позициях неподалеку, в местечке Блор-Хит, на открытом поле, к которому с одной стороны примыкал редкий лес и мелкий ручей, Хемпмилл Брук. Силы Одли расположились за ним, линия солдат, часть из которых защищал густой кустарник, растянулась почти на милю[221]. Войско Солсбери остановилось на склоне напротив, их строй был короче на треть, но позиции лучше защищены. Позади них тянулась глубокая канава, а в первых рядах за частоколом заостренных кольев, воткнутых в землю, стояли лучники. Такие колья традиционно использовали для того, чтобы остановить наступление кавалерии и погубить атакующих всадников, которым пришлось бы направить коней прямиком на острия или спешиваться и сражаться на земле. С флангов Солсбери и его солдат прикрывал лес и баррикады из связанных друг с другом цепями телег. Но несмотря на хорошую защиту, граф понимал, что шансы не в его пользу. Войско Одли было явно больше (вероятно, в два раза), кроме того, менее чем в десяти милях в Экклесхолле находилась королева с еще одной армией, а третье войско под командованием братьев Стэнли — Томаса, барона Стэнли, и сэра Уильяма Стэнли — стояло еще ближе и, предположительно, ожидало приказа, чтобы примкнуть к силам Одли.

Обе стороны могли похвастаться крепкой обороной, и Солсбери решил перехватить инициативу, используя обманный маневр. Около полудня его солдаты начали впрягать лошадей в повозки, как будто они собирались отступить с пустоши. Одли проглотил приманку и послал вдогонку кавалерию. К сожалению, для этого всадникам нужно было пересечь ручей. Переправа замедлила конницу, сделав ее уязвимой для атаки лучников Солсбери. С неба на приближавшихся лошадей и всадников хлынул смертоносный водопад стрел. Солдаты спрыгивали с седел, но тут же попадали под удар пехоты. Выжившим пришлось бежать туда, куда не долетали стрелы, к своим исходным позициям на другой стороне ручья. Одли послал второй конный отряд в атаку, но и они были вынуждены отступить под беспощадным градом из дерева и стали, который обрушили на них лучники Солсбери.

В этот момент армия Стэнли, ожидавшая неподалеку, вероятно, должна была присоединиться к схватке. Но Стэнли, хитрые прагматики, опасались посылать солдат в бой, исход которого представлялся далеко не ясным. Томас, барон Стэнли, держал войска в стороне, а сэр Уильям Стэнли послал подкрепление Солсбери. В конце концов Одли пришлось сменить тактику. Он бросил кавалерию и повел около четырех тысяч человек, включая солидное число спешившихся рыцарей, в атаку. Завязался яростный рукопашный бой, сталь разрывала плоть, враги бросались друг на друга. Одли был немолод и как военачальник действовал чересчур прямолинейно, но личное его мужество не вызывало сомнений. Он бросился в самую гущу битвы и в ближнем бою встретился с неким сэром Роджером Кинастоном из Хордли, вассалом герцога Йоркского и одним из рыцарей Солсбери. На открытом пологом склоне доблестный Одли, видимо, потерял равновесие и был зарублен. Его помощник Джон Саттон, лорд Дадли, попал в плен. Лоялисты потеряли своего лидера и вскоре сдались. В общей сложности сражение длилось около четырех часов, и в итоге около двух тысяч человек остались лежать в поле. Кровь пропитала теплую осеннюю землю. Одли похоронили в аббатстве Дарли в Дербишире, на поле в Блор-Хите, а на месте его гибели поставили каменный крест (он стоит там до сих пор). Позже местные жители стали называть место битвы «Логовом мертвеца»[222].

После Блор-Хита Солсбери с большей частью армии двинулся дальше на юг навстречу своему сыну Уорику и герцогу Йорку. Победа стоила ему больших потерь, а кроме того, его войско уменьшилось из-за того, что он позволил двум младшим сыновьям — сэру Томасу и сэру Джону Невиллу — взять значительное количество солдат и повернуть обратно на север. По дороге обоих молодых Невиллов схватили и заточили в Честерский замок. Одновременно основная королевская армия, к которой теперь присоединилось около двадцати лордов, гнала оставшихся у Солсбери солдат к границе. Он встретился с Йорком и Уориком, но их ряды существенно поредели, силы противника превосходили их войско примерно в три раза. В отчаянии трое лордов собрались в Вустерском соборе и торжественно поклялись защищать друг друга. Затем они отступили в замок Йорка в Ладлоу, находившийся неподалеку, и 10 октября оттуда вместе написали Генриху VI. В этом письме они сперва заверили его в своем «почтении и благоговении», а затем осудили злоупотребления властью, нарушения законов и разгул насилия во всем королевстве. Они также пожаловались на «нетерпимость и жестокость тех, кто, находясь в тени его величества, замыслил их уничтожить»[223].

Возможно, король и его советники получили это послание, но вряд ли готовы были прислушаться к нему после битвы при Блор-Хите. Как и ранее при Сент-Олбансе, армия йоркистов нарушила мир в королевстве и пролила кровь, в том числе голубую. Двор отправил сообщение в центральные графства: лорды должны были в течение шести дней сложить оружие и молить короля о прощении. Те отказались, и очередной военный конфликт стал неизбежен. Войско Одли было разгромлено, а сам он убит, но на йоркистов надвигалась другая армия короля.

Ко второй неделе октября йоркисты разбили лагерь в поле к югу от Ладлоу. Над их головами нависал примостившийся на холме замок Ладлоу с орудийными башнями, широкими арочными воротами и узкими бойницами. Над надежно укрепленными стенами трепетало на ветру знамя герцога Йоркского. У подножия закручивалась холодными бурунами стремительная река Тим. Через нее в город можно было переправиться только по недавно построенному основательному каменному мосту Ладфорд-бридж. Армия мятежных лордов собралась на южном берегу Тим за мостом.

Моральный дух йоркистов уже был подорван, когда 12 октября перед ними наконец-то показалась королевская армия. Число вошедших в нее лордов впечатляло: армией командовали Генри, герцог Сомерсет, Хамфри, герцог Бекингем, и Генри, граф Нортумберленд, также там были герцог Эксетер, графы Арандел, Девон, Шрусбери и Уилтшир. Над ними развевался королевский штандарт, и, хотя в качестве отчаянного пропагандистского шага йоркисты пустили слух, будто Генрих VI скончался, всем было очевидно, что это ложь. На самом деле король вместе с Маргаритой находился здесь же, скорее всего, в тылу армии. Было как никогда ясно, что, несмотря на их оправданное недовольство и дурное обращение с ними королевы, йоркисты представляли собой радикальную, отколовшуюся от большинства группировку, собравшиеся же лорды выглядели как единая, сплоченная политическая сила королевства. Вероятно, всем также стало известно, что парламент на своем ноябрьском заседании должен был расправиться с Йорком и его союзниками, приняв билль об опале.

День клонился к вечеру, когда йоркисты начали обстреливать королевские позиции из пушек. Этот обмен любезностями предшествовал основному сражению, которое должно было состояться на следующий день, 13 октября, в День Эдуарда Исповедника и день рождения принца Уэльского — в самый благоприятный для английского королевского дома день в году. Йорку и Невиллам он скорее принес бы только несчастье: их армиям грозил разгром, их жизни висели на волоске, а их семьи пребывали на грани разорения. Семья Йорка находилась здесь же, в Ладлоу: его семнадцатилетний сын Эдуард, граф Марч, и шестнадцатилетний Эдмунд, граф Ратленд, были рядом с ним. В замке укрывались герцогиня Сесилия с двумя младшими сыновьями: девятилетним Джорджем и Ричардом, которому только что исполнилось семь. При неблагоприятном исходе помиловал бы их король, подстрекаемый мстительной женой?

Пораженческие настроения просачивались в ряды йоркистов. Вечером под то и дело раздававшиеся пушечные залпы, эхо от которых разносилось над темной водой реки Тим, один из командиров Уорика, воин из Кале по имени Эндрю Троллоп, вывел свое закаленное в боях войско из лагеря Йорка и перешел на сторону противника, сдавшись королю. С собой он забрал не только опытных солдат, но и бесценных военных лазутчиков. После этого Йорк осознал, что его армии грозит полное уничтожение, и вместе со своими главными союзниками под покровом ночи выскользнул из лагеря, отступил к замку Ладлоу и бросился прочь от поля битвы, оставив бодрствовавшее войско в неведении. Это был крайне недостойный поступок, но только так йоркисты могли спастись. В Шропшире они разделились на группы и устремились «за море для большей безопасности своих персон»[224]. Йорк вместе сыном Ратлендом, разрушая за собой мосты, добрались до побережья Уэльса и на кораблях отплыли в Ирландию. В это время Невиллы, чувствуя нависшую над ними опасность, сбежали на запад страны вместе с юным Эдуардом, графом Марчем. В Девоне они сели на судно до Гернси, а оттуда вернулись в убежище Уорика в Кале.

Они спасли себе жизнь, но поплатились за это репутацией и честью. Их солдаты, готовившиеся к сражению, вынуждены были сдаться и просить короля о помиловании. Королева Маргарита, находившаяся в тылу армии, без сомнения, была невероятно довольна. Через четыре года после разгрома под Сент-Олбансом ее враги, завидев королевский штандарт, наконец-то разбежались, как перепуганные мыши. «В то время ни один из английских лордов не смел ослушаться королевы», — писал хронист[225]. Оставалось только вернуться в Ковентри и приготовиться к ноябрьскому заседанию парламента, после которого закон довершил бы их крах и окончательно уничтожил их семьи.

Наверху в замке Ладлоу еще одна благородная дама с тревогой наблюдала за тем, как разворачивались события. Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская, видела, как ее муж и второй сын скрылись в одном направлении, а ее брат, племянник и старший сын (Солсбери, Уорик и Марч) — в другом. 13 октября на ее глазах королевские войска ворвались в город и бросились грабить его. Похожие сцены будут в течение нескольких последующих месяцев повторяться по всем королевству: имущество йоркистов разворовывали, те, кто жил в их владениях, подвергались гонениям. За время брака с герцогом Сесилия видела, как что-то подобное происходило в Нормандии, Ирландии и Англии, и понимала, что ей грозит серьезная опасность. Первым делом ей следовало подумать о том, как спасти тех двух членов семьи, которые остались с ней: маленьких Джорджа и Ричарда. Когда мародерство в Ладлоу поутихло, она, взяв детей, вышла из ворот замка. Под конец этого страшного дня беспорядков по улицам пьяно шатались те, кто разграбил таверны и приложился к «бочонкам с вином», другие же украли «постель, одежду и прочие вещи и обесчестили множество женщин»[226]. Жена поверженного герцога с сыновьями брела по улицам разоренного города. Они дошли до перевернутого вверх дном рынка у подножия крепостных стен и остановились. Оставшиеся в Англии члены славной дворянской семьи отдались на милость короны. Ладлоу «разграбили до голых стен», а Сесилия, Джордж и Ричард стояли и ожидали своей участи[227].

Упала вдруг корона

Летним днем конца июня 1460 года почти две тысячи человек погрузились на суда, выходившие из Кале. Они взяли курс на Сэндвич, защищенный порт на побережье Кента в нескольких милях к северу от Дувра. Там на длинных песчаных пляжах могло легко сойти на берег большое войско с оружием и обмундированием. Через пролив переправились быстро. Солдаты на борту кораблей представляли собой «сильный и мощный флот», как заметил один хронист[228]. Командовал ими граф Уорик.

За те почти одиннадцать месяцев, что прошли со дня, когда лорды сбежали с Ладфорд-бридж, Уорик превратил Кале в вооруженную до зубов цитадель, куда стягивалась английская оппозиция и противники королевы Маргариты. А таковых нашлось немало. В последние месяцы 1459 года разгневанная королева, как и ожидалось, с негодованием набросилась на своих врагов. Перед Рождеством на заседании в монастыре Девы Марии в Ковентри парламент принял билль об опале, лишивший йоркистов имущества и титулов. Позже это собрание, которое добивалось полного юридического и финансового уничтожения Йорка, его сыновей и множества их друзей, слуг, единомышленников и союзников, будут называть «Парламентом дьяволов». Билль предваряла нелепая пропагандистская преамбула, в которой герцог Йоркский был изображен лицемерным неблагодарным чудовищем, «чьи лживые и предательские замыслы, заговоры, поступки и неустанные труды, исполненные цветистой лжи», вылились в страшнейшие деяния, какие «когда-либо совершал подданный в отношении своего государя». Генрих же был представлен не только как великодушный повелитель, чье доверие было обмануто и чья жизнь оказалась в опасности (при Сент-Олбансе), но и как решительный солдат, который отважно встретился с врагом на поле брани и так «умно, по-рыцарски и мужественно» взывал к своим подданным[229].

Билль об опале означал гражданскую смерть. Он лишал приговоренных «всех их владений, наград и званий, которыми кто-либо из них обладал в королевстве Англия, в Уэльсе и Ирландии», включая «все награды, замки, титулы, имения, земли, доходы со сдачи земли и имущества в аренду, доходы с долей собственности, аннуитеты, посты, лены, адвоусоны (право назначать священника), право долгосрочного пользования землей, наследство и другую собственность». Документ был направлен не только против Йорка, его сыновей Эдуарда, графа Марча, и Эдмунда, графа Ратленда, но и против Солсбери, Уорика и их знатного сторонника Джона, барона Клинтона. Включили в него и других слуг, вассалов и помощников йоркистов, в том числе сэра Уолтера Деверё, сэра Уильяма Олдхолла и Элис, графиню Солсбери, жену графа. Джон де ла Поль, унаследовавший титул герцога Саффолка от отца, был «понижен» до графа за свой «преступный» брак с дочерью Йорка Елизаветой[230].

Нескольким виновным удалось избежать разорения, например Томасу, барону Стэнли, простили то, что он не присоединился к сражению при Блор-Хите. Но в целом королева запустила беспощадную кампанию отмщения союзникам Йорка. Их земли и титулы перешли в собственность короля, сами они были освобождены от занимаемых постов, а управление конфискованными владениями передали людям, давно известным своей лояльностью короне и двору. Бенефициарами стали и ближайшие родственники короля. Оуэн Тюдор отныне и до своей смерти должен был получать содержание в 100 фунтов в год, начисляемое с имений, которые отняли у барона Клинтона. Джаспер Тюдор, который последние четыре года представлял власть короля в Южном Уэльсе, стал констеблем, управляющим и главным лесничим в богатом и важнейшем графстве Йорка — Денби, и, кроме того, получил право собрать войско в Уэльсе для того, чтобы отбить замок Денби у его владельцев-йоркистов.

Но несмотря на решительное намерение обратить закон против йоркистов, королеве и правительству не удалось дотянуться до них самих. Йорк и его второй сын Эдмунд были в безопасности в Ирландии. И хотя Джеймс, граф Уилтшир, бесхребетное существо, которого из всех людей королевы йоркисты ненавидели чуть ли не больше всех, был назначен наместником в Ирландии, из-за поддержки, которой Йорк пользовался по ту сторону моря, он фактически не мог исполнять свои обязанности. Почти точно так же ситуация выглядела и в Кале, где Уорик наслаждался своим положением и неприкосновенностью, находясь вдали от тех, кто в Англии так сильно желал ему зла.

Однако Уорик, которому исполнился тридцать один год, вернулся в Кале не для того, чтобы прозябать в изгнании. Он был опытным солдатом, уважаемым популярным лидером и проницательным политиком и использовал свое аристократическое происхождение для того, чтобы обрести союзников на континенте — от герцога Бургундского до посланников папского двора. Вместе со своим отцом, графом Солсбери, и племянником, сыном Йорка Эдуардом, графом Марчем, Уорик целый год занимался пополнением и перевооружением своих войск.

Королева Маргарита послала Генри Бофорта, герцога Сомерсета, изгнать бунтовщиков из Кале и занять пост командующего. Но Сомерсет не смог продвинуться дальше города Гин и совершал многочисленные атаки на порт оттуда. Впрочем, все они с легкостью были отбиты. В то же время пиратские шайки йоркистов, как викинги, высаживались на побережье Кента, нападали на города, убивали и захватывали в плен местных военачальников короля. Дважды люди Уорика ограбили и потопили корабли, посланные короной к берегам Кента для борьбы с ними. Во время одного особенно отчаянного набега лоялист лорд Ричард Вудвилл, барон Риверс, и его сын Энтони Вудвилл, посланные в Сэндвич для того, чтобы оттуда организовать атаку на Кале, были похищены пиратами Уорика и в качестве пленных доставлены в гарнизон. Одновременно с ведением этой партизанской войны Уорик бесстрашно поддерживал связь с Йорком и Ратлендом, находившимися в Ирландии. В марте 1460 года графу даже удалось проплыть вдоль всего побережья Южной Англии и Уэльса и встретиться с Йорком в Уотерфорде на южном побережье Ирландии. Там лидеры двух лагерей мятежников обсуждали свое возвращение в Англию.

26 июня Уорик, Марч и Солсбери высадились в Сэндвиче и обнаружили, что в городе их уже ждали. Накануне передовой отряд под командованием брата Солсбери, барона Фоконберга, смел королевскую оборону, разграбил городской оружейный склад и незамедлительно отрубил голову несчастному Осберту Мандфорду, который имел несчастье быть местным королевским военачальником. Свое нападение йоркисты предварили традиционным манифестом, в котором заверяли короля в абсолютной верности и вновь осуждали бедность короны, отсутствие правосудия и неспособность королевского двора «жить за счет собственного благосостояния» (то есть за счет личных доходов короля, а не налогов). Они также отметили, что после «убийства» герцога Глостера в Бери в 1447 году появился «заговор уничтожить и убить вышеназванного герцога Йоркского», и напомнили о его «королевской крови». Вместо того чтобы в открытую нападать на короля или королеву, йоркисты с резкой критикой обрушились на тех, кто сменил старого герцога Сомерсета в качестве их главного объекта презрения: Уилтшира, Шрусбери и Бомонта[231]. Ни в интонации, ни, по сути, в манифесте не было почти ничего нового. Йоркисты совершенно правильно рассудили, что наибольшей поддержкой корона пользуется в центральных графствах, на северо-западе и в Уэльсе. Гул недовольства, который, прокатившись по Кенту и северо-востоку, привел к восстанию Джека Кэда, так до конца и не затих, и смуту вновь можно было разжечь подстрекающими к мятежу листовками в поддержку Йорка.

Ко 2 июля Уорик вместе с войском был уже в Лондоне. Туда к нему из Южной Англии стекались тысячи сторонников. К облегчению мэра и городских старейшин, которые за последнее десятилетие несколько раз бывали свидетелями того, как город с ног на голову переворачивали беснующиеся войска мятежников, йоркисты остановились в столице всего на двое суток. Затем они разделились на две большие группы: первой командовал Фоконберг, второй — Эдуард и Уорик. Они спешно двинулись на север, навстречу силам короля.

Фоконберга сопровождал знаменитый, но чересчур напыщенный и слегка нелепый священник Франческо Коппини, епископ Терни. Коппини назначили папским легатом при Генрихе VI, он должен был поднять Англию в крестовый поход против турок, но, познакомившись с Уориком в Кале, стал яростным защитником и пропагандистом йоркистов. Незадолго до отъезда из Лондона на север в соборе Святого Павла Коппини зачитал послание Генриху VI, в котором красочно преувеличил «послушание и верность» йоркистов и проклинал их врагов как «слуг и посланников дьявола». Он открыто предостерег короля и правительство, предсказав «опасность и разрушение государства» в случае, если они не смогут договориться с Уориком и его союзниками. «Горе тем, кто, подобно глухим гадюкам, закрывает уши, и вам, ваше величество, — писал Коппини, — опасность неминуема и не заставит себя ждать». И он был абсолютно прав.

К 7 июля две колонны йоркистов подошли к центральным графствам. Стремительность их продвижения стала неожиданностью для двора в Ковентри. Генриху и Маргарите не оставалось ничего, кроме как выйти навстречу мятежникам. Они были напуганы и с малочисленным войском выехали на юг. Генри, герцог Нортумберленд, и Джон, барон Клиффорд, вместе со своими солдатами не успели присоединиться к королевской армии. И хотя за Генрихом и королевой следовали такие видные лорды, как Хамфри, герцог Бекингем, граф Шрусбери, виконт Бомонт и значительная группировка Перси, йоркистов в этот раз поддержало намного больше представителей знати, чем в предыдущие кампании. Среди их союзников был Джон Моубрей, герцог Норфолк, который уже много лет симпатизировал Йорку, но еще ни разу не принимал участия в военных действиях. К Уорику присоединился Джон, барон Одли, сын и наследник командующего, убитого Солсбери в Блор-Хите. За йоркистами также последовали многие важнейшие клирики королевства: Томас Буршье, архиепископ Кентерберийский, папский легат Коппини, епископы Лондона, Эксетера, Линкольна, Солсбери, Или и Рочестера.

10 июля стороны встретились на лугу под Ньюгемптоном, на южном берегу реки Нин. День был ужасно дождливый, потоки воды размыли землю, взбитую тысячами сапог и копыт. Хуже погоды для сражения и быть не могло, не в последнюю очередь потому, что из-за влажности королевские орудия пришли в негодность. Несмотря на это, герцог Бекингем, который руководил армией короля в то время, как Генрих и королева держались позади, отказался вступать в переговоры. Он выстроил солдат в линию между изгибом реки и находившимся по соседству аббатством Делапре и приготовился к бою. Епископы удалились, чтобы наблюдать с безопасного расстояния.

Если говорить о цифрах, то битва, свидетелями которой они стали, не была особенно кровавой. Но всего через полчаса после первых столкновений по силам короля был нанесен мощный удар. Вся армия Генриха разделилась на три группы: Бекингем руководил левым флангом, Шрусбери и Бомонт находились в центре, барон Грей из Ратина — справа. Еще в самом начале сражения Грей решил переметнуться на сторону йоркистов и примкнуть к тем частям, которыми командовали Фоконберг, Уорик и Марч. Это привело к полной неразберихе в рядах королевской армии. Промокшие до нитки солдаты нарушали дисциплину и дезертировали, убегая в сторону Нортгемптона. Несколько человек под весом собственного снаряжения и доспехов утонули в реке Нин. Когда паника поутихла, солдаты Уорика прибегли к той же беспощадной тактике, которая оказалась эффективной шесть лет назад при Сент-Олбансе. Уорик обратился ко всем присутствовавшим на поле, призвав к тому, чтобы «никто не поднимал руку на короля или простой народ, а только на лордов, рыцарей и сквайров»[232]. Таким образом рядовые были спасены, и боевые отряды, перемещаясь по полю битвы, уничтожали только военачальников. К концу сражения из более чем десяти тысяч человек, участвовавших в бою, погибли всего около трехсот. Но среди них оказались Бекингем, Бомонт, Шрусбери, Томас Перси, барон Эгремонт, которых выследили и убили. Вся операция длилась меньше получаса. В то время как солдаты разделывались с лордами, короля, который был так же беспомощен, как и в 1455 году, взяли в плен. Сначала его увезли в аббатство Делапре, затем в Лондон. Из марионетки своей жены он превратился в узника графа Уорика и его союзников.

После сражения у Ладфорд-бридж Сесилию Невилл, герцогиню Йоркскую, забрали из Ладлоу вместе с сыновьями Джорджем и Ричардом. Отныне они жили в заключении в относительно комфортных условиях вместе с сестрой Сесилии Анной, женой Хамфри, герцога Бекингема. Сесилии оказали милость, которой, строго говоря, ей ожидать не приходилось. В качестве компенсации за потерянные доходы мужа она получила пособие в тысячу марок в год, а также «ей и ее детям, которые не оскорбили короля», предложили помощь[233]. Возможно, атмосфера в заточении была не самой теплой: один из авторов слышал, что Анна набрасывалась на младшую сестру со «множеством тяжелейших упреков», но, учитывая обстоятельства, с Сесилией обращались хорошо. Когда летом 1460 года до обеих женщин дошли страшные вести о том, что герцог Бекингем пал от руки Уорика, который приходился им племянником, Сесилия все еще жила вместе с Анной. В каком-то смысле избежать чего-то подобного было невозможно: огромная династия Невиллов обросла массой браков, их кровные связи паутиной протянулись над пропастью в английской политике. Но должно быть, сестрам, между которыми был всего год разницы, казалось, что их семья, разрывая Англию, и сама распадается на части.

После битвы при Нортгемптоне Сесилию с сыновьями выпустили из-под домашнего ареста. Теперь, когда король был в руках Уорика, герцог Йоркский мог без опаски вернуться из Ирландии. Чуть ранее этим же летом такое путешествие было бы слишком рискованным, так как королевская армия контролировала Уэльс, приграничье и северо-запад. Примерно 8 сентября Йорк высадился в Рэд-Бэнке, неподалеку от Честера. Но как только он приехал, стало ясно, что в герцоге что-то изменилось. Пока он отсутствовал, его союзники с оружием в руках добились того, чтобы вернуть себе влияние на короля. Вероятно, они ожидали, что герцог, который оставался их талисманом и номинальным лидером, вновь попробует взять власть в Англии в свои руки на посту лорда-канцлера или протектора. Но оказалось, что Йорк склонялся к иному.

В начале октября Сесилия встретилась с мужем в Абингдоне. Их воссоединение было обставлено с невероятной роскошью. Йорк наказал жене встретить его, восседая на «кресле, покрытом синим бархатом», которое несли четыре пары слуг. Сам он был в бело-голубом одеянии, искусно расшитом феттерлоками, металлическими замкáми в форме буквы D, применявшимися как путы для лошадей. Впервые этот символ использовал прямой предок Генриха VI Джон Гонт, но он также был связан с Эдуардом Норвичским, дядей Ричарда и бывшим герцогом Йоркским, который погиб, сражаясь рядом с Генрихом V в битве при Азенкуре. Это одеяние всем своим видом указывало на принадлежность к династии Плантагенетов[234]. Вместе герцог и герцогиня отправились в Лондон, горны и трубы возвещали об их приближении. Высоко над процессией развевались знамена с гербом Англии, и, чтобы довершить этот великолепный образ, Йорк «приказал нести перед собой его меч»[235]. Герцог во второй раз приехал из Ирландии не для того, чтобы быть канцлером. Он вернулся в Англию как король.

Его товарищи были поражены. Главным принципом йоркистской оппозиции, а точнее, любой оппозиции в правление Генриха VI, было утверждение, что в окружении короля есть враги и изменники. Все, что происходило в Англии после смерти Генриха V, было нацелено на то, чтобы сохранить мощь короны и власть короля на время, пока Генрих был сначала младенцем, затем легко внушаемым подростком и наивным юношей, а потом пускающим слюни безумцем или раздавленным, уставшим от жизни подобием человека, пустой оболочкой, готовой лечь в гроб. Долгие годы это оставалось главным политическим принципом страны. Попытка свергнуть или сменить монарха, который не был злостным тираном (в отличие от Эдуарда II или Ричарда II), казалась чем-то неправильным и даже немыслимым. Ведь, несмотря на все свои недостатки, Генрих VI был полной противоположностью тирана.

Йорк более пятнадцати лет провел в оппозиции и наконец перешел черту. Его союзники в открытую не давали на это добро (хотя, возможно, Уорик догадывался о намерениях герцога), а враги с изумлением наблюдали за происходящим.

Наиболее вероятно, что такие действия Йорка были связаны с его единственным остававшимся в живых врагом — королевой. Эдмунд, герцог Сомерсет, Хамфри, герцог Бекингем, молодой граф Шрусбери и барон Бомонт были мертвы. Джеймс, граф Уилтшир, Джаспер Тюдор, граф Пембрук, и несколько других лордов были живы, но не представляли серьезной угрозы. Главную опасность, очевидно, несла королева Маргарита, которой ее семилетний сын Эдуард, принц Уэльский, давал доступ к реальной королевской власти. Покончить с королевой и маленьким мальчиком не представлялось возможным, но, чем дольше жила Маргарита, тем с каждым днем все сильнее она ненавидела Йорка. Пока ее сын был наследником престола, она, а впоследствии и сам Эдуард стояли на пути амбиций герцога и сама его жизнь была в опасности. Единственное, что мог сделать Йорк, это провозгласить себя королем или — как сделал его двоюродный брат, Генрих V, по условиям договора в Труа в 1420 году — наследником короля. В обоих случаях он лишил бы принца Эдуарда трона и тем самым вывел бы королеву из игры. С точки зрения политики грубой силы подобное решение казалось разумным. Однако на практике оно обернулось катастрофическим просчетом.

Незадолго до встречи с Сесилией в Абингдоне Йорк отказался повиноваться Генриху VI. Меч, который несли перед ним, был ярчайшим символом неповиновения. Но также герцог перестал указывать год правления короля, подписывая документы[236]. Вероятно, Йорк был уверен, что многолетняя поддержка Палаты общин (но отнюдь не всех лордов), представители которой видели в нем человека, способного занять трон, поможет ему взойти на престол под радостные крики и фанфары.

Но его ждало горькое разочарование. В 10 утра в пятницу, 10 октября, Йорк в сопровождении нескольких сотен всадников приехал в Вестминстерский дворец, где заседал парламент. Меч все еще несли перед герцогом, когда он стремительно проследовал через Вестминстер-холл. Сверху, с деревянных потолочных арок, за ним бесстрастно наблюдали пятнадцать знаменитых статуй английских королей, высеченных Генри Йевелем. Йорк станет последним, кто силой захочет заполучить корону, которую в свое время носили они. А герцог шел дальше и ворвался в Расписанную палату, застав в ней лордов, собравшихся у пустого трона. Стоя перед ними, пока слуги держали над его головой балдахин, Йорк «довел до их сведения, что он не намерен складывать меч и готов отстаивать свое право»[237]. Он претендовал на престол, настаивая на том, что его кровное родство с Эдуардом III и по линии Мортимеров, и по линии Йорков ставило его выше принца Уэльского, и заявлял, что «ни один человек не должен складывать корону со своей головы»[238]. Пораженные лорды молчали. Затем Йорк удалился и занял покои королевы. Маргарита, к счастью, бежала в Уэльс и не могла ничего возразить.

Если до официального объявления в парламенте план герцога еще мог вызывать у кого-то энтузиазм, то после пыла у членов парламента резко поубавилось. Ужасающая реальность того, что король свергнут, сразу же глубоко поразила и лордов, и Палату общин. Йорка попросили представить свои притязания на корону. И 16 октября он сделал это через канцлера, своего племянника Джорджа Невилла, епископа Эксетера. Невилл продемонстрировал парламенту большой генеалогический свиток, в деталях описывавший происхождение Йорка от Генриха III через Эдуарда III и то, как линии Мортимеров и Йорков пересеклись, чтобы на свет появился он, «Ричард Плантагенет, именуемый всеми герцогом Йоркским»[239]. По мнению герцога, все это давало ему династическое преимущество перед Генрихом VI, который происходил от Джона Гонта, третьего сына прадедушки Йорка — Эдуарда III. Таким образом сын Гонта, Генрих IV, заполучив корону в 1399 году, поступил «неправомочно» (незаконно) и «право, титул, королевская власть, собственность короны в Англии и Франции, власть и земли в Ирландии по праву, закону и обычаю относятся и принадлежат» Ричарду, герцогу Йоркскому.

Обсуждать этот вопрос пришлось парламенту. Но что на самом деле они обсуждали? Предстояло разрешить династический спор, и если бы было признано право наследовать престол по женской линии (как в случае Йорка, когда он провозгласил свое родство с Мортимерами), то герцог имел бы больше оснований стать королем. Тем не менее было ясно, что за заявлением о кровном праве на трон кроется нечто иное. Если бы Йорк действовал исключительно ради того, чтобы отстоять свои династические права, он мог бы озвучить свои притязания на трон в любой другой момент в предыдущие двадцать лет. Но он этого не сделал. Династический спор в Англии 1460 года (так же как и английские притязания на французскую корону в 1420-е годы) был всего лишь занавесом, за которым скрывалась гораздо более насущная дискуссия об эффективности королевской власти. Не происхождение заставило Йорка бороться за престол. В действительности дело было в общем ощущении того, что неспособность Генриха VI править вкупе с тираническими инстинктами королевы Маргариты терпеть больше нельзя. К этому примешивалось чувство чрезмерной собственной важности. Все предыдущие попытки герцога улучшить и изменить что-то в работе правительства провалились. Династическое право было его последним шансом. Теперь парламенту предстояло решить, сможет ли он им воспользоваться.

Спустя две недели споров был достигнут компромисс. В случае полного свержения короля в аппарате власти могла возникнуть ужасающая брешь, поэтому парламент тщательно проработал соглашение, напоминавшее договор в Труа[240]. Во-первых, акты об отчуждении титулов и имущества, принятые «Парламентом дьяволов» в 1459 году, были аннулированы. Затем стороны договорились о том, что Генрих будет носить корону до конца своих дней, но герцог «отныне получит право и будет именоваться законным наследником короны, королевского имущества, титула и власти». Маленький принц Эдуард, таким образом, внезапно выпал из линии престолонаследия, уступив место Йорку, а затем его сыновьям — Марчу и Ратленду. Соглашение было обнародовано 31 октября 1460 года и подхвачено поразительно эффективной йоркистской пропагандой, которая тем летом усиленно распространяла совершенно ложные слухи о том, что принц Эдуард был рожден вне брака, а значит, во всех отношениях не был «сыном короля»[241].

Казалось, сама Вселенная указывала на Йорка. И в самом деле, пока Палата общин в трапезной Вестминстерского аббатства обсуждала «возложение титула на означенного герцога Йоркского, упала вдруг корона, висевшая в середине означенной залы… что восприняли как предвестие или знак того, что правление короля Генриха окончено»[242]. Но все было не так просто. Возможно, бездействующий король и был готов уступить свой титул воинственному двоюродному брату, но имелся еще один человек, который ни за что не стал бы мириться с понижением королевского статуса своей семьи. Королева Маргарита все еще была на свободе.

Ближе к Рождеству 1460 года королева и ее союзники оказались разбросаны по разным концам страны. В конце ноября, когда Йорк в Вестминстере намеревался уничтожить будущее ее семьи, Маргарита вместе с зятем, Джаспером, бароном Пембруком, находилась в замке Харлех. Но даже жизнь вдали от столицы была чревата опасностями. Королева регулярно получала подложные письма: «фальшивки», написанные рукой Генриха, умоляли привезти принца Эдуарда на юг. В них не было ни намека на секретный код, который Генрих, по задумке Маргариты, должен был использовать, попав в плен. Так что королева не выказывала письмам «никакого доверия». В любом случае йоркисты вскоре должны были явиться за ней и ее сыном, прекрасно осознавая, что она будет оставаться центром оппозиции. Как очень емко выразился один хронист, всему королевству было ясно, что «она гораздо умнее короля»[243]. Чтобы разрешить ситуацию, Маргарита рискнула выйти в ледяное море на западе и покинуть Уэльс. В один из холодных дней конца ноября вместе с принцем Эдуардом она взошла на борт судна, чтобы отправиться в Шотландию. Они прибыли в северное королевство около 3 декабря и остановились в мрачной готической коллегиальной церкви в Линкладене, стоявшей у изгиба реки Нит совсем рядом с Дамфрисом. Там они находились под защитой Марии Гелдернской, вдовы недавно умершего короля Шотландии Якова II. Она была регентом при девятилетнем короле Якове III, и женщины обнаружили, что у них много общего.

Вскоре после приезда в Линкладен Маргарита узнала, что ее союзник, Генри, граф Нортумберленд, собрал армию на севере Англии и с огнем и мечом пронесся через владения своих врагов на севере, стараясь привлечь как можно больше людей. Он же, пытаясь разжечь мятеж среди простолюдинов, распространял слухи о герцоге Йорке. Маргарита поняла, что его отряды могут стать основой той силы, которая позволит отбросить узурпаторов. Из Шотландии ей удалось связаться с Генри, герцогом Сомерсетом, Томасом, графом Девоном, и их талантливым военным союзником Александром Ходи, опытным солдатом с запада. Они находились в сотнях милей к югу, но она приказала всем им любым способом добраться до Халла и собраться вместе для контратаки. Среди них был и Эндрю Троллоп, военачальник из Кале, который предал йоркистов, что привело к разгрому при Ладфорд-бридж. От имени принца Эдуарда королева отправила в Лондон письмо, в котором назвала Йорка «ужасным, вероломно нарушившим клятву предателем… смертельным врагом его [Эдуарда] государя, его госпожи и его самого». Герцог имел «неоправданные притязания» на корону, и принц просил горожан помочь освободить Генриха из его коварной хватки[244].

Собрать армию в разгар зимы, а тем более пройти с нею через десяток графств по замерзающим разбитым дорогам было амбициозной и отчаянной задачей. Так что новости о том, что Нортумберленд собирает ополчение, застали окружение Йорка в Лондоне врасплох. Одной только перспективы в третий раз потерять контроль над правительством было достаточно для того, чтобы Йорк тут же взялся за оружие. Едва стали известны подробности передвижений Маргариты, Йорк и Солсбери выдвинулись с юго-востока, чтобы покончить с мятежом и «привезти королеву»[245]. Эдуард, граф Марч, отправился в Уэльс, где бесчинствовала армия под командованием Джаспера Тюдора.

К 21 декабря Йорк добрался до замка Сандал близ Уэйкфилда в западном Йоркшире. Это была большая каменная цитадель с мощной крепостной стеной, соединяющей защитные башни, стоящая на холме, откуда просматривалась долина реки Колдер. Из-за непогоды и из-за того, что им пришлось так стремительно сорваться на защиту севера, силы Йорка и Солсбери существенно уступали численности быстро набранной армии сторонников королевы. Йорк и его союзники довольно уныло встретили Рождество в замке Сандал — запасы в крепости были скудными, враги опустошали окрестные земли, одни разбили лагерь прямо под стенами, другие совершали набеги из соседнего замка Понтефракт.

30 декабря солдаты Сомерсета и Девона напали на отряд, отправленный на поиски провизии, и Йорк решил нанести ответный удар. Почему, не вполне понятно. Возможно, он повелся на уловку своего бывшего военачальника Эндрю Троллопа, а может, верил, что в Рождество действует перемирие. Возможно также, ему сообщили, что к нему вот-вот присоединятся восемь тысяч солдат, собранных Джоном, бароном Невиллом, старшим сводным братом Солсбери, хотя тот до сих пор был верным сторонником королевы и едва ли мог превратиться в перебежчика. Как бы то ни было, Йорк выехал из Сандала, будучи уверенным в том, что он сможет потеснить значительные силы неприятеля. Но он не смог. Стоило ему покинуть замок, как его окружили с четырех сторон: Сомерсет, Нортумберленд и Невилл атаковали его спереди, Эксетер и барон Рос — с флангов, а барон Клиффорд захлопнул ловушку, перекрыв путь отступления к крепости. Йорк столкнулся с тем, что людей, которые не только не разделяли его политические взгляды, но и искренне ненавидели его, в пять раз больше, чем его солдат. Как позже записал один автор, он был «окружен со всех сторон, как рыба в сети или олень в ловушке»[246].

Спустя час ожесточенного сражения герцог был побежден. Поняв, что ситуация безнадежна, он велел своему сыну Ратленду бежать. Тот устремился к великолепному девятиарочному каменному Уэйкфилдскому мосту через реку Колдер. На противоположной стороне моста находилась часовня Девы Марии, построенная на пожертвования. Возможно, семнадцатилетний граф надеялся укрыться в ней, но времени у него было чертовски мало. Барон Клиффорд начал преследовать его на поле боя и нагнал на мосту или неподалеку. Ратленд был окружен. Клиффорд вышел вперед, проклял юношу и велел ему приготовиться к смерти, так как отец графа убил его отца. Затем под раздававшиеся отовсюду мольбы помиловать Ратленда (к ним, как утверждали позже, присоединился находившийся рядом Роберт Эсполл, наставник и капеллан графа) Клиффорд достал клинок и пронзил им сердце Ратленда[247]. Кровавый долг Сент-Олбанса был уплачен, и сын пострадал за грехи отца.

Отцу графа едва ли повезло больше. Окруженный со всех сторон Йорк пытался пробиться обратно к замку. Но было слишком поздно. В общей свалке его схватили — позже сэр Джеймс Латтрелл из Девоншира был признан похитителем герцога — и оттащили прочь. С него сняли шлем и водрузили на голову грубую корону из бумаги. Затем Ричарда, герцога Йоркского, который сменил множество постов и успел побывать королем, провели перед строем презиравших его солдат и обезглавили.

В тот день в сражении погибли и многие другие йоркисты. Помимо Йорка и Ратленда, был схвачен и убит сын Солсбери, сэр Томас Невилл. Самому Солсбери удалось выбраться из замка Сандал, и он пытался бежать на север. Но ушел он не дальше, чем Ратленд. Ночью шестидесятилетнего графа схватили и вернули во вражеский лагерь в замке Понтефракт. На следующий день его вывели на улицу и прилюдно казнили. Вскоре головы четырех мертвых йоркистов послали в Йорк и прибили на воротах Миклгейт. Мертвые глаза герцога Йоркского взирали на проходящих мимо горожан из-под бумажной короны, надетой на его окровавленный лоб.

Вот во что вылились беспокойные годы в английской политике и нараставшая личная вражда. «Акты возмездия были совершены обеими сторонами», — писал папский легат и союзник Йорка епископ Коппини одному из своих соратников, находившихся рядом с королевой[248]. Маргарита, принц Эдуард и их сторонники наконец-то одолели своего главного врага. Но король по-прежнему оставался в руках Уорика и Эдуарда, графа Марча.

Теперь королевство было по-настоящему расколото: окружение королевы превратилось в точно такую же группировку, как йоркисты. С этого момента первых мы можем называть ланкастерцами по названию герцогства Ланкастер, принадлежавшего лично Генриху VI и бывшего собственностью английских монархов со времен его дедушки, Генриха IV. Именно это герцогство служило опорой королевской власти Генриха, в то время как его авторитет в глазах общества окончательно сошел на нет. Ни одной из сторон не хватало сил, чтобы сокрушить другую. По итогам битвы при Уэйкфилде Клиффорд свел счеты с Ратлендом, но другие убийства лишь подлили масла в огонь кровавой междоусобицы, которая отныне притягивала друг к другу английских баронов. Дойдя до последней черты, они взялись за оружие и закружили в опасном и зловещем танце смерти.

Без пощады

Девятнадцатилетний лондонский студент Климент Пэстон был умным и рассудительным молодым человеком. В столицу он перебрался в конце 1450-х годов, чтобы получить профессиональное образование, отучившись до этого в Кембридже. Он рос в неспокойное время, и состояние его семьи то увеличивалось, то уменьшалось в зависимости от положения дел в английской политике и положения их патронов при королевском дворе. С юных лет Климент привык к резким поворотам колеса фортуны, но 23 января 1461 года в письме родным в провинцию он признался брату Джону, что пишет «в спешке» и «не совсем спокоен»[249].

Хотя все последнее десятилетие на лондонских улицах было неспокойно, зима 1460/61 года выдалась особенно тревожной. О поражении Йорка в битве при Уэйкфилде теперь знали по всей Англии. Но с его кончиной в королевство не вернулось благоденствие. На западе разгневанный сын Йорка Эдуард, в свои восемнадцать превратившийся в крепкого мужчину ростом шесть футов четыре дюйма с нравом настоящего воина, собрал войско, чтобы сразиться с Джаспером Тюдором, единоутробным братом Генриха VI. В то же время граф Уорик продолжал держать Генриха в плену, чтобы предотвратить пусть даже гипотетически возможное возвращение «привычного» королевского правления. Но наибольшее беспокойство вызывала королева Маргарита на севере, которая оставалась на свободе и, воодушевленная победой своих союзников, как поговаривали, собиралась двинуться на юг, чтобы отомстить и захватить столицу. Витавшие повсюду слухи сливались в «общий хор», и Климент Пэстон пересказал кое-что из того, что слышал. Он написал о рыцарях знакомого их семьи, которым пришлось выбирать «между пленом и смертью», о том, что симпатии лондонцев явно были на стороне йоркистов, а не королевы. Он также поделился своими опасениями относительно того, что французским и шотландским наемникам, а также вассалам английских лордов с севера, которые составляли большую часть армии королевы, позволят «грабить и захватывать» в тех городах, через которые будут проходить войска. Ни один лондонец не желал бы себе такой участи. Климент советовал старшему брату собрать в Восточной Англии «пехоту и всадников» и быть готовым к сражению, убедившись, что набранные солдаты одеты чисто и опрятно и не посрамят честь семьи. «Да охранит [тебя] Господь», — завершал письмо молодой человек, и в данном случае эти слова не были пустой любезностью.

Англия находилась в состоянии гражданской войны. Сражения, которые шли с 1455 года, были единичными и нерегулярными вспышками насилия. Но теперь войска заняли всю Англию и Уэльс, в них входили наемники-иностранцы, подготовленные вассалы из дворян и мобилизованные арендаторы земель. 2 февраля 1461 года армия Эдуарда встретилась с силами Джаспера и Оуэна Тюдоров и Джеймса Батлера, графа Уилтшира, при Мортимерс-Кросс, неподалеку от замка Вигмор вблизи валлийской границы, там, где проходила дорога из Лондона в Аберистуит. После этого дня овеянный славой восемнадцатилетний Эдуард стал легендой. К «Розе Руана», как его называли сторонники из йоркистов, присоединились несколько стойких защитников земель его покойного отца в Уэльсе: сэр Уолтер Деверё, братья Герберты — сэр Уильям и Ричард Герберт из Раглана. Их враги получили солидное подкрепление, так как с собой Уилтшир привел большие отряды бретонских и французских наемников и вассалов из своих ирландских владений. Но они быстро прошли расстояние от Пембрука через весь Уэльс и были измотаны. К тому же в лице Эдуарда они встретились с полководцем, который учился вдохновлять солдат на бой с поистине религиозным пылом.

Утром перед сражением зимнее небо было охвачено ослепительным и необъяснимым явлением: над горизонтом одновременно поднималось три солнца, которые потом слились в одно пылающее светило[250]. Эдуард расценил это как божественное предзнаменование грядущей победы, и его войска, прорвав линию армии Уилтшира и Тюдоров, стремительно разгромили неприятеля. Джаспер Тюдор и граф Уилтшир бежали с поля боя, но Оуэн Тюдор, которому было около шестидесяти лет, сэр Джон Трокмортон и семеро других военачальников из армии Ланкастеров попали в плен. Их отвезли в находившийся неподалеку город Херефорд, где на рыночной площади соорудили плаху. По свидетельству современника, Оуэн Тюдор ожидал, что враги проявят к нему снисхождение, хотя с его стороны это было невероятно наивно, ведь с ужасающей резни в битве при Уэйкфилде прошло всего шесть недель. Вся еще остававшаяся в нем решимость покинула Тюдора, когда «он увидел топор и плаху». Раздетый до алого бархатного дублета старик стоял перед собравшимися горожанами Херефорда и молил о «прощении и милости». Затем воротник его дублета грубо оторвали, а самого Тюдора подвели к палачу.

Один хронист записал, что в своем последнем слове Оуэн Тюдор вспомнил о жене, принцессе Франции и королеве Англии, которая посчитала возможным выйти замуж за скромного валлийца и родить от него детей. «Эта голова ляжет на колоду так же, как на колени королевы Екатерины», — сказал он. Затем он вручил «всецело свое сердце и разум Господу и смиренно принял смерть»[251].

Окровавленную голову Оуэна Тюдора насадили на крест на рыночной площади. Чуть позже свидетели видели женщину, возможно, любовницу Оуэна и мать его маленького незаконнорожденного сына Дэвида Оуэна, которая омывала кровь с изуродованной головы, причесывала волосы казненного и поставила вокруг более сотни свечей. Если кто-то из толпы и обратил на это внимание, то счел женщину сумасшедшей[252].

Но триумф йоркистов после Мортимерс-Кросс был так же краток, как сияние трех солнц, которое ему предшествовало. Джаспер Тюдор и Уилтшир бежали и в конце концов нашли пристанище в Шотландии. Но у Ланкастеров оставались еще силы. Пока Эдуард перегруппировывал армию под Херефордом, королева Маргарита собирала других своих союзников: герцогов Сомерсета и Эксетера, графов Нортумберленда и Шрусбери, внушительную группировку лордов с севера и вездесущего перебежчика из Кале Эндрю Троллопа. К 10 февраля эта безжалостная армия, состоявшая из закаленных в боях северян и наемников-иностранцев, мародерствуя и прокладывая себе путь огнем и мечом, добралась до Кембриджшира. 16 февраля они прорвали оборону Данстейбла в Бедфордшире. До Лондона было рукой подать, и Уорик, отвечавший и за короля, и за власть в стране, был вынужден действовать. Ранее в том же году граф писал папе Пию II: «Вашему святейшеству не стоит беспокоиться, услышав о том, что произошло в Англии, и о том, что некоторые мои родные пали в бою с врагами. С Божьей помощью и при поддержке короля, который прекрасно к нам расположен, все кончится благополучно»[253]. Теперь пришло время испытать его решимость и веру в победу.

Уорик вместе с многочисленным войском покинул Лондон. К нему присоединились Джон Моубрей, Джон де ла Поль, герцог Саффолк, Уильям Фицалан, граф Арандел с товарищами, среди которых были его брат Джон Невилл, дядя барон Фоконберг и казначей барон Бонвилль. После ухода войска лондонцев охватила тревога. Все ждали очередного сражения, о котором один современник написал так: «Невозможно избежать большого кровопролития, и, кто бы ни победил, к большому сожалению, английская корона проиграет»[254].

Во второй раз за неполные шесть лет противоборствующие стороны встретились в городе Сент-Олбанс. Но если в 1455 году на улицах происходили отдельные стычки и бои, то в Жирный вторник 17 февраля 1461 года здесь развернулась полномасштабная война. С каждой стороны в сражении участвовали тысячи человек — до миланского посла во Франции позже дошли слухи, что под командованием королевы и Сомерсета находилось по тридцать тысяч человек[255]. Эти цифры невероятно завышены, но, несомненно, две огромные армии вселяли ужас в сердца простых горожан Сент-Олбанса. Аббат Джон Уитхэмстед сделал запись о свирепости, богохульствах и тяге северян к разрушению. По его мнению, в любом вторжении южнее реки Трент они видели дарованную свыше возможность для грабежей и воровства[256].

На самом деле армия с севера представляла собой нечто гораздо большее, чем сборище мародеров. Как доказала битва при Уэйкфилде, ее командование умело вести боевые действия и поддерживать дисциплину. Солдат объединяла личность Эдуарда, принца Уэльского: у каждого к одежде был приколот его знак — черно-красная лента со страусиными перьями. Уорика и его людей ошарашило то, что около часа дня силы врага начали прибывать в Сент-Олбанс не с северо-востока, а с северо-запада. После ожесточенной схватки авангард йоркистов был разгромлен и под топот копыт преследовавшей их кавалерии разбежался в разные стороны. Аббат Уитхэмстед писал о солдатах, которых жаждавшие мести враги окружили со всех сторон и пронзили копьями. Ланкастеры преследовали йоркистов примерно до шести вечера, когда зимние сумерки окончательно сгустились и продолжать погоню стало невозможно[257]. Пока солдаты спасались бегством, сам Уорик и большинство его товарищей и военачальников также скрылись. На поле боя остался только один человек благородного происхождения.

Пока вокруг бушевала битва, король Генрих VI сидел под деревом, смеялся и пел. Надзиратели короля — барон Бонвилл и сэр Томас Кириелл — были схвачены и без промедления казнены по приказу королевы, которая позволила восьмилетнему принцу произнести приговор. Генриха тем временем вернули семье — в очередной раз он, как тряпичная кукла, перешел из одних рук в другие. Аббат Уитхэмстед встретился с королем в монастыре и умолял его выступить с воззванием против мародерства. Как всегда, Генрих VI сделал то, что ему сказали. Его собственная армия не обратила на это никакого внимания, и любимый Уитхэмстедом Сент-Олбанс погрузился во мрак насилия и грабежей, как будто, по словам аббата, его наводнили бешеные звери[258].

Пока колесо фортуны бешено вращалось и удача сопутствовала то одной стороне, то другой, отчаявшихся англичан заботило лишь спасение собственных жизней. После битвы при Сент-Олбансе королева вознамерилась двинуться на Лондон. Город же решил дать ей отпор. Накануне своего приезда Маргарита послала в столицу гонцов с просьбой приготовить еду и все, что поможет солдатам восстановить силы. Мэр отреагировал на эти послания нервно, но благосклонно. Однако когда подводы, груженные продовольствием, ехали по городу к воротам Криплгейт и дороге, ведущей на север, группа горожан перекрыла улицу. «Городские простолюдины забрали припасы из телег и не пропускали их дальше», — писал хронист. Они настояли на том, что городские власти должны послать к королеве делегацию с сообщением, что ее не впустят в город, пока наводящие ужас «люди с севера» остаются в ее армии. Климент Пэстон пересказал брату еще один прочно укоренившийся слух: все были уверены, что, окажись ланкастерская армия внутри городских стен, Лондон, как и Сент-Олбанс, будет «разграблен и разорен»[259]. Маргарите ничего не оставалось, как снова вместе с мужем и сыном отправиться на север. Это отступление, а также решение лондонцев поддержать проигравших йоркистов, а не победоносную королеву в будущем обернется катастрофой.

Тем временем Уорик, сбежавший из Сент-Олбанса, сумел встретиться с Эдуардом, графом Марчем. В конце месяца они объединили силы в Котсуолдсе и приняли дерзкое решение. Уорик упустил Генриха VI, а значит, и гарантию легитимности йоркистов. Но по акту cогласия между Генрихом и покойным Ричардом, герцогом Йоркским, теперь наследником престола был Марч. И так как солдаты, верные Генриху VI, убили Йорка в битве при Уэйкфилде, Марч мог настаивать на законности своего статуса, упирая на то, что соглашение было нарушено. Ему больше не нужно было ждать смерти Генриха, чтобы претендовать на корону, которая, как считали Йорки, принадлежала им по праву крови. Он мог получить ее на совершенно законных основаниях.

Однако все это оставалось теорией. В четверг 26 февраля граф Марч в сопровождении Уорика и их знатных союзников приехал в Лондон[260]. Шли первые дни Великого поста, но, если верить хронистам (несколько предвзятым), горожане радостно их приветствовали. О прибытии в столицу Уорика сочиняли стихи и куплеты, в одном из них его отождествляли с изображением белой розы Йорков, которая была одной из эмблем и символов семьи: «Пройдемся же по новому винограднику и повеселимся в саду в марте месяце в окружении трав и подле этой прекрасной белой розы, графа Марча»[261].

В воскресенье 1 марта брат Уорика, Джордж Невилл, епископ Эксетера и канцлер Англии, выступил с речью перед тысячами солдат и горожан, собравшихся за городскими стенами в Сент-Джонс-Филдс. Невилл разъяснил свои претензии к Генриху VI и спросил у толпы, желают ли они, чтобы тот продолжал править. По словам хрониста, «люди закричали "Нет! Нет!" А когда их спросили, хотели бы они, чтобы граф Марч стал их королем, они сказали: "Да! Да!"»[262] Наутро в понедельник Лондон был увешан листовками, в которых разъяснялись притязания Эдуарда на корону. Во вторник, 3 марта, в своей фамильной лондонской резиденции, замке Бейнардс, Эдуард собрал совет, на котором горстка епископов и лордов согласились с его правом на престол. 4 марта в соборе Святого Павла пропели гимн «Тебя, Бога, хвалим», снаружи у креста епископ Невилл выступил с политической проповедью, и Эдуард с процессией выехал из города и двинулся к Вестминстерскому дворцу. Там в Вестминстер-холле на заседании Канцлерского суда, традиционно ассоциировавшегося с высшей справедливостью и правосудием, которое вершил король, и, соответственно, с окончательным проявлением королевской воли в действии, «он поклялся перед епископом Кентербери, канцлером Англии и лордами в том, что будет по правде и справедливости управлять страной и соблюдать законы отныне как истинный и подлинный король»[263]. Марч облачился в королевскую мантию и головной убор, заменявший корону, так как коронацию на некоторое время пришлось отложить. Затем в рамках церемонии Эдуард сел на Королевскую скамью — мраморное кресло в одном из двух высших судов Англии, которое символизировало личную власть монарха как судьи. И наконец, он отправился в Вестминстерский собор, чтобы отблагодарить своего покровителя, святого Эдуарда Исповедника. Впереди были помазание и коронация. Но в глазах своих сторонников он уже был королем Эдуардом IV, «истинным наследником английской и французской короны и правителем Ирландии»[264].

Пока Эдуард восседал на мраморном троне в Лондоне, Ланкастеры отступали дальше на север. По мере продвижения партия королевы рассылала отчаянные приказы местным знатным семьям оказать им военную помощь. Одно такое письмо получил сэр Уильям Пламптон, пятидесятипятилетний сторонник семьи Перси из Нортумберленда, богатый влиятельный джентльмен, владевший землями и имениями в Йоркшире, Дербишире и Ноттингемшире. Это письмо было отправлено из Йорка 13 марта 1461 года, на нем стояла восковая печать Генриха VI. Послание гласило: «Наш величайший предатель… [граф Марч] собрал множество буйных и склонных к смуте людей [и] …призвал без пощады уничтожить всех наших верных вассалов и подданных, их жен, детей и имущество». Сэр Уильям должен был собрать «всех, кого возможно будет вооружить» и «явиться со всей возможной поспешностью… чтобы дать отпор преступным намерениям и стремлениям означенного изменника и не отступать»[265]. Верный подданный и старый солдат, сэр Уильям не заставил себя долго ждать.

Королева Маргарита с союзниками пыталась поднять на борьбу север Англии, а соратники Эдуарда — области ниже по течению реки Трент. Они разослали указания шерифам более чем тридцати южных графств и, проклиная «того, кто именует себя Генрихом VI», призывали «собрать всех готовых к обороне мужчин от шестидесяти до шестнадцати и как можно скорее прибыть с ними для службы королю»[266]. Сборы на войну были делом нешуточным и для закованных в броню рыцарей, которые верхом бросались в самую гущу боя, и для тысяч лучников, которые их прикрывали, и для легко вооруженных простых солдат, собираемых местными лордами. Доспехи, оружие и снаряжение были самыми разными: от баснословно дорогих, сделанных на заказ латных доспехов, которые носили богатейшие лорды и военачальники, до дубинок, клинков и палок у рядовых. Для того чтобы одеться перед сражением, человеку ранга Пламптона требовалось несколько пар рук. В одной из рукописей XV века встречается описание того, как оруженосцам надлежало одевать тяжеловооруженного латника. Он носил не рубашку, а дублет из саржи на шелковой подкладке с прорезями для проветривания. «Клинья из кольчуги должны быть вшиты в дублет… под рукой» — эти чрезвычайно важные вставки защищали всадника от ударов мечом по уязвимым местам, там, где коварное лезвие могло пробить соединение между щитками доспеха, повредить крупную артерию или задеть какой-либо жизненно важный орган. Поэтому шнур, соединявший броню с дублетом, был таким же прочным и долговечным, как тетива арбалета. Более плотное исподнее, включая лоскуты из шерстяной ткани, нашитые на колени, чтобы избежать трения, было сплошь прошито жесткими петлями из шнура, на которые прикрепляли пластины из закаленного и отполированного металла. Листы металла покрывали тело от горла до пальцев ног, на голову надевали тяжелый шлем с забралом, креплением для личных знаков отличия и крошечной прорезью, через которую воин мог видеть весь ужас побоища[267].

Конь рыцаря должен был быть так же хорошо защищен, как и всадник. Оружие, помимо копья, было длинным, тяжелым или острым, а иногда совмещало в себе все три свойства. Маленьким опасным кинжалом-ронделем в ближнем бою можно было пронзить сердце, глаз или голову противника, а мощный сорокадюймовый двуручный меч, с которым управлялись самые высокородные и искусные воины, мог существенно расширить радиус атаки. Возможно, самым смертоносным ручным оружием был полэкс, который представлял собой прочное деревянное древко до шести футов длиной, увенчанное тяжелым и остро наточенным изогнутым лезвием, с другой стороны от которого находился короткий, похожий на коготь клинок, а сверху — тонкая пика. При сильном ударе полэкс мог пробить доспехи, разорвать плоть и раздробить кости. Им можно было опрокинуть противника, а упавший латник был очень уязвим, так как из-за тяжелых доспехов ему было невероятно сложно подняться. Толстым клинком можно было отрубить конечности менее защищенным врагам или размозжить череп рыцаря, который снял шлем, чтобы лучше видеть, сказать что-то или попить.

В марте тысячи мужчин с подобным оружием собирались по всей Англии и за ее пределами. Они прибывали отовсюду: из Уэльса и Восточной Англии, Шотландии и Кента. Благодаря теплым отношениям Уорика с заморскими лордами в армию Эдуарда вошли отряды солдат, посланные герцогом Филиппом Бургундским. Над ними развевалось знамя Людовика, французского дофина и старшего сына Карла VII. Под флагом Ланкастеров собралось гораздо больше представителей английской знати: помимо герцогов Сомерсета и Эксетера, здесь были граф Нортумберленд, Уилтшир, Девон, барон Риверс вместе с сыном Энтони Вудвиллом, сэр Эндрю Троллоп (произведенный королевой в рыцари после второй битвы при Сент-Олбансе) и еще двенадцать-тринадцать пэров. Йоркисты, к которым на ходу присоединялись новые солдаты, медленно двигались из Лондона на север в сторону Понтефракта. Согласно подсчетам, сделанным много позже казначеями, к концу марта армия йоркистов насчитывала сорок восемь тысяч шестьсот шестьдесят человек[268]. В ланкастерских войсках было около шестидесяти тысяч солдат. Даже делая скидку на то, что цифры в то время сильно завышали, обе армии были огромными.

Первое столкновение произошло в субботу 28 марта у Феррибриджа в Йоркшире, там, где Великая северная дорога пересекает реку Эр, всего в паре миль к северо-западу от Понтефракта. Ланкастерцы разбили лагерь неподалеку от деревни Таутон (или, возможно, Тэдкастер), в девяти милях на другом берегу реки[269]. Когда разведка донесла, что лидеры йоркистов — Джон, герцог Саффолк, и барон Фиц-Уолтер — занялись восстановлением разрушенного моста, ланкастерцы выслали против них отряд легкой кавалерии под командованием барона Клиффорда. Завязалась жестокая схватка, в которой Фиц-Уолтер был убит. Когда Эдуард IV отправил из основной армии подкрепление к мосту, ланкастерцы отступили, но угодили в ловушку. Эдуард также приказал барону Фоконбергу вместе с небольшим отрядом переправиться через реку в трех милях выше по течению от Феррибриджа. Барон в сопровождении конных лучников выследил солдат Клиффорда и из засады в сумерках напал на них неподалеку от деревни Динтингдейл. Стоило Клиффорду снять с шеи щиток, чтобы выпить бокал вина, как горло ему пробила стрела. Барон умер мгновенно. Затем йоркисты на месте расправились с остальными. Так началось великое противостояние за английскую корону.

Ночью сильно похолодало, и на следующий день, в Вербное воскресенье, на рассвете было серо и промозгло. Йоркширские просторы сковал мороз, с наступлением утра пошел мокрый снег. Несмотря на это, обе армии заняли позиции в Таутоне и к девяти часам были готовы к бою — они выстроились в две линии друг напротив друга, их разделяла только неглубокая канава. Вокруг завывала метель, снег летел ланкастерцам в лицо, сражаться предстояло на скользком поле и отчасти вслепую. Солдаты, дрожа от холода, притопывали на месте и ждали сигнала к началу боя. Те, кто мог что-то разглядеть, видели знамена, развевающиеся над войсками и означавшие, что к каждой из сторон присоединились десятки лордов: геральдические изображения в синем, белом, красном и золотом цветах указывали на местоположение военачальников и командующих. Но знамя короля Англии развевалось только над армией йоркистов. Эдуард IV лично присутствовал на поле, Маргарита и Генрих VI укрывались в тылу своей армии в Йорке, с нетерпением ожидая вестей об исходе битвы.

В конце концов прогремела команда начинать, и, помимо мокрого снега, ветер обрушил на ланкастерцев смертельный буран из стрел, пущенных йоркистскими лучниками барона Фоконберга. Противники также обменялись выстрелами: на вооружении солдат были ручные пушки, стрелявшие снарядами из сплава железа и свинца больше дюйма в диаметре. Даже на ветру они, должно быть, производили ужасающий грохот, с которым то и дело сливались крики стрелков, когда оружие взрывалось у них в руках[270].

Увидев, что ветер дует в лицо его солдатам, и не желая ждать, пока их перестреляют посреди бушующей метели, герцог Сомерсет отдал приказ наступать. Ланкастерцы спустились с холма и, столкнувшись с растянувшейся линией йоркистов, вступили в затяжной и невероятно яростный бой, который потом признают самым кровавым сражением из когда-либо происходивших на английской земле. Воздух над побелевшей от снега холмистой равниной под Таутоном дрожал от ударов полэксов и мечей о доспехи и плоть, от криков раненых лошадей и умирающих воинов. На тела, от которых поднимался пар, падали все новые и новые солдаты, и те, кто оказывался сверху, соскальзывали с этих гор трупов вниз. Эдуард приказал не брать лордов в плен, а убивать их на месте, но погибших было ужасающе много и среди аристократов, и среди простых людей. В ходе битвы фронты начали разворачиваться на сорок пять градусов: по сравнению с утром, когда линии войск располагались на оси восток — запад, днем они отклонились так, что ланкастерцы растянулись от северо-востока до юго-запада, и затопленный луг у глубокого ручья Кок-Бек оказался у них за спиной. Их правому флангу угрожали йоркистские лучники, а левый в плотном окружении сражался у подножия холма, и в этот момент герцог Норфолк присоединился к битве справа от основных сил йоркистов. Ланкастерцев оттеснили на заболоченный луг, который быстро превратился в ужасающее озеро крови. Выбраться можно было, только поднявшись на холм со стороны левого фланга, чтобы оттуда попытаться отступить к Таутону и Тэдкастеру. Это, однако, означало, что придется карабкаться по мокрой взрытой земле, подставив спину метели. Тех, кто пытался бежать, скосила йоркистская кавалерия, которая во весь опор неслась по ровному полю, обрушивая на врагов удары и пронзая их копьями. Те, кто все-таки смог добраться до Таутона, снова оказались в ловушке: перед битвой ланкастерцы разрушили деревянный мост вверх по течению Кок-Бека и теперь оказались заперты в дальнем углу поля боя. При приближении кавалерии солдаты сбрасывали доспехи и пытались плыть в ледяной воде или перебираться на другой берег вброд. Они были измучены, изранены, наполовину обморожены и тонули десятками, пока ручей не заполнился телами погибших настолько, что их товарищи по этой переправе, которую позже назовут Мостом мертвецов, смогли перебраться в безопасное место.

Погибли тысячи солдат, и к середине дня позиции ланкастерцев были разорваны и их командиры обратились в бегство. Граф Уилтшир, возможно, величайший трус своего поколения, до этого сбежал с поля боя под Сент-Олбансом, а затем под Мортимрес-Кросс. Бегство из Таутона стало третьим по счету, но в этот раз ему не повезло. Графу удалось добраться только до Ньюкасла, а там его схватили и обезглавили. Эндрю Троллоп и граф Нортумберленд погибли на поле боя. Герцогам Сомерсету и Эксетеру удалось спастись бегством, граф Девон тоже бежал, но из-за тяжелого ранения смог добраться только до Йорка, где тоже был пойман и казнен. После бегства военачальников поражение обернулось полным разгромом армии. Следуя приказу Эдуарда, победители были безжалостны. На черепах, позже найденных на поле сражения, остались следы чудовищных травм: лица были разбиты до кости, головы разрублены напополам, посреди лбов виднелись отверстия. Некоторые солдаты погибли от более чем двадцати ранений в голову. Все это указывало на то, что впавшие в помешательство и жаждавшие крови солдаты устроили здесь варварскую резню. Некоторые из погибших были изувечены: у одних отрезали носы и уши, у других в попытке нажиться на мертвецах отрубили пальцы, чтобы снять кольца и украшения. Поле под Таутоном заслуженно прозвали Кровавым лугом. 7 апреля 1462 года Невилл, епископ Эксетера, отправил письмо епископу Терамо во Фландрию. В нем он рассказал о событиях последних полутора месяцев, в том числе о сражениях в Сент-Олбансе, Феррибридже и Таутоне. По его оценке, в трех битвах погибли по меньшей мере двадцать восемь тысяч человек. (Эту же цифру в своем письме, отправленном в тот же день, приводит Бошам, епископ Солсбери.) «Увы! — писал он. — Мы — народ, который жалеют даже французы»[271].

Действительно, в 1461 году многим наверняка казалось, что все беды, свалившиеся поколением раньше на Францию, когда арманьяки боролись с бургиньонами и вожделенную корону бросало из стороны в сторону, что привело к развалу страны, теперь постигли жителей Англии. Страной правила жестокость, север захлебывался в крови, и, что самое страшное, в королевстве теперь было два короля. Принятое королевой Маргаритой решение вместе с Генрихом VI и принцем Эдуардом держаться во время сражения вдали от Таутона оказалось мудрым: несмотря на то что ланкастерцы потерпели сокрушительное поражение, королевский род не был уничтожен. Вместе с немногими уцелевшими союзниками — герцогами Сомерсетом и Эксетером, бароном Росом и судьей сэром Джоном Фортескью — они отступили в Шотландию. Вскоре к ним присоединились другие преданные Ланкастерам лорды, в частности Джаспер Тюдор, граф Пембрук. Однако они представляли собой лишь жалкое подобие двора: их войска были разгромлены, средств не хватало, сами они были измотаны.

Эдуард IV провел еще месяц на севере, подавляя сопротивление, а затем в мае с триумфом вернулся в Лондон для коронации, дабы освятить свое восшествие на престол Божьим благословением. Теперь он претендовал на корону не только по праву крови, текущей в его жилах: новый король подкрепил это право кровью врагов, пролитой на поле брани. В ноябре 1461 года в Вестминстере на первом созванном им заседании парламента был издан акт, в котором юридически обосновывались доводы против правления Генриха VI и выдвигались аргументы в пользу воцарения Эдуарда. По факту парламент законодательно закрепил то, что уже было политической реальностью. Ведь еще в пятницу 26 июня Эдуард торжественно въехал в столицу, где его так долго поддерживали, и два дня спустя был коронован как тринадцатый король из династии Плантагенетов и первый английский монарх из группировки йоркистов.

Благородные дамы и простолюдинки

Девятнадцатилетний Эдуард IV был далеко не самым юным королем на английском престоле, но времени на то, чтобы к этому подготовиться, у него оказалось меньше, чем у других. Воспитывали его как старшего сына знатного аристократа. Эдуард много учился, усердно молился, умел сражаться, танцевать, вести учтивую беседу и разбирался во всем, что связано с управлением огромными владениями. Но готовиться к герцогству — это одно, а внезапно стать монархом — совсем другое. Тем не менее благодаря устремлениям своего покойного отца он оказался на троне, и руки Эдуарда были по локоть в крови его врагов.

К счастью, многое из того, что касалось внешней стороны жизни короля, давалось Эдуарду легко. Его можно назвать привлекательным, возможно, даже красивым молодым человеком. Он был высок — более шести футов ростом, на сохранившихся портретах у него узкие глаза, поджатые губы и выступающий подбородок. Он восхищался роскошной одеждой, манерами и куртуазными привычками, которые были в моде в Бургундии и повсюду на континенте. Внушительная внешность сочеталась в молодом короле с придворным обаянием и военной бравадой. Несмотря на то что Эдуард был вспыльчив, в целом он отличался, по словам современника, «мягким и веселым нравом» и «бывал столь радушен, приветствуя кого-то, что, если замечал, что зашедший так поражен его присутствием и королевским великолепием, что не может говорить, то придавал ему смелости, дружески положив руку на плечо»[272]. У короля был пытливый ум и отличная память. Автор объемного сочинения по истории Англии, известного как Кройлэндская хроника, часто восхищался «дальновидностью» и политической проницательностью Эдуарда и тем, что он мог запомнить положение дел и занятия «почти всех людей, разбросанных по разным графствам королевства… как будто видел их каждый день». Король необычайно сильно доверял собственным суждениям и умел вселять преданность в тех, кого выбирал в советники. И, как и многие монархи из династии Плантагенетов до него — от Ричарда Львиное Сердце до Генриха V, — он с юности проявил себя на поле боя.

Многие современники Эдуарда или авторы, жившие вскоре после его правления, с трудом могли найти хоть один недостаток в нем лично или в его подходе к управлению страной. Но было одно исключение. Многие отмечали, что новый король был развращен и распутен. Он славился слабостью к женщинам, их внешность при этом не всегда имела значение. Про Эдуарда ходило множество сплетен. Ученый-гуманист Доминик Манчини, который приехал в Англию во время работы над сочинением о недавней истории страны и хотел вживую увидеть своих героев, назвал короля «распущенным до крайности», добавив, что тот «преследует без исключения замужних и незамужних, благородных дам и простолюдинок». Один из авторов Кройлэндской хроники более чем через двадцать лет после восшествия Эдуарда на престол записал, что печаль водит его пером из-за того, что такой одаренный и решительный правитель может одновременно быть человеком «столь непристойным, склонным к праздности, тщеславию, пьянству, расточительству и страсти»[273]. Даже если сделать скидку на некоторое ханжество авторов и на то, что многие их замечания в большей степени относятся не к первым опасным дням правления Эдуарда, только-только заполучившего корону, а к более позднему периоду, складывается довольно определенная картина.

В первые три года Эдуарду некогда было предаваться сладострастию — он пытался выжить. В марте 1461 года казалось, сам Бог желал, чтобы он стал королем, и послал ему победу. Но Всевышний не наделил его властью над всем королевством. Когда Эдуард впервые надел корону, он все еще оставался главой одной из группировок, одним из лордов, которому теперь нужно было выстроить новую систему государственной власти, чтобы добиться неукоснительной верности подданных. Тот, кто захватил престол, так же как до этого Генрих Болингброк, свергнувший Ричарда II и в 1399 году коронованный как Генрих IV, вынужден был придерживаться двух совершенно противоположных стратегий. От узурпатора требовалось доказать, что он будет беспристрастным правителем, способным защитить страну и справедливым по отношению ко всем подданным, но при этом он обязан был отблагодарить и наградить тех, кто помог ему занять трон. И в лучшие времена эта задача представлялась непростой. Но Эдуард столкнулся и со множеством других проблем. Ему срочно требовалось покончить с вооруженными беспорядками, которые стали результатом более чем десятилетнего периода гражданской войны, восстаний и мародерства. Над разоренной, измученной бедствиями Англией нависла угроза иностранного вторжения. Не прошло и месяца с коронации Эдуарда, когда 22 июля 1461 года после продолжительной болезни, вызванной незаживавшей раной на ноге, скончался Карл VII, и его вспыльчивый и воинственный сын, взошедший на престол как Людовик XI, хотел как можно сильнее насолить новому королю Англии. Помимо этого, Эдуарду предстояло создать совершенно новое правительство, в которое вошли бы надежные и преданные люди, знающие при этом свое дело. И наконец, он должен был озаботиться продолжением династии и, став отцом нескольких детей, обезопасить будущее семьи и разрушить планы тех, кто наблюдал за его приходом к власти и считал корону побрякушкой, которая может достаться любому, в ком течет королевская кровь. Задача была чрезвычайно сложной.

Сперва Эдуард взялся за ланкастерцев. От многих их лидеров он избавился в Таутоне, но те, кто составлял ядро группировки, были всё еще живы. Несколько прибрежных замков в Нортумберленде находились под их командованием, и, для того чтобы выбить ланкастерцев оттуда, понадобилось организовать планомерную осадную кампанию. Королева Маргарита вывезла Генриха VI и принца Эдуарда в Шотландию и в течение следующих двух лет пыталась заручиться там поддержкой, чтобы начать новое вторжение. Сначала она вступила в союз с Яковом III, а затем попросила финансовой и военной помощи у Людовика XI. Ей удалось соединить друг с другом защитников северных замков и весной-летом 1463 года организовать наземное и морское наступление в Северной Англии, но в конце концов войска королевы были отбиты, и ей пришлось навсегда покинуть страну. Генрих VI оставался в Шотландии, а Маргарита с Эдуардом были вынуждены до конца десятилетия жить в изгнании на континенте. Джаспер Тюдор, единоутробный брат короля, лишенный титула графа Пембрука после принятия билля об опале в качестве посредника разъезжал между Францией и Шотландией, одновременно пытаясь собрать флот для наступления и совершая нападения на побережье Уэльса. Несколько несгибаемых ланкастерцев, включая Генри, герцога Эксетера, и сэра Джона Фортескью, вместе с королевой влачили жалкое существование в изгнании. Но они не оставляли попыток вернуться, и в октябре 1463 года король Эдуард заключил фактически разбившее их надежды на скорое возвращение перемирие с Францией, по которому Людовик XI не имел права вступать в сговор с Ланкастерами.

Одновременно в самой Англии Эдуарду удалось покончить с теми, кто открыто ему не повиновался и сочувствовал ланкастерцам. Билль об опале за участие в противостоянии 1455–1461 годов затронул очень немногих, и король должен был уничтожить своих самых непреклонных противников. По мятежным городам королевства разъезжали судебные комиссии и организовывали показательные процессы против горожан. Кое-где головы предателей и бунтовщиков, поднятые на шест, гнили по полгода. Одни головы принадлежали неудачливым простолюдинам, другие когда-то носили выходцы из аристократии. Среди казненных оказался и старый и больной Джон де Вер, граф Оксфорд, известный тем, что до сих пор сохранял нейтралитет во всех вооруженных конфликтах. Но в феврале 1462 года Оксфорда вместе со старшим сыном Обри арестовали за измену и пытали, обвинив их в заговоре против Эдуарда. Обоих казнили с разницей в неделю на Тауэр-Хилл на «эшафоте в четыре фута высотой… чтобы все люди видели»[274].

Поначалу, стремясь подавить ланкастерские мятежи, Эдуард в основном полагался на Уорика и Невиллов. Уорику было поручено защищать север. Он почти три года пытался подчинить эти области короне и вел изнурительную пограничную войну, в ходе которой такие мощные замки, как Алник, Норем и Бамборо, были взяты «мощной силой артиллерийских орудий», и упорство повстанцев и их союзников в Шотландии начало медленно, но неуклонно таять. В качестве награды за это и за предшествовавшие долгие годы опасной службы Уорик получил множество земель и постов, отобранных у побежденных ланкастерцев. Он был назначен лордом-канцлером Англии, адмиралом Англии, пожизненным управляющим Пяти портов и Дуврского замка, а также сохранил за собой бесценную должность командующего Кале. Также Уорик стал Хранителем восточной и западной марки на севере и, таким образом, был единственным, кто, помимо короля, обладал военной властью. Он стал стюардом всего герцогства Ланкастерского, а после смерти матери в 1462 году унаследовал все ее земли и распоряжался обширными территориями, в особенности на севере, где к нему перешли бывшие владения Перси. Иными словами, его уверенно можно было назвать самым богатым и влиятельным представителем знати в королевстве.

Семья разделила с Уориком трофеи. Дядя Уорика, Уильям, лорд Фоконберг, получил титул графа Кента, Джон Невилл — барона Монтегю (и впоследствии титул графа Нортумберленда, который раньше носил Перси). Джордж Невилл, преданный Эдуарду епископ Эксетер, который в 1461 году во время его вступления на престол читал проповедь в соборе Святого Павла, был назначен канцлером и произведен в архиепископы Йорка. Повышение он с ослепительным размахом отметил в замке Кавуд в Йоркшире: на пир, длившийся несколько дней, съехались шесть тысяч гостей, среди которых был младший брат короля Ричард, герцог Глостер. Это был настоящий триумф чревоугодия — поговаривали, что гости съели больше сотни быков и выпили двадцать пять тысяч галлонов вина. На пути к короне Йорки опирались на Невиллов и теперь щедро отплатили им.

Конечно, когда Эдуард IV начал расширять базу своих политических сторонников, другие знатные семьи тоже получили свое. В благодарность за верность семьи Буршье Генри, старший брат Томаса Буршье, архиепископа Кентерберийского, получил титул графа Эссекса. В семье самого Эдуарда наиболее выгодной победа йоркистов оказалась для младшего брата и наследника короля, Джорджа. Он получил титул герцога Кларенса и обширные территории, ранее принадлежавшие ланкастерцам, включая графство Ричмонд — бывшие владения покойного Эдмунда Тюдора. В Уэльсе Уильям, барон Герберт, получил бóльшую часть земель, конфискованных у Джаспера Тюдора, а также стал опекуном сына и наследника Эдмунда Тюдора, Генриха Тюдора, и фактически единоличным правителем княжества. При дворе наибольших почестей удостоился Уильям Гастингс, который стал бароном Гастингсом, лордом — великим камергером и стоял на страже самого монарха и его воли. Появились в окружении короля и новые люди: землевладелец с запада Хамфри Стаффорд и рыцарь из Бердфоршира сэр Джон Венлок стали важными союзниками Эдуарда, и оба за свою службу и дружбу с монархом получили баронство. Тем не менее именно Невиллы добились феноменального успеха и пользовались исключительным расположением короля.

По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но затем в 1464 году произошло нечто непредвиденное. Среди всех этих старых и новых фамилий, которые оказывали политическую поддержку королю из рода Йорков, появилась еще одна семья, которая, несмотря на невероятно скромное происхождение, со временем станет самой влиятельной и могущественной. Речь идет о Вудвиллах, чья судьба в следующие два десятилетия будет крепко переплетена с судьбой дома Йорков.

Заканчивалась осень, приближался праздник святого Михаила Архангела, приходившийся на окончание сбора урожая, когда по всей Англии устраивали гулянья, пили, ели и веселились. В середине сентября 1464 года английские лорды съехались для встречи с королем в аббатство Рединг. Они собрались в великолепной часовне аббатства, которая издавна теснейшим образом была связана с историей английской короны, не в последнюю очередь потому, что здесь покоились великий нормандский король и законодатель Генрих I и его вторая жена и королева Аделиза Лувенская[275]. На повестке дня было несколько важных вопросов. Среди прочего лорды собирались обсудить введение новой спорной монетной системы, которая снизила бы стоимость английской валюты примерно на четверть, корона же солидно зарабатывала бы на чеканке монет. Но самой насущной проблемой была личная жизнь короля. Лорды съехались, чтобы поговорить о женитьбе Эдуарда.

Король был молод, энергичен и одинок. Множество людей живо интересовало, кого же он выберет себе в жены. Брак мог позволить заключить длительный союз с одним из государств по ту сторону пролива. После женитьбы у Эдуарда мог родиться сын и законный наследник, а в этом королевство нуждалось как никогда раньше. И вдобавок, женившись, король продемонстрировал бы подданным, что он взрослый мужчина, который серьезно относится к своим обязанностям, ведь, как писал один хронист, «люди удивлялись, что наш государь так долго живет без жены, и даже боялись, что он всю жизнь будет блюсти целомудрие»[276].

За каждой из возможных невест стояли разные пути развития политики на континенте. В 1461 году герцог Бургундии Филипп Добрый предложил Эдуарду взять в жены его племянницу, дочь герцога де Бурбона, — по всей видимости, красивую юную девушку — и в 1464 году намекнул, что предложение все еще в силе. У союза с Бургундией было много преимуществ, к тому же его благожелательно встретила бы торговая элита Лондона, которая так долго служила надежной опорой для йоркистов. Еще одно заманчивое предложение касалось Изабеллы, сестры и наследницы Генриха IV Бессильного, короля Кастилии. Английская корона и династия Плантагенетов были издавна — с XII века — связаны с Кастилией. Но Эдуард также мог обратить взор на север. В тяжелейший ранний период своего правления он раздумывал о браке с матерью и регентом шотландского короля Якова III Марией Гелдернской, которая, хоть и женщина, имела репутацию распутницы похлеще, чем сам Эдуард. Но в конце концов удалось достичь предварительного многообещающего соглашения с королем Франции Людовиком XI о том, что брак Эдуарда и принцессы из дома Валуа послужит основанием для англо-французского союза.

Тем, кто считал, что монарх к ним прислушивается, французский вариант казался наиболее привлекательным. Уорик и барон Венлок вели тайные переговоры с французской стороной по меньшей мере с весны 1464 года, а возможно, и с осени 1463-го. В сентябре 1464 года Уорик почувствовал, что почти добился для Эдуарда руки свояченицы короля Франции Боны Савойской. Самым очевидным плюсом брачного союза с Францией было то, что он погубил бы остатки ланкастерской оппозиции — без поддержки французов и союзников Маргарита Анжуйская и надеяться не могла возглавить наступление и вернуть на престол безвольного мужа. За этим браком стояли и возможные торговые выгоды, которые могли бы компенсировать коммерческие потери, вызванные уходом англичан из Бургундии. У Уорика была определенная личная репутация, которую он использовал при переговорах, упиваясь тем, что в европейских дворцах и кулуарах придворные считали, будто именно он стоит за английской короной и управляет действиями посаженного им на престол короля. На эту тему шутили послы и сановники, и один из них в письме Людовику XI написал, что у англичан есть «два правителя: господин Уорик и другой, чье имя я позабыл»[277]. Все это забавляло Уорика, чье влияние как крупнейшего землевладельца было ничуть не меньше его любви к пышным нарядам и проявлениям роскоши и величия. Однако в сентябре 1464 года в Рединге выяснилось, что не он был главной движущей силой английской политики.

Прибыв в Рединг, Уорик ожидал, что его и барона Венлока попросят отправиться на встречу с Людовиком XI в Сент-Омер, город неподалеку от Кале, чтобы подтвердить брак Эдуарда и Боны Савойской. В целом совет хотел услышать, каковы перспективы, стоящие за союзом с Францией, который неизбежно вытекал из этого брака. Но Эдуард, встретившись с советом в часовне аббатства, сообщил шокировавшую всех новость. Он заявил, что не женится ни на Боне Савойской, ни на какой-либо другой иностранной принцессе, так как уже несколько месяцев женат. Его супругой и новой королевой-консортом Англии стала имевшая двоих детей вдова недавно погибшего мелкого аристократа. Ей было около двадцати шести лет, и звали ее Елизавета Вудвилл.

У Елизаветы была светлая кожа и темные глаза, высокий, по моде того времени, лоб и рыжевато-каштановые волосы. Тонкий точеный нос был слегка скруглен на конце и гармонировал с гладким округлым подбородком[278]. В свои двадцать шесть или двадцать семь Елизавета, безусловно, все еще была красавицей и, хотя не принадлежала к верхушке знати, в некотором роде была знаменита благодаря своему отцу Ричарду Вудвиллу, барону Риверсу. До 1437 года Риверс был мелким землевладельцем в Кенте и Нортгемптоншире, затем женился на Жакетте Люксембургской, вдове могущественного дяди Генриха VI, Джона, герцога Бедфорда. Этот поразительный брак позволил до той поры малозначительной семье Вудвиллов оказаться среди высшей аристократии, приобрести связи с королевским домом Ланкастеров и другими могущественными европейскими династиями, включая люксембургских графов де Сен-Поль и герцогов Бургундских. Свой собственный чрезвычайно удачный брак Риверс подкрепил не менее впечатляющими брачными союзами членов семьи. Его сын Энтони Вудвилл женился на наследнице барона Скейлза, а юную Елизавету Вудвилл выдали за сэра Джона Грея, наследника барона Феррерса из Гроуби, от которого она родила двоих детей — Томаса и Ричарда Греев.

Вполне закономерно, учитывая связи барона Риверса с Генрихом VI, что Вудвиллы были верными ланкастерцами и активно участвовали в борьбе против йоркистов. Риверс в январе 1460 года в Сэндвиче собирал для Генриха VI флот, когда во время набега графа Уорика его вместе с товарищами похитили и отвезли для допроса в Кале. Там же, в Кале, он впервые встретил будущего Эдуарда IV. Произошло это во время унизительной церемонии, когда при свете факелов перед собравшимися сторонниками йоркистов Уорик и Эдуард (тогда граф Марч) бранили и унижали плененного барона Риверса из-за его скромного происхождения, «называли его лакейским сыном» и насмехались над его неблагородной родословной[279]. Освободившись, Риверс вместе с сыном Энтони сражался на стороне проигравших в Таутоне. Им удалось выжить в той кровавой бойне, и впоследствии они были помилованы Эдуардом. Но мужу Елизаветы, сэру Джону Грею, на войне повезло меньше, и он был убит, сражаясь за Ланкастеров во время второй битвы при Сент-Олбансе.

Обстоятельства свадьбы Елизаветы и короля остались неизвестны. Поговаривали, что пара обвенчалась «тайно в секретном месте» в день веселого Майского праздника 1464 года, и, скорее всего, церемония состоялась в доме Риверса в Графтоне в Нортгемптоншире[280]. Пять месяцев их союз не обнародовался. Ходили слухи, каждый раз обраставшие все новыми подробностями, что король предложил Елизавете выйти замуж, потому что это был верный способ затащить ее в постель, и что Елизавета пыталась защитить свою честь, угрожая Эдуарду кинжалом, но в конце концов поддалась его обаянию[281]. Эта интригующая история нашла отражение в написанной терцетами итальянской придворной поэме De mulieribus admirandis («О прекрасных женщинах») Антонио Корнаццано, созданной незадолго до октября 1468 года и свидетельствующей о том, что этот брак обрел романтический флер и обсуждался по всей Европе. В тексте Корнаццано поэтического вымысла, вероятно, больше, чем исторической правды. Из источников, датировка которых совпадает с этими событиями, нам известно только, что через неделю после того, как о свадьбе Эдуарда и Елизаветы Вудвилл стало известно, дипломатические каналы разрывались от сообщений о том, что король «решился взять в жены дочь барона Риверса, вдову с двумя детьми, и, по-видимому, давно был в нее влюблен»[282].

Мысль о том, что новый король женился по любви, а не из трезвого политического расчета, должно быть, показалась сбитым с толку, пересказывающим сплетни послам европейских держав вполне разумной. Чем еще можно было объяснить поразительный взлет Елизаветы Вудвилл, самой неподходящей кандидатуры на роль королевы-консорта в истории Англии? Помимо всех прочих недостатков, она к тому же была англичанкой. Со времен Нормандского завоевания, то есть уже около четырехсот лет, ни один английский монарх не брал в жены свою подданную. Последним был Эдуард Исповедник, который в 1045 году женился на Эдит Уэссекской, непорочной девушке безукоризненно знатного происхождения[283]. Елизавета была подданной короля, и ее появление не решало никаких дипломатических проблем и не сулило выгодного союза с заграничными соседями. Совсем наоборот: ее большая семья была известна своим очевидным желанием забраться повыше за счет выгодных браков, приносивших титулы и имения. На двоих сыновей Елизаветы, ее отца и более чем десяток братьев и сестер теперь должна была распространяться королевская милость, и часть земельных и других ценных пожертвований бременем ложилась на королевскую казну. Пользы от этого брака было еще меньше, чем от женитьбы в 1445 году Генриха VI на обедневшей Маргарите Анжуйской.

Неожиданный брак Эдуарда мог нанести реальный вред и внутренней, и внешней политике Англии. Для французского короля официальное заявление о союзе с Елизаветой стало ударом в спину. Он узнал об этом, когда Уорик и Венлок не приехали в Сент-Омер на встречу по поводу Боны Савойской. Изабелла Кастильская позже жаловалась, что она «отвернулась в сердце своем» от Англии «из-за недоброжелательности, которую почувствовала к королю… когда он отверг ее и взял в жены английскую вдову»[284]. Почти наверняка Уорика, как и остальных английских пэров, эта новость застала врасплох. У него были все основания, как выразился один хронист, «слегка роптать» по поводу экстравагантного выбора своего (по-видимому) безумно влюбленного протеже[285]. Озадаченные очевидцы отмечали, что этот брак вызвал «большое неудовольствие у многих знатных лордов» и «сильно оскорбил народ Англии»[286].

Глупо было бы исключать возможность того, что именно любовь во многом сподвигла короля на брак с Вудвилл. Именно ею чаще всего этот брак и объясняли современники[287]. Но, оглядываясь назад, можно проследить и некий политический мотив, возможно, убедивший Эдуарда в том, что его возлюбленная также станет полезным инструментом для достижения государственных интересов. Возможно ли, что романтически настроенные авторы и распускающие сплетни послы, которые шептались о необузданной страсти короля, не обратили внимания на более широкий политический контекст этого союза?

В 1464 году Эдуард был харизматичным и невероятно своенравным двадцатидвухлетним мужчиной, который не получил необходимых для короля навыков и образования и самостоятельно по ходу дела осваивал эту роль. Он не был ни безрассудным, ни безответственным: за корону, которую он носил, сам Эдуард заплатил больше, чем кто-либо из монархов династии Плантагенетов. Возможно, выбор Елизаветы Вудвилл в качестве жены вписывается в общую картину первых пяти лет правления Эдуарда, который из лучших побуждений действовал настойчиво, но подчас наивно.

Весной 1464 года Эдуард все еще сражался за престол. Одновременно с военной кампанией он пытался призвать своих подданных к верности. В частности, он считал важным наладить связи со всеми проигравшими и находившимися в изгнании ланкастерцами.

Самым важным, хотя и самым неблагодарным ланкастерцем, которому Эдуард протянул руку дружбы, был Генри Бофорт, герцог Сомерсет, один из главнокомандующих в битве при Таутоне и один из тех, кто противостоял йоркистам, движимый ненавистью и страхом. В 1461 году Сомерсет бежал из Англии и заочно был подвергнут опале, но в 1462 году он ввязался в борьбу за замки в Нортумбрии, попал в плен в Бамборо и сдался на милость короля.

Вместо того чтобы казнить, унизить или как-либо еще наказать Сомерсета — как наверняка сделала бы королева Маргарита, достанься ей победа под Таутоном и попади кто-то из йоркистов ранга Бофорта к ней в руки, — Эдуард обращался с двадцативосьмилетним герцогом на удивление дружелюбно и простил его. Один хронист в изумлении писал, что Сомерсет «провел много ночей вместе с королем в его постели и иногда на охоте ехал сразу позади короля». В личную охрану монарха при этом входило столько же людей Сомерсета, сколько и самого Эдуарда. «Король его очень любил», — подводил итог хронист и был прав[288]. Через полгода после того, как герцога схватили в Бамборо, опала с него была снята и он получил назад все свои имения. Ему также позволили нести службу рядом с Уориком и приглашали на крупные рыцарские турниры на юге. Политическая реабилитация оказалась молниеносной. Не всем это пришлось по нраву, и некий Джон Берни писал из Норфолка Джону Пэстону о том, что местные йоркисты сетовали, будто королевские «заклятые враги и угнетатели простых людей» вместо наказания получают награды, в то время как не всем, кто «помогал его величеству», достались победные трофеи[289]. Но Эдуард уже все решил: он будет монархом, правящим всем королевством, а не горсткой своих сторонников, и Сомерсет станет живым тому доказательством.

К сожалению, за быстрой реабилитацией герцога последовала не менее стремительная потеря милости короля. Пользуясь расположением Эдуарда, «герцог за добродушием и искренними словами замыслил предательство»[290]. В конце ноября 1463 года Сомерсет поехал в Нортумберленд, чтобы встретиться с беспомощным Генрихом VI и вновь поднять восстание. Хватило двух битв далеко на севере — при Хеджли-Муре 25 апреля и при Хексеме 15 мая 1464 года, — чтобы подавить мятеж и погасить последние очаги ланкастерского сопротивления. Королевскими силами в обеих битвах командовал барон Монтегю. Сомерсет попал в плен при Хексеме и был казнен на следующий день вместе с несколькими десятками других повстанцев-ланкастерцев.

Именно в этом контексте, в отрыве от сиропной сладости и романтического мифа, созданного многими жившими позже хронистами и поэтами вокруг истории любви короля и его супруги, и следует рассматривать брак Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл[291]. Он отчаянно и, возможно, порой не думая о последствиях, пытался заручиться поддержкой старых и новых союзников, наделяя их землями, выказывая им королевское доверие и предлагая дружбу тем, кто встал не на ту сторону в гражданской войне. Попытки Эдуарда заключить союз с видными семьями ланкастерцев фактически ничем не закончились. Сомерсет его предал, примириться с сэром Ральфом Перси, злоупотреблявшим его щедростью, королю также не удалось. Именно тогда, когда Эдуард тайно женился на Елизавете Вудвилл, Невиллы вновь двинулись отстаивать интересы короны на север, а остальные союзники при этом пригнулись и заткнули уши, чтобы не слышать грохот осадных орудий, которыми Невиллы хотели сломить упорное сопротивление защитников северных замков. Эдуард слишком долго полагался на одних и тех же давних соратников и, к своему разочарованию, так и не смог примириться с давними врагами.

Между сражениями при Хеджли-Муре и Хексеме Эдуард оказался неподалеку от Графтона в обществе сравнительно известной второразрядной ланкастерской семьи, и дочь хозяина показалась ему невероятно сексуально привлекательной. Елизавета в то время близко общалась с камергером и доверенным лицом короля, бароном Гастингсом, и хотела договориться с ним о том, чтобы тот помог защитить ее долю земель, доставшихся от покойного мужа, от нападок семьи Буршье, которая предъявляла на эти владения свои права. Таким образом, Эдуард наверняка знал, как ее зовут, и был знаком с обстоятельствами ее положения, и с позволения Гастингса Елизавета, вероятно, лично изложила свое дело королю. Соответственно, он также знал, как она выглядит, и был прекрасно осведомлен о ее происхождении: перед ним была старшая дочь ланкастерской семьи, которая жаждала королевской милости и покровительства. Их тайный брак почти не сулил серьезных опасностей, но мог быть выгоден в нескольких отношениях. Выбрав такую невесту, Эдуард продемонстрировал бы свою беспристрастность. Кроме того, семья Елизаветы, которая не была ни могущественной, ни высокородной, вряд ли бы в чем-то выиграла, предав его доверие. Эдуард также руководствовался соображениями внешней политики. Союз с англичанкой, который можно было объяснить романтическим порывом молодого незрелого короля, позволил Эдуарду уклониться от брака с Боной Савойской, который уже в начале его правления связал бы внешнюю политику Англии с Францией. Это, в свою очередь, задело бы союзников Эдуарда в Бургундии, лишив англичан их поддержки и торговых связей, столь необходимых для процветания лондонских купцов.

Брак короля поставил Уорика, который вел заграничные переговоры, в неловкое положение, но граф был невероятно щедро вознагражден за победу йоркистов. Если бы король последовал в выборе невесты совету семьи Невилл, это усилило бы и так нараставшее неприятное впечатление, будто Эдуард был марионеткой Уорика. Монарх бросил вызов своему союзнику, и это означало, что в вопросах брака, равно как и в других, последнее слово и окончательное решение всегда оставались за самим королем[292].

Тем не менее молодые обвенчались тайно — возможно, для того чтобы в случае чего этот брак можно было отрицать, — и скрывали это до тех пор, пока обнародовать факт женитьбы не потребовали политические обстоятельства. Такой момент настал в День святого Михаила Архангела в 1464 году, когда совет попытался вынудить короля жениться на иностранной принцессе. Корона находилась в относительной безопасности, и Эдуард мог позволить себе неоднозначный поступок. В то же время вопрос о женитьбе на француженке откладывать дольше было нельзя. Официальное появление в День святого Михаила Елизаветы Вудвилл, идущей под руку с четырнадцатилетним Джорджем, герцогом Кларенсом, возможным наследником короля, и раздосадованным Ричардом Невиллом, графом Уориком, потрясло и удивило английский двор в Рединге.

Под ногами Елизаветы Вудвилл поскрипывал песок. Она входила в английскую столицу по Лондонскому мосту через Темзу и готовилась стать королевой. За зиму мост отмыли и очистили от следов зловонных испарений, по всей его длине рассыпали сорок пять тележек песка, чтобы прибывшие на праздник в честь коронации многочисленные лорды, дамы и сановники, вышагивая по мосту, не поскользнулись[293]. Была пятница 24 мая 1465 года, и королевство готовилось приветствовать не только новую королеву, но и совершенно новое поколение знати, которое должно было найти свое место во все еще строящемся государстве.

Событие такого масштаба в Лондоне, как всегда, отметили грандиозными зрелищами. Центральная часть моста превратилась в большую сцену, переливавшуюся разными цветами и отделанную золотой и зеленой, черной и белой, красной и фиолетовой тканью и бумагой. На этом фоне появились актеры и актрисы, переодетые в светловолосых ангелов с крыльями из сотен ослепительных павлиньих перьев. Еще один актер в образе святой Елизаветы зачитал приветствие под пение высоких мальчишеских голосов, доносившихся из окон часовни Святого Фомы, которые хором славили прибывшую королеву. Город, как обычно в таких случаях, был полон людьми и праздничными шествиями, и Елизавета, как и многие королевы до нее, медленно двигалась по забитым народом, добела вычищенным улицам и внимала великолепному спектаклю, который разворачивался перед ней.

Два дня спустя, 26 мая 1465 года, на Троицу, ее короновали в Вестминстерском аббатстве, и в зале прилегающего к аббатству дворца Елизавету встретили юные Кларенс и Джон Моубрей, 4-й герцог Норфолк и маршал Англии (унаследовавший герцогский титул после смерти отца в ноябре 1461 года). Кларенсу было пятнадцать с половиной, Моубрею всего двенадцать, оба еще не превратились во взрослых мужчин, но уже могли похвастаться высочайшим статусом и титулами. Новую королеву они встретили, сидя верхом и разъезжая по переполненному людьми Вестминстер-холлу на лошадях, чьи широкие спины украшали расшитые золотом попоны. Они поприветствовали Елизавету, и процессия двинулась из дворца в аббатство. Рядом с королевой шли сестра короля Елизавета, герцогиня Саффолк, которой тогда был двадцать один год, и одиннадцатилетняя сестра королевы Маргарита, обрученная с наследником графа Арандела. За юными дамами следовали еще сорок благородных дам от герцогинь до жен рыцарей. Все они были одеты в алые платья, и только отделка белым мехом горностая позволяла отличить наиболее знатных особ. Над процессией покачивались младшая сестра королевы Екатерина, которой было около семи, и обрученный с ней десятилетний Генри Стаффорд, герцог Бекингем, внук и наследник старого герцога Бекингема, убитого при Нортгемптоне. Этим двоим все было видно лучше всех: над блиставшей роскошью толпой знати детей на плечах несли оруженосцы.

В аббатстве участники этой великолепной процессии стали свидетелями длинной и роскошной коронации. Звучали мессы и гимн «Тебя, Бога, хвалим». Елизавета с короной на голове, держа скипетр в руках, садилась, вставала и вновь садилась. Затем она вернулась в Вестминстер-Холл на пир в честь коронации, где собралось еще больше чествовавших ее представителей знати. Некоторые, как, например, Генри Буршье, граф Эссекс, представляли государственных деятелей старшего поколения, но бóльшая часть тех, кто принял заметное участие в церемонии, были сверстниками королевы. Справа от нее стоял, держа один из скипетров, двадцатичетырехлетний Джон де ла Поль, герцог Саффолк, а двадцатидвухлетний Джон де Вер, граф Оксфорд (унаследовавший титул после того, как его отец и старший брат были казнены за измену), подносил королеве воду из чаши, которую держал Кларенс. Зал сиял роскошным убранством, столы ломились от еды и питья, а менестрели играли на инструментах всех форм и размеров. Каждое новое блюдо выносили к столу королевы под торжественный рев труб[294]. Все происходящее намеренно было обставлено как праздник молодежи, что соответствовало свежему, чуждому условностей взгляду Эдуарда на монархию. В эпицентре веселья находились молодые мужчины и женщины, оказавшиеся на передовой английской политики в последние пару месяцев. В 1450-е и в начале 1460-х годов бои шли между стареющими лордами, пытавшимися разрешить многолетние споры, а на коронации Елизаветы присутствовало новое поколение, у которого был шанс вырваться из кровавого плена прошлого.

После коронации королевы Эдуарду улыбнулась большая удача. Во время беспорядков, которые вылились в битвы при Хеджли-муре и Хексеме, в 1464 году Генриха VI, бежавшего в Шотландию, перевезли в Англию. Весь следующий год он провел, скрываясь от врагов на дальнем севере страны и сидя взаперти в нескольких оставшихся за ланкастерцами крепостях. Сперва он укрылся в мощном прибрежном форте в Бамборо, но, когда тот разнесли пушки Уорика, Генрих сначала переместился в замок Байвелл в Нортумберленде, а затем пытался найти более удаленное убежище по другую сторону труднопроходимых и холодных Пеннинских гор. Некоторое время он жил у Джона Мейчелла в поместье в Кракенторпе, в Камбрии, потом прятался в сочувствовавших ему монашеских общинах. Он больше походил на бродягу, чем на вернувшегося короля, но не был ни тем ни другим. Однажды в середине июля 1465 года Генрих обедал вместе с сэром Ричардом Темпестом из Ваддингтон-Холла неподалеку от Клайтеро в Ланкашире, и вдруг в трапезную ворвалась большая группа людей, среди которых был брат сэра Ричарда, Джон Темпест, и попыталась схватить его. В поднявшейся неразберихе Генриху удалось бежать и спрятаться в ближайшем лесу вместе с горсткой верных слуг. Но его странствиям пришел конец. 13 июля свергнутого короля вместе со спутниками выследили и схватили в Бангерли-Хиппингстоунс, деревне у переправы через реку Риббл[295]. Генриха посадили на лошадь, «привязав ноги к стременам», и с триумфом провезли от Ланкашира до Лондона, где он был заключен в Тауэр до конца своих дней[296]. Его достаточно хорошо кормили, он пил вино из погребов нового короля, иногда ему позволяли заказать новый бархатный кафтан и принимать посетителей, тщательно досмотренных до этого тюремщиками. Возможно, самым поразительным было то, что низложенного и заключенного в тюрьму короля Генриха не убили. Ведь эта судьба постигла двух потерявших корону королей из династии Плантагенетов до него. Эдуарда II убили в заключении в замке Беркли в 1327 году, а Ричарда II — в 1400 году в Понтефракте, через год после того, как он был свергнут. По иронии судьбы сохранением жизни, Генрих, вероятно, был обязан тому, что оказался жалким и нерешительным правителем. Оправдать убийство короля, никому не причинившего зла, бесхитростного, наивного и доверчивого, было бы очень сложно. Сохранив Генриху жизнь, Эдуард IV принял очень смелое решение, о котором он впоследствии пожалеет. Но в 1465 году король, должно быть, полагал, что делает смелый и великодушный жест.

После того как Генрих оказался в Тауэре, а его соратники на севере были разгромлены, правление Эдуарда постепенно начало входить в колею. Его брак с Елизаветой, шокировавший и англичан, и иностранцев, позволил ему обрести новых сторонников. У королевы была большая семья, и теперь брачные союзы могли соединить могущественные семейства Англии с королевским домом. Через два года после королевской свадьбы пять сестер Елизаветы уже были замужем. Юную Екатерину выдали за малолетнего герцога Бекингема. За этим последовала череда других помолвок и браков. Анна и Джоан Вудвилл вышли замуж за наследников графов Эссекса и Кента соответственно. Еще две сестры — Жакетта и Мэри — были помолвлены с бароном Стрейнджем и наследником барона Герберта (который позже стал бароном Пембруком). Энтони Вудвилл, старший из братьев Елизаветы, женился на наследнице барона Скейлза и с 1462 года сам стал носить этот титул. Томас Грей, старший сын Елизаветы, женился на Анне Холланд, дочери герцога Эксетера. Паутина браков между родственниками королевы и юношами и девушками из английской аристократии связала новую королевскую династию с будущими поколениями знатных семейств, каждое со своими владениями, интересами и сторонниками в разных частях королевства. Нити королевских связей протянулись от Восточной Англии и центральных графств до Уэльса и западной части страны. Но вскоре опутавшая страну сеть королевских родственников стала причиной разногласий между Эдуардом и человеком, который считал, что новый правитель многим ему обязан. Чем больше возрастало влияние Вудвиллов и чем увереннее чувствовал себя Эдуард, тем сильнее становилось беспокойство графа Уорика. Личные ссоры и стычки на политической почве все чаще случались между монархом и его самым влиятельным подданным. Союз их семей когда-то позволил йоркистам заполучить корону, но теперь они сами могли вот-вот все разрушить.

Время перемен

С самого начала правления Эдуард хотел выглядеть не просто как монарх, заполучивший престол силой, но как король, чье право на корону подкреплено текущей в его жилах кровью, происхождением и самой судьбой. После коронации в 1461 году по его указу была создана длинная двадцатифутовая иллюминированная рукопись, в которой прослеживалось его королевское происхождение, уходящее в глубь веков. Рукопись эта предназначалась для всеобщего обозрения и обосновывала его притязания на корону не только Англии и Франции, но и Кастилии, о праве на которую дом Йорков периодически во всеуслышание заявлял. После нескольких месяцев кропотливой работы незадолго до свадьбы короля и Елизаветы Вудвилл в 1464 году «Коронационный свиток» был закончен. Он пестрил разными цветами, именами, геральдическими знаками и династическими схемами. Наверху был изображен сам Эдуард в сверкающих доспехах верхом на боевом коне в яркой попоне, с огромным мечом в правой руке, с золотой короной на голове и с торжествующей царственной улыбкой на губах. Под его величественной фигурой располагалась детальная генеалогическая таблица, которая прослеживала происхождение короля от Адама и Евы к Ною, и далее, пройдя через все минувшие с того времени эпохи, три линии королевских династий Англии, Франции и Кастилии сливались воедино и через Ричарда, герцога Йоркского, спускались к восьмиконечной звезде, которая символизировала Эдуарда. По всей этой уникальной рукописи, которая должна была стать достоянием общественности и подтвердить кровное право Эдуарда на корону и то, что его правление было предопределено свыше, были разбросаны излюбленные личные символы короля: феттерлок, который был вышит на одежде его отца, когда герцог Йоркский впервые заявил права на корону в 1460 году, и черный бык, означавший законное право на престол семьи Мортимеров. Также там были герб Кадваладра, древнего короля бриттов, золотое солнце, отсылавшее и к происхождению Плантагенетов от Ричарда II, и к недавней победе Эдуарда при Мортимерс-Кросс, и появившаяся совсем недавно белая роза с пятью лепестками — ослепительный символ дома Йорков[297].

Но, помимо великолепного визуального сопровождения, дому Йорков нужен был наследник. У короля было два младших брата — Джордж, герцог Кларенс, и Ричард, герцог Глостер — и три сестры: Анна, герцогиня Эксетер, Елизавета, герцогиня Саффолк, и Маргарита Йоркская. Но новую власть могло обезопасить только появление сына-наследника. Именно поэтому разрешение от бремени королевы Елизаветы в начале 1466 года в королевских покоях Вестминстерского дворца и появление на свет первенца встретили с большим восторгом.

Младенец родился 11 февраля в исключительно женском окружении. Даже личному врачу королевы, доктору Доминику де Сиреджо, не позволили присутствовать при родах. Ребенок был здоров, но это не был мальчик, которого так ждал король. Девочку нарекли Елизаветой — это имя встречалось в далеком прошлом династии Плантагенетов и было в ходу в семье Вудвилл[298]. И к матери, и к дочери относились с почтением и благоговением. Любопытно, что Елизавета стала первой принцессой, которую более чем за сто лет родила правящая королева Англии. Она удостоилась поистине великолепного крещения, и ее крестными стали две ее бабушки: Сесилия, герцогиня Йоркская, и Жакетта, герцогиня Бедфорд. Рядом с ними на церемонии стоял крестный отец принцессы, Ричард, граф Уорик.

Мы никогда не узнаем, о чем думал Уорик во время крестин. И если свадьба Эдуарда и Елизаветы серьезно задела его, он никогда об этом не распространялся. Безусловно, он все еще получал солидный доход и оставался самым могущественным магнатом после короля. Он возглавлял пышную церковную церемонию, которая отмечала возвращение королевы в общество после рождения принцессы. И это его появление на публике напоминало показное шествие по улицам Лондона в июле 1465 года после того, как был схвачен Генрих VI. Весной 1466 года граф был наделен полномочиями добиться соглашения с Бургундией, несмотря на то что сам он явно склонялся к договору с Францией. На следующий год в феврале Уорику в сопровождении огромной свиты позволили отправиться с дипломатической миссией к Людовику XI. Граф подарил французскому королю английских собак и взамен получил сундуки, полные монет, тканей, золота и серебра[299]. В Англии на него посыпались новые владения и почести: Кокермутский замок в Камберленде, наследственный пост шерифа в Уэстморленде, надзор надо всеми королевскими лесами к северу от реки Трент, доходы со всех золотых и серебряных шахт в том же регионе и опека над землями барона Ловелла, богатого пэра, умершего и оставившего несовершеннолетнего наследника. Уорик был богат и становился все богаче[300]. И все же, несмотря на все королевские милости, пропасть между самым могущественным аристократом в стране и его правителем ширилась. К концу первого десятилетия царствования Эдуарда Уорик осознал, что все богатства мира не могут удовлетворить его и он жаждет большего.

Самые серьезные их разногласия касались внешней политики. Желание Уорика прийти к соглашению с Францией, а не добиваться союза с Бургундией (что было излюбленной стратегией отца королевы, ныне графа Риверса) ничуть не ослабло. Эдуард до какой-то степени потакал ему в этом. Но пока граф искал расположения французов и был в отъезде, король подорвал всю его миссию, с большой пышностью приняв у себя конкурирующее посольство под руководством Антуана Бургундского (Великого бастарда), второго сына Филиппа, герцога Бургундского, рожденного от одной из многочисленных любовниц. Как и Эдуард IV, Антуан был известен тем, что жил в роскоши, носил одежду, сверкавшую драгоценностями, и любил красивых женщин. Он был приятным компаньоном, отличным охотником и одним из самых искусных лучников в Северной Европе, любил рыцарские поединки, и когда весной 1467 года он прибыл в Англию, Эдуард встретил его как подобает. У стен Лондона, в Вест-Смитфилде, был запланирован турнир между Антуаном и Энтони Вудвиллом, лордом Скейлзом. Пока на площадку для турнира свозили гальку и песок с берегов Темзы, а королевские плотники строили огромную трибуну для зрителей, Антуана развлекали водными прогулками по Темзе на барках, украшенных гобеленами и тканями с золотым шитьем. В своих лондонских покоях он спал под вышитым золотом балдахином, и в целом в городе к нему относились с тем же почтением, что и к королю.

Турнир, который длился с 11 по 14 июня 1467 года, прошел с успехом, несмотря на разочарование, постигшее всех в первый день: Скейлз пронзил копьем коня Антуана, что считалось подлым маневром, противоречащим турнирным правилам. Животное было «так сильно ранено, что… через какое-то время пало»[301]. На второй день пешие противники сражались на боевых топорах и атаковали друг друга столь яростно, что в конце концов королю пришлось вмешаться, приказать им прекратить бой и запретить закончить поединок на кинжалах. Все завершилось благополучно, оба лорда обнялись, и все отпраздновали окончание турнира грандиозным пиром, на котором присутствовало множество великолепно разодетых молодых английских дам[302]. Сложно представить, что сильнее могло отразить чувство товарищества и сердечной привязанности, которое испытывали друг к другу правящие семьи Англии и Бургундии. Визит Антуана прервала весть о смерти его отца, Филиппа III Доброго, который скончался 15 июня. Тем не менее, когда Антуан уезжал, было ясно, что король Англии намерен поддерживать их дружбу.

Кончина герцога Филиппа прервала и посольство Уорика во Франции. Он вернулся в Англию, нагруженный серебром и золотом, понимая, однако, что за время его отсутствия его влияние на внешнюю политику сильно пошатнулось. Ситуация внутри страны тоже складывалась для Уорика не лучшим образом: его брата Джорджа, архиепископа Йоркского, сняли с поста канцлера. Это событие потонуло в ослепительном блеске, который сопутствовал визиту Антуана, но означало, что семью Уорика отстранили от важнейшей должности в правительстве страны. Архиепископ впал в немилость, а тесть короля граф Риверс был произведен в казначеи и констебли. Два этих поста наделяли его широчайшими полномочиями для управления королевскими финансами и вооруженными силами. Со стороны происходящее выглядело как переворот, который должен был поставить Невиллов на место. Но Уорик слишком много сил вложил в то, чтобы посадить Эдуарда на трон, и не мог безропотно снести уже во второй раз проявленное по отношению к нему пренебрежение.

После смерти Филиппа Доброго Англия и Бургундия неуклонно сближались. Эдуард считал этот союз частью масштабной антифранцузской стратегии, согласно которой соглашения планировалось заключать с враждебными к Франции соседями, окружавшими ее кольцом. Договор о дружбе также был подписан с Бретанью, Данией и Кастилией. Кроме того, король стремился заключить соглашения с Арагоном и Арманьяком[303]. В октябре 1467 года утонченная, умная и хорошо образованная сестра короля Маргарита согласилась выйти замуж за Карла, нового герцога Бургундии (позже ему дадут прозвище Смелый), отвергнув не менее четырех женихов, предложенных Людовиком XI. Как и на крестинах принцессы Елизаветы, на свадебной церемонии сестры короля Уорик играл главную роль. В мае 1468 года они с Маргаритой выехали из Лондона и по пути паломников двинулись в сторону Кентербери, а затем в шумный порт Маргит на острове Танет, откуда на судне «Нью Эллен» принцесса должна была отправиться в Нидерланды и в свою новую жизнь в качестве герцогини при великолепном бургундском дворе. Уорик и Маргарита путешествовали в роскоши и ехали на одной лошади: он спереди, а она позади[304].

Но несмотря на неиссякающий поток королевских наград и на то, что Уорику поручили сопровождать Маргариту, его крах становился все более очевиден. По мнению автора «Хроники Уорикуорта», замужество Маргариты привело к его окончательному разрыву с королем: «И все же они иногда соглашались, но после этого не любили друг друга»[305]. Уорику пришлось смириться с еще двумя неприятными для него браками. Сын королевы Томас Грей женился на племяннице короля Анне Холланд, единственной дочери и наследнице Генри Холланда, герцога Эксетера, несмотря на то что ранее рука Анны была обещана племяннику Уорика. Еще более нелепый и оскорбительный союз был заключен между двадцатилетним Джоном Вудвиллом и Екатериной Невилл, вдовствующей герцогиней Норфолк, которая приходилась Уорику родной теткой. Екатерине было около шестидесяти пяти лет, и она уже пережила четверых мужей. На средневековой ярмарке невест обычно главенствовали принципы политической выгоды, а не романтические чувства, но у всего был предел, и следовало держаться в рамках хорошего вкуса. Этот движимый алчностью брак бойкого выскочки, вчерашнего подростка, и старухи голубых кровей был ярчайшей иллюстрацией наглости Вудвиллов. Один хронист, язвительно подметив, что герцогиня снова стала невестой в «юном возрасте восьмидесяти лет», назвал этот союз «дьявольским браком»[306].

У Уорика были две дочери, приближавшиеся к брачному возрасту: Изабелла, родившаяся в 1451 году, и Анна пятью годами младше. Сыновей граф не имел, и будущее семьи целиком зависело от того, найдутся ли выгодные партии для дочерей. Уорик страстно желал, чтобы Изабелла вышла за Джорджа, герцога Кларенса, но в начале 1467 года посреди беспрерывной череды браков между родными короля и королевы и другими представителями английской знати Эдуард IV не дал разрешения на этот союз. Вместе с потоком других оскорблений это стало последней каплей и погрузило Уорика в глубокое уныние. В январе 1468 года он удалился в свои северные владения и неоднократно отказывался присутствовать на собраниях королевского совета в Ковентри, если барон Герберт, граф Риверс или барон Скейлз тоже там будут. Сопровождение Маргариты в Бургундию стало одним из последних появлений графа на публике, когда он явно выступал на стороне короля, которого сотворил своими руками, но больше не мог контролировать. Уорик был, по словам хрониста, «глубоко оскорблен».

К 1468 году Эдуард уже обзавелся опытом управления страной, а его семья еще больше разрослась. Вторая дочка, которую назвали Мэри, родилась в августе 1467 года, третья, Сесилия, — в марте 1469-го. Но проблемы, связанные с тем, что он узурпировал трон, никуда не делись. Угроза, нависшая над Эдуардом и короной, уже не была столь серьезной (Генрих VI все еще томился в Тауэре), однако опасность сохранялась. Союз Эдуарда с Бургундией задел Людовика XI, а значит, король вновь оказался мишенью заговоров, за которыми стояли французы. В июне 1468 года Джаспер Тюдор получил средства на то, чтобы организовать небольшое вторжение в Уэльс. Он высадился у замка Харлех, напал на Северный Уэльс, захватил замок Денби и на «многих собраниях и выездных судах», организованных от имени прежнего монарха, провозглашал Генриха VI истинным королем[307]. Через несколько недель армии под командованием барона Герберта удалось оттеснить Тюдора назад к морю. Барон сумел занять считавшийся неприступным Харлех, который оставался оплотом сопротивления валлийских сторонников Ланкастеров с момента восшествия Эдуарда на престол. В награду за это Герберт получил титул своего врага и стал графом Пембруком. Военачальников из замка Харлех (среди них был Джон Трублад), которым повезло куда меньше, доставили в Лондон и обезглавили в Тауэре. Но на этом неприятности Эдуарда IV не закончились.

За вторжением Джаспера Тюдора последовали слухи о других заговорах. «В тот год многих обвинили в измене», — писал хронист[308]. Лондонских старейшин сэра Томаса Кука и сэра Джона Пламмера, а также шерифа Хамфри Хейфорда обвинили в участии в заговоре и сняли с постов. Среди знати в него оказались вовлечены Джон де Вер, наследник графа Оксфорда, обезглавленного в феврале 1462 года, и наследники семей Куртене и Хангерфорд. Де Вер был арестован, но впоследствии прощен, однако двух других попавших под подозрение признали виновными и в начале 1469 года казнили. Подобные случаи происходили по всему королевству: «В разное время в разных местах Англии людей арестовывали за измену, одних приговаривали к смерти, другие сбегали», — вспоминал один автор[309]. Заговоров становилось все больше, и обстановка в Англии накалилась. Волна насилия и разжигание войны аристократами стали главным предметом жалоб парламента во время летнего заседания 1467 года. Члены парламента умоляли правителя разобраться с «душегубством, убийствами, мятежами, вымогательством, изнасилованиями женщин, грабежами и другими преступлениями, которые стали обыкновенным делом и прискорбным образом совершались и происходили по всему королевству»[310].

Сложно сказать, были ли расправы над изменниками признаком нарастающей опасности или же следствием паранойи, охватившей королевский двор. С конца 1467 года ходили слухи о том, что Уорик поддерживает связь с прозябавшей в изгнании Маргаритой Анжуйской, которая жила в принадлежавшем ее отцу замке Кёр в 150 милях к востоку от Парижа в окружении небольшого двора, который составляли несогласные с режимом Эдуарда. Возможно, это были всего лишь беспочвенные сплетни, но холодность графа и его противодействие королю в начале 1468 года наводили на мысль, что он уже не предан Эдуарду, как прежде. И в самом деле, когда в 1469 году поднялась очередная волна мятежей, Уорик наконец решился оставить короля и присоединиться к тому, кто мог оказаться более сговорчивым. Но речь шла не о ком-то из ланкастерцев. Выбор Уорика пал на того, кто вскоре должен был стать его зятем, — на родного брата короля, Джорджа, герцога Кларенса, который все еще оставался наследником Эдуарда.

В начале 1468 года Кларенсу было восемнадцать лет. Как и Эдуард, он отличался обаянием и остроумием и, по словам одного автора, обладал теми же «выдающимися способностями», что и король[311]. Джордж был дружелюбным, изящным, привлекательным и «настолько мастерски владел искусством красноречия, что, казалось, мог без труда достичь всего, что пожелает»[312]. Большую часть детства, которое пришлось на правление его брата, Джордж вместе с теперь уже уехавшей сестрой Маргаритой и младшим братом Ричардом, герцогом Глостером, провел во дворце в Гринвиче. 10 июля 1466 года, хотя ему исполнилось всего шестнадцать, он был официально признан совершеннолетним, засвидетельствовал свое почтение королю и получил в награду обширные владения с центром в замке Татбери в Стаффордшире. Замок был крупной современной крепостью, обнесенной толстыми стенами. Над ними возвышалось несколько башен, внутри которых находились роскошные жилые покои, обогреваемые гигантскими каминами, вытесанными из огромных блоков местного камня. Некогда замок, входивший в состав герцогства Ланкастер, принадлежал королеве Маргарите, которая вложила много средств в его перестройку. Теперь из Татбери Джордж мог управлять расстилающимися во все стороны землями, перешедшими в его владение. Кларенс купался в роскоши и был расточительным хозяином самого крупного среди английской знати двора, который составляли около четырехсот человек и содержание которого обходилось ему в четыре с половиной тысячи фунтов в год[313].

При этом привлекательный, одаренный и осыпанный щедротами старшего брата Кларенс был пустым, поверхностным и испорченным молодым человеком[314]. Как и в случае Уорика, необычайное королевское расположение только распаляло в нем личные амбиции. Он был ослеплен собственным великолепием и точно так же, как Хамфри, герцог Глостер (и, возможно, как собственный отец), будучи единственным королевским наследником мужского пола, считал это основанием для того, чтобы пускать всем пыль в глаза и окружить себя двором, сопоставимым с королевским. Все это доведет его до беды. Иногда он мог действовать разумно и как барон успешно разрешал споры между своими арендаторами и вассалами, но в целом был своевольным, легко выходившим из себя эгоистом, склонным к обману и интригам.

Одной из таких интриг стала женитьба на старшей дочери Уорика Изабелле. С точки зрения короля, значительно более полезным был бы союз Кларенса с иностранной принцессой, а не с девушкой из семьи Невиллов (в качестве его невесты какое-то время рассматривали Марию, дочь Карла Смелого). Возможно, именно об этом и думал Эдуард, когда в начале 1467 года категорически отказался дать разрешение на брак, хотя, скорее всего, он просто не хотел, чтобы два самых могущественных представителя знати породнились. Влияние Уорика опасно было подкреплять прямой связью со взрослым наследником престола, ведь именно вокруг наследника традиционно собиралась оппозиция. Одновременно политическое равновесие в центральных графствах резко нарушалось после объединения двух самых влиятельных лордов этого региона. Уорик начал в открытую роптать против ограничений, наложенных королем. Эдуард же был явно обеспокоен тем, что его молодой и впечатлительный брат Джордж, привыкший все делать по-своему, поддался чарам Уорика.

Последствия союза Уорика и Кларенса, направленного против короля, которому каждый из них был обязан служить и подчиняться, стали очевидны весной 1469 года. Все началось с серии апрельских мятежей в Йоркшире. Множество местных жителей собрались под командованием человека, называвшего себя Робин из Редесдейла или Робин Менд-Олл, этакого Джека Кэда с севера. Это имя было реверансом в сторону баллад о разбойниках, которые на тот момент ходили в народе уже более ста лет. Их герои — Робин Гуд, Адам Белл, Гамелин — воплощали идеал человека, с которым несправедливо обошлись и который вершит суровый суд над продажными представителями власти. Причин у этих беспорядков, вероятно, было несколько, но одной из важнейших стало давнее недовольство местных жителей больницей Святого Леонарда в Йорке, которая долгое время взимала налог с земледельцев Йоркшира, Ланкашира, Уэстморленда и Камберленда. Годом ранее хозяин больницы в канцлерском суде Эдуарда закрепил за собой право получать этот налог[315]. Череда мятежей под предводительством Робина из Редесдейла прокатилась по всему графству. Восстание подавил младший брат Уорика, Джон Невилл, граф Нортумберленд, герой сражений при Хеджли-Муре и Хексеме и один из самых верных слуг короны на севере. Всего через два месяца «Редесдейл» снова появился на сцене, но на этот раз члены семьи Невилл не карали непокорных, а сами тайно участвовали в подготовке восстания.

Вторая волна мятежей, которая пришлась на июнь-июль 1469 года, значительно отличалась от первой. Главаря восставших называли так же — Робин из Редесдейла, но в этот раз им был либо сэр Джон Коньерс из Хорнби, управляющий Уорика в замке Миддлгем и опытный солдат, либо марионетка Коньерса. И если раньше причиной беспорядков было недовольство местных жителей, то теперь, как писал один автор, люди «жаловались на то, что они находятся под тяжким гнетом налогов и ежегодных податей, взимаемых фаворитами короля и королевы». Восстание регионального уровня разрослось до протеста против правительства страны. Уорик тайно поддержал второй мятеж Редесдейла, чтобы как можно сильнее досадить королю. И он добился своего. Поговаривали, что в Йоркшире собралась народная армия, насчитывавшая шестьдесят тысяч человек. Беспорядки начинали походить на то, что хронист назвал «великим бунтом» и «ураганом с севера»[316].

В середине июня в сопровождении младшего брата Ричарда, герцога Глостера, графа Риверса, барона Скейлза и других родственников из семьи Вудвилл Эдуард выехал лично усмирять восставших. Сперва он недооценил опасность, но чем дальше на север продвигался король, тем яснее осознавал, что это не просто локальный бунт. По крупным и мелким городам центральных графств Эдуард разослал требование снабдить его лучниками и солдатами. 9 июля он также отправил Кларенсу, Уорику и Джорджу Невиллу, архиепископу Кентербери, короткое сообщение с приказом «прибыть к его величеству» как можно скорее. В письме Уорику он добавил: «И мы не верим тому, что вы можете относиться к нам так, как говорят местные слухи, учитывая то доверие и привязанность, которые мы к вам питаем»[317]. Но воск, скреплявший королевские письма, еще не остыл, а Уорик, архиепископ и Кларенс уже направлялись к цитадели в Кале, захватив с собой дочь графа Изабеллу.

11 июля Кларенс и Изабелла, ослушавшись короля, обвенчались в Кале. На следующий день Уорик вместе с союзниками написали открытое письмо королю в поддержку восстания Робина из Редесдейла. Авторы письма призывали короля к реформам и обвиняли Риверса, Скейлза, сэра Джона Вудвилла, графа Пембрука, его брата сэра Уильяма Герберта и Хамфри Стаффорда, графа Девона, а также других лиц из окружения короля в том, что по их милости королевство «впало в величайшую бедность и нужду… они же заботились только о собственном успехе и обогащении». Заканчивалось послание мрачным предостережением, что судьба Эдуарда II, Ричарда II и Генриха VI могла настигнуть и Эдуарда IV. Уорик с соратниками также уличили жену графа Риверса, Жакетту, герцогиню Бедфорд, в дурном влиянии на короля (позже Жакетту обвинят в том, что она с помощью колдовства устроила свадьбу короля и своей дочери Елизаветы Вудвилл, а также для магических обрядов смастерила свинцовые фигурки Уорика, Эдуарда и королевы). К письму был приложен манифест со списком необходимых преобразований, предположительно составленный повстанцами. Но из того, что эти реформы имели общенациональный масштаб, а текст от начала до конца изобиловал политическими терминами, в жонглировании которыми графу Уорику не было равных, следует, что манифест, скорее всего, был составлен под его сильным влиянием или даже целиком написан в Кале[318].

Во главе северного восстания, разраставшегося день ото дня, стояли друзья и родные Уорика. Пока сэр Джон Коньерс вместе с сыном, своим полным тезкой, сэром Генри Невиллом и Генри Фицхью вел отряды северян в центральные графства, Уорик и Кларенс вернулись из Кале в Англию и 16 июля высадились в Кенте. Два дня спустя они выдвинулись в сторону войск «Робина из Редерсдейла», ненадолго задержались в Лондоне, а затем отправились в Ковентри, набирая солдат по пути. Армия Эдуарда расположилась в Ноттингеме, и вокруг нее стремительно сжимались клещи противника. Единственной надеждой на то, что мятежников удастся отбросить, было прибытие подкрепления из Уэльса под командованием графа Пембрука и с запада под руководством графа Девона.

26 июля в среду войска Пембрука и Девона подошли к Банбери в северном Оксфордшире и разбили лагерь на обширных полях, окружавших город. И вдруг без всякого предупреждения их атаковали силы северян. Основная часть королевской армии оказалась отрезана от лучников, что сильно осложнило ее положение. «Это была великая битва, и потери были ужасающи, особенно среди валлийцев», — писал один хронист, подсчитавший, что в сражении, которое позже назовут битвой при Эджкот-Мур, погибло четыре тысячи человек[319]. Смятение в ряды солдат Пембрука внес небольшой отряд, прибывший на поле боя под знаменами графа Уорика. Его появление вызвало панику, многие солдаты бежали. Сражение обернулось чудовищными потерями с обеих сторон. Лидеры восставших, сэр Генри Невилл и Джон Коньерс — младший, были убиты, и в Уэльсе эту битву долго вспоминали именно потому, что полководцы разделили печальную участь своей пехоты. Поэт Льюис Глин Коти назвал это сражение «величайшим в христианском мире». Пембрук и его брат сэр Ричард Герберт были захвачены в плен на поле боя и вывезены в Нортгемптон, где их встретил граф Уорик. В четверг 27 июля он провел краткий и совершенно незаконный суд и зачитал пленным смертный приговор, по которому обоих обезглавили.

Паника нарастала. Через несколько дней, когда новости о катастрофе при Эджкот-Муре дошли до Эдуарда, все его окружение разбежалось. Отряд под предводительством архиепископа Джорджа Невилла захватил в плен одинокого и совершенно беззащитного короля в городе Олни в Бекингемшире. Его коня привязали к лошадям тех, кто сторожил его, и так Эдуарда перевезли в огромный и неприступный Уорикский замок, оплот семьи Невилл в центральных графствах, где король был вынужден в заключении ждать, пока поймают всех его союзников[320]. Весь август люди Уорика выслеживали, хватали и убивали сторонников короля по всей Англии. Графа Риверса и сэра Джона Вудвилла нагнали в Честоу, отвезли в Кенилворт и там казнили отрубанием головы. Граф Девон был схвачен «простым людом» в Бриджуотере (графство Сомерсет) и «прям там же обезглавлен»[321].

Несмотря на то что Уорик и Кларенс фактически действовали в одиночку, используя только собственные внушительные ресурсы, и не были выразителями воли какой-либо крупной группировки знати или отдельного региона, им удалось всего за три месяца захватить короля, покончить с его союзниками и взять на себя руководство правительством. На протяжении почти десяти лет Эдуард пытался утвердить свое врожденное право на престол, стать основателем новой королевской династии, обезопасить корону, восстановить стабильность в управлении страной и вернуть английской монархии былое величие. И все же летом 1469 года он оказался в столь же затруднительном положении, что и его предшественник: оба короля теперь были пленниками собственных подданных. Казалось, завладеть короной вдруг стало слишком просто.

Полное уничтожение

Как и раньше при герцоге Йоркском, оказалось, что схватить короля намного проще, чем править от его имени. Из Уорикского замка, расположенного в сердце центральных графств, Уорик перевез Эдуарда в замок Миддлгем, великолепную, окруженную мощными каменными стенами цитадель, которая возвышалась над долинами Йоркшира. Но чем дальше по Англии и Уэльсу распространялась весть о том, что король в плену, тем глубже страна проваливалась в хаос насилия и беспорядков, которые Уорик был не в состоянии подавить: как оказалось, удерживать монарха силой и иметь королевскую власть вовсе не одно и то же.

Лондон был охвачен грабежами, мятежами и вооруженными нападениями, едва сдерживаемыми усилиями бургундских послов, оказавшихся в столице. В других местах стычки между представителями знати переросли в локальные войны, бушевавшие от Чешира и Ланкашира до Глостершира и Норфолка. В Норфолке семье Пэстон пришлось отбиваться от войск герцога Норфолка, который осадил и «сильно разрушил своими орудиями» их замок в Кейстере[322]. Королевство, доставшееся Уорику, сотрясал грохот пушек, воздух звенел от стрел и потрескивал от языков пламени, лижущих разрушенные стены. Даже в Йоркшире графу не удалось навести порядок, когда брат короля Ричард, герцог Глостер, еще подросток, пошел с оружием на барона Стэнли. Но хуже всего были ходившие по Уэльсу слухи о скором возвращении Ланкастеров. И так оно и вышло: в августе два члена мятежной группировки, отколовшейся от семьи Невилл, подняли в Северной Англии знамя Генриха VI. «Граф Уорик оказался не в состоянии оказать действенное сопротивление, — писал хронист, — так как народ, узнав, что король находится в заключении, отказывался обращать внимание на его воззвания», пока Эдуарда не выпустят на свободу[323].

У Уорика не было выбора. К середине октября Эдуарда освободили. Сэр Джон Пэстон был свидетелем того, как король торжественно въехал в Лондон в окружении верных ему лордов, среди которых были Глостер, Саффолк и барон Гастингс, а также мэр, все городские старейшины, двести членов гильдий. Кроме того, как отмечал Пэстон в письме, в процессии участвовала тысяча лошадей, «одни были запряжены, другие — нет». Король с легкостью подавил восстание на севере, даровал всеобщее помилование его рядовым участникам и принялся с почти зловещим энтузиазмом вновь утверждать свою власть по всей стране. Пэстон с некоторым беспокойством писал, что, хотя «сам король хорошо отзывался об Уорике, Кларенсе и небольшой группе их союзников, включая графа Оксфорда, и говорил, что они его лучшие друзья», среди королевского окружения царили совершенно противоположные настроения. Одержав победу, Эдуард почти всегда проявлял великодушие, но по меньшей мере сэру Джону Пэстону было ясно, что близится час расплаты.

После восстания Уорика и Кларенса произошло всего два серьезных преобразования. Первая мера была вынужденной. Когда Уильяму Герберту, графу Пембруку, отрубили голову после битвы при Эджкот-Муре, Уэльс лишился одного из самых влиятельных аристократов. На место Герберта Эдуард поставил своего семнадцатилетнего брата Ричарда, герцога Глостера, который уже подавал надежды как талантливый военный и надежный помощник короля. Ричард был высоким и худым и внешне не производил такого мощного впечатления, как Эдуард или Кларенс, но он был стойким и преданным, и Эдуард прочил ему великое будущее. Король назначил его констеблем Англии вместо казненного графа Риверса, юстициарием Северного и Южного Уэльса и управляющим всего княжества. Фактически Ричард стал правой рукой короля. Он целеустремленно и с воодушевлением взялся за новые задачи.

Эдуард также ослабил власть Невиллов на севере. Джон Невилл, граф Нортумберленд, оставался верен королю в то время, как его братья подняли мятеж, но Эдуард тем не менее решил, что лучше будет переместить оплот его власти подальше от Северной Англии. Король освободил Генри Перси из длительного заключения в Тауэре, вернул ему земли отца на севере и передал ему титул графа Нортумберленда, принадлежавший Невиллу. Исторически на севере главенствовали именно Перси, Невиллы пришли им на смену лишь в 1450-е после своего стремительного взлета. Эдуард собирался восстановить баланс сил. В качестве компенсации Джон Невилл получил титул маркиза Монтегю и обширные земельные владения на юго-западе Англии, в регионе, также оставшемся без хозяина после смерти графа Девона и погрязшем в бесконечном кровопролитии и хаосе. Юный сын Невилла, Джордж, стал герцогом Бедфордом и был обручен с дочерью короля, Елизаветой Йоркской, которой весной 1470 года исполнилось четыре года. Подобная договоренность должна была льстить верному подданному, который способствовал восстановлению порядка на севере и теперь мог применить свой бесценный опыт на юго-западе. Но к сожалению, это решение обернется серьезными последствиями для правления Эдуарда.

В марте 1470 года вспыхнуло еще одно восстание. В этот раз взбунтовался Линкольншир. Первопричиной стала ожесточенная личная вражда между местным пэром Уэллсом, бароном Уиллоуби, и сэром Томасом Бургом, личным охранником и приближенным короля. Эдуард лично возглавил армию и двинулся на север, чтобы покончить с беспорядками. Увидев короля во главе войска, северяне распустили слух о том, что грядет кровавая расплата за события 1469 года. Барон Уэллс вместе с сыном сэром Робертом использовал эти страхи для того, чтобы поднять всеобщее восстание, а отчаявшийся Уорик решил вновь собрать собственную армию и вместе с ней присоединиться к мятежу. И снова беспринципный Кларенс, ранее заверявший короля в верности, решил примкнуть к Уорику. Как позже будет отмечено в одном из проправительственных источников, их тандем стремился, «по всей вероятности, к полному и окончательному уничтожению государя и подрыву всего государства»[324].

Преодолев кризис, Эдуард обычно не горел желанием отомстить врагам, а скорее, сохранял хладнокровие и стремился к примирению. Но в этот раз его терпение лопнуло, и разъяренный король отреагировал с несвойственной ему жестокостью. Он захватил барона Уэллса в плен и сообщил его сыну, что убьет старика, если Роберт не сложит оружие. Этот ультиматум вынудил сэра Роберта вступить в бой с армией короля, прежде чем он успел соединиться с войсками Уорика. 12 марта 1470 года в Стамфорде повстанцы из Линкольншира потерпели столь сокрушительное поражение от королевской армии, что бунтовщики, бросая все, что у них было, пытались как можно скорее скрыться с поля боя. Это сражение позже стали называть битвой при Лоскот-Филд.

Если верить обнародованному позже пристрастному источнику, то мятежники неслись на солдат Эдуарда с криками «Кларенс! Уорик!» и некоторые были одеты в цвета Кларенсов. Когда же сэра Роберта Уэллса убили в бою, в его шлеме нашли «множество примечательных законопроектов, содержавших подстрекательство к мятежу». Иными словами, Уорик и Кларенс оказались причастны к очередным незаконным деяниям[325]. Но в этот раз невезучим родственникам короля на снисхождение рассчитывать не приходилось. Они отказались предстать перед Эдуардом, сбежали из Ланкашира в Девон, в Дартмуте сели на корабль и, переплыв Ла-Манш, устремились в Кале. Но им не удалось попасть в крепость, так как исполнявший обязанности командующего барон Венлок, заменявший Уорика, отказался открыть ворота. В конце концов им удалось осесть в Нормандии, на территории, принадлежавшей французской короне, где они оказались в полной изоляции. Этот союз оказался одним из самых дерзких и беспринципных в английской истории.

К тому моменту Маргарита Анжуйская вместе с принцем Эдуардом прожили в изгнании во Франции почти десять лет. Принц вырос в принадлежавшем его деду Рене Анжуйскому замке Кёр в Лотарингии неподалеку от берегов реки Мёз. Весной 1470 года юноше исполнилось шестнадцать. Он был полной противоположностью своего отца, и все, кто был лично знаком с принцем, полагали, что он — точная копия своего деда, Генриха V. В феврале 1467 года миланский посол Джованни Пьетро Паничаролла в письме герцогу и герцогине Миланским отметил, что принц, которому тогда было всего тринадцать, «только и говорит о том, чтобы рубить головы или вести войну, как будто все в его власти, будто он бог войны или мирный правитель, занимающий трон»[326]. Эдуард любил ездить верхом, бороться и мериться силой и устраивать поединки с друзьями. Мать ни на минуту не переставала верить в то, что этот блестящий юноша однажды возвратится в Англию и вернет себе отцовскую корону.

Маргарита была преисполнена необычайной решимости свергнуть йоркистов. С момента своего изгнания из Англии она просила помощи у многочисленных союзников во Франции, правителей Шотландии и Португалии. Теперь же, в 1470 году, она приготовилась действовать сообща с Ричардом, графом Уориком, союз с которым казался чем-то невероятным, учитывая, что граф больше чем кто-либо другой сделал для того, чтобы уничтожить ее и Генриха. 22 июня при посредничестве Людовика XI старые противники встретились в Анже и заключили сделку. Принц Эдуард должен был жениться на Анне Невилл, младшей дочери Уорика, а граф после этого обязался вернуться в Англию, вновь выступить против Эдуарда IV и сделать все возможное, чтобы свергнуть йоркистов и вновь посадить на трон Генриха VI.

9 сентября Уорик, Кларенс, Джаспер Тюдор и граф Оксфорд отплыли из Сен-Вааст-ла-Уга в Нормандии. Молодого принца Эдуарда решено было оставить с матерью, чем он, вероятно, был возмущен и разочарован. Проведя четыре дня на борту, лорды высадились на побережье Девоншира, провозгласили свою преданность королю Генриху VI, призвали всех присоединиться к ним, чтобы восстановить прежнюю власть, и двинулись на Ковентри, чтобы там встретиться с силами Эдуарда IV.

Эдуард в это время находился на севере. Он был в курсе событий, происходящих за морем, и писал своим подданным на юго-востоке: «Нам достоверно известно, что наши старые враги во Франции и сбежавшие бунтовщики и изменники сошлись вместе и намереваются… окончательно уничтожить нас и наших верных подданных». Эдуард наказал им приготовиться к вторжению, которое могло начаться в любой момент. «Как только вы поймете, что они сошли на берег, — писал он, — вашим главным долгом станет… дать отпор злу, которое несут с собой означенные враги и изменники»[327]. Все лето север содрогался от вооруженных мятежей, и Эдуард разрывался между необходимостью защитить протяженное побережье и восстановить порядок на севере, который только недавно там удалось навести семье Перси. Узнав о том, что Уорик высадился в Англии, Эдуард поспешил в Лондон, чтобы отстоять корону и столицу.

Повстанцы двигались вперед, и к ним присоединилось множество влиятельных перебежчиков, у каждого из которых имелся зуб на короля. Граф Шрусбери и барон Стэнли привели с собой отряды хорошо подготовленных вассалов, за ними последовали и другие, в том числе вселявший во врагов ужас брат Уорика, маркиз Монтегю. К мятежникам примкнула далеко не вся английская знать, но в этом противостоянии Эдуард не чувствовал себя уверенно и, похоже, считал, что «он недостаточно силен, чтобы вступать в бой», особенно если среди его противников был великолепный Монтегю[328]. Вместо того чтобы дать врагам отпор и сражаться за престол, опираясь на малочисленную армию, Эдуард «уклонился от столкновения, исход которого представлялся сомнительным»[329]. Самым естественным шагом было бы тут же дать сражение, но это могло окончиться пленением или гибелью короля.

В Кингс-Линн Эдуард сел на корабль и отправился во Фландрию, оставив королевство своим врагам. Он уезжал в такой спешке, что даже не взял с собой беременную жену, и королеве Елизавете вместе с тремя дочерьми пришлось искать убежище в Вестминстерском аббатстве. 2 ноября 1470 года в жилых покоях аббата у нее родился первый сын, еще один принц Эдуард. «Из этого обстоятельства черпали надежду и утешение те, кто оставался верен и предан Эдуарду», — писал хронист. Но для рвавшихся к власти Невиллов и Ланкастеров «рождение этого ребенка имело очень малое значение».

Пока в святом убежище в Вестминстере Елизавета Вудвилл готовилась произвести на свет сына, произошло так называемое «спасение» Генриха VI. В субботу 6 октября 1470 года прежнего короля выпустили из Тауэра. Его соратники не собирались медлить с возвращением Генриха на престол, так как близился самый благоприятный для английских монархов день в году — праздничная годовщина переноса останков Эдуарда Исповедника, чей роскошный алтарь в Вестминстерском соборе был местом захоронений всех королей Плантагенетов. Через неделю после выхода из темницы Генрих «прошел с торжественной процессией, и ему на голову у всех на глазах надели корону»[330].

Генриху было сорок восемь, и жизнь в заключении его не пощадила. Он, как писал его духовник Джон Блакман, «покорно сносил голод, жажду, издевательства, насмешки, оскорбления и прочие тяготы»[331]. Автор «Хроники Уорикуорта» с пренебрежением отметил, что Генрих «не был одет подобающе принцу и не содержался в чистоте». Тем не менее многие в Англии хотя бы на время смогли убедить себя в том, что так как Генрих не был виновником всех бед, свалившихся на страну в его правление, то он достоин того, чтобы вновь оказаться на троне. Тот же хронист объяснял это тем, что Эдуард не сумел восстановить в Англии «процветание и мир». На Эдуарда в начале правления возлагали столько надежд, «но они не оправдались, а вместо них одно сражение сменялось другим, и много бедствий и потерь свалилось на простых людей».

Однако если в ком-то и жила надежда на перемены к лучшему после возвращения Генриха на трон, то она обернулась горьким разочарованием. Едва ли при королеве Маргарите в Англии воцарились бы согласие и взаимопонимание, и уж точно о мире в королевстве следовало забыть, если ее сын был столь же непримирим, как она. Было почти невозможно представить, чтобы лоялисты из ланкастерцев, такие как Клиффорды, Куртене, Сомерсеты и Тюдоры, смогли получить награду или даже свои прежние владения и титулы в условиях, когда главными, кто нажился на победе йоркистов, были Уорик и Кларенс. При этом они же вытащили ослепленного ярким светом Генриха VI из Тауэра и снова надели на него корону. Сам Кларенс представлял собой серьезную проблему. Вероломный предатель и мятежник, страстно желая подобраться поближе к трону своего брата хотя бы на дюйм, он стал виновником бед, обрушившихся на страну. Теперь же, когда между Кларенсом и короной оказались два принца Эдуарда — воинственный молодой ланкастерец и крошечный сын и наследник Эдуарда IV, — он был далек от престола как никогда. Но разве можно было тогда заручиться его длительной поддержкой? И как мог Уорик довольствоваться тем положением, которое никогда не сравнилось бы с вершиной его политической карьеры в 1460-е годы?

Однако у окружения Генриха VI не было времени, чтобы толком обдумать эти вопросы. Миновал Новый год, а Эдуард все еще находился в изгнании в Брюгге, но он не сидел на месте. Карл Смелый и купцы из Нижних земель втайне снабдили его кораблями и деньгами, и вместе со своим шурином, Энтони Вудвиллом (теперь 2-м графом Риверсом), Эдуард начал собирать флот для того, чтобы вторгнуться в Англию и вернуть корону. 11 марта 1471 года Эдуард, Риверс, барон Гастингс, Ричард, герцог Глостер, и их соратники в сопровождении тридцати шести судов и тысячи двухсот солдат вышли в море с острова Валхерен, из Флиссингена. Эдуард находился на борту фламандского корабля «Антоний». Небольшая флотилия двигалась к Восточной Англии, пытаясь избегать встречавшихся в море вражеских судов. Но из-за штормов корабли Эдуарда отнесло севернее, и в конце концов они пристали к берегу близ устья реки Хамбер в Равенспере. Эта территория во всех смыслах была вражеской, так как солдаты Уорика ревностно патрулировали местность, выискивая следы грядущего вторжения. По удивительному совпадению именно здесь в 1399 году высадился Генрих Болингброк, прибывший, чтобы предъявить права на свои земли, а позже и на корону, которую тогда носил Ричард II. Лучшего места для возвращения короля было не придумать.

«Сложно сначала выйти через дверь, а затем влезть через окно», — писал миланский посол при дворе Людовика XI Сфорца де Беттини Флорентийский из Франции своему господину герцогу Галеаццо Марии Сфорца накануне Пасхи во вторник 9 апреля 1471 года. Он проанализировал донесения, пришедшие с другой стороны пролива, и считал, что Эдуарду вряд ли удастся отвоевать престол. Согласно тем безумным слухам, которые ходили в Англии, получалось, что заметное преимущество было на стороне Уорика. Беттини слышал, что «бóльшая часть тех, кто был с [Эдуардом], убиты, а остальные бросились бежать». Королева Маргарита и принц Эдуард в нормандском порту с нетерпением ожидали попутного ветра, который доставил бы их в Англию, где они с триумфом вернули бы власть в свои руки[332]. Казалось, что кампания Эдуарда захлебнулась, не успев начаться.

Но Беттини заблуждался. Эдуард вовсе не собирался бежать. На самом деле в тот самый день, когда миланский посол написал это письмо, Эдуард двигался на юг в сторону Лондона, и по пути к нему примыкали все новые и новые люди. Прибытие Эдуарда в Равенспер, с одной стороны, не вызвало бурного восторга, с другой же — он не был немедленно изгнан, в частности потому, что (как и Болингброк до него) заявлял, что вернулся не отвоевывать корону, а «лишь отстоять титул герцога Йоркского»[333]. Он носил на себе эмблему принца Уэльского со страусиными перьями и заверял всех, кто готов был слушать, что вернулся в Англию как верноподданный. Этого было достаточно для того, чтобы он беспрепятственно прошел через северные города Йорк, Тадкастер, Уэйкфилд и Донкастер, затем двинулся в центральную часть страны и вошел в Ноттингем и Лестер. В каждом из городов к нему присоединялись новые сторонники. Поначалу их было немного, но постепенно становилось все больше и больше, и в конце концов «силы его приросли» «отрядами хорошо снаряженных и вооруженных для войны солдат»[334]. 29 марта Эдуард подошел к Ковентри, где вместе со своими союзниками — Джоном де Вером, графом Оксфордом, Генри Холландом, герцогом Эксетером, и бароном Бомонтом — затаился Уорик. Граф предпочел уклониться от сражения и, ожидая, пока подойдет подкрепление под командованием Монтегю и Кларенса, укрылся за стенами города, запер ворота и отказался выходить. Следующий шаг был за Эдуардом, и именно в этот момент он отбросил притворство и решительно заявил о намерении разгромить приверженцев «Генриха-узурпатора»[335].

Из Ковентри Эдуард устремился на запад, а затем повернул в сторону Оксфорда и Лондона. Весть о его возвращении шла впереди него. Совсем скоро она достигла второго главного мятежника, Джорджа, герцога Кларенса, который находился на западе страны, когда Эдуард высадился в Англии. Кларенс в исступлении пытался собрать войско, чтобы присоединиться к графу Уорику. Но у такого труса и перебежчика, как он, духу не хватало напасть на старшего брата. К тому же Кларенс попал под влияние двух своих сестер, Маргариты, герцогини Бургундской, и Анны, герцогини Эксетер, которые советовали ему заключить с Эдуардом мир. 3 апреля он встретился с братом неподалеку от Банбери и вместе с Риверсом, Гастингсом и Глостером бросился ему в ноги. Эдуард «поднял его и поцеловал много раз», заверил в том, что теперь между ними царит мир, и взял Кларенса с собой обратно в Ковентри в надежде, что на этот раз ему удастся уговорить Уорика покинуть свое убежище. Но граф вновь остался за стенами, хотя к нему уже присоединился брат, Джон Невилл, маркиз Монтегю. Эдуард решил не тратить время в ожидании сражения и в пятницу 5 апреля выехал в Лондон.

Во вторник 9 апреля членам лондонского городского совета, которые были осведомлены гораздо лучше заграничных дипломатов и знали, что войска Эдуарда вовсе не были разгромлены, стало известно, что «Эдуард, последний король Англии, спешит в город с сильной армией»[336]. Также совет получил письмо от Уорика, в котором тот требовал сохранить город за королем Генрихом. Давление было так велико, что мэр Джон Стоктон скрылся у себя в спальне и не выходил оттуда. Но в его отсутствие другие члены совета решили не оказывать Эдуарду сопротивления. Причин было множество. Королева Елизавета с дочерьми и новорожденным сыном, а также множество других йоркистов все еще скрывались в Вестминстере, неподалеку от городских стен. К тому же лондонские торговцы одолжили Эдуарду крупную сумму, что, по словам Филиппа де Коммина, хрониста из Бургундии, «вынудило всех купцов, бывших его кредиторами, предстать перед ним». Коммин, который, как всякий хороший хроникер, был охоч до сплетен, также добавил, что «благородные дамы и жены богатых горожан, с которыми у Эдуарда ранее была связь, вынудили своих мужей и родственников принять его сторону»[337].

Эдуард въехал в Лондон в Чистый четверг и обнаружил, что его друзья уже завладели Тауэром. Сторонники графа Уорика, которых можно было узнать по гербу с медведями и посохом с зазубринами на плащах, спешили скрыться. Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет, выехал из Лондона на побережье, где должен был встретить королеву Маргариту. Брат Уорика, предатель Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, остался в столице и отвечал за «другого» короля. Когда Эдуард подходил к Лондону, Невилл попытался заручиться поддержкой горожан, устроив уличную процессию во главе с Генрихом VI, но его подняли на смех. Генрих выглядел жалким, потерянным пожилым человеком, вместо роскошного одеяния по последней бургундской моде его плечи покрывал старый синий плащ. На самом деле набожный Генрих оделся в соответствии с церковным календарем: Чистый четверг, день накануне Страстной пятницы, считался днем траура. Тем не менее одному из лондонских хронистов показалось, что «ему как будто не во что было переодеться»[338]. Сама процессия тоже сильного впечатления не производила. Барон Зуш, который нес церемониальный меч, выглядел старым и обессилевшим. Вокруг короля собралась совсем небольшая толпа. И даже символ их сопротивления — поднятый над процессией шест с двумя лисьими хвостами — казался кривым и жалким. Это «больше напоминало театральное представление, чем появление государя перед народом», как записал хроникер. Вот какая атмосфера царила в Лондоне, когда под «всеобщее одобрение горожан», ожидавших его распоряжений, там появился сильный и энергичный Эдуард[339].

Сначала он заехал в собор Святого Павла, чтобы вознести благодарность небесам, а сразу после этого отправился во дворец епископа Лондона в Ламбете, чтобы захватить Генриха VI. Слабый и безучастный, облаченный в поношенную одежду, Генрих обнял Эдуарда и приветствовал его: «Мой кузен Йорк, добро пожаловать. Я знаю, что, пока моя жизнь в твоих руках, я в безопасности»[340]. Эдуард заверил его, что все будет в порядке, и отослал обратно в Тауэр в сопровождении архиепископа Йоркского. Сам же поехал в Вестминстерское аббатство и там вновь вознес благодарности перед алтарем святого Эдуарда, покровителя английской монархии. И только из собора он наконец-то отправился в жилые покои аббатства, где его ожидала королева Елизавета. Она получала от него письма, в которых Эдуард сообщал о своем возвращении, но личная долгожданная встреча не шла с ними ни в какое сравнение. С начала восстания Уорика Елизавета потеряла отца и брата. Она укрывалась в аббатстве полгода, и в официальных записях говорилось, что все это время она испытывала «большие бедствия, горе и тяготы, которые она перенесла с такой покорностью, которая только может быть у живого существа». Королева представила Эдуарду его крошечного тезку, «к величайшей радости короля, его законного сына, принца»[341]. Счастливые воссоединившиеся супруги провели ночь в городе, в замке Бейнардс, принадлежавшем матери Эдуарда. На следующий день, утром Страстной пятницы, Эдуард вместе с братьями и союзниками разрабатывал план на случай «непредвиденных опасностей, которые, вероятно, ожидали их»[342].

«В Великую субботу на Пасхальной неделе, — писал современник, — [Эдуард] покинул город вместе с армией и, медленно продвигаясь вперед, подошел к Барнету в десяти милях от города и там разбил лагерь накануне дня Воскресения Господа нашего»[343]. В армии было два короля, так как Эдуард взял Генриха с собой. Маловероятно, что Генрих сумел бы сбежать или хотя бы задумался о побеге из Тауэра, но очень важно было, чтобы он оставался вместе с войском Эдуарда, так как с другой стороны по дороге из Сент-Олбанса шел граф Уорик. Он наконец-то выехал из Ковентри, «назвав себя командующим Англии, якобы назначенным по воле короля Генриха»[344]. Таким образом, физическое присутствие Генриха на стороне противника графа явно указывало на ложность этого заявления.

Первая встреча двух войск произошла на исходе дня в субботу. Солдаты Эдуарда перехватили и преследовали разведчиков Уорика. Солнце уже садилось, и сражение откладывалось, но стороны фактически могли видеть друг друга. Обе армии разбили лагерь на открытой местности к северу от Барнета. Влажный и холодный ночной воздух прорезали огненные вспышки и грохот пушек со стороны армии Уорика. В темноте толком прицелиться не удавалось, и ядра, не причинив вреда, пролетали над головами солдат короля.

В пасхальное воскресенье светать начало около четырех. Над землей висел густой туман, заполнивший пространство между войсками так, что они «потеряли друг друга из виду». Но почти всем присутствовавшим, в том числе ветеранам Таутона, доводилось сражаться и в худших условиях. Как только показались первые лучи солнца, Эдуард «вверил свое дело и исход сражения Всевышнему», поднял знамена, приказал трубить атаку и повел солдат вперед прямо на огонь вражеской артиллерии[345]. Настал час расплаты.

Эдуард сам стоял во главе своей армии, на левом фланге командовал барон Гастингс, на правом — Ричард, герцог Глостер. Им противостояли Оксфорд, Монтегю, Эксетер и Уорик, который предпочел командовать из тыла. Солдаты в обеих армиях были распределены неравномерно: в восточной части поля боя людей Глостера было гораздо больше, чем солдат Эксетера, Гастингс же с трудом давал отпор Оксфорду на западе. В результате Гастингс понес чудовищные потери, его войско было разбито и бежало назад в Лондон, принеся с собой не имевшие ничего общего с действительностью ужасающие вести о том, что Уорик одержал победу и, убив Кларенса и Глостера, захватил Эдуарда в плен.

Но все было не так. Из-за густого тумана пушки смолкли, и противники сошлись в «жестоком и смертельном» ближнем бою. Эдуард сражался в самом центре, видимость была настолько плохой, что он, как и его солдаты, не мог «разглядеть почти ничего вокруг». Тем не менее он «мужественно, решительно и отважно разил» своих врагов, «с великой жестокостью бил и крушил все, что стояло у него на пути… сперва одной рукой, потом другой… так что перед ним уже ничего не оставалось»[346].

Эдуард привык сражаться без коня, Уорик же, по словам одного хрониста, бросался в бой вместе со своими солдатами, а затем садился на лошадь, «и если он понимал, что перевес на его стороне, то смело шел в атаку вместе с ними, если же нет, то вовремя заботился о себе и своем побеге»[347]. В битве при Барнете его брат Монтегю настоял на том, что Уорик должен продемонстрировать отвагу семьи Невилл и сражаться пешим, отослав лошадей. Это привело к гибели графа. Через несколько часов линии соперников повернулись на девяносто градусов, и позиции двух армий смешались. Граф Оксфорд, вернувшийся из погони за людьми Гастингса, вновь оказался на затянутом туманом поле и пошел в атаку на, как ему казалось, тыловые линии Эдуарда. На самом же деле он наткнулся на солдат Монтегю. В тумане и суматохе битвы отряд Невилла, очевидно, принял герб Оксфорда — звезду — за солнце, которое было на гербе Эдуарда, и тут же обратил оружие против своих союзников[348]. Над армией ланкастерцев Невиллов пронесся крик «Измена», и ее ряды смешались. Посреди этой неразберихи Уорик развернулся, чтобы выбраться с поля боя и спастись. Но доспехи едва позволяли ему идти. Когда ему все-таки удалось найти коня и поскакать в сторону Сент-Олбанса, за ним в погоню бросились йоркисты. Уорика загнали в небольшой лесок у дорожной развилки, схватили и убили, даже не доставив к Эдуарду IV. На поле брани остался его брат Джон, маркиз Монтегю, которого «убили… в открытом бою вместе со многими другими рыцарями, сквайрами, дворянами и прочими»[349].

К восьми утра на Пасху все было кончено. Поле боя было усеяно десятью тысячами выпущенных стрел[350]. Граф Оксфорд бежал в Шотландию. Эксетера бросили умирать, но в конце концов его разыскал слуга, который дотащил его до Лондона и спрятал в Вестминстере. Позже Эксетера забрали из аббатства и заключили в Тауэр, где он провел следующие четыре года. В бою погибли союзники Эдуарда: барон Кромвель, барон Сэй и сэр Уильям Блаунт. Его брат Глостер и шурин барон Скейлз были серьезно ранены. Тысячи убитых с обеих сторон остались лежать на поле брани. На хромых лошадях, с перебинтованными лицами — у некоторых были отрублены носы — еле-еле добрались до Лондона те, кому это было по силам. «Все люди говорят, что за последние сто лет не было в Англии более яростной битвы», — сообщал в одном из писем иностранец, обладавший обширными связями[351]. Не было никакого сомнения в том, что Эдуард одержал громкую победу. По словам хрониста, записавшего официальную историю сражения, святой Георгий, Дева Мария и все святые на небесах рассудили, что истина и правда на стороне Эдуарда. Чтобы продемонстрировать это, тела Уорика и Монтегю привезли в Лондон «в двух ящиках, и их положили на камни внутри церкви Святого Павла, и там они лежали обнаженные, только тряпица была обмотана вокруг срамных мест каждого, и все, кто из Лондона и других мест, могли видеть их, и таковых пришли многие тысячи»[352].

У Эдуарда оставался всего один враг. 16 апреля королю сообщили, что королева Маргарита вместе с сыном, принцем Эдуардом, его женой Анной Невилл и другими сторонниками, включая барона Венлока, наконец-то дождалась попутного ветра из Нормандии и ее флотилия из семнадцати кораблей пристала к южному побережью у Уэймута. Там их встретили союзники: Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет и Джон Куртене, граф Девон. Теперь казалось, что убийствам и разрушениям никогда не наступит конец. Иностранные дипломаты, до которых через пролив долетали обрывки новостей, качали головами и поражались тому, насколько в английской политике все вверх дном. «Лучше бы эта страна и ее народ, в которых нет никакой устойчивости, ушли глубоко под воду, так как писать о них для меня — пытка, и каждый раз о том, что творится в Англии, слышишь разное», — сообщал в письме домой в Милан посол Беттини. Одно можно было сказать наверняка: спокойствия в королевстве не предвиделось.

Армия Ланкастеров пробиралась через суровые земли к северу от Глостера на восточном берегу реки Северн: «поросшие лесом, с узкими тропками и каменистыми дорогами, где не было ни единого хорошего места для привала». Была пятница, 3 мая, и к этому моменту многие из них, включая королеву Маргариту и принца Эдуарда, находились в пути более трех недель. Уже несколько дней их преследовала вражеская королевская армия под командованием Эдуарда IV. Обе армии теперь направлялись к городку Тьюксбери, где была переправа на другой берег реки, откуда открывался путь до самого Уэльса. Оба войска были измотаны, но командующие гнали их вперед. Когда разгорелся бой, казалось, что он станет последним.

Маргарита и принц Эдуард сошли на английский берег в Пасхальное воскресенье, в день битвы под Барнетом. Они сразу начали собирать войска и рассылать соратникам послания, призывая мобилизовать «сколько возможно отрядов в надлежащем военном обмундировании» против «Эдуарда, графа Марча, злостного мятежника и врага нашего короля»[353]. И на их зов ответили: потоки солдат из Девона и Корнуэлла хлынули под ланкастерские знамена. Они образовали опасную недисциплинированную армию, наводившую ужас на те города, через которые она следовала, продвигаясь по приказу Маргариты на север. Они миновали Сомерсет и направились к Котсуолдсу, надеясь либо встретиться в Уэльсе с Джаспером Тюдором, который мог бы обеспечить их верными прежнему королю солдатами, набранными в княжестве, либо дойти до Ланкашира, «где можно было найти множество искусных стрелков из лука»[354]. Пока армия двигалась вперед, Маргарита продолжала вести пропагандистскую работу, чрезмерно оптимистично сообщая королю Франции, что «граф Уорик не мертв, как говорили, но ранен в схватке с королем Эдуардом и скрывается в отдаленном и тайном месте, чтобы излечиться от ран и болезни». Принц Эдуард же, по ее словам, был «в Лондоне в окружении множества сторонников, и большинство простых людей и горожан были к нему расположены и оказывали ему поддержку»[355].

Не успел Эдуард отпраздновать победу под Барнетом, как был вынужден снова встать во главе войска, собранного в Виндзоре 24 апреля, на следующий день после Дня святого Георгия и королевских торжеств в честь годовщины основания ордена Подвязки. Шпионы сообщили ему о перемещениях ланкастерцев, и Эдуард бросился на северо-запад врагам наперерез, надеясь нагнать их в Котсуолдсе. 29 апреля он был в Сайренсестере, а армия Маргариты подошла к Бату. Почти всю оставшуюся неделю две армии следовали друг за другом.

3 мая стоял палящий зной, ланкастерцы через заросли вдоль берега реки пробирались к Тьюксбери. Эдуард, преследуя их, гнал своих солдат вперед, и за двенадцать часов они прошли тридцать одну милю. Возможностей пополнить припасы даже для одной армии в этой местности было ничтожно мало, что уж говорить о двух. Войско Эдуарда совершило марш-бросок, ни разу не остановившись, чтобы поесть или попить воды. «Воды для их лошадей было мало, не считая одного маленького ручья», — писал хронист[356]. Только невероятно сильный лидер мог заставить пять тысяч голодных и мучимых жаждой солдат идти так долго и так быстро. Но Эдуарду это удалось, и вместе с двумя братьями, бароном Гастингсом, Джоном, герцогом Норфолком, своим пасынком Томасом Греем, маркизом Дорсетом, и другими аристократами он со свойственной ему целеустремленностью сумел нагнать ланкастерцев. Днем его разведчики видели вражескую армию «впереди… в пяти или шести милях»[357]. Днем 3 мая солдаты Эдуарда «так сильно устали от переходов и жажды, что не могли двигаться дальше» и разбили лагерь под Тьюксбери[358]. В тот же день около четырех часов к Тьюксбери подошла армия королевы Маргариты. Ее солдаты тоже были измождены многодневным тяжелым переходом. Противники расположились примерно в трех милях друг от друга, прекрасно понимая, что принесет с собой следующий день.

Рано утром в субботу 4 мая Эдуард надел доспехи и разделил армию на три части, которые возглавили те же, что и при Барнете: он сам, Гастингс и блистательный молодой Глостер, который теперь командовал авангардом. Затем «поднялись знамена, грянули трубы, он вверил свою судьбу и исход сражения Всевышнему… Деве Марии, славному мученику святому Георгию и всем святым и пошел в атаку на врагов»[359]. Ланкастерцами командовали принц Эдуард (вместе с бароном Венлоком и сэром Джоном Лангстротером, лордом-приором Святого Иоанна), Эдмунд, герцог Сомерсет, и Джон Куртене, граф Девон. Королева Маргарита находилась вдали от поля боя и, возможно, наблюдала за происходящим из аббатства Тьюксбери, расположенного к северу от позиций Ланкастеров и отделенного от них лугом и несколькими рыбными прудами. На поле боя между двумя армиями проходила дорога, кроме того, путь солдатам преграждало множество «глубоких канав и изгородей, деревьев и кустов». По словам одного автора, это было «очень дурное место».

Атака Эдуарда началась с ливня стрел и орудийного огня, на который противники ответили тем же. Основной удар пришелся на авангард под командованием герцога Сомерсета, и его людям крепко досталось. Солдаты отказывались стоять под смертоносным градом, пока в конце концов герцогу не было приказано атаковать позиции йоркистов. Ланкастерцы побежали вниз по склону холма прямо на центральную часть армии Эдуарда, а не на авангард Глостера, напротив которого они располагались. Войска схлестнулись друг с другом, люди Сомерсета сражались «очень отчаянно», но потом «король, исполненный мужества, пошел против них» и начал оттеснять нападавших обратно на холм.

Перед началом сражения Эдуард отдельно собрал две сотни пикинеров и послал их в ближайший лес, приказав разыскать засаду, приготовленную ланкастерцами. Не обнаружив врагов, пикинеры должны были вернуться на поле боя, что они сами «считали наиболее достойным», и «найти себе наилучшее применение». Это был изящный тактический ход. Солдаты Сомерсета с «невероятной жестокостью» были отброшены назад к своим позициям на холме, и тут сбоку их атаковал отряд копьеносцев Эдуарда, повергнув в полный хаос. Моральный дух солдат Сомерсета пал, и весь его отряд разбежался по лугам и полям, «где они надеялись скрыться от опасности». Как и в битве при Таутоне, луг был залит кровью, а сражение вылилось в беспорядочное бегство: уставших, охваченных ужасом людей догоняли и рубили на куски.

Похоже, разгром Сомерсета ускорил крах всей ланкастерской армии. Барон Венлок был убит, а с ним и граф Девон и брат Сомерсета, Джон Бофорт. Но главная катастрофа заключалась в том, что принц Эдуард, пытавшийся «скрыться внутри города, был убит на поле боя» в самом первом в своей жизни сражении. По свидетельству автора «Хроники Уорикуорта», принц умер, призывая на помощь своего зятя Джорджа, герцога Кларенса[360]. Когда с полководцами ланкастерской армии было покончено, войска рассеялись по полю. Те, кому удалось избежать гибели, надеялись укрыться в аббатстве или многочисленных окрестных церквях. Но далеко не всем это удалось.

Сражение стало решающим, Эдуард «наконец-то одержал славную победу»[361] и, так же как и в битве при Таутоне, намеревался закрепить ее кровавой расправой. С поля боя король отправился прямиком в аббатство Тьюксбери, где, пользуясь правом священного убежища, укрылись Сомерсет и другие лорды. По словам автора «Хроники Уорикуорта», Эдуарда, который вошел в собор аббатства «с мечом» в руке, встретил священник со Священным Писанием и потребовал помиловать тех, кто прятался в соборе. Эдуард, казалось, согласился и приказал похоронить всех павших в битве на освященной земле аббатства «без четвертования или расчленения их тел». Однако два дня спустя Сомерсета, сэра Джона Лангстротера, сэра Хью Куртене и других силой выволокли из аббатства и передали под надзор Глостера, который был констеблем Англии, и графа-маршала Норфолка. Суд под руководством Глостера признал всех виновными, и в тот же день их обезглавили посреди города.

7 мая Эдуард покинул Тьюксбери. Стоило королю отъехать от города, как ему сообщили, что удалось выследить и захватить в плен королеву Маргариту, которая вместе с вдовой своего сына Анной Невилл, графиней Девон, и леди Екатериной Во остановилась в бедном монастыре (вероятно, в приорате Литтл-Малверн) неподалеку. Павшую духом королеву на телеге привезли в Лондон. Ей сохранили жизнь, но ее борьба была окончена. Следующие четыре года Маргарита провела в почетном заключении во владениях Элис де ла Поль, пожилой вдовы герцога Саффолка, некогда важнейшего министра Генриха VI, которая когда-то была фрейлиной королевы. В 1475 году Маргарите в обмен на выкуп позволили вернуться во Францию, где под защитой Людовика XI одинокая, потерпевшая поражение и лишившаяся власти королева, чьи славные дни остались позади, прожила до конца своих дней.

Но оставалась еще одна, последняя волна ланкастерского сопротивления. Когда до Лондона долетела весть о разгроме под Тьюксбери, Томас Невилл, двоюродный брат Уорика, известный всем как «бастард Фоконберга», поднял восстание в Кенте, родном графстве своего отца. Он был чрезвычайно опытным морским капитаном, пиратом и воином. С 10 по 14 мая он ходил вверх и вниз по Темзе, нападая на суда и высаживаясь на берег, и при помощи отборного войска из нескольких сотен человек из Кале атаковал ворота и стены Лондона. Похоже, он надеялся добраться до Генриха VI и освободить его из Тауэра. Но Эдуард предвидел возможные атаки на столицу и оставил Энтони, графа Риверса, командовать обороной города, с чем тот справлялся блестяще. Несмотря на то что Фоконберг установил пушку на южном берегу Темзы, чтобы обстреливать городские стены, разрушил часть Лондонского моста и захватил ворота Элдгейт, Риверс и граф Эссекс с умом организовали оборону, проводили эффективные контратаки и в конце концов оттеснили Фоконберга и его солдат от столицы. Он сел на судно и бежал через пролив. Позже его поймали в Саутгемптоне, передали герцогу Глостеру и казнили. Голову Фоконберга прибили на Лондонском мосту лицом в сторону Кента, откуда начался поднятый им мятеж. С поражением Фоконберга последний очаг сопротивления ланкастерцев был сломлен. Во вторник 21 мая 1471 года Эдуард вновь въехал в Лондон вместе с процессией, которую возглавлял победоносный Глостер, «со свитой, большей, чем какая-либо из его бывших армий, с развернутыми знаменами, которые несли перед ним и знатью из его войска»[362]. Одержавший победу король возвращался в свой город под рев труб, «к величайшей радости и облегчению своих друзей, союзников и доброжелателей… и к большому смятению всех своих врагов».

В ту же ночь умер Генрих VI. По словам исповедника и биографа короля Джона Блакмана, последние дни Генриха одолевали видения, среди прочего из окна он якобы увидел женщину, которая пыталась утопить ребенка, и смог убедить ее этого не делать[363]. Пожалуй, в Тауэре еще никогда не было более безобидного заключенного, но Эдуард больше не собирался неразумно проявлять великодушие. Согласно официальной хронике, отражавшей точку зрения победивших йоркистов, Генрих тяжело воспринял новость об окончательном поражении и смерти сына: «Он ощутил такое глубокое бесчестье, ярость и негодование, что умер от одного только расстройства и уныния»[364]. Это объяснение звучало бы сомнительно, даже если бы нам не было доподлинно известно о том, что в ночь смерти Генриха герцог Глостер был в Тауэре. Более достоверные сведения содержатся в «Хронике Уорикуорта», автор которой сообщает, что Генриха «лишили жизни» между одиннадцатью часами и полуночью[365]. Его тело завернули в холст, на следующий день при свете факелов отнесли в собор Святого Павла и выставили на всеобщее обозрение. На каменный пол собора несколько раз просочилась кровь. Позже тело Генриха перевезли на лодке в аббатство Чертси для погребения (в 1484 году тело эксгумируют и перезахоронят в Виндзоре). Возможно, Генриха забили до смерти: позже обнаружилось, что его светло-каштановые волосы слиплись из-за некой субстанции, похожей на кровь[366].

Новости о «тайном убийстве» Генриха разлетелись быстро. К середине июня при французском дворе все уже знали, что Эдуард IV, стремясь положить войнам конец, принялся физически уничтожать врагов. «Одним словом, он решил раздавить семя», — писал один из послов[367]. Десять лет правления научили Эдуарда быть беспощадным. Вопреки всему он вторгся в Англию, собрал армию, освободил сына и наследника из убежища, в котором тот скрывался, дал два «величайших, жестоких и смертельных» сражения, подавил мятеж, убил или захватил в плен почти всех врагов, расправился со вторым претендентом на трон и его преемником и вернул себе корону[368]. И на все это у него ушло одиннадцать недель. Со времен Генриха V Англия не знала столь успешного и удачливого полководца. По замечанию одного автора, Эдуард был «самым прославленным завоевателем и могущественным монархом, которого восхваляли во всех самых дальних концах страны»[369]. Он доказал свое право на престол, пролив кровь на поле боя. Он был выдающимся королем, наделенным неоспоримой властью и купавшимся в лучах завоеванной славы.

Часть IV

Восхождение Тюдоров

1471–1525

Кого пощадит безумная жажда власти…

Доминик Манчини

«Отмститель»

Четырнадцатилетний мальчик вместе с сорокалетним дядей и отрядом верных вассалов ехал через Южный Уэльс в сторону неспокойного лесного края, где замки сурово взирали на путников глазами башенных бойниц. Путешественники направлялись к дельте реки Северн, надеясь встретиться там с королевой Маргаритой и принцем Эдуардом, присоединиться к ланкастерской армии и расправиться с йоркистским самозванцем, который называл себя Эдуардом IV. И мальчик, и мужчина понимали, что если им удастся объединить силы с королевой, то шанс победить будет велик. Десять лет изгнания, мятежей и заговоров наконец-то будут вознаграждены возвращением к власти. Добраться до речной долины стало важнейшей задачей их жизни.

Оба они прекрасно осознавали, на что шли. Мужчина был ветераном многих войн, опытным солдатом, который не раз поднимал сопротивление и умел организовать повстанцев. Мальчик за свою недолгую жизнь тоже успел многое повидать. Его отец умер в тюрьме еще до его рождения. Затем с четырех лет он рос как пленник. С ним прекрасно обращались, и он получил хорошее образование, но все-таки был узником в вооруженном до зубов замке йоркистов в Раглане. Опекуном мальчика был Уильям Герберт, граф Пембрук, который выкупил его за тысячу фунтов, нанял для него блестящих учителей и готовил его к браку с кем-то из своей семьи. Когда мальчику было двенадцать, Герберт взял его с собой в битву при Эджкот-Муре, и там он впервые стал свидетелем отвратительнейшего зрелища, когда люди сотнями рубили друг друга на куски. Герберт тогда погиб — после сражения его казнили. Так что мальчик знал, насколько тонка грань между жизнью и смертью, триумфом и провалом. Как говорится в одном старом стихотворении: «Этот мир переменчив»[370].

И действительно, все постоянно менялось. Стоило им миновать Чепстоу, пришли ужасающие вести. В бойне при Тьюксбери пощады не было никому: королеву схватили, принц и многие их союзники — от Сомерсета и барона Венлока до отрядов верных вассалов, которые восстали, чтобы отстоять право Ланкастеров на трон, — были мертвы. Эта катастрофа затмила даже кошмар при Таутоне. Эдуард с братьями праздновали победу. Мальчик и мужчина понимали, что скоро расправа ждет и их. Продолжать идти вперед было бессмысленно. Единственным разумным решением было как можно быстрее бежать. Генрих Тюдор вместе с дядей Джаспером остановили свой отряд и обратились в бегство.

Ближайшим городом был Чепстоу, и именно туда сначала двинулись Тюдоры вместе с частью вооруженных солдат, которых Джасперу удалось набрать в начале 1471 года. Чепстоу был относительно хорошо укрепленным городом-крепостью, который защищали стены и естественная преграда — река Уэй. Над городом на густо поросшем лесом холме высился замок с башнями. Здесь Тюдоры ненадолго задержались. Джаспер пытался осознать, что Эдуард IV «окончательно сверг» короля, который приходился ему единоутробным братом, и спорил с друзьями о том, «какие шаги лучше предпринять»[371]. Но времени на размышления у него было мало. Чтобы покончить с тем, что осталось от дома Ланкастеров, Эдуард IV наделил сэра Роджера Вона, ветерана битвы при Мортимерс-Кросс, где был схвачен и казнен отец Джаспера Оуэн Тюдор, полномочиями убивать. О Воне отзывались как об «очень доблестном муже», но, к счастью для Тюдоров, он не так поднаторел в искусстве выживания, как Джаспер. Получив предупреждение о том, что Вон выехал на их поиски, старший Тюдор устроил засаду в Чепстоу. Когда Вон въехал в город, его схватили, и Джаспер отомстил за смерть отца, обезглавив этого джентльмена. Однако наслаждаться успехом было некогда. К городу стягивалось все больше людей короля, и Тюдоры спешно отступили в Пембрук на западное побережье Уэльса, где «попали в осаду и оказались в рвах и канавах, из которых не могли выбраться».

В старые добрые 1450-е годы, когда Джаспер сам был графом Пембруком и влиятельнейшим аристократом в Южном Уэльсе, этот крупный приморский город был средоточием его власти. Именно здесь 28 января 1457 года тринадцатилетняя Маргарет Бофорт родила Генриха Тюдора. Этот город давно занимал особое место в сердцах Тюдоров. Но теперь Пембрук превратился в тюрьму. Их мучителем был зять покойного сэра Роджера Вона Морган Томас. Семья Томас традиционно поддерживала Ланкастеров, но, когда Джаспер убил его отца, Морган переметнулся на другую сторону. Он дольше недели продержал Джаспера и Генриха в западне, а они не могли ни пополнить запасы, ни связаться со своими сторонниками.

К счастью, не все члены семьи Томас утратили веру в Ланкастеров. Через неделю после того, как Морган Томас разбил лагерь под Пембруком, на него напал собственный брат Дэвид, который вместе с войском из двух тысяч человек отвлек осаждающих ровно настолько, чтобы Джаспер и Генрих успели выскользнуть через городские ворота и бежать. На этот раз они устремились в Тенби, маленький портовый городок, расположенный на небольшом полуострове в четырех милях к юго-западу от Пембрука и защищенный не хуже его. Стены Тенби когда-то укрепили по приказу самого Джаспера, и они могли по меньшей мере пару месяцев сдерживать натиск войск Эдуарда IV. Тюдоры наняли барк (небольшое трехмачтовое судно) и связались с французским двором, попросив помощи и взамен пообещав «не прекращать войну и беспорядки» как можно дольше. Но бесконечно держать оборону Тенби было невозможно. В середине сентября 1471 года Тюдорам пришлось смириться с неизбежным, покинуть Уэльс и отплыть на континент. Они взяли с собой только часть друзей и слуг, поднялись на борт нанятого Джаспером барка, отошли от берега и доверились морю. Впереди лежал бушующий, объятый штормами пролив[372].

После того как Тюдоры отплыли во Францию, Эдуард наконец-то стал бесспорным хозяином государства. Он все еще был молод — всего за несколько дней до битвы при Тьюксбери ему исполнилось двадцать девять — и взялся перестраивать королевство со свойственной ему неутомимой энергией. У них с Елизаветой подрастало несколько детей, которые были залогом благополучного будущего королевской семьи по линии Эдуарда. Их старшей дочери Елизавете исполнилось шесть, Марии и Сесилии — три и два. Их брат Эдуард, родившийся в ноябре 1470 года, пока все они укрывались в аббатстве, был еще совсем крошкой, но являлся наследником престола. 11 июня 1470 года после церемонии в Вестминстерском аббатстве семимесячный младенец стал принцем Уэльским и графом Честером, а чуть позже ему был пожалован титул герцога Корнуэлла. Меньше чем через месяц, 3 июля, в Вестминстере собрался большой совет, на котором сорок семь архиепископов, епископов, герцогов, графов, баронов и рыцарей поклялись на Евангелии в том, что они признают принца Эдуарда «истинным и несомненным наследником нашего… государя, короны Англии и Франции и лордства Ирландия»[373]. За следующие девять лет у Эдуарда и Елизаветы родились еще шестеро детей: Маргарита — в апреле 1472 года, Ричард, герцог Йоркский, — в августе 1473 года, Анна — в ноябре 1475 года, Джордж, герцог Бедфорд, — в марте 1477 года, Екатерина — в августе 1479 года и Бриджит — в ноябре 1480 года. Все, кроме Джорджа, умершего в возрасте двух лет, пережили младенчество, и короля окружало большое семейство.

Первым делом, вернувшись к власти, Эдуард издал целый ряд правил и распоряжений, касавшихся его двора и двора его детей. Его любовь к пышности и церемониалу, царившим при дворе его зятя Карла, герцога Бургундского, только усилилась, когда он несколько месяцев прожил в изгнании в Нижних землях при дворе, который, по мнению Джона Пастона, уступал в роскоши лишь двору короля Артура[374]. В 1472 году была издана так называемая Черная книга — объемное руководство по организации домашней и внешней, церемониальной жизни короля[375]. В ней до мельчайших подробностей было описано, как в зависимости от их статуса должны вести себя в присутствии короля посетители, а также объем провизии, которую получали слуги и чиновники вплоть до низших должностей. В Черной книге было учтено все: количество буханок хлеба, бутылей с элем, свечей и вязанок дров, которые должны были выдать барону, остановившемуся при дворе, и то, как именно нужно было расстилать скатерть, когда король в компании подданных садился отобедать. Это руководство описывало жизнь самого роскошного в английской истории двора, который поражал иностранных гостей четким сводом правил поведения и преклонением перед монархом. Эдуард отнюдь не подражал придворной жизни Бургундии, а создал совершенно уникальную, ослепительно роскошную и блистательную английскую систему, в которой слышались отголоски славного прошлого и правления его могущественного предка Эдуарда III, жившего в XIV веке[376]. Блеск и помпезность английского двора отразились и в архитектурных проектах периода второго правления Эдуарда IV и не в последнюю очередь в том, как была перестроена часовня колледжа Святого Георгия в Виндзоре. Этот духовный центр ордена Подвязки стал грандиозным шедевром готической архитектуры. Внутри часовню украшали хоры с искусной резьбой, с великолепными статуями и витражными окнами, а кладовые ломились от расшитых облачений священников. За пять лет на переустройство Виндзора Эдуард потратил 6572 фунта. Одновременно масштабная реконструкция шла в крепостях и дворцах в Кале, Ноттингеме, Вестминстере, Гринвиче, Элтеме и в родовом гнезде Йорков в центральных графствах — замке Фотерингей.

Однако Эдуард был занят не только возведением изящных зданий и организацией придворной жизни, ему приходилось управлять целой страной. После смерти Уорика, Монтегю и других повстанцев земельным владениям на юго-западе, на западе центральных графств и на севере нужно было найти новых хозяев. В 1473 году после принятия парламентом указа о возвращении земель Эдуард также присвоил владения и посты, которые ранее были отчуждены от короны. Он поступал так и ранее (в 1461, 1463 и 1467 годах), и это одновременно позволяло улучшить финансовое положение, а также за счет предоставления привилегий заручиться поддержкой подданных без ущерба для королевского благосостояния. К перераспределению земель, титулов, постов и власти Эдуард подходил как к решению головоломки, складывая общую картину из кусочков. Владения в наиболее нестабильных регионах достались тем, кому, по его мнению, Эдуард мог доверять, — членам его семьи. Земли в Девоне, Корнуэлле и на юго-западе получил пасынок короля, Томас Грей, в 1475 году ставший маркизом Дорсетом. Сын и тезка покойного Герберта, Уильям Герберт, стал графом Пембруком и следил за Уэльсом до того, как эту роль взял на себя совет под руководством юного Эдуарда, которому были дарованы традиционные для наследника титулы принца Уэльского и графа Честера[377]. Штаб-квартирой совета был издавна занимаемый Йорками приграничный Ладлоу, а в Уэльсе его представляли королева и ее брат, граф Риверс.

Огромные владения Уорика, которые в случае его естественной смерти отошли бы его брату Монтегю и двум дочерям, были по большей части разделены между братьями короля[378]. В центральных графствах земли, ограниченную автономию и полномочия получил ненадежный Кларенс, но в итоге вся его власть перешла к одному из лучших друзей Эдуарда, его слуге, товарищу и военачальнику — Уильяму, барону Гастингсу. Эдуард оставил за собой возможность напрямую контролировать центральные графства и позже женил второго сына Ричарда, герцога Йоркского, на дочери герцога Норфолка, у которого в этом регионе были свои интересы. Лоскутное одеяло земель соединяли многочисленные связи с детьми короля, его братьями и другими родственниками, а также система делегирования власти. Ничего подобного не происходило со времен расцвета Англии при Эдуарде III[379]. В центре этой паутины находился предприимчивый, неравнодушный, активно вовлеченный в управление страной король. В ходе спора могло оказаться, что Эдуард в деталях знаком с политической ситуацией на низшем, местном уровне. Он назначал людей, связанных с королевским двором, на должности мировых судей и шерифов, чтобы в качестве членов выездных судебных комиссий они «выслушивали и судили» и выполняли функции королевского совета в регионах[380]. Никогда еще прямая королевская власть не распространялась до такой степени вглубь английских графств. По свидетельству одного хрониста, засилье королевских чиновников, которые контролировали «замки, леса, имения и парки», было столь ощутимым, что «любому человеку, каким бы прозорливым он ни был», соверши он какое-либо преступление, «тут же в лицо предъявили бы обвинения». Эдуард постепенно заново выстраивал систему, необходимую для того, чтобы поддерживать закон и порядок в королевстве.

Восстановление страны и королевской власти в Англии в значительной степени опиралось на поддержку безоговорочно верных королю помощников, и мало кто после 1471 года пользовался большим доверием Эдуарда, чем Ричард, герцог Глостер. Он получил в дар поместья Невиллов в опасной из-за вечной нестабильности Северной Англии, которая граничила с непредсказуемым и враждебным шотландским королевством. Лидер такого беспокойного региона должен был быть беспредельно преданным королю, опытным, отважным и искусным воином. Все эти исключительные качества герцог Глостер продемонстрировал в ходе недавних конфликтов. Чтобы укрепить свое положение, в 1472 году Глостер женился на младшей дочери Уорика Анне Невилл (его брат Кларенс во время поднятого им восстания 1469 года женился на старшей сестре Анны Изабелле). Также Глостер получил обширные земельные угодья в герцогстве Ланкастер, в Ричмонде (который некогда принадлежал отцу Генриха Тюдора Эдмунду) и в феодальной иерархии оказался над Генри Перси, графом Нортумберлендом. Он также владел землями в Уэльсе и Восточной Англии, был констеблем и адмиралом Англии.

В 1472 году Ричарду Глостерскому было всего двадцать два года, но он уже ощутимо страдал от сколиоза. Из-за искривления позвоночника он был вынужден ходить, сгорбившись и подняв вверх правое плечо, что, вероятно, причиняло ему боль и вызывало одышку[381]. Позже приехавший в Англию немецкий путешественник Николас фон Поппелау отмечал, что, несмотря на высокий рост, Ричард был худощавым человеком с тонкими руками и ногами. (При росте пять футов восемь дюймов он был ниже своего брата Эдуарда, но все равно очень высоким по меркам своего времени.) Но какими бы ни были физические недостатки Ричарда, они никак не преуменьшали его значимости ни в глазах родного брата, ни в чьих-либо еще. В 1470-е годы, по всеобщему признанию, он был вторым после короля военачальником, деятельным правителем на севере и основным помощником Эдуарда, которому тот доверял больше всех. По словам фон Поппелау, у него было «большое сердце»[382].

Однако этого нельзя было сказать о Джордже, герцоге Кларенсе. Из милосердия Эдуарда и его желания примириться с врагами он извлек больше всех выгоды, и, несмотря на свою ключевую роль в разжигании кризиса, в результате которого его брат потерял престол, Кларенс в полной мере ощутил на себе невероятное королевское великодушие. Ему принадлежали обширные территории в центральных графствах, и вместе с Глостером он был одним из тех, чьи владения после смерти Уорика преумножились. Однако в 1472–1474 годах разделение земель графа привело к серьезным трениям между Кларенсом и Глостером, этот конфликт перекинулся на их владения, привел к беспорядкам в центральных графствах и стал причинять королю все больше беспокойства. Многие годы Эдуард потакал своему безответственному младшему брату и терпел его самые оскорбительные и вероломные выходки, но в конце концов король понял, что Кларенс, похоже, неисправим и никогда не станет заслуживающим доверия и дальновидным членом семьи, одним из тех, на кого во многом опиралась королевская политика. Окончательное падение герцога стало событием, которое производит сильное впечатление даже по меркам того жестокого беспощадного времени.

В пятницу 16 января 1478 года самые влиятельные люди Англии собрались на открытии парламента в Расписанной палате Вестминстерского дворца. Стены просторной залы почти сплошь были покрыты выцветшими фресками на библейские и исторические сюжеты, шестью широкими горизонтальными полосами поднимавшимися к потолку на высоту тридцать футов. Там были царь Давид, Маккавеи, разрушение Храма, семифутовые фигуры добродетелей, одержавших победу над грехами, порхающие над окнами ангелы с коронами и впечатляющее изображение святого Эдуарда Исповедника в день его коронации[383]. Посреди всего этого великолепия на королевском троне восседал Эдуард IV. Перед ним собрались представители народа, перед которыми должен был выступить канцлер Англии Томас Ротерем, епископ Линкольна.

За основу епископ взял два текста — один из Старого Завета, другой из Нового. Первым был знаменитый Псалом 22: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться»[384]. Ротерем пояснил, что Всевышний — защитник своего народа. В нем заключается суть человеческого спасения, а значит, первостепенная обязанность людей — повиноваться своему Господину. Здесь епископ перешел ко второму тексту, посланию апостола Павла к римлянам, в котором тот предупреждал их: «Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч»[385]. Этот мрачный пассаж разъяснял, что те, кто выступает против законной власти, будут прокляты и что благочестивый король, несущий меч, — «Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». Завершил свою проповедь епископ, вернувшись к псалму и многозначительно напомнив собравшимся, что ожидает тех, кто верен Господу: «Он покоит меня на зеленых пастбищах и водит меня к тихим водам». Всем присутствовавшим в то зимнее утро в Расписанной палате было совершенно ясно, что Томас Ротерем имел в виду.

Герцог Кларенс уже больше полугода находился в Тауэре. 10 июня его привели на встречу с королем, мэром и старейшинами Лондона. Эдуард лично выбранил его перед тем, как бросить в тюрьму. Ни для кого не было секретом, что король и его своенравный брат смотрели друг на друга «не самыми братскими взглядами». Тем не менее то, что король без промедления отправил своего ближайшего взрослого родственника в тюрьму и собирался судить его перед лордами парламента, было чем-то из ряда вон выходящим.

Поведение Кларенса уже давно создавало королю проблемы. Его вражда с Глостером из-за разделения владений Уорика и Невилла в 1472–1474 годах едва не вылилась в вооруженный конфликт и, уж конечно, не способствовала стабильности в королевстве, которую Эдуард, взойдя на престол, хотел вернуть. Соглашение, заключенное в 1474 году по инициативе Эдуарда, окончило этот спор, и обоим соперникам отошли обширные территории. Но Кларенс остался крайне недоволен[386]. Он «все больше и больше отдалялся от короля», погружался в молчание на собраниях совета, отказывался есть и пить в обществе Эдуарда. Это был гнев ребенка, которого виртуозно обошел младший брат. Глостер становился правой рукой короля на севере и его самым верным соратником, Кларенс же чувствовал себя униженным: Эдуард отобрал у него любимое имение и герцогскую резиденцию в Татбери в Стаффордшире и не позволил ему нести военную службу в качестве лорда-наместника Ирландии.

Но за обидой Кларенса на брата стояли и личные причины. Почти сразу после женитьбы Глостера на Анне Невилл она забеременела и в положенный срок родила мальчика, Эдуарда Миддлгемского. Семейная жизнь Кларенса сложилась совсем не так счастливо. В декабре 1476 года его жена Изабелла умерла в возрасте двадцати пяти лет. У Джорджа остались двое детей — Маргарита и Эдуард, которым удастся дожить до совершеннолетия, — но кончина жены стала для него страшным ударом. Вероятно, Изабелла умерла от осложнений после родов, но Кларенс считал, что причина в другом. Возможно, горе лишило его рассудка, а может, он решил отомстить за смерть Изабеллы, потому что по природе своей был человеком мстительным, ограниченным и неразумным. В два часа дня в субботу 12 апреля 1477 года толпа из восьмидесяти «буйных и неуправляемых людей», верных герцогу, напала на поместье Кейфорд в Сомерсете и схватила женщину по имени Анкаретта Твинхо, которая когда-то была служанкой герцогини Изабеллы. Твинхо похитили и с невероятной скоростью провезли через всю страну: из Кейфорда в Бат, из Бата в Сайренсестер, из Сайренсестера в Уорик. В Уорике, где она оказалась на закате в понедельник 14 апреля, ее бросили в темницу. На следующий день в шесть утра несчастную женщину привели в Уорикскую ратушу, где суд вершил лично Кларенс, обвинив ее в том, что та якобы убила Изабеллу, подав ей «отравленное питье из эля, смешанного с ядом». Обвинение звучало смехотворно (не в последнюю очередь потому, что преступление предположительно было совершено 10 октября 1477 года, более чем за два месяца до смерти герцогини), но Кларенс сделал так, что за те три часа, что Анкаретта Твинхо провела в ратуше, она предстала перед судом, была обвинена в убийстве, пережила пытки и была признана виновной, а затем ее протащили по улицам Уорика и повесили. В этом процессе отсутствовала даже видимость правосудия. Несколько присяжных, вынесших под давлением обвинительный приговор, не таясь, подходили к Твинхо с «величайшими угрызениями совести, понимая, что они вынесли неправильное решение» и «жалобно просили прощения», пока несчастную не казнили[387].

Этот опрометчивый поступок был серьезным нарушением — герцогу королевских кровей не пристало подрывать судебную процедуру и убивать невинных людей. Но вероятнее всего, он сошел бы Кларенсу с рук, если бы позже он не вмешался в намного более серьезное уголовное дело.

В этом деле фигурировали трое: член совета и капеллан Мертон-колледжа в Оксфорде, которых звали мастер Джон Стейси и Томас Блейк, и грубый и жестокий землевладелец из центральной Англии по имени Томас Бюрде. Они были арестованы и обвинялись в том, что пытались предсказать смерть короля, используя колдовство. В середине XV века к черной магии, алхимии, астрологии и колдовству относились очень серьезно. В конце концов, тридцать лет назад благодаря обвинению Элеоноры Кобэм в колдовстве удалось лишить власти Хамфри, герцога Глостера. Трое мужчин предстали перед судом из самых знатных английских аристократов по обвинению в попытке предсказать дату кончины Эдуарда IV и его старшего сына, так как «король, узнав об этом, был бы опечален… и его жизнь прервалась бы раньше». Всех их признали виновными. 19 мая 1477 года Бюрде и Стейси протащили на деревянных салазках до Тайберна и, несмотря на их мольбы и заявления о невиновности, повесили. Блейка помиловали. На этом дело закончилось бы, не вмешайся Кларенс, так как Бюрде, как оказалось, был одним из его слуг. Через два дня после повешений Кларенс прибыл на собрание совета, зачитал заявление о невиновности от лица обоих казненных и тут же вышел из зала. Даже если связь Бюрде и Кларенса вначале не бросила тень подозрения на герцога, теперь тот факт, что он упорно защищал преступника, обвиненного в измене, наверняка заставил многих задуматься.

Именно эти события к лету 1477 года окончательно убедили Эдуарда IV в том, что Кларенса опасно оставлять на свободе. Первым сигналом недовольства короля было то, что Эдуард категорически запретил Кларенсу жениться во второй раз. Король «чинил всевозможные препятствия на пути» потенциального союза брата и с Марией Бургундской (единственной наследницей Карла Смелого после смерти герцога Бургундского в 1477 году), и с Маргаритой Стюарт, сестрой короля Шотландии Якова III[388]. Именно в этот момент между братьями начала разгораться неприязнь, которую, по словам хрониста, подогревали «льстецы, снующие туда-сюда, от одной стороны к другой, передававшие туда и обратно слова, сказанные каждым из братьев, даже если они разговаривали тайно за закрытыми дверями»[389].

Когда в январе 1478 года в Расписанной палате собрался парламент, всем было ясно, что время герцога вышло. Всю осень накануне заседания окружение короля (в основном его родня из семьи Вудвилл) выстраивало вокруг Кларенса обвинение, речь в котором шла отнюдь не только о злоупотреблении правосудием, нарушении судебного процесса и пренебрежении здравым смыслом после смерти жены. Все предыдущие проступки герцога и его омерзительные преступления теперь были собраны вместе и стали орудием уничтожения Кларенса. Собравшийся парламент состоял по большей части из вассалов, слуг и приближенных короля и королевы. В течение следующих нескольких месяцев на заседаниях в Вестминстерском аббатстве разворачивалась беспощадная политическая драма, в ходе которой Эдуард IV сам, не опираясь на советников, вел дело против брата. «Ни один человек не обмолвился с герцогом ни словом, кроме короля», — писал хронист. Он также отметил, что Кларенсу отказали в праве иметь адвоката: «Никто не отвечал на вопросы короля, кроме самого герцога». Вызвали свидетелей, но очевидцам процесса все они показались королевскими доносчиками. С самого начала было ясно, что Кларенс обречен. Тем временем за стенами Вестминстера король планировал целую череду роскошных празднеств и шествий в честь брака своего второго сына, четырехлетнего Ричарда, герцога Йоркского, и шестилетней Анны Моубрей, единственной наследницы герцога Норфолка.

Большое королевское семейство во главе с Вудвиллами и парой знатных супругов пировало и веселилось в то время, как в парламентской зале, где царило страшное напряжение, король планомерно расправлялся с Кларенсом.

В конце концов в начале февраля 1478 года произошло неизбежное: судебное разбирательство завершилось, и Генри Стаффорд, герцог Бекингем, свояк короля, женатый на Екатерине Вудвилл, огласил приговор в парламенте. Кларенс был осужден за измену и признан виновным в невероятном количестве преступлений, которые позже были перечислены в парламентском билле об опале. Он якобы участвовал в «заговоре против [короля], королевы, их сына и наследника и многих представителей знати королевства». Несмотря на то что Эдуард «всегда любил и щедро награждал его», он «в прошлом горько оскорбил короля, став причиной его изгнания из королевства и заставив парламент лишить его и его наследников права на корону. Все это король простил ему, но герцог продолжил плести заговоры против него, добиваясь его гибели и используя силы как внутренние, так и внешние». За этим следовал перечень конкретных преступлений:

«[Герцог] стремился обратить подданных [Эдуарда] против него, утверждая, что Томас Бюрде был несправедливо казнен и что король прибегнул к колдовству. Он также утверждал, что король — незаконнорожденный и не может править, и заставлял людей приносить ему клятву верности, не отказываясь от клятвы, данной королю. Он обвинил короля в том, что тот лишил его средств к существованию и намеревался покончить с ним. Он хранил заверенную большой печатью копию соглашения между ним и королевой Маргаритой о том, что он получит корону, если линия Генриха VI прервется. Он намеревался пойти с войной на короля в Англии, и его солдаты должны были быть готовы выступить через час после приказа. Таким образом, герцог доказал, что он неисправим и его прощение стало бы угрозой для всеобщего блага, которое король обязан поддерживать»[390].

В билле об опале значилось, что герцога обвиняли в государственной измене. Документ был подписан лично Эдуардом.

Несколько дней король колебался, должен ли его брат понести наказание, соответствовавшее заявленным преступлениям. Но после того как Палата общин пожаловалась на эту задержку, 18 февраля Джордж, герцог Кларенс, был казнен в Тауэре. Установить, как именно он окончил жизнь, так и не удалось, но, согласно давней традиции, его должны были головой вниз опустить в бочонок с мальвазией и утопить[391]. Позже его останки захоронили в аббатстве Тьюксбери. Вот такой печальный конец постиг этого пустого и неблагодарного человека, который для многих был вечной помехой и стал жертвой собственной опрометчивости. Эдуард раскаивался в смерти брата и много средств вложил в то, чтобы поправить его финансовое положение и состояние, но после казни Кларенса власть Эдуарда оказалась в куда большей безопасности. К 1479 году почти все, что могло угрожать дому Йорков и внутри страны, и за ее пределами, было уничтожено. Оставался лишь один человек, который мог представлять хоть какую-то опасность для английской короны. Далеко за морем жил Генрих Тюдор, а вместе с ним все еще тлел тусклый огонек ланкастерского сопротивления. Но в 1478 году он едва ли мог быть угрозой для Эдуарда IV, короля, которому в полной мере удалось продемонстрировать сказанное когда-то апостолом Павлом римлянам: «А противящиеся сами навлекут на себя осуждение»[392].

Единственный живой росток

В середине сентября 1471 года судно Джаспера и Генриха Тюдоров прибило к западному побережью Бретани в районе маленького рыбацкого порта Ле-Конке. Позади было опасное плавание и бушующие штормы, но ветер был милостив к ним и направил их барк к землям герцога Бретани Франциска II. Франциск был мудрым политиком и радушным хозяином. Когда Джаспер и Генрих оказались у него при дворе, он обращался с ними «очень великодушно для пленников», каковыми они теперь были[393]. Тюдоры будут пользоваться милостью герцога больше десяти лет.

Пока Эдуард возрождал Англию, беглецы Джаспер и Генрих жили за морем в почете и уважении. Резиденция герцога находилась в Шато де л'Эрмин в Ване, огромном, хорошо укрепленном дворце с великолепными конюшнями, теннисными кортами и собственным монетным двором. С покорившимися власти Франциска Тюдорами обращались с «честью, любезностью и благосклонностью» и развлекали их так, будто «они были братьями [герцога]». Франциск обещал, что они вольны «переезжать, куда им вздумается, не подвергаясь опасности». Но это было заведомой ложью. В октябре 1472 года из Вана Тюдоров перевезли под надзор Жана дю Кёльнека, адмирала Бретани, который поселил их в небольшом, окруженном рвом замке Сусиньо, расположенном на полуострове между океаном и заливом Морбиан. Затем, когда появились опасения, что Сусиньо слишком уязвим для нападения с моря и Тюдоров могут похитить, их перевезли в Нант. Там им суждено было стать пешками в дипломатических интригах герцога Франциска II, Людовика XI и Эдуарда IV.

В 1470-е годы Эдуард был занят тем, что пытался усмирить и королевство, и родного брата, но всегда помнил о том, что, как бы ему ни хотелось, он не мог дотянуться до единственных уцелевших Ланкастеров. По словам итальянского историка Полидора Вергилия, Генрих был «единственным живым ростком одной крови с Генрихом VI», и король Англии неоднократно пытался добиться его возвращения из Бретани «дарами, обещаниями и молитвами»[394].

За опеку над Генрихом с ним соперничал Людовик XI. Король Франции резонно полагал, что, окажись Тюдоры в его распоряжении, он сможет оказывать давление на английского монарха. В 1474 году Людовик попытался заполучить Джаспера и Генриха и для этого отправил в Бретань своего посла Гийома Компэна. Тот должен был убедить герцога в том, что, поскольку Джаспер состоял на службе у французского короля (и был родственником Людовика), он и его племянник должны быть освобождены и переданы Франции. Франциск отказал послу, в свою очередь решив использовать Тюдоров как инструмент давления на Францию. Но он дал согласие на переезд Джаспера и Генриха из Нанта. В начале 1474 года Джаспера перевезли в замок Жослен в двадцати пяти милях от Вана, а Генрих оказался под присмотром маршала Бретани Жана де Рьё в недавно построенном и усиленно охраняемом замке Ларгоэ. Он снова был взаперти в роскошных покоях, которые находились на шестом этаже огромной семиэтажной восьмиугольной башни д'Элвен[395]. У семнадцатилетнего Генриха Тюдора было все, что нужно для жизни, но уехать он никуда не мог.

В июне 1475 года Эдуард IV с большой армией вторгся во Францию. Для того чтобы собрать средства на эту кампанию, пришлось повысить налоги, как при Генрихе V. В соответствии с проверенной временем традицией Эдуард провозгласил себя королем Франции и герцогом Нормандии и Гаскони, тем самым озвучив притязания всех своих предков-Плантагенетов со времен Генриха II и Ричарда Львиное Сердце. С флотом из пятисот арендованных голландских судов он высадился в Кале с пятью сотнями конных рыцарей, пятнадцатью тысячами лучников, «не считая великого множества пеших солдат». Даже учитывая возможные преувеличения в оценке численности английской армии, современнику из окружения французского короля она показалась «самой многочисленной и дисциплинированной, лучше всего экипированной и вооруженной, чем силы какого-либо правителя или народа, которые когда-либо вторгались во Францию»[396]. Тем не менее действия Эдуарда не встретили поддержки Бургундии или Бретани. После нескольких мелких и ни к чему не приведших стычек 29 августа кампания завершилась встречей Людовика XI и Эдуарда на мосту через реку Сомма в городе Пикиньи, где они собирались обсудить условия соглашения. Эдуард вытянул из Людовика семилетнее перемирие и солидную компенсацию. В отличие от масштабных кампаний Столетней войны, которым Эдуард хотел подражать, вторжение 1475 года походило скорее на мелкую провинциальную вылазку и отличалось лишь тем, что король умудрился собрать с подданных огромную сумму налогов, но так и не начал войну, для которой они предназначались. После соглашения в Пикиньи положение Тюдоров серьезно осложнилось, так как по одному из условий Людовик обещал не нападать на Бретань. Эдуард ожидал, что герцог Франциск будет очень ему благодарен, и, дав понять, что с ним будут хорошо обращаться, возобновил попытки выманить Генриха Тюдора из Бретани и привлечь его к ответственности в Англии. И Эдуарду это почти удалось. Через год просьбы короля утомили герцога, и он согласился вернуть своих подопечных на родину.

В ноябре 1476 года английские суда, готовые вернуть в Англию блудного Тюдора, покачивались на волнах у бретонского побережья. Но когда Генриха привезли в порт Сен-Мало, он, «зная, что его везут на смерть, повредился рассудком и был охвачен лихорадкой»[397]. Эта болезнь могла быть притворной, реальной или психосоматической, но она спасла ему жизнь. Генрих укрылся в убежище при одной из церквей Сен-Мало, чтобы поправиться, и пока он был там, герцог Франциск передумал. Он послал за Генрихом гонцов, призывая его вернуться в Шато дэ л'Эрмин. Джаспер также прибыл туда из замка Жослин. Таким образом Тюдорам удалось избежать возвращения в Англию, а король понял, что, для того чтобы навсегда расправиться с теми, кто представлял для него угрозу, придется сменить тактику.

Маргарет Бофорт, оставшаяся в Англии мать Генриха Тюдора, после возвращения йоркистов к власти решила пойти по пути примирения. Небольшого роста, она производила на окружающих впечатление внутренней силой и упорством. Маргарита была прекрасно образованной и практичной деловой женщиной и неустанно заботилась о том, чтобы в меру своих сил защитить наследство сына и обеспечить его будущее. Когда чумной зимой 1457 года Генрих появился на свет в замке Пембрук, ей было всего тринадцать лет, и роды прошли для нее крайне тяжело. Тем не менее после смерти первого мужа Эдмунда Тюдора она выходила замуж еще дважды. В 1461 году она вышла за Генри Стаффорда, второго сына Хамфри Стаффорда, покойного герцога Бекингема. После свадьбы ей пришлось расстаться с четырехлетним сыном, но она навещала мальчика, который провел детство в замке Раглан. После освобождения Генриха IV из Тауэра мать и сын смогли ненадолго воссоединиться, и Маргарита вместе с маленьким Генрихом Тюдором отправилась вверх по Темзе в Вестминстер, чтобы встретиться с королем. (По словам Полидора Вергилия, постаревший монарх взглянул на мальчика и со свойственным ему простосердечием заметил: «Это воистину тот, кому и мы, и наши противники должны уступить и передать власть». Этим загадочным словам Маргарита позже придавала большое значение[398].) Но стоило Эдуарду IV вернуться к власти, обстоятельства вновь разлучили мать и сына. Двоюродного брата Маргариты, Эдмунда, герцога Сомерсета, после битвы при Тьюксбери выволокли из священного убежища и обезглавили, другой ее двоюродный брат, Джон, маркиз Дорсет, погиб на поле боя. Джаспер и Генрих сбежали на континент. Последний раз Маргарита видела Генриха 11 ноября 1470 года, но, сколько бы ни длилась их разлука, не прекращала заботиться о его наследстве, которое заключалось в значительных земельных владениях и доходах на юге Англии и в центральных графствах. Все, что могла, она передавала своему единственному сыну, жившему в изгнании.

Муж Маргариты, Стаффорд, умер 4 октября 1471 года. До этого его полгода мучали приступы болезни и слабость, вызванные ранами, которые он получил в битве при Барнете. Движимая инстинктом самосохранения, Маргарита решила не соблюдать год траура, как это предписывали вдовам общественные нормы. Есть все основания полагать, что у них со Стаффордом действительно были нежные отношения, но не успели его похоронить, как Маргарита уже начала переговоры о новом браке с другим бароном. Ее избранником стал Томас, 2-й барон Стэнли, северный магнат, владевший обширными территориями и пользовавшийся большой властью на северо-западе, а самое главное, имевший отличные связи с йоркистским двором. Когда Эдуард переустроил королевский двор на новый роскошный манер, он назначил Стэнли управляющим. Это был самый престижный пост из возможных, он предполагал регулярные встречи с королем и погружение в мир всевозможных политических интриг. По рабочим вопросам Стэнли часто и тесно общался с Вудвиллами. На протяжении 1470-х годов барон Стэнли и леди Маргарита все более сближались с семейным кругом Йорков. В 1476 году на роскошной церемонии перезахоронения останков Ричарда, герцога Йоркского, в семейном мавзолее в Фотерингее Маргарита сопровождала королеву Елизавету с дочерьми. В 1480 году, когда в Элтеме родилась Бриджит, последний ребенок Эдуарда и Елизаветы, Маргарите позволили принести малышку к купели во время крещения. Она шла во главе процессии из сотни рыцарей и сквайров с факелами, рядом шагал старший пасынок короля Томас Грей, маркиз Дорсет[399]. Мало-помалу Маргарита завоевывала королевское расположение.

Все шло точно по плану, и Маргарет Бофорт, медленно, но верно вливалась в ближайшее окружение короля. После 1476 года, когда Эдуард понял, что ему не удастся вывезти Генриха Тюдора из Бретани, используя дипломатические методы, он начал искать другие варианты, чтобы нейтрализовать ту незначительную угрозу, которую представлял для него этот юноша. Король хотел подготовить почву для возвращения Генриха домой, убедиться, что он сможет влиться в соответствующее его статусу английское общество, и поэтому он обратился к Стэнли и Маргарите.

Первая помеха была устранена со смертью Джорджа, герцога Кларенса, в Тауэре. Кларенсу принадлежали земли графства Ричмонд, а до него титул графа Ричмонда носил Эдмунд Тюдор, так что теперь у короля появилась возможность использовать эту соблазнительную приманку и предложить Генриху вернуться в Англию и занять место среди высшей знати. Подгоняемые Эдуардом Маргарита и Стэнли начали делать все, чтобы это произошло. В какой-то момент (когда именно, неизвестно) король набросал текст королевской амнистии Генриха на оборотной стороне письма, в котором в ноябре 1452 года Эдмунду был пожалован титул графа Ричмонда[400]. Примерно в это же время между королем и Маргаритой состоялся разговор о том, что их дети находились в той степени родства друг с другом, при которой для заключения между ними брака нужно было получать разрешение папы римского. Обсуждалось это в связи с теоретически возможным союзом Генриха Тюдора и одной из принцесс. Наконец, 3 июня 1482 года в Вестминстере Эдуард подписал документ, скреплявший соглашение короля со Стэнли и Маргаритой, которое касалось использования ими владений, доставшихся Маргарите от матери. Маргарите было позволено передать Генриху по наследству солидную часть имущества. Согласно соглашению, молодой человек мог вступить в права наследования в случае, если бы он приехал в Англию и воспользовался «милостью и расположением его королевского величества». Документ был скреплен печатью Эдуарда. Все было готово к возвращению Генриха домой, хотя у себя на родине мятежник, которому в 1482 году исполнилось двадцать пять, провел всего пару месяцев жизни. И тут случилось несчастье.

9 апреля 1483 года Эдуард IV скончался в своей постели в Вестминстерском дворце. Он «не был ни истощен годами, ни охвачен каким-либо известным недугом», но почувствовал себя плохо после поездки на рыбную ловлю за несколько дней до Пасхи. Стремительная тяжкая болезнь меньше чем за пару недель свела в могилу здорового короля, которому через три недели должен был исполниться сорок один год. В юности Эдуард был высоким и невероятно привлекательным мужчиной, по достижении им среднего возраста, по словам современников-англичан и иностранцев, грудь его стала напоминать бочонок, он растолстел и внешне производил неприятное впечатление. Годы беспутной жизни наконец взяли свое[401]. Пиры и внебрачные связи всегда были привилегией монархов, но даже по королевским стандартам Эдуард не знал меры в излишествах. У него было множество любовниц (самая известная из них — Элизабет Шор, говорливая дочь торговца тканями, которая одновременно была любовницей барона Гастингса) и как минимум двое незаконнорожденных детей от разных матерей. Около 1472 года неизвестная придворная дама родила ему сына Артура Плантагенета, который много позже станет бароном Лайлом, также известно о его дочери Грейс, но, вероятно, у короля были и другие дети. Историк и дипломат Филипп де Коммин, который лично наблюдал за поведением короля во время мирных переговоров 1475 года, заметил, что Эдуард «любил предаваться праздности и наслаждениям»[402]. По наблюдениям Полидора Вергилия, который знал и опрашивал многих людей из ближайшего окружения Эдуарда, король был «подвержен телесной похоти, к которой по своему характеру был склонен»[403]. Еще более яркое описание Эдуарда принадлежит перу итальянского историка Доминика Манчини, который побывал в Англии: «В еде и питье он был несдержан, у него была привычка… принимать рвотное средство для того, чтобы вновь с наслаждением набить желудок… После того как он вернул себе корону, он располнел в чреслах, хотя раньше был не только высоким, но также довольно стройным и поджарым»[404]. По мнению Коммина, король умер от удара, что могло означать что угодно от инсульта до инфаркта. В Европе поговаривали, что к смерти могло привести непомерное количество фруктов и овощей, которые Эдуард съел в Великую пятницу. Это заключение, вероятно, не основывалось на медицинских доводах, а отражало тот факт, что полнота короля была притчей во языцех[405]. Сегодня, учитывая образ жизни Эдуарда, можно предположить, что он страдал от хронической болезни почек, которая проявляется только на поздних стадиях. Он также мог стать жертвой вируса, например гриппа, заметные вспышки которого происходили в Европе с 1480-х годов[406]. Наверняка мы никогда не узнаем.

Несмотря на полноту и распутство, Эдуард IV был самым талантливым политиком и искусным воином со времен Генриха V. Он положил конец ожесточенным гражданским войнам, вызванным несостоятельностью Генриха VI как короля, упертым политиканством его собственного отца Ричарда, герцога Йоркского, и предательскими интригами Ричарда, графа Уорика, а также Джорджа, герцога Кларенса. И дело не только в славных победах на полях сражений. Эдуард очень четко понимал, что составляет основу хорошего царствования. Это было тем более удивительно, что на своем веку он не видел примеров умелого управления страной. Благодаря природному дружелюбию он чувствовал себя в своей тарелке и в компании слуг самого низшего сословия, и в обществе баронов, из которых закономерно сложился круг его друзей, советников и помощников. Оба периода правления Эдуарда выдались тревожными, но после его возвращения к власти ситуация в стране заметно улучшилась. Несогласных либо включили в новую систему, либо безжалостно истребили. Для французской кампании была набрана огромная, правда, так и не задействованная армия, масштабами напоминавшая мощные силы Эдуарда III в 1340–1350-х годах. Великолепие английского двора также достигло небывалого уровня. «Когда внутренние разногласия затихли, он привел королевство к богатству и к тому, что всего в нем было в изобилии, тогда как, доставшись ему после гражданской войны, оно было почти полностью лишено способных людей и средств», — писал Вергилий. Нельзя сказать, что, когда Эдуард умер, казна ломилась от денег, но он оставил после себя намного более стабильное государство.

При жизни Эдуарда Англия пережила возрождение, но его смерть нанесла стране сокрушительный удар. Испытания, выпавшие на долю англичан в последние шестьдесят лет, показали им, что процветание королевства сильно зависит от того, насколько разумно распоряжается властью человек, носящий корону. В 1483 году такого человека не было, и на страну надвигалось несколько серьезных проблем. В 1482 году началась война с Шотландией, которая требовала пристального внимания короля и значительных военных расходов. В том же году осложнились взаимоотношения с заморскими соседями. Король Франции Людовик XI и новый правитель Бургундии, эрцгерцог Максимилиан I Габсбург, подписали Аррасский договор, который подрывал традиционную стратегию англичан, связанную с игрой на противоречиях этих двух держав. Обстановка могла накалиться в любой момент, притом что сыну и наследнику Эдуарда было всего двенадцать с половиной лет, а его брату и следующему в очереди наследования Ричарду, герцогу Йоркскому, еще не исполнилось и десяти. Поразительно, но судьба Англии вновь зависела от ребенка, а если точнее, от того, насколько верно и охотно ему будут служить люди из его окружения.

Когда Эдуард IV скончался, его старший сын находился в Ладлоу, великолепном замке в Шропшире, месте заседаний совета, который он как принц Уэльский возглавлял. Совет собирался под началом принца, но на практике его делами занимался гувернер, учитель и дядя юноши Энтони Вудвилл, барон Риверс. Больше десяти лет барон Риверс был наставником и воспитателем Эдуарда, находя для него занятия, которые родной отец принца давным-давно забросил. Принц проводил долгие часы с «лошадьми, собаками и в других юношеских упражнениях, укреплявших тело»[407]. Сорокатрехлетний брат королевы был образцом рыцарства, страстным покровителем и приверженцем просвещенного благочестия Ренессанса. Его считали лучшим рыцарем Англии, и именно Риверс удостоился чести сразиться в поединке с Антуаном Бургундским на знаменитом турнире 1467 года. С тех пор бóльшую часть времени он провел как странствующий рыцарь, разъезжая по Европе и сражаясь с неверными, нося под тяжелыми доспехами власяницу. Риверс воевал с сарацинами в Португалии, совершил паломничества в Рим и Сантьяго де Компостела, был в хороших отношениях с папой Сикстом IV и увлекался сочинительством. Он сотрудничал с торговцем Уильямом Кекстоном, который в 1475–1476 годах впервые привез в Англию печатный станок. Используя новейшую технологию Кекстона, Риверс опубликовал переводы «Изречений и высказываний философов», притчи Кристины Пизанской и множество собственных поучительных стихотворных сочинений. Кекстон одобрительно отзывался о Риверсе и писал, что тот «прекрасно осознает изменчивость и непредсказуемость нашей жизни и с большим рвением и любовью в душе желает… чтобы мы все презрели и окончательно отринули гнусные и отвратительные грехи, которые сегодня встречаются повсюду, [такие как] гордыня, лжесвидетельство, ужасающее богохульство, кражи, убийства и многие другие»[408]. Коротко говоря, Риверс был идеальным наставником для юного короля, который рос в эпоху войн и умножения человеческого знания, и, несомненно, то, что именно этот человек был рядом с мальчиком, успокаивало Эдуарда IV при жизни и на смертном одре. Король оставил подробнейшие указания относительно образования принца и приказал, чтобы «никто не смел сесть у его стола без усмотрения… графа Риверса»[409].

Тем не менее после смерти Эдуарда господствующее положение Риверса обернулось некоторыми сложностями. Близость графа к юному королю делала его самым могущественным человеком в стране, ведь Эдуард V в своем возрасте был ко всему чрезвычайно восприимчив. В двенадцать лет монарх мог начать демонстрировать собственную волю и от имени короны определять курс правительства. Но одновременно он все еще был ребенком, который легко поддавался влиянию, в том числе дурному, исходящему от ближайшего окружения. Риверс был не только величайшим рыцарем, но и дальновидным политиком и все это прекрасно понимал. Всего за шесть недель до смерти короля он запросил у своего лондонского стряпчего копии писем, в которых был назначен главой двора принца. Эти письма позволяли ему в открытую распоряжаться судьбой государя и беспрепятственно перевозить его с места на место. Поэтому в апреле 1483 года Риверс со всей ясностью осознавал, какое огромное политическое значение имеет то, что Эдуард V находится в его руках. И точно так же это понимали и те, кто не входил в круг Вудвиллов.

Завещание Эдуарда IV утеряно, но похоже, что на смертном одре он пытался выработать систему компромиссов, которые помогли бы управлять королевством первое время после воцарения его сына. Он самолично пробовал примирить друг с другом тех людей из своего окружения, кого разделяли многолетние ссоры. Так, он подозвал к постели Гастингса и приказал тому заключить мир с Томасом Греем, маркизом Дорсетом, старшим сыном королевы. Несмотря на то что Дорсет был женат на падчерице Гастингса, между ними «сохранялась смертельная вражда»: они соперничали за земли в центральных графствах и, если верить словам Манчини, за объятия «любовниц, которых они похитили или пытались переманить друг у друга»[410]. Чтобы поддержать баланс власти в условиях, когда его сын оставался под надзором Риверса и Вудвиллов, умирающий король, похоже, назначил своего верного брата Ричарда, герцога Глостера, следующим наследником после юного герцога Йоркского, а следовательно, тот стал самым влиятельным человеком в королевстве и как лорд-протектор заполучил контроль над правительством. Если все действительно было так, то этот расклад в точности повторял распоряжения Генриха V, которые он пытался сделать, находясь при смерти в Венсене около шестидесяти лет назад. Тогда он возложил ответственность за новорожденного Генриха VI на Томаса Бофорта, герцога Эксетера, а Хамфри, герцога Глостера, поставил во главе королевского правительства. Самым логичным вариантом разделения власти было передать управление двором нового короля и контроль над правительством в разные руки. К сожалению, при этом совершенно не были приняты в расчет политические реалии.

Как только стало известно о смерти Эдуарда, члены совета, которые находились в Лондоне, собрались, чтобы обсудить, как должно выглядеть новое правительство. Было предложено два варианта. Во-первых, можно было установить протекторат, и, по мнению Манчини, именно такова была воля покойного короля. Единственным внушавшим доверие кандидатом на роль регента был Ричард, герцог Глостер, самый старший член королевской семьи. В тот момент он находился на севере Англии и командовал военными действиями против Шотландии. Узнав о кончине Эдуарда, Глостер сразу приехал в Йорк на церемонию похорон, где оплакивал потерю брата. Но горе не отвлекло его от политики: несмотря на скорбь, Глостер нашел время написать совету письмо, в котором он заявлял о своих правах регента. В Лондоне его кандидатуру горячо поддерживал барон Гастингс. Делал он это по двум причинам. Во-первых, он настороженно относился к Томасу Грею, маркизу Дорсету, и Вудвиллам, которые питали к нему «крайнюю неприязнь» и с которыми ему пришлось примириться при столь неловких обстоятельствах[411]. После смерти Эдуарда Гастингс потерял пост управляющего королевского двора. Возможно, он также опасался, что при правительстве Вудвиллов его лишат еще и должности командующего в Кале. Но второй и более важной причиной была верность королю. Ни один человек, кроме, возможно, Глостера, не был настолько близок и предан Эдуарду IV, как Гастингс, поэтому отстоять последнюю волю покойного государя было для него делом чести.

Тем не менее ни завещание Эдуарда, ни протесты его друзей ничего не значили. За Гастингса не проголосовали те члены совета, которые «отдали предпочтение семье королевы», и решено было не устанавливать протекторат — Эдуард V должен был немедленно начать править как совершеннолетний король, а созванному совету предстояло помогать ему. Коронацию назначили на 4 мая. Глостер был членом совета, но не имел никакого преимущества перед другими. Это была победа Вудвиллов, и, по утверждению Манчини, торжествующий Дорсет заявлял: «Мы настолько могущественны, что даже без дяди короля (Глостера) можем принимать и проводить решения в жизнь»[412]. 14 апреля в Ладлоу полетели письма, призывающие Риверса и Эдуарда V 1 мая приехать в Лондон в сопровождении небольшого войска, числом не более двух тысяч человек. Тем временем должны были состояться похороны покойного короля.

Церемония производила внушительное впечатление. В день смерти тело Эдуарда с обнаженной грудью было выставлено в Вестминстере и пролежало там двенадцать часов, чтобы его могли увидеть лорды, епископы и старейшины[413]. После этого до похорон прошло еще восемь дней, и только 20 апреля останки повезли в часовню Святого Георгия в Виндзоре, где прошла грандиозная торжественная служба и пели мессы по усопшему. Когда тело короля опустили в землю, его высшие сановники сломали церемониальные жезлы и бросили их на крышку гроба, что означало конец прежнего правления. Сразу же после этого королевские глашатаи громко прокричали: «Le roy est vive!» — «Да здравствует король!» И все внимание обратилось на Эдуарда V.

Риверс и юный король выехали из Ладлоу в Лондон на последней полной неделе апреля. Вместо того чтобы выбрать самую короткую дорогу, они сделали крюк через центральные графства. Глостер, который направлялся на коронацию с севера, связался с Риверсом и убедил его объединить силы и вместе триумфально въехать в Лондон. 29 апреля два отряда подошли друг к другу в районе Нортгемптоншира. Глостера встретил Генри Стаффорд, герцог Бекингем, и они вдвоем провели вечер в Нортгемптоне. Риверс, Эдуард V и сын королевы Ричард Грей находились в нескольких милях от города, сопровождавшие их солдаты разбрелись на ночлег по многочисленным окрестным поселениям и деревушкам, среди которых было старое родовое гнездо Вудвиллов — Графтон Реджис. Стороны условились, что на следующий день Глостер и Бекингем предстанут перед новым королем, и, готовясь к этому важному семейному событию, Риверс и Ричард Грей вечером 29 апреля поехали на постоялый двор Глостера на праздничный ужин. Их встретили с «особой веселостью и радостью, и, сидя с герцогом за ужином, они провели все время в очень приятной беседе». Возможно, разговор шел о военных действиях в Шотландии, в которых Риверс и его брат сэр Эдуард Вудвилл недолго участвовали под началом Глостера. Могли лорды коснуться и имущественных сделок, которые постоянно занимали умы английских магнатов. Всего за месяц до этого Риверс попросил Глостера разрешить за него земельный спор, что свидетельствовало о большом доверии и их близости друг другу. Возможно, четверо вельмож обсуждали что-то другое, но проговорили они до поздней ночи, а затем, условившись встать пораньше, отправились спать.

Поднялись они с рассветом. Встреча с новым королем должна была пройти в Стоуни-Стратфорде в восемнадцати милях к югу по Уотлинг-стрит, древней римской дороге, которая по диагонали пересекает центральную Англию. У путника, который ехал не спеша, этот путь занял бы три часа. Но лорды так и не добрались до места назначения. Магнаты в сопровождении крупного отряда солдат Глостера ехали рядом, и вдруг герцоги остановились и объявили Риверсу и Грею, что те арестованы, «и приказали как узников отвезти их на север Англии»[414]. Затем Глостер, Бекингем и их вооруженный отряд пришпорили коней и галопом помчались к королю. Они приказали часовым растянуться вдоль дороги, чтобы не дать распространиться новостям о перевороте, и, похоже, это сработало. Герцоги быстро добрались до перепуганного короля, арестовали его камергера Томаса Вона, распустили почти всех королевских слуг, пригрозив непокорным смертью, и, обнажив головы, преклонили колени перед новым государем и заявили, что они прибыли, чтобы стоять на страже королевской власти и защитить самого Эдуарда от дерзких интриг Вудвиллов.

Эдуарду V было всего двенадцать, но он быстро сообразил, что кроется за лестными речами его дяди Глостера. Если верить Манчини, юноша ответил, «что его министрами были лишь те, кого выбрал для него отец… он не видел в них никакого зла и хотел бы оставить их, пока не будет доказано обратное… Что же до управления королевством, то он полностью доверяет пэрам и королеве». Стоило Эдуарду упомянуть имя Елизаветы Вудвилл, Бекингем резко возразил, что «управлять страной — дело не женщин, а мужчин и если [король] в чем-то ей доверяет, то лучше ему это доверие отбросить». Тут Эдуард понял, что герцоги «требуют, а не молят». Он целиком был в их власти, точно так же как и те, кого они уже арестовали, — король стал жертвой непредвиденного и поразительно стремительного переворота. Эдуарду ничего больше не оставалось, как последовать за ними. Так внезапно закончился последний по-настоящему свободный день в его жизни.

В воскресенье 4 мая Эдуард V въехал в Лондон в сопровождении Ричарда, герцога Глостера. Король был одет в синий бархат, а его дядя с головы до пят — в черное. Их встретили мэр, старейшины и делегация из пятисот горожан в фиолетовых плащах. Ни один из этих хорошо одетых джентльменов не забыл, что на 4 мая была назначена коронация короля. Глостер объявил, что она отложена на семь недель и пройдет 22 июня в воскресенье, после чего 24 июня во вторник сразу же начнет свою работу парламент. Якобы так «коронация и все, что касалось торжественной церемонии, могло быть обставлено наиболее великолепно»[415]. Одновременно 8 мая Глостер добился того, что совет признал его протектором. Современников поразило, насколько это напоминало о другом герцоге Глостере, дяде Генриха VI, Хамфри, который занимал тот же пост. На протяжении всей его карьеры Хамфри тяготили старательные попытки пэров навязать ему свою волю, Ричард же теперь, казалось, обладал «властью приказывать и запрещать все, что угодно, совсем как еще один король»[416].

От Вудвиллов избавились с невероятной скоростью. Риверса и сэра Ричарда Грея заперли в бывшем замке графа Уорика в Шерифф-Хаттоне в Йоркшире — огромной квадратной крепости, которая была одной из основных резиденций Глостера, когда он в период правления брата отправился восстанавливать порядок на севере. Напуганная королева в поисках убежища 1 мая бежала в Вестминстер, как писал хронист, «точно так, как она делала раньше, до битвы при Барнете»[417]. Она взяла с собой дочерей, девятилетнего сына принца Ричарда, герцога Йоркского, и старшего сына, Томаса Грея, маркиза Дорсета. Вскоре к ним присоединился Лайонел Вудвилл, один из братьев королевы. Сэр Джон Вудвилл, ее младший брат, находился в это время в море вместе с флотом, назначенным охранять английское побережье от французских пиратов. Узнав о нападках на членов его семьи, он покинул воды Англии и сошел на берег в Бретани. 9 мая, на следующий день после того, как Ричард был назначен протектором, юного короля отвезли в Тауэр, предположительно для его же безопасности. Хотя это было последнее, на что в его стенах могли рассчитывать предыдущие узники королевской крови.

Ричард тем временем обосновался в роскошном Косби-холле в Бишопсгейт, в одном из самых великолепных и современных особняков города, построенном из дерева и камня, возвышавшемся над всеми жилыми домами Лондона. Отсюда он руководил настойчивой антивудвилловской пропагандой. Например, он продемонстрировал телеги, доверху нагруженные оружием, которое, по его словам, семья королевы собиралась обратить против него, и обвинял Вудвиллов в расхищении королевской казны. Его во всем поддерживал Гастингс, укрепивший свои позиции и ставший камергером двора нового короля. По словам одного хорошо осведомленного автора, Гастингс «ликовал… и имел привычку говорить, что ничего, кроме передачи управления королевством от двух родственников королевы двум более влиятельным родным короля, не произошло… крови при этом было пролито не больше, чем при порезанном пальце»[418]. Но все было не так просто.

Свергнув Вудвиллов, Ричард действовал безжалостно, и его инстинкты стремительного и решительного лидера сильно напоминали поведение покойного брата Эдуарда в его лучшие годы. Понять, что заставило его организовать переворот против семьи Вудвилл, несложно. Сохранение полного контроля над правительством до совершеннолетия короля было вопросом личного престижа, и весь его жизненный опыт подсказывал ему, что прямые и решительные меры против потенциальных соперников в период политической неопределенности необходимы. Члены дома Йорков ясно осознавали, какое несчастье их постигло, и позволить таким выскочкам, как Риверс и Дорсет, выйти вперед и управлять королевством в то время, как герцог королевских кровей был рядом, но бездействовал, означало бы предать историю собственной семьи.

Но, заключив короля в тюрьму и частично разогнав врагов, Ричард оказался в странном положении. Его самоуверенные действия слишком сильно напоминали его отца во время правления Генриха VI. В каком-то смысле устроить переворот и заполучить контроль над страной было делом несложным, более трудной задачей было после захвата власти одной из группировок организовать стабильную и длительную работу королевского правительства. 22 июня должна была состояться коронация, и власть Ричарда как протектора испарилась бы. С большой вероятностью Эдуард V, который был поражен и опечален тем, что его насильно разделили с любимой семьей и верными слугами, попытался бы отомстить самонадеянному тридцатилетнему дяде. По меньшей мере Ричарда могли заставить освободить Риверса и Грея, а за ними и другие Вудвиллы показались бы из своих нор.

В течение нескольких недель протектората Ричард отчаянно пытался добиться судебного решения, которое позволило бы ему обвинить Риверса, Грея и Вона в измене и отрубить им головы. К несчастью для него, совет отказался это санкционировать, подчеркнув, что Риверс и другие не были причастны к каким-либо предательским деяниям и, соответственно, для их казни не было законного основания. Все попытки Ричарда нейтрализовать тех, кого он считал соперниками, лишь углубляли пропасть между двумя сторонами. В начале июня в Вестминстере на собрание совета прибыла королева, ненадолго покинувшая свое убежище в аббатстве. Они сидела молча, и за два часа собрания с ней никто не заговорил[419].

Поздняя весна сменилась ранним летом. Тревога Ричарда возрастала. Он как будто превратился в собственного отца. Определяющей чертой всей его предыдущей карьеры была преданность королю. Но то, что он сделал, отстаивая, как ему казалось, наследие брата и из искреннего побуждения защитить королевство, загнало его в угол. Стоило ему ослабить хватку и упустить узурпированную власть, он стал бы столь же уязвимым, как и те, кого он сверг. Теперь ему предстояло каким-то образом найти баланс между преданностью и естественным инстинктом самосохранения.

Хотя повседневная жизнь правительства шла своим чередом, чем ближе была коронация, тем более подозрительным становился Ричард. 10 и 11 июня он написал своим верным подданным в Йоркшир и потребовал срочно отправить в столицу военное подкрепление, а также предупредил их о том, что «королева, ее родня, сторонники и близкие… намеревались и ежедневно намереваются убить и окончательно уничтожить нас и нашего двоюродного брата, герцога Бекингема, и тех, в чьих жилах течет старая королевская кровь». Если такой заговор и существовал в действительности, а не только в воображении Ричарда, то о нем не написал ни один из современников. Тем не менее те, кто до сих пор находился в ближайшем окружении протектора, подумали, что сбор армии и переброска солдат в Лондон — это слишком. Если переворот начинался с попытки Ричарда защитить наследие Эдуарда IV, то теперь он как никогда был близок к тому, чтобы разрушить то, за что сам боролся.

Примерно тогда же, когда Глостер призывал верных ему северян «во внушающем страх неслыханном множестве» прошагать по прямой древней дороге из Йорка в Лондон, уверенность барона Гастингса в режиме, который он сам помог установить, начала таять. Своими опасениями он поделился с двумя другими бывшими лоялистами: Томасом Ротерхэмом, архиепископом Йоркским, и Джоном Мортоном, епископом Эли[420]. Неизвестно, догадался ли Гастингс о том, к чему в итоге стремился Глостер, но это служит единственным правдоподобным объяснением того, что произошло в пятницу 13 июня. В десять утра, «как было у них заведено», Гастингс, Ротерхэм и Мортон встретились в Тауэре на регулярном собрании совета. По словам Манчини, они угодили прямиком в ловушку:

«Когда их пустили во внутренние помещения Тауэра, протектор, как было заранее оговорено, закричал, что на него устроили засаду и что лорды пришли, спрятав при себе оружие, и нападут первыми. Вслед за этим находившиеся внутри солдаты во главе с герцогом Бекингемом бросились на них, сразили Гастингса якобы как изменника и арестовали остальных. Считалось, что жизнь им сохранили из уважения к религии и священному сану».

Эта стремительная расправа поразила авторов того времени своей безжалостностью[421]. «Кого пощадит безумная жажда власти, если она нарушила узы дружбы и верности королю?» — вопрошал один из них. Отчаявшийся Глостер был загнан в угол. И было ясно, что он пойдет на все, лишь бы удержать власть. В минуту сомнений его поддерживал герцог Бекингем, которым, вероятно, двигали эгоистичные соображения — он хотел разрушить планы Вудвиллов и Гастингса и занять то положение, которого, как он считал, он заслуживал по праву текущей в его жилах крови Плантагенетов и в котором ему слишком долго отказывали.

Гастингс был мертв, Лондон лихорадило от страха и замешательства, и королевство начало погружаться в кровавое безумие. В понедельник 16 июня кардинал Буршье, архиепископ Кентерберийский, поехал в Вестминстер и уговорил королеву освободить из-под опеки второго сына покойного короля, Ричарда, герцога Йоркского, под предлогом того, что тот должен был играть одну из важнейших ролей в церемонии грядущей коронации. Ричард встретился с братом Эдуардом V в Тауэре. К ним присоединился маленький сын покойного герцога Кларенса Эдуард, известный как граф Уорик, которому было всего восемь лет. На следующий день было объявлено об отмене коронации, а вместе с ней и заседания парламента, которое планировалось провести сразу после.

В воскресенье 22 июня теолог доктор Ральф Шаа выступил на кафедре перед собором Святого Павла с абсолютно ложным заявлением: брак Эдуарда IV с Елизаветой Вудвилл якобы был заключен после того, как Эдуард обязался жениться на другой, а именно — на леди Элеоноре Батлер, дочери выдающегося воина-ланкастерца Джона Тальбота, графа Шрусбери. Исходя из этого, по утверждению Шаа, Эдуард V и Ричард, герцог Йоркский, были незаконнорожденными, а значит, не могли занять трон. Вместо своих племянников на престол должен взойти Ричард, герцог Глостер, в котором современники безошибочно отмечали внешнее сходство с отцом, герцогом Йорком[422]. Через три дня герцог Бекингем приехал сначала в Гилдхолл, а затем в замок Байнардс и заявил, что так как на бастардов Эдуарда V и Ричарда, герцога Йоркского, отбрасывает тень их происхождение, а на сына Кларенса Эдуарда, графа Уорика, легло бремя опалы отца, то Ричард, герцог Глостер, оказался «единственным из королевского рода, кто уцелел… и имеет законное право на корону и может благодаря опыту выполнять свои обязанности. Успехи, которых он достиг раньше, и безукоризненная нравственность станут надежным залогом его благого правления»[423]. Пока Бекингем говорил, далеко в замке Понтефракт в ходе поверхностного судебного разбирательства по обвинению в измене граф Риверс, сэр Ричард Грей и сэр Томас Вон предстали перед графом Нортумберлендом. Вскоре земля оросилась кровью всех троих.

На следующий день Ричард, герцог Глостер, официально взошел на престол как Ричард III. По правую руку от него находился герцог Бекингем. Ричард был избран несколькими в спешке собранными представителями знати, епископами и лондонцами, и все они покорно согласились со смехотворным заявлением о том, что оба принца — бастарды. С их одобрения Ричард стал королем Англии и восседал на резном мраморном троне в Вестминстер-холле. Вся церемония напоминала (возможно, намеренно) восшествие на престол его брата в 1461 году. «Крамола и позор», — вот как отозвался о происходящем автор Кройландской хроники[424]. Ощущение беспомощности сковало столицу, которая за последние тридцать лет пережила больше беспорядков, смен власти и поворотов судьбы, чем за предыдущие три столетия. Многотысячные войска северян продолжали стягиваться к Лондону, их опережал лязг мечей, луков и начищенных металлических нагрудников. На улицах Лондона болтали разное, пошел слух, что известное пророчество о том, будто корона за три месяца сменит трех королей, сбылось[425].

К коронации нового короля, которую ранее Глостеру так сложно было организовать для своего несчастного, заключенного в тюрьму племянника, готовились с почти неприличной поспешностью. В воскресенье 6 июля 1483 года в присутствии Глостера и его жены Анны Невилл в Вестминстере отслужили мессу, супруги были коронованы, и за этим последовал праздничный пир «со всеми обстоятельствами, ему присущими». Новый король восседал на кресле среди подушек из золотой парчи. Когда того требовал ритуал, он опускался на колени перед алтарем, ноги его при этом утопали в слоях алого и белого, расшитого мелкими золотыми цветами дамаста и бархата. В ушах у Ричарда звенело от гула труб и музыки менестрелей, некоторых из них привезли из самого Рима. После службы в аббатстве новый король отобедал сорока шестью блюдами, среди которых были говядина и ягненок, жареный журавль и павлин, апельсины и айва[426]. Когда с торжественными церемониями и пиром было покончено, Ричард встретился с теми вызванными в столицу представителями знати, которые стали свидетелями захвата им власти. Он приказал им вернуться в свои графства, следить за порядком и не допускать вымогательства в отношении его подданных. В качестве нравственного урока Ричард заковал в колодки любовницу своего брата и барона Гастингса Элизабет Шор и приговорил ее к публичному наказанию за беспутную жизнь. «И так он учил других творить справедливость и добро, которых сам не делал», — едко заметил хронист[427].

«Суди меня, Боже…»

Последние письменные свидетельства присутствия принцев в Тауэре относятся к концу лета — ранней осени 1483 года. Прошел месяц после того, как их дядя завладел короной[428]. После убийства Гастингса всех слуг, которые обычно находились при Эдуарде V и его брате Ричарде, отстранили от мальчиков, последнее жалованье им выплатили 9 июля[429]. В Большой Лондонской хронике сообщалось, что принцев видели «играющими и стреляющими в саду Тауэра» еще 29 сентября[430]. Но Доминик Манчини писал, что «их увели во внутренние покои Тауэра, и день ото дня они все реже показывались за решетками и окнами, пока в конце концов не пропали вовсе»[431].

Двенадцатилетний Эдуард V был хорошо образован. Вероятно, он достаточно знал историю Англии и представлял человеческую натуру, чтобы понимать, что его ждет. Свергнутых королей не оставляли в живых. «Врач Аргентин, последний из тех, кто, к радости короля, остался у него в услужении, сообщал, что юный король, как жертва, приготовленная для заклания, искал отпущения грехов на ежедневной исповеди и покаянии, потому что был уверен, что ему грозит смерть»[432]. Так оно и было. Когда побеленные стены Тауэра перестали раскаляться от летнего зноя, Эдуард, который «был весь преисполнен такого достоинства и лицом был так очарователен», пропал вместе с младшим братом. «Я видел, как многие начинали плакать и причитать, когда речь заходила о нем после того, как он пропал из виду», — писал Манчини[433]. К ноябрю 1483 года принцы из Тауэра пропали с горизонта политической жизни Англии, и было ясно, что никто и никогда их больше живыми не увидит[434].

До сих пор неизвестно, как погибли мальчики. Позже говорили, что их задушили периной, утопили в бочке с мальвазией или отравили, но все это были не более чем слухи. Возможно, кости и зубы в деревянном ящике, обнаруженном под ступенями часовни Белой башни, действительно принадлежат принцам. Но они не были в достаточной мере изучены, поэтому об этом пока рано говорить с уверенностью[435]. Наверняка известно, что братьев сначала лишили наследства, затем — свободы и слуг, а потом они пропали и современники по всей Европе сочли их мертвыми. И больше всех от их исчезновения выигрывал Ричард III.

Почти в самом начале правления Ричард отправился в путешествие по своему королевству. Сначала он двинулся вверх по Темзе, через Виндзор и Рединг в Оксфорд и Вудсток, повернул на запад в герцогский город Глостер, а затем поехал обратно через центральные графства, Йорк и дальше на север. Во всех этих районах была сильна его власть как аристократа, и именно здесь он хотел — или считал своим долгом — выразить свою бесконечную благодарность за поддержку. Ричард подчеркнуто избегал поездки в Уэльс, на запад Англии или в другие области, тесно связанные с Вудвиллами и советом принца, через который они правили. Земельные пожалования и посты в этих регионах посыпались на самого преданного и близкого сторонника Ричарда, Генри, герцога Бекингема[436]. Почти весь юго-восток и Восточную Англию он передал в руки своего верного союзника барона Говарда, недавно получившего титул герцога Норфолка.

Во время своих поездок Ричард пытался показать, что он король, способный умело руководить страной и вершить правосудие, в то время как правление его брата скатилось в запустение и засилье похоти. Позже он настаивал на том, что власти Эдуарда IV пришел конец, потому что его радовали «лесть и подхалимство» и, «движимый чувственностью и похотью», он «следовал советам высокомерных, порочных, чрезмерно алчных людей и не прислушивался к хорошим, добродетельным и разумным людям». То, что хотел сообщить подданным Ричард, почти не отличалось от посыла его отца в 1460 году: он заявлял, что выступает за «благоразумие, справедливость, благородное мужество и совершенное благочестие»[437]. Везде его встречали представлениями и торжественными церемониями, он же отвечал тем, что не скупился на содержание по-королевски роскошного двора.

Внешне Ричард III не производил сильного впечатления. Мрачностью он пошел в отца, но, в отличие от брата, невероятно высоким ростом не отличался. Хотя ему было всего тридцать, у него уже был сильно искривлен позвоночник, должно быть, это очень мешало ему и причиняло боль, и при ходьбе ему приходилось поднимать одно плечо выше другого. Он страдал от нервного тика и скрежетал зубами. Историк Полидор Вергилий писал о нем: «Обдумывая какое-либо дело, он постоянно кусал нижнюю губу». Позже он же отметил, что король «имел обыкновение правой рукой до половины вытаскивать из ножен и опускать обратно клинок, который всегда носил». Тем не менее, по словам Полидора, даже злопыхатели Ричарда не могли поспорить с тем, что за свою относительно короткую жизнь тот доказал, что «чрезвычайно умен, предусмотрителен и проницателен» и наделен «отвагой… превосходной и свирепой». Что особенно важно, он был умным и решительным человеком, «которого стоило опасаться из-за его осторожности и проворства»[438].

Таким образом, несмотря на несовершенную внешность, от Ричарда все равно исходило королевское величие. Во время поездки на север его сопровождала бесчисленная свита, состоявшая из множества епископов, графов и баронов, испанского посольства, его жены с девятилетним сыном Эдуардом Миддлгемским (которого как наследника теперь также именовали принцем Уэльским и графом Честером) и захваченного в плен племянника, сына Кларенса, Эдуарда, графа Уорика. Ричард даровал хартии привилегий городам, в которых побывал, так что часть из них теперь сами могли назначать мэров и старейшин. Он великодушно отказывался от традиционных денежных подношений горожан и, наоборот, сам платил за ремонт замков и помогал вернуть старые долги, например крупную сумму, не выплаченную за могилу Кларенса в аббатстве Тьюксбери. «Он устраивал самые великолепные и роскошные празднества и пиршества, чтобы завоевать любовь людей», — писал хронист[439]. На пиру в Йорке он величественно восседал во главе стола в короне. Ричард надолго задержался в городе и пообещал щедрые пожертвования и свободы горожанам, церкви и тем, кто жил в окрестностях. Куда бы он ни шел, он раздавал всем нагрудные знаки с изображением вепря, который был его личным символом. Всего по рукам разошлось тринадцать тысяч таких знаков. Вепрь (по-английски boar) был визуальной игрой слов и отсылал к древнеримскому названию Йорка — Эборакум, — которое обычно сокращали до «Эбор». Раздавая нагрудные знаки, Ричард вкладывал в это совершенно конкретный посыл: он король севера. Местные жители, в свою очередь, восхищались им. Историк из Уорика Джон Роуз, которому во время приезда Ричарда было уже за шестьдесят, эксперт в длинной и запутанной истории дома Плантагенетов, считал, что новый король «посредством истинного брака беспрерывно и без нарушения закона по мужской линии ведет происхождение от короля Генриха II». Учитывая беспорядки и неразбериху, царившие при жизни Роуза, в этом нелепом утверждении было больше лести, чем истины. Но оно было свидетельством того, с каким пылом и непомерной щедростью Ричард пытался заплатить за свой королевский сан.

Ричард подготовил почву для того, чтобы стать королем севера, но недооценил силу юга. В конце июля до разъезжающего по стране двора долетели тревожные вести: раскрылся заговор по спасению принцев из Тауэра. Чтобы посеять панику, устроить давку на улицах и тем самым отвлечь стражей Тауэра, заговорщики собирались поджечь несколько зданий, а затем освободить принцев из темницы. Ричард послал на юг приказ пытать и казнить заговорщиков, среди которых был как минимум один придворный Эдуарда IV, а также высокий чин из Тауэра. Он приказал солдатам окружить Вестминстерское аббатство и не дать сбежать женщинам из семьи Вудвилл, которые укрывались внутри. Очень возможно, именно в этот момент он отдал распоряжения, приведшие к смерти принцев в Тауэре. Имя самого убийцы так никто и не узнал (хотя много лет спустя слуга Ричарда сэр Джеймс Тирелл выступил с туманным признанием). Филипп де Коммин, находившийся при французском дворе, слышал, что убийство было организовано герцогом Бекингемом, хотя и это представляется маловероятным[440]. Если Бекингем и исполнил приказ Ричарда, расправившись с принцами, то это был его последний поступок, совершенный из верности монарху. В октябре 1483 года он выступил против Глостера, которому помог стать королем, примкнув к восстанию бывших сторонников покойного Эдуарда IV, и стал служить единственному живому и хотя бы отчасти убедительному претенденту на престол — Генриху Тюдору.

То обстоятельство, что некоторые видели в Генрихе Тюдоре возможного короля, было верным признаком беды, постигшей английскую корону. Его отец был единоутробным братом Генриха VI, а в жилах его матери Маргарет Бофорт текла лишь капля крови Плантагенетов. При обычных обстоятельствах это едва ли могло стать основанием для заявления о династическом праве на престол. По существу, в 1483 году Генрих был наследником опозоренной второразрядной валлийской ланкастерской семьи, бóльшую часть жизни провел в замках на юге Уэльса и на западе Бретани, и о нем мало кто знал как среди знатных, так и среди простых англичан. Но захват власти Ричардом III перечеркнул все прежние политические нормы и открыл новые, доселе немыслимые возможности. Совершеннолетние короли из далекого прошлого, такие как Эдуард II и Ричард II, были свергнуты в наказание за затянувшийся период беззакония и тирании, бездействие Генриха VI довело английское государство до гражданской войны и стоило ему короны. Но Эдуард V не сделал ничего, чтобы заслужить такую участь. Он был невинен, и единственный его «грех» заключался в том, что он взошел на престол в двенадцать лет. Было очевидно, что многие члены семьи Вудвилл и сторонники покойного короля никогда не примут Ричарда III и с самого начала будут стремиться сменить его. В целом жестокий и беспринципный переворот, в результате которого Ричард занял престол на вопиюще ложных основаниях, не побрезговав убийством, нанес серьезный удар по пошатнувшемуся величию короны, за которую сражались и которая переходила из рук в руки почти тридцать лет. Если Ричард смог завладеть ею, то почему, в свою очередь, не отобрать корону у него?

Повстанцы, которые летом планировали поджечь Лондон и освободить принцев из Тауэра, до своего разоблачения попытались связаться с Генрихом Тюдором. Они верили, что Эдуард V жив, и не хотели приводить Генриха к власти, но он находился «на свободе» в Бретани, и противники Ричарда рассматривали его как возможного союзника в борьбе с узурпатором[441]. В рядах сторонников Эдуарда началось брожение, и к середине августа сформировалось сразу несколько заговоров и разгорелось несколько восстаний, которые сделали Генриха Тюдора еще ближе сердцам недовольных. Во всех южных графствах Англии жители готовились дать отпор новому режиму. В конце августа Ричард III был настолько обеспокоен происходящим, что приказал герцогу Бекингему вместе с комиссиями по расследованию измены отправиться в юго-восточные графства, от Кента, Суссекса, Суррея до Лондона и графств, окружавших столицу. Примерно месяц спустя, 22 сентября, король уволил Хранителя свитков Роберта Мортона, очевидно опасаясь, что измена уже пробралась в ряды королевской администрации. На самом же деле она проникла уже гораздо глубже в окружение Ричарда. К концу сентября повсюду в открытую говорили о том, что принцы мертвы.

24 сентября Бекингем, самый высокопоставленный союзник Ричарда, щедро вознагражденный за преданность, переметнулся на сторону противника. Из своего валлийского замка Брекон он написал Генриху Тюдору в Бретань и попросил его, если верить одному источнику, «собрать большой флот, по морю привезти армию и множество иноземцев из Бретани, высадиться в этой стране и покончить с королем [Ричардом]»[442]. Бекингем был одним из самых ярых сторонников Ричарда, помог ему захватить власть и больше всех выиграл на устранении Вудвиллов. Но теперь он счел, что его богатства только приумножатся, если он вновь перебежит на другую сторону. Позже стали считать, что он предал Ричарда, потому что тот тянул с передачей ему части графства Херефорд, которое, как считал Бекингем, по праву принадлежало ему в результате брака одного из его предков в XIV веке[443]. Но, скорее всего, это произошло потому, что Бекингем был человеком слабым и склонным к интригам. Судя по всему, в сентябре 1483 года он подумал, что духа недовольства, охватившего юг, будет достаточно для того, чтобы столкнуть Ричарда с трона, и что его личное политическое будущее и карьера, таким образом, зависят от поддержки мятежников. Но он ошибся.

Показательно, что Эдуард IV всегда считал Бекингема фигурой, не подходившей ни на роль крупного землевладельца, ни на заметную роль в правительстве. Как и герцог Кларенс, Бекингем, похоже, был по натуре человеком тщеславным и недальновидным[444]. Тем не менее его предательство стало серьезной проблемой для Ричарда III. Мать Генриха Тюдора, Маргарет Бофорт, вступила в тайную переписку с вдовой Эдуарда, Елизаветой Вудвилл, которая укрывалась в Вестминстерском аббатстве. Женщины намеревались женить Генриха на старшей дочери Эдуарда IV, Елизавете Йоркской. Этот союз сплотил бы горстку ланкастерцев и остававшихся в Англии членов группировки Вудвиллов[445]. Осенью 1483 года их планы подкрепились мятежной атмосферой на юге и корыстными махинациями Бекингема. Несмотря на все попытки завоевать преданность и доверие подданных, меньше чем через четыре месяца после восшествия на престол Ричард III столкнулся с тем, что над его правлением впервые нависла серьезная угроза.

Отправив послание Генриху Тюдору, в следующие три с половиной недели Бекингем сделал все возможное, чтобы собрать армию на подвластных ему территориях в Южном Уэльсе, стягивая солдат и вооружение к замку Брекон. Ему мешала отвратительная погода: с осеннего неба на землю изливались потоки дождя, войскам было тяжело продвигаться вперед. Кроме того, Бекингема подводила репутация «тяжелого человека, с которым трудно иметь дело», — арендаторы, которых он пытался заставить действовать, презирали его. Тем не менее в итоге ему удалось собрать «большое войско валлийских солдат», а также связаться с постоянно бунтующими жителями Кента, которых не нужно было дважды просить восстать против установившегося порядка. Он не отвечал на все более воинственные письма Ричарда, который приказывал герцогу оставить свои интриги и немедленно явиться к королю[446].

К несчастью для Бекингема, жители Кента начали мятеж слишком рано. Они попытались восстать в пятницу 10 октября, но быстро отступили, когда герцог Норфолк, Томас Говард, привел из Лондона силы для подавления бунта. Дальше беспорядки разгорелись по всему югу Англии, вспышки недовольства на местах происходили в Сассексе, Эссексе, Оксфордшире, Беркшире, Гемпшире, Уилтшире и на юго-западе в Сомерсете, Девоне и Корнуолле. Однако, судя по всему, эти выступления не были хорошо скоординированы. Также в условиях надвигающейся новой гражданской войны аристократия не оказала мятежникам серьезной поддержки. Муж Маргарет Бофорт, барон Стэнли, отказался собирать войско на северо-западе, большинство остальных магнатов региона также сидели сложа руки. Бекингем колебался и начал свою западную кампанию только 18 октября, когда было уже поздно. Когда герцог приготовился двигаться на восток в Англию, оказалось, что непрекращавшиеся ливни размыли берега реки Северн — переправиться через нее было почти невозможно, местность вокруг затопило. Валлийцев в армию герцога «согнали сражаться против их воли и какого-либо желания воевать за него». В начале октября их удалось запугать, но уже в конце месяца солдаты хотели вернуться домой, высушить сапоги и больше никогда не видеть человека, который ими командовал[447].

Бекингем отправился на северо-восток на границу с Уэльсом и постарался поднять на борьбу с Ричардом жителей Херефордшира. К сожалению, к тому моменту до них уже дошли вести о том, что Ричард III вместе с армией надвигается с севера, чтобы покончить со взбунтовавшимся герцогом, который «предательски выступил против него, несмотря на свой долг как вассала», и за чью голову теперь была назначена награда в тысячу фунтов[448]. Потерпев неудачу, Бекингем бросил остатки своей армии и скрылся в Шропшире, в доме своего верного слуги Ральфа Баннистера, которого знал с детства. Но у доверия есть свои пределы. 1 ноября Баннистер выдал Бекингема за вознаграждение. Герцога схватил и отвез в Солсбери в Уилтшире сэр Джеймс Тирелл. Там Ричард как истинный государь, проехавший через королевство в поисках мятежников, организовал суд. Слуги короля допросили Бекингема, и тот «без пыток» признал вину и попросил «дозволения поговорить с королем Ричардом». Ему решительно отказали и в воскресенье 2 ноября герцога выволокли на рыночную площадь Солсбери и обезглавили.

Много столетий спустя под кухней паба Saracen's Head, там, где предположительно был казнен Бекингем, нашли скелет без головы и с отрубленной правой рукой. После первого же прикосновения кости рассыпались в прах[449].

В тот момент, когда голова Бекингема покатилась по пыльной рыночной площади Солсбери, Генриха Тюдора бросало из стороны в сторону на волнах. В сентябре-октябре Генрих, которого мать держала в курсе происходящего в Англии, был в Бретани и пытался собрать флот из пятнадцати судов, способный перевезти пять тысяч готовых к вторжению солдат через пролив. Спонсором этой грандиозной авантюры стал его многолетний тюремщик герцог Франциск II, который предоставил двадцатишестилетнему изгнаннику корабли и моряков и ссудил ему значительную сумму. Когда ночью 1 ноября суда вышли из Пемполя, очаровательной рыбацкой деревушки на северной оконечности бретонского побережья, дул попутный ветер. Но все, кто осмеливался пересекать пролив в темные штормовые месяцы, знали, что хорошая погода может очень скоро смениться бурей. Генриха и его дядю Джаспера настиг «безжалостный ураганный ветер», который несколько кораблей отбросил к Нормандии, а другие развернул обратно к Бретани. В конце концов судно Генриха с трудом добралось до английского побережья в районе Пула, где вместе с еще одним кораблем, благополучно пережившим шторм, встало на якорь. На суше прибывшие заметили нескольких наблюдателей, которые явно их поджидали. Но что-то во всем этом насторожило Генриха. Он захотел разобраться в происходящем и послал вперед небольшую лодку. Когда его посланники встретились с теми, кто был на берегу, те заявили, что поприветствовать Генриха их послал Бекингем. Они же должны были доставить Генриха в лагерь одержавших победу мятежников, «который занимал сам герцог со значительной превосходной армией»[450]. Генрих почувствовал, что это ловушка. Ветер все еще дул в сторону Нормандии. Он поднял якорь и последовал за ним, оставив Англию праздновавшему победу Ричарду III и отложив борьбу на будущее. Он принял мудрое решение.

3 ноября в Бодмине горстка английских мятежников заочно провозгласила Генриха королем. Но когда он вернулся в Бретань, стало ясно, что его позиции слабы как никогда раньше. Его поведение во время мятежа Бекингема подтвердило, что он оставался нераскаявшимся врагом английской короны. Возможность восстановить свои права и влиться в ряды английской знати, казавшаяся реальной в 1482 году, теперь испарилась. Единственное, что оставалось Генриху, — открыто заявить права на трон. На церемонии, которая прошла в Ваннском соборе на Рождество 1483 года, его сторонники присягнули ему как помазанному правителю, а он в ответ поклялся жениться на Елизавете Йоркской сразу же, как взойдет на престол. Как именно он мог это сделать, было не совсем ясно. В международных отношениях царила путаница. 30 августа 1483 года Людовик XI скончался, оставив после себя тринадцатилетнего преемника Карла VIII, чьим регентом была его старшая сестра Анна. Роль Генриха, которого долго использовали как пешку в игре между Англией, Францией и Бретанью, сильно снизилась. Маловероятно было и то, что начавший сдавать Франциск II захочет профинансировать второе вторжение в Англию.

Главную надежду Генрих возлагал на маленькое, но разраставшееся сообщество изгнанников, которые, спасая свою жизнь и поплатившись собственностью, покинули Англию после поражения восстания Бекингема. В изгоях недостатка не было. В январе 1484 года Ричард впервые созвал парламент и воспользовался им для полномасштабной атаки на врагов, очернил период правления своего брата и постарался добиться верности всех лордов Англии не только себе лично, но и своему наследнику и будущему королю, Эдуарду Миддлгемскому, принцу Уэльскому. Акт Titulus Regius провозглашал Ричарда III единственным законным наследником его отца Ричарда, герцога Йоркского, и осуждал «безнравственный фальшивый брак» Эдуарда IV с «Елизаветой Грей» (так теперь называли Елизавету Вудвилл). Этот брак, как говорилось в документе, «был бесцеремонно заключен без ведома и согласия лордов страны, а также посредством колдовства и черной магии, в которых повинны означенная Елизавета и ее мать Жакетта, герцогиня Бедфорд»[451]. На специально созванном собрании в зале заседаний в Вестминстере «почти все лорды королевства» присягнули на верность принцу Эдуарду «как своему государю на случай, если что-то случится с его отцом»[452]. Затем парламент принялся за систематическое уничтожение тех, кто, по мнению Ричарда, перешел ему дорогу прошлой осенью.

Созванный в январе парламент предал опале многих врагов короля, в первую очередь Томаса Грея, маркиза Дорсета, Джона Мортона, епископа Эли, Лайонела Вудвилла, епископа Солсбери, Питера Куртене, епископа Эксетера, а также Маргарет Бофорт, которой сохранили жизнь и свободу, но все ее земли отошли ее мужу. Дорсет и епископы были среди тех, кто перебрался в Бретань, там же находились сэр Эдуард Вудвилл, Ричард Вудвилл и множество слуг, сохранивших верность Эдуарду IV, включая Жиля Добиньи и Джона Чейна, личных помощников покойного короля, Джона Аркура, который некогда был преданным сторонником барона Гастингса, и Реджинальда Брея, связанного с Маргаритой Бофорт и семьей Стэнли. Все они подверглись преследованиям, и многие потеряли буквально все. Теперь они цеплялись за отчаянную мысль о том, что однажды Генрих Тюдор снова вторгнется в Англию и свергнет очередного короля.

Ричард III был узурпатором, но когда он обращал внимание на проблемы общего управления, то оказывался способен на великодушие и сочувствие. В Рождество 1483 года его ум занимало положение английских бедняков, которые не могли добиться правосудия, потому что не имели на это средств. 27 декабря он подписал акт о том, что его секретарь Джон Харингтон будет вести суд по ходатайствам и ежегодно пожизненно получать за это двадцать фунтов. В этом суде должны были рассматриваться «иски, прошения и петиции бедных людей» — этот вариант правовой защиты не приводил к их финансовому краху[453]. Отпраздновав Новый год, Ричард объехал Кент и, так же как и во время путешествия по северу, не принимал дорогие подарки от горожан. В Кентербери он любезно отказался от богато отделанного кошелька с тридцатью фунтами золотом и приказал его содержимое «раздать назад тем же людям, с которых эту сумму собрали»[454].

В январе 1484 года парламент не только занимался легитимизацией притязаний Ричарда на трон, но также внушал подданным, что правление короля зиждется на принципах правосудия и справедливости. Один из законов гласил, что «каждый мировой судья в любом графстве, большом или маленьком городе обладает властью и правом освобождать под залог… по его или их усмотрению». Это означало, что обвиняемые в тяжких преступлениях теоретически могли оставаться на свободе до суда и их имущество не могло быть конфисковано, пока они не воспользуются возможностью защитить себя в суде[455]. Поборы с населения, которые практиковались при Эдуарде IV, были признаны незаконными. Бóльшая часть взимаемых налогов легла на иностранных торговцев, но и здесь Ричард показал себя просвещенным правителем и освободил от пошлин новую процветающую отрасль книготорговли. Каждый писатель, печатник и переплетчик мог заниматься своим делом свободно вне зависимости от того, «к какому народу или стране он принадлежал»[456].

Но все-таки Ричард занял трон при исключительных обстоятельствах, и даже самые прогрессивные реформы в мире не могли в одночасье снова сделать страну единой. Одна из основных проблем заключалась в том, что король все еще сильно опирался на тех, кто привел его к власти, и не строил новое многоголосое правительство, которое представляло бы разные точки зрения и интересы всего королевства. Среди главных его слуг были Уильям Кейтсби, Ричард Рэтклифф, Фрэнсис, барон Ловелл, сэр Джеймс Тирелл и Роберт Бракенбери, которые не были связаны с Эдуардом IV и служили Ричарду, когда тот был еще герцогом[457]. Его двор заполнили северяне, которым он мог доверять, и этот факт только усиливал ощущение раскола страны на север и юг.

Но хуже всего было то, что Ричарду просто не везло. Первая личная трагедия за время правления обрушилась на короля 9 апреля 1484 года, когда умер его любимый сын Эдуард. Ему было около десяти лет. Принц вырос в замках на севере Англии, в том числе в Миддлгеме, где родился. Там же он развлекался и учился так же, как и все мальчики его ранга: разъезжал по окрестностям, смеялся над розыгрышами придворных шутов и иногда участвовал в показательных церемониях, когда отец публично провозглашал его наследником короны[458]. Но детство таило в себе опасности, и смерть Эдуарда после недолгой болезни стала сокрушительным ударом для Ричарда и королевы Анны. Эта весть застала их в Ноттингеме и довела потерявших ребенка супругов до «состояния, почти граничащего с помешательством из-за внезапного горя»[459]. Надежды узурпатора на будущее зиждились на надежной передаче власти наследнику. У Ричарда было несколько внебрачных детей, включая Джона из Понтефракта, которого в 1483 году он посвятил в рыцари и, в 1485 году назначив командующим в Кале, признал «своим дорогим незаконнорожденным сыном», но Эдуард был единственным, кто мог унаследовать корону. Даже для такого несгибаемого правителя, как Ричард III, смерть сына стала катастрофой[460].

После кончины принца Эдуарда Ричард должен был продолжать попытки захватить в плен Генриха Тюдора. Из-за болезни Франциска, герцога Бретонского, король решил действовать через бретонского казначея Пьера Ландэ. В сентябре 1484 года они почти договорились, что Ричард получит Генриха в обмен на титул графа Ричмонда, который в давние времена английские короли жаловали герцогам Бретани. Генрих случайно узнал об этих переговорах, когда они уже почти завершились. Тюдоры и их состоявший из изгнанников двор находились в Ване, но теперь в герцогстве, так долго бывшем их пристанищем, стало небезопасно. В начале сентября Джаспер Тюдор возглавил небольшой отряд беглецов, перешедших через бретонскую границу близ города Ренн. Через два дня за ним последовал верхом переодетый конюхом Генрих. К концу сентября к нему присоединилась бóльшая часть сторонников. Это был невероятно рискованный рывок к свободе, так как за пределами Бретани на Тюдоров не распространялось ни действие охранной грамоты, ни гарантии дипломатической защиты, которые годами позволяли им жить в безопасности. Но в 1484 году, когда оставшийся без наследника Ричард был настроен выследить и уничтожить своего главного уцелевшего врага, такая игра стоила свеч.

К счастью для Генриха, это сработало. Правительство Карла VIII встретило их скорее с радостью, чем с обеспокоенной враждебностью. Перспектива англо-бретонского союза не вызывала энтузиазма при французском дворе, а самовольное бегство Тюдоров сильно снижало шансы на то, что он будет заключен. Так что посланники французского короля с почестями встретили отступников-англичан, одарили их одеждой и деньгами, предоставили жилье и одобрили их план еще раз вторгнуться во владения Ричарда. Пока Тюдоры коротали зиму во Франции, их силы приросли за счет постоянного потока перебежчиков и сочувствовавших им. Джон де Вер, граф Оксфорд, сбежал из замка Ам в Па-де-Кале и в ноябре присоединился к Тюдорам. Им предложил свою помощь преподаватель Парижского университета и делавший карьеру священник Ричард Фокс. А бывшие придворные Эдуарда IV, остававшиеся в Англии, продолжали тайком поддерживать двор изгнанников и материально, и снабжая их информацией.

Все это очень раздражало Ричарда, поскольку существование возможного противника, пусть даже он был слаб и находился далеко, подрывало его попытки установить стабильную власть и заручиться широкой поддержкой. 7 декабря 1484 года в Вестминстерском дворце король обнародовал воззвание против Тюдоров и их союзников. Он назвал их бунтовщиками, предателями, убийцами и вымогателями, которым «противны истина, честь и естественный порядок». Воззвание осуждало «честолюбивую алчную жажду» Генриха, приведшую его к «посягательству на… имя и титул короля Англии, на который, как это известно каждому, он не имеет права ни по своему роду и значимости, ни по своей природе». Ричард предупреждал, что если бунтовщикам удастся напасть на Англию, то они «совершат самые жестокие убийства, резню, грабежи и хищения, какие только бывали в христианском мире». Всех подданных призывали «как добрых и преданных англичан изо всех сил постараться защитить себя, своих жен, детей, имущество и собственность». В этой борьбе к ним должен был присоединиться Ричард, «великодушный, заботливый и отважный государь, который самолично изо всех сил и, если понадобится, преодолевая страдания, будет противостоять своим означенным врагам и стремиться подчинить их…»[461].

Генрих Тюдор действительно начал называть себя королем Англии. После побега из Бретани во Францию он стал подписывать документы инициалом Н, что было очень самонадеянно: ни один из будущих, не помазанных на царство королей такого не делал. Кроме того, Генрих имел твердое намерение жениться на старшей дочери Эдуарда IV, Елизавете Йоркской, но Ричард собирался разрушить его планы. 1 марта 1484 года он и Елизавета Вудвилл договорились об условиях, на которых она вместе с дочерьми могла покинуть убежище в Вестминстере, где они прожили почти год. Король публично поклялся в том, что, если Вудвиллы выйдут наружу, «последуют за ним, подчинятся и склонятся перед ним, он сделает так, что они не будут бояться за свою жизнь… и он определит их на подобающие места с добрым именем и репутацией…»[462]. Ричард пообещал выдать девушек замуж одну за другой и предоставить им скромные владения. На Рождество 1484 года начали ходить слухи, что он, несмотря на близкое родство, собирался избавиться от королевы Анны и жениться на своей племяннице Елизавете, что даже по меркам XV века было на грани приличия. Подобный кровосмесительный брак, по мнению одного современника, наверняка вызвал бы «гнев Всевышнего». Но, в конце концов, речь шла о Ричарде, который никогда не питал нежных чувств к членам своей семьи. Мог ли он жениться на Елизавете? «Казалось, что никак иначе он не мог утвердить королевскую власть и положить конец надеждам своего соперника», — писал хронист[463].

Королева Анна умерла 16 марта 1485 года. Ей было всего двадцать восемь, и после ее кончины начали шептаться о том, что королеву отравили. Это и зловещие слухи о брачных намерениях Ричарда заставили его вскоре после Пасхи в присутствии мэра Лондона и горожан выступить с публичным заявлением. По мнению его возмущенных советников, не откажись он от женитьбы на Елизавете, «голосами недовольства» дело не ограничилось бы, «так как все жители севера, которым он больше всех доверял», подняли бы против него восстание. Именно поэтому Ричард, стоя в большом зале госпиталя Святого Иоанна, «громким и отчетливым» голосом объявил подданным, что не собирается жениться на дочери своего брата. Правила хорошего тона были соблюдены.

23 июня 1485 года Ричард обнародовал еще одно воззвание против находившихся во Франции мятежных Тюдоров. В нем он проклинал «кровь бастарда со стороны и отца, и матери», которая текла в жилах Генриха, и грозил, что если Тюдоры добьются успеха, то «вся знать и почтенные люди страны лишатся имущества и навсегда будут уничтожены»[464]. Очевидно, Ричард сильно опасался, что не сумеет удержаться на троне. По словам Вергилия, король был «раздосадован, его разум почти постоянно раздирал и мучил страх перед возвращением графа Генриха со сторонниками, поэтому жизнь его была несчастна»[465].

Но Генрих Тюдор нервничал не меньше: сплетни о планах Ричарда в отношении Елизаветы Йоркской «задели его до самого нутра». К тому же он столкнулся с нерешительностью сводного брата Елизаветы, маркиза Дорсета, который заигрывал с неприятелем и думал вернуться в Англию в качестве верноподданного короля. К середине лета стало ясно, что обеим сторонам необходимо какое-то решение. Генрих в особенности чувствовал, что удар по Ричарду нужно нанести незамедлительно, в противном случае благоприятный момент ускользнет. Он занял у Карла VIII скромную сумму в сорок тысяч турских ливров, собрал совет с участием своего дяди Джаспера и других лидеров, живших в изгнании, снарядил небольшой флот с четырьмя тысячами солдат — некоторых из них в спешке освободили из нормандских тюрем — и из Онфлера, находившегося в устье Сены, вышел в море. Суда взяли курс на западную оконечность Уэльса, туда, откуда был родом дедушка Генриха, Оуэн Тюдор, где во время правления Генриха VI господствовали Эдмунд и Джаспер Тюдоры и откуда они бежали, когда к власти в 1471 году вновь пришел Эдуард IV. Корабли подгонял попутный южный ветер, плавание заняло неделю — достаточно для того, чтобы те, кто был на борту и планировал вторжение в Англию, могли оценить масштаб предстоящего им.

Филипп де Коммин кратко описал Генриха Тюдора как человека «без власти, без денег, без права на корону Англии»[466]. Тем не менее в воскресенье 7 августа 1485 года этот сомнительный претендент на престол высадился в Милл Бэй неподалеку от Милфорд Хейвена, прошел вброд по соленой воде, опустился на колени на мокрый валлийский песок, поцеловал землю и произнес слова сорок второго псалма: «Суди меня, Боже, и вступись в тяжбу мою». Его время наконец-то пришло.

Война или жизнь

Они шли через горы под знаменем дракона. Генрих Тюдор и его союзники были в пути уже больше недели, медленно и с большой осторожностью продвигаясь по негостеприимным валлийским землям. Их армия состояла из французов, валлийцев, англичан, изгнанных из страны, и немногих шотландцев, но над их головами развевались знамена, которые ясно заявляли об их намерениях. Крест святого Георгия и изображение коричневой коровы (легендарной Dun Cow), отсылающее к истории семьи Бофорт, говорили о королевских амбициях и ланкастерских корнях. Красный дракон на бело-зеленом фоне напоминал всем о том, что Генрих как валлиец был связан не только с Генрихом VI (который даровал Эдмунду и Джасперу право использовать дракона как геральдический символ), но и с древними королями бриттов, в частности с Кадваладром, чьи подвиги были воспеты бардами[467].

За первую неделю они добрались от Милл Бэй через Хаверфордуэст в Кардиган, а затем, держась побережья, в Аберистуит. Это была далеко не самая прямая дорога к заклятому врагу Генриха, о котором в своих письмах к местной валлийской знати он отзывался как о «ненавистном тиране Ричарде, бывшем герцоге Глостере, узурпировавшем наше право». Но этот путь был самым безопасным, отчасти потому, что Южный Уэльс был более надежно защищен от Тюдоров, а отчасти потому, что Генрих искренне надеялся, что его отчим барон Стэнли вместе с братом сэром Уильямом Стэнли будут готовы обеспечить его значительным военным подкреплением, набрав солдат в своих владениях на севере Уэльса и на северо-западе Англии.

В воскресенье 14 августа армия Генриха подошла к Махинллету, маленькому городку в долине реки Дайфи, который при жизни Овайна Глендура был мятежной столицей всего региона. Оттуда можно было повернуть прямо на восток, перейти горы центрального Уэльса, спуститься к приграничью и оказаться в Англии, в плодородной долине Шропшира. Даже в разгар лета эта местность была дикой и труднопроходимой, но за три дня солдаты Генриха перевалили через возвышенность и подошли к Шрусбери. Впереди расстилались центральные графства и маячила перспектива завладеть королевством.

Для большинства англичан Генрих Тюдор оставался наименее известной персоной из всех тех, кто за последнее столетие боролся за английскую корону. У него было худое лицо с высокими скулами и узким длинным носом, который он унаследовал от матери, Маргарет Бофорт, круглые, с полуопущенными веками глаза и тонкие губы. Темные волнистые волосы ниспадали почти до плеч. Генрих жил в Англии совсем недолго и предпочитал говорить по-французски. Но он уже стал вести себя как коронованная особа, и, судя по письмам, которые он отправлял, ища поддержки, ему легко и убедительно удавалось говорить на языке власть имущего, чего и ожидали от английского монарха. «Мы будем молиться и молимся за вас и, исходя из вашей верности, сразу же поручаем и приказываем вам как можно скорее собрать [ваших] людей и слуг… пригодных и готовых к войне [и] прибыть к нам для помощи и поддержки… чтобы вернуть нам корону нашего королевства, которая принадлежит нам по праву», — писал Генрих из Махинллета своим потенциальным союзникам среди валлийской знати[468]. Многих сторонников из Уэльса он также пытался соблазнить заманчивыми перспективами восстановления древних правовых свобод княжества в случае, если он одержит верх. Тем не менее восстание Тюдора большинству современников казалось настолько не имеющим шансов на победу, что подкрепления стекались к нему тонким ручейком, а не мощным потоком.

Еще когда Генрих был в горах, до Ричарда дошла весть о том, что столкновение, которое он так давно предвидел, вот-вот произойдет. В середине августа он находился в Ноттингемшире и, по словам хорошо осведомленного хрониста, узнав об этом, «возрадовался», так как прибытие Генриха сулило «долгожданный день… когда он с легкостью одержал бы победу над столь презренным интриганом». Тюдорам не приходилось надеяться на то, что у них получится переманить на свою сторону таких серьезных союзников, как семья Стэнли. Но Ричард, чтобы гарантировать их верность, прибегнул к предосторожности: пока барон Стэнли находился вдали от короля в Ланкашире, он согласился оставить своего сына и наследника Джорджа, барона Стрейнджа, под присмотром Ричарда. Король не доверял Стэнли. В качестве меры предосторожности он также провозгласил сэра Уильяма и его сторонника сэра Джона Сэвиджа изменниками только для того, чтобы запугать тех, кто подумывал присоединиться к восставшим. Но в целом Ричард чувствовал свою власть над знатью и понимал, что лорды хорошо подумают, прежде чем осмелятся выступить против своего короля.

И все же, когда Тюдоры спустились с гор в Англию, они обнаружили, что связь с семьей Стэнли им на руку. Когда в среду, 17 августа, они только прибыли в Шрусбери, заместитель шерифа Томас Миттон опустил перед ними решетку ворот и поклялся, что попасть на улицы города они смогут, только наступив на его живот (то есть только через его труп). После недолгой заминки от Стэнли до Миттона дошло сообщение, что нужно обращаться с Генрихом вежливо и оказывать ему поддержку. Армия прошла через город, и, чтобы соблюсти клятву и сохранить честь, Миттон лег на землю и позволил Генриху наступить ему на живот.

Мало-помалу Генрих набирал силу. Хотя представителей высшей аристократии в его рядах было немного — из верхушки знати к нему примкнул лишь Джон де Вер, граф Оксфорд, — армия медленно начала пополняться за счет дворян, которые были связаны с семьей Стэнли или хранили верность памяти Эдуарда IV, Бекингема и даже герцога Кларенса. Войско самих Стэнли достигало трех тысяч человек, хотя барон Стэнли отказался официально объединить его с теми пятью тысячами, которые вели за собой Тюдоры. В пятницу 19 августа они были в Стаффорде. На следующий день дошли до Личфилда. Днем позже армия Генриха разбила лагерь у Атерстоуна, недалеко от границы Уорикшира и Лестершира.

К этому моменту Ричард III добрался из Ноттингема до Лестера и умудрился собрать «самую большую, которая когда-либо собиралась от имени одного человека» армию в Англии. Утром в воскресенье 21 августа король с короной на голове выехал во главе армии из Лестера. Его сопровождали герцог Норфолк и граф Нортумберленд. «С величайшей пышностью» и с «могущественными лордами, рыцарями и сквайрами, а также с бесчисленным множеством простых людей» Ричард двинулся на запад, туда, где, по донесениям разведчиков, ждал его Генрих Тюдор[469]. Когда стемнело, готовые встретить свою участь армии короля и претендента на трон разделяло чуть больше мили.

В понедельник 22 августа Ричард III проснулся рано. Ночью он то засыпал, то просыпался и видел «ужасный сон», в котором «ему привиделись устрашающие образы… злых духов, которые явно преследовали его… и не оставляли в покое»[470]. Было так рано, что королю не удалось раздобыть в лагере завтрак или найти проснувшегося капеллана, который мог бы отслужить мессу. Но несмотря на тяжелую ночь, король рвался в бой и был настроен крайне решительно. Он «объявил, что если окажется победителем, то сокрушит всех сторонников противоположной стороны», не в последнюю очередь потому что был уверен, что на его месте Генрих Тюдор поступил бы точно так же. В тот день он сказал своим товарищам, что «положит конец войне или собственной жизни»[471]. В какой-то момент Ричард решил, что выедет на поле брани, увенчанный короной. Так все могли видеть, кем он являлся, чем дорожил и что было поставлено на карту.

Две армии расположились по разные стороны болотистой долины Редесмир у подножия крутого склона Эмбьон-Хилла посреди зеленой сельской местности с разбросанными то тут, то там городками и деревушками. Немного дальше к северу находилась деревня Маркет-Босуорт. Королевский лагерь был разбит в Саттен-Чини у холма, около пятнадцати тысяч солдат растянулись по окрестным полям, всем им посоветовали поесть и набраться сил перед испытанием, что ждало их впереди. Боевой дух в лагере был сносный, потому что на службе все находились не больше пары недель. Но его несколько подорвало известие о том, что пленники короля, сэр Томас Буршье и Уолтер Хангерфорд, заключенные в Тауэр по подозрению в участии в заговоре в 1483 году, сбежали из-под стражи и сумели присоединиться к Генриху Тюдору. Также вскоре после сражения стали поговаривать, что в ночь перед битвой на палатке герцога Норфолка кто-то написал:

Не будь так смел, Джек из Норфолка,

Твой чертов хозяин покупается и продается.

Солнце едва успело осветить лагерь, когда с наблюдательного пункта на вершине Эмбьон-Хилла дозорные заметили, что неприятель в боевом порядке движется на северо-восток через поля с зерновыми между холмом и деревнями Аттертон и Фенни-Дрейтон. Генрих Тюдор с самого начала опередил Ричарда, и теперь солдаты короля спешно готовились к надвигающейся атаке.

Армия Ричарда, казалось, была настроена не менее решительно, чем командовавший ею, проведший ночь почти без сна король. Линия солдат растянулась на несколько миль, всадники и пешие стояли рядом, мечи, доспехи и острые наконечники стрел сверкали на солнце, десятки тонкоствольных фитильных орудий были связаны вместе с более толстыми бомбардами. У части пехоты были ружья, и, когда королевские стрелки пустили их в ход, утренний воздух наполнился едким дымом, а земля сотряслась от оглушительных залпов. Когда в бой вступили лучники, с этим грохотом слились щелканье тетивы и смертоносный свист.

Авангард повстанцев вел хитрый и опытный Джон де Вер, граф Оксфорд, левым и правым флангами командовали союзники Генриха Джон Сэвидж и Жильбер Тальбот соответственно. Сам Генрих остался за строем солдат в компании всего нескольких человек, которые окружили знаменосца сэра Уильяма Брэндона. К счастью для Ричарда, Стэнли в рядах повстанцев не было. Барон Стэнли и сэр Уильям находились неподалеку от поля боя, но их войска стояли отдельно от армии Генриха на расстоянии около мили. Оттуда они могли наблюдать за разворачивавшейся битвой, прежде чем ввязаться в нее. Это было выгодно только самим Стэнли. В порыве негодования Ричард отправил приказ немедленно отрубить голову сыну барона Стэнли, барону Стрейнджу, которого он взял с собой в качестве заложника, чтобы наказать семью за нерешительность. Но среди хаоса, шума и ужаса, царивших на поле брани, приказ так и не был выполнен.

То, что случилось потом, с трудом складывается в единую картину. Авангард Генриха под командованием Оксфорда использовал заболоченную часть поля как естественную преграду у себя на правом фланге и столкнулся с королевским авангардом, который сбежал вниз с Эмбьон-Хилла. Стороны схлестнулись друг с другом и, опустив забрала, яростно схватились в ближнем бою. Оксфорд приказал своим солдатам сражаться, сгруппировавшись в плотные отряды, и, по словам Вергилия, не отходить дальше чем на «десять футов от штандартов»[472]. Это вызвало в рядах противника смятение, за которым Генрих наблюдал из-за позиций своих войск, а Ричард — со склона холма.

Генрих Тюдор и его личная охрана все еще толпились под его королевским знаменем. Ричарду, которому личного мужества было не занимать, показалось, что это хорошая возможность завершить битву одним ударом. Его враг дожил до двадцати восьми лет и ни разу не командовал армией, он же был ветераном, закаленным во множестве тяжелейших боев. «Распаленный гневом, он пришпорил коня» и атаковал ту сторону авангарда, где находился его противник. На его шлеме все еще красовалась корона[473].

Ричард на полном ходу налетел на людей Генриха. Его нападение вызвало ужас, знаменосец был убит, и штандарт, который указывал на позицию главнокомандующего, оказался на земле. Положение было опасным, так как в любой армии падение знамени обычно означало поражение и возможную гибель полководца, стоявшего под ним. Но Генрих держался, хотя «его солдаты… теперь почти потеряли надежду на победу»[474]. И его стойкость была вознаграждена. Увидев, что Генрих в беде, и, возможно, услышав, что смертный приговор барону Стрейнджу приведен в исполнение, сэр Уильям Стэнли направил свою резервную армию в гущу сражения и в последний момент соединился с войском Тюдоров. Три тысячи свежих солдат хлынули на поле боя, рассеяли отчаявшуюся королевскую армию и сокрушили Ричарда, сражавшегося на глазах у своего соперника.

Похоже, в какой-то момент Ричард потерял или снял шлем. И это стоило ему жизни. Два удара, пришедшихся по косой, раскроили ему череп, и небольшие обломки кости разлетелись в разные стороны. Затем еще один удар небольшого заостренного клинка обрушился на его голову сверху и пронзил череп насквозь. Наконец, тяжелое холодное оружие — возможно, страшное изогнутое лезвие алебарды — рассекло воздух и отрубило большой кусок у основания черепа, нанеся королю страшную рану, от которой он, вероятно, скончался на месте[475]. «Король Ричард был убит, когда в одиночку мужественно сражался в плотном кольце врагов», — писал Вергилий[476]. Может, он погиб и не как герой, но точно как стойкий и отважный воин. «Положить конец войне или собственной жизни!» — вот что воскликнул Ричард накануне битвы. Судьба решила за него. Один из современников поражался тому, что «король Англии был убит в сражении на своей земле, чего не случалось со времен короля Гарольда»[477]. С его гибелью битва при Босворте (как ее позже стали называть) была окончена. Когда бой прекратился, с Ричарда сняли доспехи, положили его на лошадь, отвезли в Лестер и похоронили в нефе церкви Грейфраерс. Где-то по пути к последнему пристанищу тело короля было осквернено: кто-то с такой силой ударил ножом или кинжалом по его обнаженным ягодицам, что задел тазовую кость. Затем изрубленное и окровавленное тело Ричарда бросили в наспех вырытую неглубокую могилу. «Господь всемилостивый, прости ему все прегрешения», — записал хронист[478].

Выиграв битву при Босворте, Генрих Тюдор вознес хвалу Господу, взошел на ближайший склон холма и обратился к изможденным солдатам, стоявшим перед ним на поле брани. Он поблагодарил знать и дворян, сражавшихся с ним бок о бок, приказал позаботиться о раненых и похоронить погибших. Солдаты во все горло закричали: «Боже, храни короля Генриха!» Стоявший рядом барон Стэнли решил воспользоваться моментом. Помятая корона Ричарда и слетевший в пылу боя с его головы шлем нашлись «в грязи на поле», и Стэнли возложил корону на голову Генриха, «как будто одной лишь человеческой волей он уже был провозглашен королем». После этого победители покинули поле боя и медленной величественной процессией двинулись в Лондон.

Официально Генрих считал началом своего правления воскресенье 21 августа, день перед битвой при Босворте. Благодаря этому победу он представил как доказательство того, что его правление благословил Всевышний. И поскольку сам Бог подтвердил его право на трон, Генриха неофициально «короновал» Стэнли. Его враг Ричард III был мертв (редкая роскошь для узурпатора), и Генрих готовился отложить официальную коронацию более чем на два месяца. Отчасти он не хотел подвергать себя риску: в конце лета 1485 года Лондон поразила «потливая горячка, от которой внезапно умерло много людей»[479]. Поэтому коронацию назначили на воскресенье 30 октября 1485 года. За это время эпидемия должна была пойти на спад, а также можно было успеть подготовить роскошную церемонию. Генрих осознавал, что он был совершенно неизвестной на политической арене фигурой, и, чтобы показать, что он не выскочка, а достойный преемник Генриха VI и Эдуарда IV, его правление должно было стать ярким и зрелищным. В данном случае расточительность была политической необходимостью.

Отчеты о коронации составил сэр Роберт Уиллоуби, и по ним можно проследить, насколько бурной была деятельность ювелиров, торговцев тканями, вышивальщиц, золотошвей, портных, рабочих, лодочников и седельников Лондона. Поступали заказы на ярды бархата, атласа и шелка королевского пурпурного, алого и черного цветов, из которых потом шили красивые жакеты, штаны-чулки, шляпы, платья, портьеры на стены, подушки и шторы. Пажам Генриха надлежало носить шляпы, отделанные страусиными перьями, сапоги из мягкой испанской кожи и яркие красно-черные костюмы[480]. Элегантно украшены были даже лошади: стремена покрывал красный бархат, а уздечки были отделаны шелковыми кистями. Больше пятидесяти фунтов потратили на чеканку серебряных и позолоченных изображений решетки на городских воротах — семейного герба Маргарет Бофорт. Их раздали почетным гостям. Эта сумма намного превосходила затраты на четыре церемониальных меча, которые несли в процессии Генриха: два с заостренными концами и два с тупыми. Всего на торжественные церемонии и празднества ушло больше полутора тысяч фунтов[481].

У лондонских мастеров вышивки новый король заказал большие декоративные панно и занавесы, на которых были видны символы новой власти. Особняком в королевских счетах для коронации стоит один предмет: 4 фунта 13 шиллингов и 4 пенса уплачено «Джону Смиту, члену гильдии вышивальщиков, за попону из синего бархата с красными розами, венецианским золотым кружевом и драконьими ногами». На коронации мелькало множество геральдических символов. Одни были традиционно английскими, как, например, гербы святого Эдмунда и святого Эдуарда Исповедника, другие — рыцарскими, например «попона с соколами», вышитая неким Хью Райтом. Но некоторые эмблемы относились напрямую к новому королю из рода Тюдоров и его семье. Герб Кадваладра демонстрировал связь Генриха с древними королями бриттов и Уэльса из преданий о короле Артуре. (Эту связь демонстрировали также йоркисты, которые с гордостью прослеживали свою родословную по линии Мортимеров с глубокой древности.) Валлийское происхождение также подчеркивали многочисленные изображения огненно-красных драконов и их ног. Но больше всего денег потратили на красные розы, отделанные золотом. Ничего нового в самом этом изображении не было: белая роза, наряду с золотым солнцем, была одним из главных символов дома Йорков, и их часто использовали рядом. Красные розы со времен Генриха IV периодически мелькали в связи с королями Ланкастерами. Валлийский поэт Робин Дду отождествлял красную розу с Тюдорами и с нетерпением ожидал того момента, когда «красные розы будут править во всем великолепии»[482]. Но никогда до этого ни один король Англии так осознанно и наглядно не использовал красную розу как свой самый узнаваемый символ.

Коронация прошла в торжественной обстановке, главную роль в ней играли немногочисленные представители английской знати, которых Генрих считал своими приближенными. В этот круг входили его дядя Джаспер Тюдор, ставший герцогом Бедфордом, его отчим Томас, барон Стэнли (теперь граф Дерби), и сэр Эдуард Куртене, тоже вернувшийся из изгнания в Бретани и получивший старый титул своих предков — граф Девон. Эти трое играли в церемонии важную роль наряду с Джоном де Вером, графом Оксфордом, который в награду за верность на коронационном пиру надел на Генриха корону. Все они были щедро вознаграждены за долгие мучения и за то, что не утратили веру в Тюдоров. Но больше всех радовалась мать короля Маргарет Бофорт. По словам ее исповедника, Джона Фишера, она «плакала от счастья», когда корона оказалась на голове ее сына.

Маргарет, носившая титул графини Ричмонд, получила обратно земли, которые Ричард III передал ее мужу, а также особый юридический статус femme sole, принесший ей полную независимость. Кроме того, ей был дарован великолепный особняк на берегу Темзы в Колдхарборе, ставший ее главной лондонской резиденцией. Но самой большой наградой для матери было видеть, как ее сын, которого, будучи тринадцатилетней девочкой, она в муках исторгла из своего чрева в холодном, охваченном чумой валлийском замке, надевает корону короля Англии. Пока правил Генрих, с Маргарет обращались почти как с королевой, она имела право носить одежду того же качества, что и королева-консорт, и в поздние годы явно на королевский манер подписывала письма «Margaret R»[483]. Сын советовался с ней буквально во всем: от внешней политики до правовых вопросов и внутренней безопасности. Ее особняк в Колливестоне в Нортгемптоншире великолепно отремонтировали, и он стал опорным пунктом королевской власти на востоке центральных графств. Маргарет обрела королевскую власть и статус и пользовалась ими сполна.

Но конечно, королевой она не была. В 1483 году Генрих VII торжественно поклялся жениться на Елизавете Йоркской. Теперь он стал королем и должен был сдержать слово. 10 декабря на первом созванном королем заседании парламента спикер Томас Ловелл попросил «его королевское величество взять в супруги прославленную леди Елизавету, дочь короля Эдуарда IV, посредством чего, милостью Божьей, многие надеются на рождение потомков королевского рода, которые принесут стране спокойствие»[484]. Король, восседая на троне перед собравшимися, заявил, что он «согласен поступить так, как они желают и просят». Свадьба должна была состояться 18 января 1486 года.

Конечно, причиной брака с Елизаветой были не только данное слово или общественное мнение. Этот брак был жизненно необходим для утверждения Генриха в качестве короля. Всем было известно, что его притязания на престол по праву крови как короля из дома Ланкастеров были слабо обоснованы. Не самый очевидный наследник Генриха VI, он не мог быть принят всеми на существовавших основаниях. Королем он стал в основном потому, что был наилучшим кандидатом в глазах тех, кто искал замену Эдуарду IV. Поэтому брак с его старшей дочерью был чрезвычайно важен, позволил бы сохранить эту поддержку и попытаться восстановить стабильность внутри королевского рода Англии. Стоит отметить, что Генрих сначала был коронован и провозглашен королем по воле Божьей и только потом женился на Елизавете. Допустить, чтобы его воспринимали как марионетку йоркистов, пришедшую к власти через жену, он не мог. (В 1486 году группе английских послов, которые были с визитом у папы римского, наказали сообщить папе, что Генрих занял «трон своих предков» с «Божьей помощью» и женился на Елизавете, чтобы «покончить с гражданской войной».)[485] Его союз с Елизаветой был тонким и эффектным политическим посланием, которое нашло свое яркое визуальное выражение. Символом их брака стала еще одна роза. Это была не издавна известная белая роза Йорков или недавно в некоторой спешке присвоенная Ланкастерами алая роза. Это было совершенное слияние двух этих цветков — роза Тюдоров, в которой белый накладывался на красный, — символ единства, смысл которого был понятен любому, даже неискушенному зрителю. Двойная роза Тюдоров отразила причины войн, раздиравших Англию весь беспокойный XV век, и одновременно предлагала решение. Согласно ей, корень проблем таился в расколе домов Ланкастеров и Йорков. И теперь, благодаря связавшему их браку, вражде пришел конец. Другими словами, как писал современник Генриха, писатель и придворный поэт Бернар Андре, «по обоюдному согласию было решено, что две семьи, которые некогда разделяла смертельная вражда, объединятся в один дом»[486]. Это был как минимум очень упрощенный взгляд на историю, но именно он будет превалировать еще много столетий.

Свадьбу отпраздновали так, как было заведено: со «свадебными факелами, брачным ложем и другими приличествующими случаю декорациями», за чем последовало «поразительно великолепное венчание и коронация королевы. Подарки стекались со всех сторон и лились как из рога изобилия, в то время как пиры, балы и турниры устроены были с великодушной щедростью, чтобы… умножить радость праздника»[487]. Новая королева забеременела в первую брачную ночь или вскоре после, а в марте 1486 года королевская чета отправилась в поездку по северу, чтобы во всем королевстве узнали о том, как силен и удачлив новый король. По пути с ними случилось несколько незначительных происшествий, но в целом все прошло гладко. В Йорке, центре прежней власти, первым, что встретило короля при въезде в город, был механизм, изображавший гигантскую красную розу, которая сливалась с белой розой, а затем из них во множестве появлялись другие цветы («показывая, что роза — главная среди цветов»). В конце с облаков на розы спускалась корона[488]. Смысл был ясен.

В сентябре 1486 года роды застали королеву Елизавету в приорате Святого Свитуна в Винчестере. Место было выбрано не случайно. Старая столица Англии была тесно связана с королем Артуром и рыцарями Круглого стола, и королеву привезли именно сюда в надежде, что она родит сына и наследника, чьи жизнь и правление вернут к жизни славное прошлое[489]. С самого начала правления Плантагенетов богатые и образованные представители английской элиты интересовались национальной историей, которая брала свое начало с деяний Брута Троянского, Кадваладра и Артура. Подобное увлечение было в моде как никогда. В 1485 году Кекстон напечатал «Смерть Артура» Томаса Мэлори, новый сборник рассказов об эпохе Камелота. Истоки и идеалы английской монархии крылись в давней истории острова, и Генрих VII делал все, чтобы с ними ассоциироваться[490]. Именно этим объяснялось его желание, чтобы наследник появился на свет в столь исторически значимом месте.

Елизавета прекрасно сыграла свою роль в этом династическом спектакле. 20 сентября у нее родился здоровый сын, и его, конечно же, окрестили Артуром. «Пусть священники поют те гимны, которые подобает, и возносят великую хвалу и молят благословенных духов быть к мальчику милостивыми, чтобы он мог приумножить великие дела своего родителя и превзошел своих предков в благочестии и воинской доблести», — писал, желая угодить королю, Бернар Андре[491].

Очень скоро Артур получил все звания и титулы, полагавшиеся принцу по статусу. Только родившись, он стал герцогом Корнуоллом, в три года — принцем Уэльским, графом Честером и рыцарем ордена Бани. Ему не исполнилось и пяти, когда он стал рыцарем ордена Подвязки и переехал в штаб-квартиру ордена в Виндзор, который пустовал с момента исчезновения Эдуарда V. Его также назначили наместником на севере, но обязанности принца исполнял Томас Говард, граф Суррей. Артур также замещал короля, когда Генрих VII уезжал за границу. Когда мальчик слегка подрос, его обучением занялся Бернар Андре, оставивший восторженные записи после его рождения. Андре отмечал, что Артур рос решительным, схватывал все на лету и преуспел в латыни и древнегреческом. Генрих хотел, чтобы сын играл ту же роль, что когда-то Эдуард V. Совет принца должен был расположиться в Ладлоу и оттуда распространять королевскую власть на Уэльс и приграничье. При Эдуарде V советом руководил его верный дядя граф Риверс, при принце Артуре властью совета распоряжался его двоюродный дедушка Джаспер Тюдор, герцог Бедфорд, человек, во многих отношениях самый преданный королю.

Вскоре, 28 ноября 1489 года, в Вестминстере появилась на свет сестра принца Артура Маргарита. 28 июня 1491 года родился его младший брат принц Генрих, а 18 марта 1496 года — еще одна сестра Мария. После рождения второго принца Генрих VII вновь последовал примеру Эдуарда IV: маленького Генриха незадолго до первого дня рождения назначили командующим Пяти портов и маршалом Англии. Также мальчику присвоили важный, вызывавший ряд ассоциаций титул герцога Йоркского. Пожалование ему титула отметили с небывалым размахом в День всех святых 1 ноября 1494 года. Король устроил грандиозный трехдневный турнир с великолепными призами, среди которых были массивные золотые кольца, украшенные рубинами, изумрудами и бриллиантами. За турниром последовали роскошные пиры и балы. Двадцать юношей из благородных семей были произведены в рыцари, и буквально вся политическая элита королевства собралась на торжественной церемонии в зале парламента в Вестминстере, где перед ними в парадном облачении предстал маленький принц в сопровождении родителей с коронами на головах. Суть правления Генриха VII, выражаемая через торжества и государственные мероприятия, была проста: его семья призвана была исцелить королевство.

Король Генрих и королева Елизавета сумели произвести на свет наследников, повсюду трубили о своем браке и пытались собрать страну воедино под символом двойной розы, но в королевстве — что было неизбежно — все равно оставались те, кто желал возобновления беспорядков и конфликтов, от которых Англия так долго страдала, чтобы свергнуть очередную семью узурпаторов и посадить на трон нового короля. Назначение трехлетнего принца Генриха герцогом Йоркским было непосредственной реакцией на заговор против его отца. Опыт последних трех поколений показал, что тот, в ком есть хоть капля королевской крови (будь он жив или мертв), может стать подходящим кандидатом на престол.

Зависть бессмертна

На Вознесение 1487 года в соборе Крайст-черч в Дублине весьма неожиданно для него самого короновали мальчика. После дублинского замка и старейшего городского собора, посвященного святому Патрику, собор Крайст-черч был самым большим зданием в городе и вдобавок одним из самых великолепных во всей Ирландии. В воскресенье 24 мая внутри происходило нечто небывалое: ослепительно разодетого десятилетнего ребенка, которого с одной стороны поддерживал Джеральд Фицджеральд, граф Килдэр, а с другой — Джон де ла Поль, граф Линкольн, короновали как Эдуарда VI, короля Англии и Франции.

Его звали — хотя, скорее всего, это был псевдоним — Ламберт Симнел. Возможно, он был сиротой из Фландрии, также возможно, что на самом деле его звали Джон из Оксфордшира. Его отцом мог быть плотник Томас Симнел, который изготавливал деревянные части органов для церковных общин и церквей Оксфорда и местного процветавшего университета. Возможно, он был пекарем или сапожником. О матери мальчика почти ничего не известно[492]. Мы знаем только, что сам он появился в Дублине прошлой осенью и взбудоражил горожан рассказами о своем происхождении и о том, что с ним приключилось. Ламберт был миловиден и, если верить одному из авторов, обладал «придворными манерами». Без сомнения, когда он стоял посреди собора, залитого весенним светом, и ему на голову возложили маленький золотой обруч, снятый с головы статуи Девы Марии, выглядел он ослепительно. Затем местный лорд пронес его по улицам на плечах к замку, где в его честь был устроен пир[493]. На отчеканенных монетах появился его красивый портрет, а на личной большой печати мальчик был изображен восседавшим на троне с державой и скипетром в руках. Но, конечно же, королем Англии он не был.

Ламберт Симнел был самозванцем. Он заявлял, что он Эдуард, граф Уорик, юный сын Джорджа, герцога Кларенса, бóльшую часть жизни проведшего в заключении то в Шерифф-Хаттоне, то в лондонском дворце Маргарет Бофорт в Колдхарборе, то в Тауэре, где он и находился в День вознесения 1487 года. Уорик поплатился за восстание своего отца против Эдуарда IV — после казни Кларенса и отчуждения имущества тот потерял все политические и юридические права. Ричард, герцог Глостер, и позже Генрих Тюдор, заявляя права на престол, почти не воспринимали его как соперника. Если бы не опала, Кларенс был бы последним прямым наследником королевского дома Йорков по мужской линии. Но вместо этого он сначала был пленником Ричарда III, а потом Генриха VII. Тем не менее самозванец меньше чем за год смог собрать вокруг себя довольно внушительную оппозицию Генриху VII, недавно взошедшему на трон. К несчастью для настоящего короля, заговорщики заручились такой поддержкой, которая могла привести к полномасштабному вторжению в Англию.

О том, с чего именно начался заговор, призванный выдать Симнела за Эдуарда VI, ничего неизвестно, но, похоже, корнями он уходил в Оксфордшир, где этот план разработал священник по имени Уильям Симондс при финансовой поддержке трех мятежников эпохи правления Ричарда III: Фрэнсиса, виконта Ловелла, Роберта Стиллингтона, епископа Бата, и Джона де ла Поля, графа Линкольна, который, будучи племянником Ричарда, был его возможным наследником в момент битвы при Босворте. Но самое главное, этот заговор поддержала Маргарита, вдовствующая герцогиня Бургундская и старшая сестра Ричарда III, которая правила Нидерландами из дворца в Мехелене неподалеку от Антверпена от имени своего сына Филиппа Красивого. Маргарита был превосходным политиком и упорной защитницей того, что считала интересами своей семьи. Она не смирилась с приходом к власти Генриха VII и взяла изгнанников, которые, как и она, стремились издалека подорвать новоявленную власть Тюдоров, под защиту своего двора.

Генриху VII уже некоторое время было известно, что еще один претендент на трон находится в Ирландии на свободе. По собственному опыту он должен был знать, что, захватив престол силой, он столкнется с теми, кто захочет сделать то же самое. И Генрих отреагировал решительно. 2 февраля 1487 года он попытался подавить заговор, проведя настоящего Эдуарда из Тауэра по улицам Лондона. Позже он приказал лишить Елизавету Вудвилл всех владений и без промедления отправил ее доживать свой век в роскоши в аббатстве Бермондси. Ее старшего сына, маркиза Дорсета, заключили в Тауэр. Нет никаких оснований полагать, что кто-то из них был вовлечен в заговор. Елизавета была матерью королевы, и у нее не было почти никакого резона желать свержения короля, особенно в пользу сына Кларенса. Дорсета считали человеком ненадежным, поэтому ему не доверили участие в битве при Босворте, но нет никаких свидетельств того, что он плел интриги против Генриха. Тем не менее король не хотел рисковать. И его осмотрительность была полностью оправдана. 4 июня 1487 года войско из полутора тысяч немецких наемников и четырех тысяч ирландских крестьян высадилось на полуострове Фернесс на камбрийском побережье северо-запада Англии. Во главе этой армии стоял Симнел, марионетка Джона, графа Линкольна, а вел ее грозный швейцарец Мартин Шварц, «невероятный мастер воинского искусства»[494].

Они быстро прошли через Камберлендские горы и Пеннины и оказались в Уэнслидейле, оттуда, обойдя Йорк, добрались до Донкастера и направились дальше на Ньюарк. Продвигаясь с поразительной скоростью, к 15 июня они почти достигли реки Трент, которая традиционно считалась границей между Северной и Южной Англией. Король больше не мог медлить. Это было полномасштабное вторжение, по меньшей мере такое же, какое двумя годами раньше возглавлял сам Генрих. Пламя сигнальных костров взметнулось в воздух, возвещая о прибытии полчищ, шагающих по хребту Англии. Корона снова была в опасности, и судьбе ее предстояло решиться на поле боя.

Когда Симнел и Линкольн высадились в Англии, Генрих был на востоке центральной части страны в Кенилворте. Он тут же привел государство в состояние боеготовности. Верховное командование созванной королевской армией было поручено Джасперу, герцогу Бедфорду, и Джону, графу Оксфорду. Семье Стэнли дали независимые полномочия защищать подвластные им территории. Другие преданные Генриху аристократы — барон Лиль, барон Скейлз, сэр Рис ап Томас, графы Шрусбери и Девон — тоже встали под знамена. По всей стране разослали воззвания, требующие сохранять общественный порядок. Сам король выехал в Ковентри, а оттуда в Лестер, собирая войска и готовясь к нападению. Должно быть, в Лестере тело Ричарда III, совсем недолго пролежавшее в неглубокой могиле в церкви Грейфрайерс, напомнило Генриху о том, как переменчива фортуна. Задерживаться там король не стал. К тому времени, когда армия Симнела и Линкольна подошла к реке Трент, он сумел собрать внушительные силы, возможно, вдвое превосходившие силы противника, и разбил лагерь в тени Ноттингемского замка. Стояли праздничные дни в честь Торжества тела и крови Христа, которые обычно пестрели процессиями, уличными представлениями и мистериями. Но в центральной Англии буйствовали иностранные наемники, и все думали только о том, как бы отбросить врага. «"Подобно стае густой голубей, застигнутых бурей жестокой", люди тут же взялись за оружие. Теперь королевская армия двинулась вперед, чтобы встретиться с толпами варваров», — писал, цитируя «Энеиду» Вергилия, Бернар Андре[495].

Две армии сошлись к юго-востоку от Ньюарка неподалеку от нижнего берега извилистой Трент, в месте, где древняя римская дорога шла напрямую из Лестера и заканчивалась в Линкольне. В пятницу 15 июня армия повстанцев на ночь разбила лагерь рядом с деревней Ист-Стоук. Всего в ней было около восьми тысяч человек: в нее входил отряд хорошо обученных иностранных наемников с алебардами, арбалетами и длинными примитивными ружьями-аркебузами, а вместе с ними — полуголые провинциалы из Ирландии с копьями и отряды лучников, всадников и стрелков с севера, которых мятежникам удалось привлечь на свою сторону в ходе продвижения на юг. Армию короля составляли ветераны битвы при Босворте и их многочисленные, состоявшие из дворян свиты. Они остановились на ночь в окрестностях Рэдклиффа, в нескольких милях в сторону Ноттингема. Покинувшие лагерь на рассвете разведчики Генриха поспешили вернуться и сообщить, что войска мятежников выстроились на вершине холма у Ист-Стоука (местные обычно называли это место просто Стоук) и готовы к бою.

Было начало июня, и утро тянулось долго. Совершив небольшой переход, солдаты Генриха уже к девяти часам добрались до места. Когда они занимали боевые позиции напротив значительно уступавшей им армии Симнела, Генрих обратился к войску. В передаче Андре слова короля звучат причудливо и поэтично, но главное он, видимо, уловил верно. Генрих утверждал, что Линкольн «беззастенчиво» сражается в союзе с «пустой и бесстыдной женщиной», Маргаритой Бургундской, и что он сам верит, что «тот же Бог, что сделал нас победителями» при Босворте, «принесет нам победу»[496].

Сражение начали мятежники, обрушив на королевские позиции гудящий рой арбалетных стрел. Лучники Генриха VII тоже не заставили себя ждать. Поскольку в армии Симнела и Линкольна было много беззащитных, годных лишь для ближнего боя ирландских солдат без доспехов, схватка под градом стрел превратилась в настоящую бойню.

Но мятежники не стали стоять на месте и ждать, пока их всех уничтожат, стреляя издали. Они атаковали, и началась ожесточенная схватка. Это было на руку и искусным наемникам с континента, и разъяренным солдатам из сельской Ирландии. Бой длился около часа, но в конце концов сказалось численное превосходство Генриха, и ряды противника дрогнули. Обе стороны понесли серьезные потери, однако для повстанцев битва обернулась ужасающим побоищем. Симнел и Линкольн потеряли примерно четыре тысячи убитыми, многие скончались от попавших в них стрел. На поле образовались огромные лужи крови, стекавшей в поросшую лесом лощину, которую позже прозвали Красной канавой. К концу сражения почти все командующие со стороны мятежников, включая Линкольна, Мартина Шварца и барона Ловелла, были мертвы. Ламберта Симнела схватили и отвезли в Тауэр. Там с ним обращались великодушно и позже оставили на королевской службе. В будущем он от работника кухни поднимется до сокольничего. Тем временем Генрих VII во второй раз за несколько лет с триумфом покинул поле боя и вместе с армией выехал в Линкольн, где отметил победу, поедая щук, каплунов, барашков и быков и казнив нескольких рядовых ирландцев и англичан, осмелившихся участвовать в мятеже. Новость о победе разнеслась по всей стране, особенно тепло ее встретили соратники Генриха в Лондоне, где до этого ходили слухи, будто король потерпел поражение и убит. Но все было ровным счетом наоборот. Генрих вверил свое правление Провидению, и Всевышний вновь защитил его право на корону. Оглядываясь назад, можно сказать, что битва при Стоук-Филд имела огромное значение. Это было последнее сражение, в котором Генриху или какому-либо другому английскому монарху пришлось сражаться за престол.

Этот военный конфликт стал последним, но опасность не миновала окончательно: как только Симнел был взят в плен, появился новый самозванец, который еще много лет будет досаждать королю из рода Тюдоров.

В конце 1491 года бретонский купец Прегент Мено отправился из Лиссабона в Ирландию торговать шелком. Он пристал к берегу в Корке, суровой местности на юго-востоке страны. Корк стоял на нескольких островах, окруженных болотом, лавки и дома лепились друг к другу как попало, запутанные улицы напоминали лабиринт. По ним ходили изгнанники и заговорщики, те, у кого были причины ненавидеть режим Генриха VII, воцарившегося по ту сторону моря, и кто постоянно ждал возможности так или иначе ему навредить.

Вместе с Мено продавать шелк приехал молодой человек из Северной Франции по имени Пьеррешон де Вербек. Пьеррешону, чье имя, искаженное на английский манер, превратилось в Перкин Уорбек, было около семнадцати лет. Он родился в Турне на границе Франции и Нидерландов около 1474 года. По словам Вергилия, юноша обладал «острым и изобретательным умом» и прекрасно говорил на английском и нескольких других языках[497]. Родители отдали его учиться торговому делу, и лет с десяти он переезжал из одного западноевропейского города в другой, из Антверпена в Лиссабон, где и познакомился с Мено. В конце концов он оказался в Ирландии и привлек внимание мэра Корка Джона Атватера, который был главной фигурой в кругу горожан, сочувствовавших йоркистам. Возможно, они заметили в Уорбеке сходство с другим известным юношей, может, просто разглядели в нем предприимчивого парня, которого можно использовать в своих целях, а может, и то и другое. Как бы то ни было, они доверились ему и уговорили присоединиться к заговору. Из Уорбека сделали такого же самозванца, как и из Ламберта Симнела. Только в этот раз выдали его не за Эдуарда, графа Уорика, а за младшего принца из Тауэра, Ричарда, герцога Йоркского.

Останься Ричард жив, в 1491 году ему, как и Уорбеку, было бы семнадцать — идеальный возраст для восшествия на престол. Факт его смерти представлялся чем-то самим собой разумеющимся: на первом же заседании созванный Генрихом VII парламент обвинил Ричарда III в том, что тот «пролил кровь детей, а также во многих других злодеяниях, гнусных преступлениях и мерзостях, совершенных против Господа и людей»[498]. Но поскольку тела принцев так и не нашли, а дело об убийстве не дошло до суда, желающие могли убедить себя в том, что Ричард сбежал из Тауэра[499]. Именно этой легковерностью и решили воспользоваться мятежники из Корка, выдавая Уорбека за пропавшего принца.

Как только он стал известен как «Ричард», Уорбека показали графу Десмонду, который горячо поддержал «принца». Затем о юноше растрезвонили по всей Западной Европе, чтобы о нем узнали те, кто желал досадить или навредить королю из рода Тюдоров.

Первым, кто решил воспользоваться самозванцем, стал двадцатиоднолетний король Франции Карл VIII. Первоначально он вынашивал грандиозный план жениться (что было не слишком законно) на четырехлетней Анне Бретонской, которая должна была унаследовать герцогство своего хворающего отца Франциска II. Став ее супругом, Карл собирался присоединить Бретань к Франции и навсегда покончить с ее независимостью от французской короны. За долгие годы изгнания Генрих VII довольно близко сошелся с герцогом Франциском и, естественно, был готов предложить бретонцам помощь. Карл же пошел по уже проторенному, привычному для международной дипломатии пути. С самого начала гражданской войны в Англии, разгоревшейся в 1450-е годы, иностранные правители поняли, насколько важно держать и укрывать на своей территории других претендентов на английскую корону. Совсем недавно Франциск II дал приют Генриху Тюдору, в то же время герцоги Бургундские поддерживали Эдуарда IV, а Маргариту Анжуйскую в 1460-е годы вместе с ее мятежным ланкастерским двором взял под крыло король Франции Людовик XI. Все самые вероятные претенденты на престол были убиты, но, если отбросить это неудобное обстоятельство, прежняя политика все еще имела смысл. Поэтому в марте 1492 года Перкин Уорбек оказался при французском дворе.

Генрих отнесся к пребыванию Уорбека во Франции как к открытому объявлению войны. Годом ранее парламент одобрил существенные налоговые сборы, которые предназначались для содержания войск, защищавших Бретань. Но теперь эти деньги пошли на более воинственные цели. Все лето английские корабли терроризировали нормандское побережье. В сентябре, хотя уже наступила осень и время для начала кампании было неблагоприятным, Генрих вместе с очень большой армией, численность которой, возможно, доходила до пятнадцати тысяч человек, отплыл с южного побережья в Кале. Несколько дней войска провели в лагере, а затем прошли около двадцати миль вниз вдоль моря, пока не добрались до ближайшего мало-мальски заметного французского города — до Булони. Четыре колонны английских войск спустились к городу и взяли его в осаду. По словам Вергилия, «в городе был гарнизон, упорно и решительно оборонявший его. Но, прежде чем дело дошло до ожесточенного боя, по лагерю пополз слух о том, что заключен мир»[500]. Так оно и было. Карл хотел присоединить Бретань, но в его намерения не входило раздувать конфликт, подобный Столетней войне, и он был рад заплатить Генриху за то, что тот разделял его стремления. В результате в ноябре 1492 года был подписан Этапльский мир, по которому Генрих был обязан прекратить наступление и отказаться далее преследовать свои интересы в Бретани, Карл же согласился компенсировать англичанам их военные расходы, а также выплачивать щедрую сумму в размере пятидесяти тысяч золотых крон в год в течение следующих пятнадцати лет. И, что самое главное, он согласился больше не оказывать поддержку претендентам на место Генриха. После трехмесячной кампании, которая обошлась без кровопролития (если не считать чрезмерно рьяного рыцаря по имени Джон Сэвидж, на которого под Булонью из засады напали французские солдаты, но, вместо того чтобы сдаться, он слишком яростно отбивался и был убит), Генрих, добившийся своих целей, вернулся с армией в Англию.

Бескомпромиссные действия Генриха привели к тому, что для Уорбека двор Карла VII стал лишь временным пристанищем. Как бы то ни было, это не расстроило его планов, и, когда вместе с Этапльским миром захлопнулись двери во Францию, самозванец отправился дальше. На этот раз он решил пробиться ко двору, который был центром антитюдоровских настроений, а именно в окружение главной интриганки Европы, Маргариты Йоркской, вдовствующей герцогини Бургундской.

Конечно, Маргарита понимала, что Перкин Уорбек — мошенник, но ее готовность принять его как родного племянника говорила о том, что как политик она оставалась непреклонна и чтила память братьев. Несмотря на то что Генрих VII был женат на ее племяннице, Маргарита никогда не смогла бы признать за ним право на престол и была рада любым способом навредить ему. «Правду обычно говорят люди: зависть бессмертна», — писал Бернар Андре[501]. И уж конечно, эта зависть сохранялась при ослепительном дворе Маргариты в Мехелене, где она приютила Уорбека и, опираясь на свои воспоминания о жизни при династии Йорков, пересказала «принцу» его раннюю биографию и познакомила с самыми знатными людьми континента. Среди них особенно выделялся Максимилиан, король Германии, в 1493 году коронованный как император Священной Римской империи. Уорбека пригласили на церемонию коронации. Максимилиан был еще одним игроком, который увидел в юноше удобную пешку. Уорбек называл себя Ричардом IV, и во время путешествия, в котором он сопровождал императора, с ним обращались почтительно, как с настоящим королем. Маргарита в это время пыталась связаться с сопротивлением в Англии и инициировать начало восстания во имя самозванца. Медленно, но верно этот молодой человек поднимался все выше, и заговор тех, кто стремился посадить его на трон, набирал обороты.

Все это ничуть не радовало Генриха VII. По словам Вергилия, «Генрих боялся, что, если все не поймут скоро, что это — обман, произойдет бунт»[502]. Наибольшие опасения вызывали получаемые королем донесения о том, что у круга мятежников в Нидерландах были связи в Англии и некоторые из них дотянулись почти до королевского двора. Поговаривали, что в предательских контактах с Уорбеком были замешаны амбициозный и изворотливый Джон Рэтклифф, барон Фицуолтер, сэр Роберт Клиффорд и Уильям Уорсли, настоятель собора Святого Павла. Весной 1493 года король узнал, что эта группа заговорщиков послала Клиффорда в Нижние земли на встречу с Уорбеком, чтобы удостовериться, что он действительно Ричард Йоркский. Клиффорд удовлетворился увиденным и сообщил «принцу», что, если он решится пересечь пролив и заявить права на трон, его ожидает теплый прием.

После этого следующие полтора года Генрих сохранял полную боеготовность. Он послал на континент шпионов, которые должны были собирать информацию об Уорбеке и мятежниках, а также попытался внедрить в его окружение двойных агентов. Все английские порты были под постоянным наблюдением. Генрих использовал средства пропаганды, чтобы и внутри страны, и за границей опровергнуть заявления самозванца, будто он является членом королевской семьи. Также король ввел эмбарго на торговлю с Нидерландами. В ноябре 1494 года юный принц Генрих стал герцогом Йоркским. Это тоже было частью стратегии короля по подрыву плана Уорбека — место самозванца занял законный принц.

Но пожалование принцу Генриху титула герцога Йоркского не положило конец планам Уорбека. Скорее, опасность подкралась еще ближе к короне. В конце 1494 года агентам Генриха удалось «отвратить» сэра Роберта Клиффорда от самозванца и выудить из него массу информации. Самым главным открытием стало то, что человек, предположительно сочувствовавший йоркистам, находился в самом сердце королевского двора и семьи. Им оказался сэр Уильям Стэнли, камергер Генриха и его дядя, герой битвы при Босворте и брат «делателя королей» Томаса, графа Дерби. Якобы кто-то слышал, как он говорил об Уорбеке, что «никогда не поднимет оружие против этого юноши, если будет знать наверняка, что он действительно сын Эдуарда»[503]. Если даже самые знатные и могущественные англичане готовы были поверить, что Ричард жив и может вернуться, чтобы заявить права на трон, то Генрих никак не мог позволить себе относиться к Уорбеку несерьезно.

Донесение о сомнениях Стэнли стало для Генриха VII тяжелым ударом, но он тут же с этим разобрался. Несмотря на риск настроить против себя графа Дерби, 30 и 31 января 1495 года в Вестминстер-холле король отдал сэра Уильяма под суд. Стэнли обвинили в «преступлении, караемом смертью, и казнили» отрубанием головы 16 февраля. Одновременно были предприняты усиленные меры защиты: в Ирландию был отправлен сэр Эдвард Пойнингс, уполномоченный утвердить там королевскую власть и порядок. В Англии же 3 июля береговая охрана смогла предотвратить попытку неприятеля высадиться в кентском городе Дил.

Но Уорбек все еще оставался на свободе. После неудачного вторжения в Кент он, минуя враждебную теперь Ирландию, прибыл в Шотландское королевство, надеясь заручиться поддержкой Якова IV. «Местные жители, обманутые его намеками и выдумками, поверили, что он — [Ричард IV], и упорно поддерживали его», — писал Андре[504]. В действительности он вновь стал орудием в руках знатных лордов, настроенных против Англии, и опять потерпел неудачу. Яков IV признал его «английским принцем Ричардом», предоставил ему убежище, людей, щедро оплатил его расходы на одежду, слуг и лошадей, а также нашел ему жену-аристократку — леди Кэтрин Гордон, дочь графа и дальнего родственника короля[505]. В сентябре 1496 года шотландцы от имени Уорбека вторглись на север Англии, грабя и сжигая несчастные приграничные деревни. Но вид знамени самозванца не вызвал у англичан ничего, кроме безразличия, и почти сразу же после вторжения Яков и будущий «принц» поспешно отступили назад, так ничего и не добившись.

Узнав, что шотландцы поддержали неугомонного Уорбека, Генрих не захотел идти на компромиссы. В январе 1497 года парламент одобрил крупные налоговые сборы для того, чтобы профинансировать мощное военное наступление на севере и «надлежащим образом пресечь жестокие и злонамеренные деяния [Якова IV]». Вторжение, запланированное на лето, так и не началось, потому что в июне того же года повышение налогов привело к бунту среди английских подданных Генриха. Тысячи корнуолльцев дошли до самого Блэкхита, где были разбиты войском под командованием Жиля, барона Добене, сменившего сэра Уильяма Стэнли на посту лорда-камергера. Тем не менее серьезность намерений Генриха убедила Якова IV в том, что, возможно, от Уорбека больше проблем, чем пользы, и юному притворщику снова пришлось отправиться в путь. В июле 1497 года Уорбек прибыл в Корк и через два месяца в безнадежной попытке возродить мятежный дух начала лета высадился в Корнуолле у мыса Лэндс-Энд. Эта его попытка добиться признания стала последней. Несколько тысяч неугомонных деревенских парней, собравшихся под его знаменем, осадили Эксетер, но были с легкостью разбиты Эдуардом Куртене, графом Девоном. Самого Уорбека поймали в конце июля. 5 октября он предстал перед королем в Тонтоне. Он наконец-то признался, что не является Ричардом IV, и полностью раскрыл свое происхождение, официально положив конец притязаниям на престол.

Когда все убедились, что Уорбек был самозванцем, он, как и Симнел, удостоился чести остаться при дворе короля. Его жена, леди Кэтрин, поступила на службу к королеве, и «из-за ее благородного происхождения» обращались с ней чрезвычайно хорошо[506]. Уорбеку же, в отличие от Симнела, не хватило здравого смысла вести себя при дворе должным образом. В июне 1498 года, находясь в пути вместе с королевской свитой, он попытался бежать. Его поймали в Шине и, после того как дважды заковали в колодки и заставили вновь публично признаться в обмане, до конца дней бросили в Тауэр. Но жить ему оставалось недолго. Одним из его товарищей по несчастью оказался Эдуард, граф Уорик, за которого выдавал себя Симнел. Уорику было двадцать четыре, и его рассудок, должно быть, помутился в заключении. Полидор Вергилий писал, что он «так редко видел человека или зверя, что не мог сразу отличить цыпленка от гуся»[507]. Осенью 1499 года двое заключенных и несколько жителей Лондона (возможно, агенты-провокаторы) вступили в сговор, в ходе которого арестантов должны были освободить из Тауэра и посадить Эдуарда на трон вместо Генриха. Побег и даже план побега считались серьезным преступлением, за которым могло последовать самое суровое наказание. Оба заключенных предстали перед судом в Вестминстер-холле. Возглавлял его Джон де Вер, граф Оксфорд. 28 ноября 1499 года Уорику отрубили голову на Тауэр-Хилл, а Уорбека повесили в Тайберне. Второго перед этим заставили еще раз признаться, что он не принадлежал к династии Плантагенетов, а был авантюристом, самозванцем и мошенником. XV век подходил к концу, головы знатных мужей все еще падали с плеч, а ноги предателей жалко дергались в воздухе перед носом палача. Если круг насилия, которым была охвачена английская монархия последние полвека и замкнулся, то только потому, что уже почти некого было убивать.

Белая роза

Преодолев штормовой ветер, огромные волны и ужасающие вспышки молний над бурлящим морем, 2 октября 1501 года корабли встали на якорь в порту Плимута. Понадобилось пять дней, чтобы флотилия дошла из Ларедо, что в испанской провинции Кантабрия, до северной оконечности Бретани и затем двинулась к южному побережью Англии. Несмотря на плохую погоду, ценный груз был в целости и сохранности: на берег сошла пятнадцатилетняя испанская принцесса Екатерина Арагонская. Собравшаяся толпа, как и было запланировано, горячо приветствовала ее. По словам одного из сопровождавших, «ее не могли бы принять с большей радостью, даже если бы она была Спасителем мира»[508].

В какой-то степени она определенно должна была стать спасительницей Англии. Брачный союз с семьей Фердинанда и Изабеллы, которые совместно правили Испанией, готовили больше двенадцати лет. По условиям договора, заключенного в 1489 году в Медине-дель-Кампо, Катерина уже дважды была повенчана с доверенными лицами принца Артура и вот теперь прибыла сама, чтобы сыграть свою роль в создании новой королевской династии Англии.

Можно сказать, что это был апофеоз правления Генриха VII. На протяжении шестнадцати лет он вел изнурительную борьбу за сохранение короны, захваченной им в битве при Босворте, избавлялся от самозванцев и искоренял заговоры, наводнил страну несметным количеством символов, напоминающих о триумфе Тюдоров, и вместе с женой Елизаветой старательно приумножал новую королевскую семью. Он справился с династическими интригами и крупным мятежом, вызванным повышением налогов. Он отстоял корону сначала на поле боя, а потом наладив дипломатические связи в Европе. Генрих крепко держал в руках королевские финансы, бóльшая часть собранных в Англии доходов попадала напрямую в его казну, минуя казначейство. На это уходило много времени, но зато он был уверен, что контролирует весь процесс до мелочей, к тому же корону перестали критиковать за финансовую несостоятельность, как это было при его предшественниках. Генрих отправил большую армию во Францию и использовал ее для того, чтобы получить щедрые выплаты. И теперь в довершение всего он вот-вот должен был заключить союз с одной из основных держав на континенте, устроив брак, который в случае появления наследников стал бы гарантом процветания второго поколения Тюдоров.

Артур и Екатерина обвенчались в соборе Святого Павла в воскресенье 14 ноября. На пышной церемонии на видном месте находились гербы трех королевств — Англии, Франции и Испании, — на которые традиционно претендовали Йорки, а также другие геральдические символы правления Генриха: валлийские драконы, белая борзая Ричмонда и, конечно, роза. Весь собор был завешан дорогими аррасскими гобеленами с изображениями «благородных и отважных деяний» и «осадами благородных городов». Чтобы не отвлекать внимание собравшихся от ослепительной, одетой с ног до головы в белый атлас молодой пары, Генрих и Елизавета наблюдали за происходящим со скрытой от глаз галереи — из «отдельной комнаты, должным образом отгороженной решетчатыми окнами», как описал ее один очевидец[509]. Несмотря на то что король с королевой не могли видеть все, они, вероятно, были счастливы слышать, как толпа внутри и снаружи собора кричала: «Король Генрих!» и «Принц Артур!». Невозможно было представить себе более грандиозный успех, и королевская семья отметила это событие соответствующе. После двух недель маскарадов, балов, турниров и празднеств новобрачных отправили в резиденцию Артура в Ладлоу, откуда он мог управлять приграничьем и Уэльским княжеством.

Но женитьба принца Артура была не единственной попыткой Генриха VII наладить внешние связи. Уже давно шли переговоры о том, чтобы выдать двенадцатилетнюю Маргариту за короля Шотландии Якова IV, чья страсть к набегам и поджогам в Северной Англии, вероятно, поутихла бы, вступи он в этот династический союз. Соглашение было достигнуто через два месяца после того, как отшумели празднества в честь свадьбы Артура. Маргарита в итоге вышла замуж за короля Шотландии 8 августа 1503 года. Церемония была великолепна и прошла во дворце Холирод в Эдинбурге. Но к тому моменту на дом Тюдоров обрушилась беда.

2 апреля 1502 года принц Артур скончался в Ладлоу. Причиной стала изнурительная болезнь, возможно туберкулез или одна из форм рака[510]. Ему было пятнадцать, его жена осталась вдовой всего в шестнадцать. Для Генриха VII и королевы Елизаветы это стало страшным потрясением. Несмотря на то что королева пыталась успокоить и приободрить мужа, напоминая ему о том, что они оба еще достаточно молоды и у них еще могут быть дети, смерть Артура стала для короля ударом, от которого он так и не оправился. Все надежды на благополучную передачу власти теперь возлагались на принца Генриха, которому вскоре должно было исполниться десять[511]. Тут же начались переговоры о его браке с Екатериной, которая в глазах англичан оставалась самой многообещающей будущей королевой. Но жизненный опыт Генриха не позволял сильно полагаться на такие зыбкие надежды.

Еще один Тюдор умер через несколько месяцев после Артура. Скончался живший тихой жизнью затворника Оуэн Тюдор, монах Вестминстера и дядя короля, которому было около семидесяти лет, и его похоронили до наступления июня 1502 года[512]. Но эта утрата не могла сравниться с кончиной королевы Елизаветы, которая умерла 11 февраля 1503 года во время преждевременных родов, в результате которых на свет появилась девочка Екатерина. Личный астролог короля предсказал, что его жена доживет до преклонного возраста восьмидесяти лет. Она же умерла в свой тридцать седьмой день рождения. Маленькая Екатерина пережила мать всего на неделю. Король потратил около двух тысяч восьмисот фунтов на масштабные и торжественные похороны супруги, во время которых все церкви Лондона завесили черной тканью. Горе его было глубоко и почти осязаемо. Меньше чем за полгода все планы, которые он возлагал на будущее своей династии, рухнули.

Смерть Артура отбросила длинную темную тень на правление Генриха VII и изменило его. Король то пребывал в праздничном настроении, то становился мнительным, когда его охватывал страх потерять все, за что он боролся. В результате он с подозрением, граничащим с паранойей, относился ко многим своим подданным и испытывал неприкрытую враждебность к тем, у кого, как он считал, был повод бросить ему вызов.

Главными жертвами дурных предчувствий короля стали многочисленные отпрыски семьи де ла Поль, родившиеся у Джона де ла Поля, герцога Саффолка, и Елизаветы Плантагенет, сестры Эдуарда IV. Старшим из детей был граф Линкольн, который погиб во время восстания в битве при Стоук-Филдсе, встав на сторону Ламберта Симнела. После сражения Генрих не счел нужным наказать родных Линкольна за измену брата. Но после смерти Артура молодым людям со связями в йоркистских кругах не надо было особенно стараться, чтобы вызвать у короля подозрение. На рубеже веков были живы четверо представителей семьи де ла Поль: Эдмунд, Хамфри, Уильям и Ричард. Хамфри был монахом, а значит, не участвовал в политической жизни. Остальные же потенциально могли представлять для Генриха угрозу.

И в первую очередь опасен был Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк. На протяжении 1490-х годов он демонстрировал преданность королю (помог разбить мятежников из Корнуэлла в Блэкхите в 1497 году), поддерживал теплые отношения с королевой, своей родственницей, и был частым гостем на придворных празднествах и важных государственных мероприятиях. Но Эдмунд испытывал некоторое недовольство, в основном связанное с финансовыми проблемами. Он был слишком беден, чтобы жить как герцог, и когда в 1493 году унаследовал графский титул, статус его понизился. Но даже тогда бóльшая часть его годового дохода отходила короне, и это означало, что он был «стеснен очень крупными долгами»[513]. Позже достоинство Эдмунда пострадало, когда в 1498 году он оказался втянут в судебное дело, в ходе которого его обвинили в убийстве человека по имени Томас Кру. Он был вынужден принести унизительные извинения, чтобы получить прощение короля. Но главное, все, кто до сих пор склонялись на сторону дома Йорков, видели в нем основного претендента на трон по линии Эдуарда IV. Если верить словам Вергилия, он был «отважным, пылким и легко впадал в ярость». И погрязший в долгах и политических неурядицах граф Саффолк начал призывать к свержению короля.

Впервые он ослушался Генриха VII 1 июля 1499 года, когда покинул Англию без королевского разрешения и отправился в Пикардию, чтобы встретиться с Маргаритой Бургундской, возглавлявшей группировку йоркистов. Это привело к серьезным дипломатическим неприятностям. В конце концов в октябре Саффолку пришлось вернуться домой, извиниться перед королем и уплатить штраф в тысячу фунтов, что превышало его годовой доход и еще больше пошатнуло финансовое положение. Его друзья и сторонники подверглись допросу, за его женой Маргарет Скруп стали следить королевские агенты. Затем, в качестве последнего предупреждения для потенциальных заговорщиков, в ноябре 1499 года отрубили голову Эдуарду, графу Уорику. Король Генрих выразился предельно ясно.

Все это должно было заставить Саффолка подчиниться, но возымело обратное действие. В ноябре 1501 года в разгар торжеств, связанных со свадьбой Артура и Екатерины Арагонской, он вновь ускользнул из Англии, на этот раз вместе со своим младшим братом, Ричардом де ла Полем, и через всю Европу направился ко двору императора Священной Римской империи в Имст. Его заверили, что там он сможет найти поддержку, и следующие пять лет Саффолк будет во всеуслышание заявлять, что он, а не представитель семьи Тюдоров является законным королем Англии.

Узнав о предательстве Эдмунда, первым делом Генрих решил устроить облаву на всех, кто мог быть связан с Белой Розой (так сторонники Саффолка стали его называть), и покарать их. Ричард де ла Поль сбежал на континент вместе с Эдмундом. Но их брат Уильям де ла Поль остался. Его арестовали и бросили в Тауэр, где он должен был оставаться до конца своих дней. В итоге он умер в 1530-е годы. Затем в тюрьму попал Уильям, барон Куртене, наследник графства Девон, который был женат на младшей сестре королевы Екатерине. За решеткой он провел почти десять лет. Несколько рыцарей, ранее преданных королю, были уличены в связях (подчас весьма призрачных) с Белой розой и казнены. Среди них — сэр Джеймс Тирелл, сэр Джон Уиндхэм и др. Тирелла перед смертью вынудили признаться в том, что он убил принцев из Тауэра, и это было одним из способов Генриха VII напомнить подданным, что сыновья Эдуарда IV мертвы и отстаивать их права бессмысленно. Помимо этих аристократов, десятки йоменов, королевских слуг и обычных торговцев были схвачены, подвергнуты допросам и во многих случаях казнены. Генрих снова раскинул по всей Европе сеть своих шпионов и информаторов. В 1503 году до короля дошла добрая весть: 23 ноября в Мехелене скончалась его самая непримиримая противница Маргарита Бургундская. В том же году Максимилиан под дипломатическим давлением согласился прекратить финансовую поддержку семьи де ла Поль. Но Генрих все еще не мог дотянуться до самого Саффолка. Используя своих агентов, он попытался организовать на него покушение в Кале, но безрезультатно[514]. В январе 1504 года английский парламент обвинил семью де ла Поль в том, что она «вероломно и предательски плетет заговор и помышляет убить и уничтожить короля, государя нашего, и устроить переворот в его стране», и заочно предал ее опале[515]. Но это не повлекло за собой ни смерти де ла Полей, ни их возвращения. К 1505 году Генриху удалось сильно прижать Белую розу: буквально ни один европейский двор или правитель не готов был предложить Саффолку финансовую помощь. С марта 1504 года Ричарда де ла Поля держали в Ахене в заложниках, чтобы гарантировать выплату семьей долгов, которые она наделала в городе. Сбежать он смог лишь в 1506 году. Саффолк в это время скитался по Нижним землям в сопровождении стремительно редеющей группы сторонников и союзников, жил в долг, ходил в обносках и закладывал имущество, чтобы раздобыть еды. В Англии же продолжалось жестокое преследование тех, кого подозревали в симпатиях к Белой розе. В октябре 1505 года Саффолк в весьма жалком виде оказался в Намюре в распоряжении Филиппа Красивого, герцога Бургундского и старшего сына Максимилиана. Граф хотел попытаться заключить мир с Генрихом VII, покончить с гнетущей нищетой и вернуться в Англию, положившись на милость короля, в надежде, что ему сохранят жизнь. Но его опередили другие события.

В середине января 1506 года Филипп, эрцгерцог Бургундии, и его жена Хуана отправились из Фландрии в Испанию, где Филипп должен был получить корону Кастилии[516]. Но бросать вызов северным морям в разгар зимы было небезопасно. В пути «вдруг поднялся ужасающий шторм». Буря стала одной из самых неистовых за всю историю. Лондонский хронист писал, что ветер дул «с такой силой, что переворачивал шаткие дома и деревья», срывал солому и черепицу с крыш, сельскую местность затопило, а со шпиля собора Святого Павла сорвало флюгер[517]. (Он упал на таверну «Черный орел» и нанес значительный ущерб.)

Филиппу и Хуане, находившимся в море, повезло, и они не погибли. Корабли прибило к берегу в Веймуте, и Филипп, «непривычный к океанским волнам» и «изможденный телом и разумом», был рад покинуть истерзанное штормом судно[518]. Но его радость длилась недолго. Супругов с подобающей роскошью приняли как гостей короля Англии, но из-под пышности и гостеприимства проглядывала суровая политическая реальность. Филипп и Хуана оказались пленниками Генриха. Отпустить их могли на двух условиях: после заключения торгового договора, дававшего большие преимущества английским купцам, и после их согласия выдать Англии Эдмунда де ла Поля[519]. К середине марта английские военные схватили в Кале графа Саффолка и перевезли его через уже успокоившийся пролив. После его возвращения Филиппу и Хуане позволили уехать. Несмотря на то что Генрих обещал простить перебежчика и вернуть ему прежние владения, Саффолка бросили в Тауэр. Белая роза больше никогда не вышла на белый свет.

Под напором тягот и разочарований, свалившихся на него в середине жизни, Генрих VII начал сильно сдавать. Когда ему наконец-то удалось заполучить Эдмунда де ла Поля, королю было сорок девять. Он стал хуже видеть, начались проблемы со здоровьем. Генрих становился все более замкнутым, подозрительным и превращался в тирана. Один за другим начали умирать его самые верные слуги и советники. В 1495 году скончался его дядя Джаспер Тюдор, который за четыре года до этого, по достижении шестидесяти лет, отошел от мирской жизни. В 1500 году отошел в мир иной кардинал Джон Мортон, который прилежно и верно служил королю на посту архиепископа Кентербери с самого начала правления Генриха. В 1503 году умер сэр Реджинальд Брей, канцлер герцогства Ланкастер, который был преданным слугой короля задолго до битвы при Босворте. В 1504 году не стало отчима короля, Томаса Стэнли, графа Дерби. С каждым годом круг доверенных лиц Генриха редел. В результате король, который всегда стремился все, особенно финансы, контролировать лично, изменил подход к управлению страной и стал прибегать к шантажу. Любую внешнюю власть он воспринимал как угрозу собственной. Король внедрил обширную систему залогов и расписок, по которым богатые и влиятельные лица вынуждены были согласиться выплатить ему громадные суммы в случае, если вызовут его неудовольствие. Это должно было служить гарантией их примерного поведения. Система использовалась повсеместно и в поистине беспрецедентном масштабе и тесным образом была связана с двумя молодыми и безжалостными служителями короны: сэром Ричардом Эмсоном и Эдмундом Дадли. Та власть, которой они были наделены, внушала большинству отвращение, а их имена стали символом того, насколько в последние годы правления Генриха была извращена нормальная система государственного управления. Королю становилось все хуже, одновременно страдало и все королевство. В свои последние годы он цеплялся за власть, используя такие методы, которых Англия не помнила с самых темных времен перед свержением Ричарда II в 1399 году. В начале правления Генрих показал себя как невероятно успешный и осознающий свое величие король, несмотря на то что не мог похвастаться легкостью и добродушием, отличавшими Эдуарда IV, которого он сменил на троне. Но к концу жизни Генрих держал страну в страхе, и ему повезло, что все наиболее вероятные претенденты на корону либо были мертвы, либо бежали из страны, либо томились в тюрьме.

Он умер после затяжной болезни 21 апреля 1509 года. На смену ему пришел семнадцатилетний сын Генрих VIII. Передача короны по наследству происходила в тайне, этим нервным мероприятием руководила умудренная годами и искалеченная артритом Маргарет Бофорт, которой вот-вот должно было исполниться шестьдесят шесть. Несмотря на это, она по-прежнему оставалась сильным активным политиком. Но эти хлопоты подточили ее силы: 29 июня того же года она умерла и была похоронена в новой часовне Богоматери в Вестминстерском аббатстве. Ее могила была невероятно пышно украшена итальянским скульптором Пьетро Торриджано, который также работал над могилой Генриха VII. Маргарет дожила до коронации внука, что стало достойным апофеозом ее богатой на события жизни. С восшествия на престол Генриха V в 1413 году еще ни один взрослый (или почти взрослый) король не наследовал трон от своего отца. Маргарет Бофорт, которая в любом возрасте оставалась поразительной женщиной, была ключевым игроком в долгой борьбе за английскую корону. Победа осталась за ней, а победителей не судят.

Взошедший на престол юный Генрих был уверен в себе и готов править страной. Хорошо образованный, очаровательный и харизматичный молодой человек, он был тем принцем, который мог возродить придворный стиль и вкусы и оказывать многим свое покровительство, что тогда начинало набирать обороты в Северной Европе. Всевышний наделил его светлыми волосами и тем же ослепительным обликом, что отличал его деда, Эдуарда IV. Генрих был высок, красив, хорошо сложен и энергичен. К тому же как король он видел в своих подданных товарищей и союзников, росших вместе с ним, а не малознакомых подозрительных врагов, которых нужно преследовать. Первым делом новый король объявил всеобщую амнистию, хотя намеренно не включил в нее семью де ла Поль, презираемых всеми Эмсонов, Дадли и еще около восьмидесяти человек. Чуть позже он женился на двадцатитрехлетней вдове своего брата Екатерине Арагонской. А затем, после кончины отца и бабушки, подражая своему легендарному предку Генриху V, начал планировать войну во Франции. За прошедший век все французские территории, на которые обычно претендовали англичане, были потеряны. Как и его предшественники Плантагенеты, молодой король поставил цель вернуть их Англии.

Начиная с 1512 года Генрих посылал армии через пролив и терроризировал французов. Эти кампании, возможно, были не самыми успешными, но по меньшей мере доставили невероятное удовольствие прослойке военных, у которых не было возможности поучаствовать в сражениях с 1450-х годов. Молодой король, казалось, с самого начала естественным образом понял, каким будет его правление и в чем заключается искусство править. Но подражание Генриху V занимало ум не только Генриха VIII. В 1513–1514 годах вышла книга под названием «Первая английская история жизни Генриха V», которая воспевала память героя битвы при Азенкуре, стремилась убедить молодого короля следовать «его великой мудрости и благоразумию» и выражала надежду на то, что сможет «побудить его к означенной войне» против Франции[520]. (Автор этого труда был гораздо теплее принят читателями, чем итальянский гуманист Тито Ливио Фруловизи, чей трактат Vita Henrici Quinti («Жизнь Генриха V») в 1430-е годы остался совершенно не замеченным Генрихом VI.)

Как бы то ни было, Генрих VIII стремился не только к тому, чтобы стать вторым Генрихом V. Молодой король, как с ликованием отмечали поэты и пропагандисты новой власти, был живым воплощением мифа Тюдоров, которым они сами себя окружили. По словам его наставника Джона Скелтона, Генрих был «розой и красной, и белой». Он не был ни Ланкастером, ни Йорком, он был и тем и другим: наследником и Генриха VI, и Ричарда, герцога Йоркского, он был воплощением единства. Роза Тюдоров в его правление встречалась повсюду. Ею украшали здания и королевские дворцы, ее изображали в хоровых сборниках и в иллюминированных манускриптах, предназначенных для королевской библиотеки. Нарисованную розу обнаружили даже на личном молитвенном свитке короля[521]. Надежда на лучшее, которая надолго была забыта в поздние годы правления Генриха VII, вновь засияла с восшествием на престол его сына.

Внешне Генрих VIII казался смелым и добродушным, но он мог быть не менее беспощаден, чем его отец. Его положение было куда прочнее, ведь он по закону унаследовал корону, а не вырвал ее из рук умирающего на поле брани соперника. Тем не менее Генрих не мог не считаться с династической уязвимостью, которая неотступно волновала его отца. В Тауэре томился потенциально опасный пленник — Эдмунд де ла Поль, а Ричард де ла Поль все еще разгуливал на свободе где-то за морем. В живых еще оставались стареющие, затаившие обиду йоркисты, и хотя Генрих мог позволить себе быть великодушным молодым правителем (он, к примеру, вернул дочери Джорджа, герцога Кларенса, Маргарет Поул все владения и пожаловал ей старый семейный титул графини Солсбери, вместе с которым она обрела почет и независимость), он понимал, что не до конца избавился от врагов, нажитых его отцом. И чтобы остановить их, готов был действовать быстро и безжалостно.

Катализатором стала война во Франции. Молодой напористый король, жаждущий проявить себя, и талантливый, достигший карьерных высот новый первый министр Томас Уолси начали второе вторжение во Францию в 1513 году. Генрих лично возглавил армию, а королева Екатерина осталась в Англии в качестве наместника для того, чтобы следить за возобновившимися боевыми действиями с королем Шотландии Яковом IV[522]. Но Генрих, будучи в здравом уме, не мог отправиться во Францию и рисковать жизнью на поле боя, зная, что у него в плену находится человек, который совсем недавно сам заявлял права на престол. «Опасались, что, когда король покинет страну, люди, возможно, захотят устроить революцию, они могут силой выкрасть Эдмунда из Тауэра и освободить его», — писал Вергилий[523].

Незадолго до того, как подняться на борт корабля, король приказал положить конец тюремному заключению Эдмунда де ла Поля, бывшего графа Саффолка. 4 мая 1513 года Белую розу вывели из Тауэра, втащили на Тауэр-Хилл и без промедления обезглавили.

Однако оставался кое-кто еще. Одну Белую розу срезали, но на той же ветке росла другая. Ричард де ла Поль, сбежавший из Англии вместе с братом в 1501 году, был на свободе. После того как Эдмунда схватили и вернули в Англию, Ричард обосновался в Буде, в Венгрии, где сделал невероятно успешную карьеру под покровительством короля Владислава II, который до 1516 года выплачивал ему содержание и следил за тем, чтобы до де ла Поля не дотянулись разгневанные английские монархи. Не испытывая проблем с деньгами и будучи по натуре воинственным, Ричард отличился на поле боя, участвуя в войнах, которые бушевали между постоянно изменявшими свои границы королевствами и феодальными вотчинами Северной Италии, Южной Франции и Пиренейского полуострова. Он был одаренным и отважным полководцем, которого уважали все, кто видел его в бою, и быстро приобрел влиятельных друзей, включая французского дофина Франциска. С 1513 года, после того как его брат был убит, Ричард присвоил себе титул герцога Саффолка и прозвище брата «Белая роза». Иногда его называли Blanche Rose или La Rosa Blancha[524].

Как и всегда в континентальной политике, иметь в своем распоряжении претендента на английский престол было настоящим подарком для того, кто хотел досадить королю Англии. Поэтому, когда в 1513 году Генрих VIII вторгся во Францию, Людовик XII признал Ричарда де ла Поля законным правителем соседней страны. Условия сделки были ясны: если Генрих намеревался заново развязать войну, начатую его предками Плантагенетами, в ответ Людовик был всегда готов поставить под сомнение вопрос о престолонаследии в Англии. В 1514 году он помог де ла Полю собрать армию в двенадцать тысяч человек. Она была гораздо больше той, с которой в 1485 году Генрих VII пересек море и успешно сверг Ричарда III. Поговаривали, что войска были готовы отплыть из Нормандии в июне 1514 года, и, возможно, так оно и было бы, если бы Генрих VIII не передумал летом посылать во Францию еще одну дорого обошедшуюся стране армию. Вместо этого он решил заключить со стареющим французским монархом мир, по условиям которого восемнадцатилетняя сестра Генриха Мария должна была выйти замуж за Людовика XII и стать королевой Франции. (Мария пробыла ею всего три месяца, так как Людовик скончался в день наступления нового, 1515-го, года и на троне его сменил двоюродный племянник Франциск I.)

Мир был заключен вовремя и предотвратил йоркистское вторжение, но было ясно, что Генрих VIII, как и его отец, не мог оставить без внимания упорство Ричарда де ла Поля. Вскоре он остановился на той же тактике, что и Генрих VII: нанимал убийц, поручал шпионам следить за каналами связи по всей Европе, использовал дипломатическое давление и пытался держать Белую розу в страхе. Но все было тщетно. Как и Генрих VIII, Франциск I был молодым, напористым и энергичным королем, который хотел производить впечатление. И что еще важнее, он был в дружеских отношениях с Ричардом, поэтому продолжал поддерживать Белую розу. В 1516, 1521–1524 годах ходили слухи о вторжении в Англию и о восстании под именем будущего Ричарда IV. Ни один из этих слухов не подтвердился, но Генриху и его министрам не позволяли забыть о том, что каждый их шаг за границей мог потенциально сказаться на стабильности внутри страны. В конце концов судьбу династии и ее безопасность, которой так жаждал Генрих VIII, неожиданно определило сражение, произошедшее на другом конце Европы.

24 февраля 1525 года солнце еще не успело взойти, а французская армия, которую возглавлял сам Франциск I, подошла к стенам Павии, отлично укрепленного города-крепости в сердце Ломбардии в двадцати милях к югу от Милана. На протяжении почти четырех месяцев город держали в осаде более двадцати тысяч человек, пытаясь уморить голодом девять тысяч жителей, в основном торговцев, запертых внутри городских стен. Вскоре французы столкнулись с не менее мощной освободительной армией, верной испанскому императору Карлу V, с которым Франциск ввязался в затяжной, сложный и кровавый конфликт за главенство на Апеннинском полуострове. Атака началась с первыми лучами солнца. Грохот пушек и аркебуз слился с топотом копыт, и две огромные армии с невиданной яростью столкнулись друг с другом.

Ричард де ла Поль командовал французской пехотой и сражался рядом с другим опытным и талантливым военачальником Франсуа де Лоррэном, возглавлявшим первоклассных наемников-ландскнехтов, которых называли «Черный отряд». Но день 24 февраля стал неудачным для них обоих. После четырех часов ожесточенной битвы французское войско было расколото на части и разбито разъяренной и блестяще организованной армией испанского императора. Франциска I сбили с коня и прижали к земле, но затем подняли на ноги и взяли в плен. Французская сторона понесла ужасающие потери, было убито множество командующих и военачальников. Французы потерпели тяжелое поражение, а вместе с ним утратили свои позиции в Ломбардии, откуда им пришлось отступить сразу же, как отгремело сражение. На поле битвы остался лежать Ричард де ла Поль, Белая роза, последний из внуков Ричарда, герцога Йоркского, и претендент на английский престол.

Масштабное поражение французов стало для всей Европы неожиданностью. Но Генрих VIII и кардинал Уолси были чрезвычайно довольны. Военный успех французов, который так долго им сопутствовал, превратился в дым: их король был в унизительном положении пленника, войска уничтожены. Теперь Генрих мог всерьез планировать повторить подвиги своего предка Генриха V: напасть на Францию, вернуть древнее наследие Плантагенетов и восстановить власть Англии на территориях от Нормандии до Гаскони. Он даже мог при условии, что его союзники окажутся сговорчивыми, попытаться вернуть французскую корону, которую в последний раз носил в Париже Генрих VI в 1431 году. Все это наконец-то казалось достижимым, французский монарх больше не мог помешать ему, создавая из воздуха кукольных претендентов на английский трон. Де ла Поль был мертв! За военные кампании на континенте больше не нужно было расплачиваться заговорами и интригами внутри страны. Теперь не приходилось выбирать между завоеваниями и безопасностью династии. О наваждениях предыдущего столетия наконец-то можно было забыть.

Французский историк, живший в XVIII веке, передал, а скорее, придумал разговор между Генрихом VIII и гонцом, который в начале марта 1525 года застал короля в постели и сообщил ему об итогах битвы при Павии. Подробно рассказав о том, что Франциск I был схвачен, а французская армия уничтожена, гонец перешел к восхитительной новости о судьбе последней Белой розы. «Господь, помилуй его душу! — якобы воскликнул Генрих. — Все враги Англии мертвы». А затем, указав на гонца, закричал: «Налейте ему еще вина![525]»

Эпилог

«Сколько человек, во имя Бога вечного, ты убил?»

Гибель последней Белой розы в 1525 году стала заключительным аккордом в борьбе оппозиции с королевской властью, которая началась с гражданской войны, сотрясшей страну при Генрихе VI в 1450-е годы. К 1520-м годам поколение, которое двигало страну вперед и управляло ею, в большинстве своем не было ветеранами Босворта или Стоук-Филдса. Всем, кто участвовал в этих сражениях, к тому моменту перевалило за пятьдесят, и по тем временам старость у них была не за горами. Мало кто помнил кошмар битвы при Таутоне. Поколение Генриха VIII выросло в относительно мирное время, и хотя старшие и рассказывали об ужасах гражданской войны и вспоминали о беспощадных битвах в центральных графствах, на Уэльском приграничье, в предместьях Лондона и далеко на севере, почти все герои и участники тех событий давно были мертвы. Все это отошло в область преданий и фольклора.

Проблема, стоявшая у истоков войн, казалось, разрешилась. И дело было не в том, как утверждали раньше, что могущественная аристократия оказалась ослаблена, не в том, что прекратила существование система, которую мы сегодня называем «бастардным феодализмом», и не в том, что в самой структуре власти в Англии произошли радикальные изменения. Но в стране было восстановлено твердое и легитимное правление, такое же, как столетием раньше, в период расцвета Плантагенетов. Генрих VIII получил корону по праву рождения, а не присвоил ее силой. Он также был исполненным величия, самоуверенным и воинственным государем, в котором самодовольство и твердость Эдуарда IV сочетались с любовью к внешним атрибутам власти, окружавшим правителей эпохи Возрождения, что роднило его с другими монархами его поколения, особенно с Франциском I и Карлом V, королем Испании и императором Священной Римской империи. В 1480-е годы война Алой и Белой розы шла вокруг династического престолонаследия, но ее истоки лежали не в спорах за кровное право на престол. Они скорее были в том, что английская государственность оказалась не способна справиться с бессмысленным правлением безвольного Генриха VI. Этот нерешительный, миролюбивый и набожный король стал причиной политических бед, от которых страна страдала полвека.

Едва ли можно было найти кого-то менее похожего на Генриха VI, чем Генрих VIII. «Наш король охотится не за золотом, драгоценными камнями или металлами, а за добродетелью, славой и бессмертием», — писал придворный ученый барон Маунтджой великому нидерландскому гуманисту Эразму Роттердамскому по случаю коронации Генриха в 1509 году. У Генриха было много недостатков, которые он с избытком продемонстрировал во второй половине правления, но в первые годы всем было ясно, что за короной теперь стоит сильная личная власть короля, который обладал гораздо большим правом на трон, чем все его предшественники, начиная с 1422 года. Восшествие Генриха на престол решило сразу две проблемы. Человек, который стал монархом, теперь обладал персональной властью. Также был закрыт вопрос легитимности правителя по праву крови, который оставался открытым с 1460 года, когда Ричард, герцог Йоркский, не пошел дальше по пути политического лидера и заявил о своих правах на корону. Основные символы и изображения эпохи правления Тюдоров представляли Генриха VIII воплощением единства Красной и Белой розы. Он понимал, насколько важна его роль, и прекрасно с ней справлялся.

Конечно, как показала история с де ла Полями, Генрих не мог позволить себе полностью игнорировать опасности, угрожавшие династии. Других претендентов на трон из династии Плантагенетов и среди представителей йоркистов было немного, но они были. Весной 1521 года Генрих выдвинул безжалостные обвинения в измене — то есть в планах или помыслах убить короля — против Эдварда Стаффорда, герцога Бекингема, чья родословная восходила к Томасу Вудстоку, а через него — к Эдуарду III. Герцог был болтливым и невыносимо высокомерным гордецом: весь в отца, безрассудного «делателя королей», который восстал против Ричарда III. Его вина по большей части сводилась к тому, что он брюзжал по поводу королевской политики, прислушивался к пророчествам о том, сколько проживет король, и ворчал, что, возможно, однажды он сам станет монархом и будет править гораздо лучше. Но этого было достаточно, чтобы избавиться от самого могущественного аристократа Англии. Бекингем предстал перед показательным судом в Вестминстерском аббатстве, герцог Норфолк в слезах сообщил ему об обвинительном приговоре, и 17 мая 1521 года в Тауэре герцогу отрубили голову. Большинство обвинений против него были сфабрикованы, а сам процесс инсценирован так, что другого решения суд вынести просто не мог. Сложно представить, что король обошелся бы с Бекингемом так же, не теки в его жилах кровь Плантагенетов, которой герцог так гордился.

Возможно, если бы Генрих твердо решил этим заняться, то другие знатные семьи также вызвали бы у него опасения, но к концу 1520-х годов разум короля занимали династические вопросы совершенно другого рода. У Генриха с женой, вдовой его брата, Екатериной Арагонской, родились несколько детей, но в живых осталась только принцесса Мария. И тут голову королю вскружила Анна Болейн, которая позже стала его второй женой. Проблемы, связанные с религиозной реформой, возникшие потому, что в начале 1530-х годов Генрих искал возможности для развода, привели к новому политическому расколу, не менее катастрофическому, чем тот, что существовал между группировками Ланкастеров, Йорков, Невиллов, Тюдоров и других семей на протяжении XV века. Безусловно, династические трудности никуда не исчезли, но теперь они переплелись с религиозной политикой, которая была продиктована заботами короля о проблемах внутри страны, его все более выходящей из-под контроля сексуальностью, жаждой власти и величия.

Именно в этих обстоятельствах он начал преследовать семью Поул, приговорив Маргарет Поул к казни, которая вылилась в ужасающе кровавое зрелище в Тауэре в 1541 году. Он проклинал имя кардинала Реджинальда Поула по всей Европе и 9 января 1539 года казнил Генри Поула, барона Монтегю, второго сына Маргарет Поул, а также Генри Куртене, маркиза Эксетера, по обвинению в государственной измене. Главная их вина состояла в том, что оба они были не согласны с королем в религиозных вопросах и восстали (или лишь навлекли на себя подозрения в этом) против абсолютной власти короля. Конечно же, тот факт, что Маргарет Поул была дочерью Джорджа, герцога Кларенса, и одной из немногих, кто был напрямую связан с войнами XV века, не мог послужить достаточным основанием для ее казни в 1541 году. Но точно стал отягчающим обстоятельством.

Тем не менее смерть Маргарет Поул до сих пор является водоразделом: она была последней из представителей аристократии, кто со всей серьезностью мог утверждать, что в них течет кровь Плантагенетов. Псевдокоролевские династии Йорков, Бофортов, Холландов, де ла Полей и Поулов фактически исчезли. Невиллов и Стаффордов силой заставили подчиниться. Старая знать как прослойка общества, конечно же, продолжала существовать, но многие великие древние семьи были уничтожены. «Сколько человек, во имя Бога вечного, ты убил?» — писал разъяренный убийством матери Реджинальд Поул. Ответ был прост: порядочно. В фокусе политики, которая волновала сердца людей и заставляла их в гневе браться за меч, теперь были вопросы не династии, а веры. После смерти короля в 1547 году во время правления его детей ожесточенные споры шли не между Ланкастерами и Йорками, а между евангелистами и папистами, реформаторами и консерваторами и, в конечном счете, между протестантами и католиками. Война Алой и Белой розы окончательно и бесповоротно ушла в прошлое.

И тем не менее… В субботу 14 января 1559 года около двух часов дня накануне своей коронации младшая дочь Генриха VIII, Елизавета, ехала из Тауэра в Вестминстер через Лондон. Как обычно, было организовано множество уличных представлений, которые должны были показать, что новая королева обладала правом занять престол и была достойна его.

На пересечении Фенчерч и Грейсчерч-стрит поперек улицы установили большую трехуровневую сцену «со сводом и стенами». Вот как она описана в официальном отчете о праздничном шествии:

«На самой нижней сцене устроили королевскую ложу, куда поместили двух персонажей, представлявших короля Генриха Седьмого и его жену Елизавету, дочь короля Эдуарда Четвертого… Они не были разделены, но один из них, король Генрих, выходил из дома Ланкастеров и был заключен в красную розу, а вторая фигура, королева Елизавета, наследовала дому Йорков и была заключена в белую розу… От этих двух роз произрастали две ветви, переплетенные вместе, которые тянулись ко второй сцене… где помещался тот, кто изображал доблестного и благородного государя и короля Генриха VIII».

Подле Генриха восседала его вторая жена, Анна Болейн, а на сцене над ними — еще одна фигура, изображавшая саму Елизавету I «в короне и одетую так же, как другие правители». Вся сцена была «украшена красными и белыми розами, а спереди на той же сцене висел прекрасный венок с надписью… "Единство двух домов Ланкастеров и Йорков"». Имя Елизаветы прекрасно обыграли: как и Елизавета Йоркская, которая посредством брака вернула королевству единство, новая Елизавета теперь должна была «поддерживать его среди своих подданных». В официальном отчете говорилось, что «вся эта конструкция демонстрировала» единство[526].

Мужчины и женщины, собравшиеся поглазеть на то, как процессия королевы движется по улицам Лондона, глядя на эту сцену с розами, сразу же понимали, какой именно взгляд на английскую историю она воплощала. В конце концов, этот сюжет существовал уже более семидесяти лет. Здания были украшены розами Тюдоров и другими символами династии. Огромные витражные окна, появившиеся в церквях в XVI веке, полыхали красными и белыми лепестками[527]. Тот, кому посчастливилось бы полистать книги из королевской библиотеки, наткнулся бы на изящные иллюстрации, обрамленные красными, белыми и тюдоровскими розами. Во многих случаях их дорисовывали в томах, доставшихся от предыдущих монархов, в частности от Эдуарда IV. Схематичная история войны Алой и Белой розы в виде рисунков появлялась и в других книгах. Пожалуй, наиболее яркое воплощение идеология Тюдоров получила в полном названии хроники Эдварда Холла «Союз двух знатных и прославленных родов Ланкастеров и Йорков, которых долго разделял непрерывный спор за корону этого славного королевства, со всеми событиями времени государей, происходивших из одного рода и из другого, начиная со времен короля Генриха Четвертого, первого из участников этой распри, далее переходя к правлению великого и благоразумного Генриха Восьмого, непоколебимого цветка и наследника обоих означенных родов»[528]. Заголовок, казалось, не оставлял никаких сомнений, но в хронике Холла, изданной Ричардом Графтоном в 1550 году, изображение на фронтисписе иллюстрировало эту идею максимально наглядно. Ветви розового куста поднимались вверх по странице, извиваясь вокруг названия, по обе стороны находились соперничавшие друг с другом члены расколотой династии Плантагенетов. На самом верху восседал Генрих VIII, мессия, печать истории, поразительно напоминавший поросенка.

Изображение на этом фронтисписе стало таким популярным мотивом, что его повторяли вновь и вновь в совершенно других изданиях: это же семейное древо без каких-либо изменений появилось в сочинениях Чосера, изданных в 1550 и 1561 годах Джоном Стоу, перед прологом «Кентерберийских рассказов»[529]. Подобно Джону, герцогу Бедфорду, в 1520-е годы распространившему по всей Франции листовки с генеалогическим древом, которые обосновывали законность двуединой монархии, и Эдуарду IV, одержимо пытавшемуся проследить свое королевское происхождение в глубь веков, Тюдоры тоже нашли простой способ визуально обосновать свое право на престол и рассказать собственную версию происходившего в стране. К началу правления Елизаветы двойной алой и белой розы было достаточно, чтобы у любого перед глазами тут же вставала вся история XV века: из-за свержения Ланкастерами Ричарда II в 1399 году корона оказалась предметом споров и причиной беспорядков, которые вылились в почти столетие войн между двумя соперничавшими кланами. Эти распри были наказанием небес за свержение законного правителя, и вот наконец в 1485 году Тюдоры объединили обе семьи и спасли страну. Все было так просто.

К 1590-м годам, когда Елизавета I состарилась, королевская власть переживала упадок и назревал новый кризис власти, история династии Тюдоров была не только частью прошлого, но и предметом увеселительных зрелищ. Целое поколение драматургов нашло в грандиозной хронике Холла и в трудах его последователя Рафаэля Холиншеда материал для нового и пользовавшегося невероятным успехом театрального жанра — английской исторической пьесы. И события XV века переносили на сцену чаще всего. Величайшим из драматургов стал Уильям Шекспир.

В 1591 году или примерно в это время — о точной датировке спорят до сих пор — Шекспир написал, а скорее всего поучаствовал в создании пьесы, которую сегодня называют «Генрих VI. Часть 1». События пьесы касаются раннего периода Войны Алой и Белой розы, в ней упомянуты потеря английских территорий во Франции и политические беспорядки, которые за этим последовали. В знаменитой сцене в розовом саду Ричард, герцог Йоркский (Ричард Плантагенет в пьесе), и другие представители знати повздорили и разделились на две группировки, выбрав в качестве символов алую и белую розы.

ПЛАНТАГЕНЕТ

… Пускай же тот, кто истый дворянин

И дорожит рождением своим,

Коль думает, что я стою за правду,

Сорвет здесь розу белую со мной.

СОМЕРСЕТ

Пусть тот, кто трусости и лести чужд,

Но искренно стоять за правду хочет,

Со мною розу алую сорвет.

УОРИК

Я красок не люблю и потому

Без всяческих прикрас ползучей лести

Рву розу белую с Плантагенетом.

СЕФФОЛЬК

Рву алую я с юным Сомерсетом

И говорю при этом, что он прав.

…

СОМЕРСЕТ

Найду друзей своей кровавой розе…[530]

В театре периода позднего правления Елизаветы детали политической истории могли уйти на задний план. Но сам вид актеров, одетых как аристократы, которые разбиваются на два лагеря, выбирая красную или белую розу, был более чем понятен публике. В конце концов, пьеса «Генрих VI, часть 1» вошла в шекспировский цикл, состоящий из двух исторических тетралогий: в общей сложности из восьми пьес, которые в хронологическом порядке охватывают период от Ричарда II до Ричарда III, покрывая весь XV век до воцарения Тюдоров[531]. Миф, созданный почти за сто лет до этого Генрихом VII, прочно вошел в общественное сознание. И во многом он жив и по сей день.

Как мы уже убедились, причиной Войны Алой и Белой розы и гибели дома Плантагенетов на самом деле стала не вражда двух разных по крови группировок, которые вынуждены были бороться друг с другом в наказание за свержение Ричарда II. Все зло XV века не сосредоточивалось в одном лишь Ричарде III, так же как немедленное спасение Англии не последовало сразу за браком Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Скорее это был тяжелый и временами с трудом поддающийся объяснению период глубокой политической нестабильности, который брал свое начало в крахе королевской власти и потере контроля над Францией при Генрихе VI. В системе, в которой закон, порядок, правосудие и поддержание мира так сильно зависели от личности короля и его администрации, правление Генриха VI (и период после его свержения в 1461 году и до его смерти десять лет спустя) стало настоящей катастрофой. Система государственного управления в Англии в 1420–1430-е была достаточно крепкой для того, чтобы почти два десятилетия подряд функционировать при несовершеннолетнем монархе. Но ее ресурсов не хватило на то, чтобы продолжать функционировать так же при взрослом короле, который просто не справлялся со своей ролью. В какой-то момент при Генрихе VII была предпринята попытка восстановить добрую память о предыдущем короле, его даже предлагали канонизировать как святого, который совершал удивительные чудеса, например исцелил человека, которого переехала телега, и мальчика, поранившегося во время игры в футбол[532]. Как бы то ни было, при Генрихе VIII эта инициатива постепенно переключилась на гораздо более очевидный и вдохновляющий пример Генриха V. Трудно было поддерживать живой интерес к человеку, чье безрадостное и мучительно затянувшееся царствование нанесло английской короне удар, от которого она не могла оправиться несколько десятилетий.

Эдуард IV сумел во многом возместить ущерб, нанесенный стране Генрихом VI, восстановил структуру правительства и чрезвычайно умело и энергично управлял Англией. Но он совершил ошибку, женившись на Елизавете Вудвилл, чья большая семья не смогла легко вписаться в политическую систему, совсем недавно пережившую серьезную встряску. А в апреле 1483 года он умер, на что, конечно, едва ли мог повлиять, хотя и здесь можно сказать, что при его любви к чревоугодию и праздности он сам был виновен в ухудшении здоровья в зрелые годы. В любом случае малолетний наследник и группировка Вудвиллов, которые не могли или не желали приспосабливаться к текущим условиям, окончательно добили хрупкую и обветшалую политическую систему. Однако никто не предвидел и не мог предвидеть безжалостный захват власти Ричардом III и тот страшный период кровавых распрей, когда корону мог заполучить почти каждый, в ком текла хоть капля королевской крови и кто способен был собрать армию за границей. Тюдоры не выиграли всю Войну Алой и Белой розы, но победили в конфликте, который активно разгорелся с 1483 по 1487 год и тлел с 1487 по 1525 год. Тем не менее факт остается фактом: Тюдоры одержали верх. И, как и все победители, они получили право рассказать свою историю, и их версия событий дожила до наших дней.

Аббревиатуры, использованные в примечаниях

CCR Calendar of Close Rolls

CPR Calendar of Patent Rolls

CSP Milan Calendar of State Papers and Manuscripts in the Archives and Collections of Milan 1385–1618

CSP Spain Calendar of State Papers, Spain

CSP Venice Calendar of State Papers Relating to English Affairs in the Archives of Venice

EHD English Historical Documents

EHR English Historical Review

L&P Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII (online edition)

POPC Proceedings and Ordinances of the Privy Council

PROME Parliament Rolls of Medieval England (online edition)

Библиография

Онлайн-ресурсы

Хроники Фруассара, The Online Froissart (https://www.dhi.ac.uk/onlinefroissart/, V1.3/5 May 2012).

The Oxford Dictionary of National Biography (https://www.oxforddnb.com/).

Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII (https://www.british-history.ac.uk/).

Parliament Rolls of Medieval England (https://www.british-history.ac.uk/).

Victoria County History (https://www.british-history.ac.uk/).

Неопубликованные первоисточники

Additional MSS 18850 and 88929 (British Library).

Arundel MS (British Library).

Book of the Fraternity of the Assumption CLC/L/SE/A/004A/ MS31692 (Guildhall Library/London Metropolitan Archives).

E101 (National Archives).

E361 (National Archives).

E404 (National Archives).

Egerton MS (British Library).

Harley MS 7353 (British Library).

Lansdowne MS (British Library).

MS Lewis E201 (Philadelphia Free Library).

Royal MS 13 C VIII (British Library).

Royal MS 15 E VI (British Library).

Royal MS 16 F II (British Library).

Sloane 3479 (British Library).

Опубликованные первоисточники

André, B., The Life of Henry VII, trans. D. Hobbins (New York, 2011).

Armstrong, C. (ed. and trans.), The Usurpation of Richard III: Dominicus Mancinus ad Angelum de occupatione regni Anglie per Ricardum tercium libellus (2nd edn, Oxford, 1969).

Bentley, S., Excerpta Historica: or, Illustrations of English History (London, 1831).

Brie, F. W. D., The Brut: or, The Chronicles of England, vol. II (London, 1908).

Brown, R. (ed.), Calendar of State Papers Relating to English Affairs in the

Archives of Venice (1873).

Bruce, J. (ed.), Historie of the Arrivall of Edward IV in England and the Finall Recouerye of His Kingdomes from Henry VI (London, 1838).

Carpenter, C. (ed.), Kingsford's Stonor Letters and Papers 1290–1483 (Cambridge, 1996).

Chrimes, S. B., and A. L. Brown, Select Documents of English Constitutional History 1307–1485 (London, 1961).

Collection of Ordinances and Regulations for the Government of the Household etc., (London, 1790).

Crotch, W., The Prologues and Epilogues of William Caxton (London, 1928).

David, J. (ed.), An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI (Camden Society v44, 1838).

Devon, F. (ed.), Issues of the Exchequer (London, 1837).

Dockray, K. (ed.), Three Chronicles of the Reign of Edward IV (Gloucester, 1988).

Ellis, H. (ed.), Three Books of Polydore Vergil's English History (London, 1844).

Flenley, R. (ed.), Six Town Chronicles of England (Oxford, 1911).

Gairdner, J. (ed.), The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century ('Gregory's Chronicle') (1876).

— (ed.), Letters and Papers Illustrative of the Reigns of Richard III and Henry VII (2 vols, London, 1861).

— (ed.), The Paston Letters (new edn, 6 vols, London, 1904).

— (ed.), Three Fifteenth-Century Chronicles: With Historical Memoranda by

John Stowe (Camden Society, 1880).

Gayangos, P. de (ed.), Calendar of State Papers, Spain (1890).

Gibbs, V., et al. (eds), The Complete Peerage (2nd edn, London, etc., 1910–1998).

Giles, J. A. (ed.), Incerti scriptoris chronicon Angliae de regnis trium regum Lancastriensium Henrici IV, Henrici V et Henrici VI (London, 1848).

Grose, F., The Antiquarian Repertory (4 vols, London, 1807–1809).

Hall, E., Hall's Chronicle containing the History of England during the Reign of Henry the Fourth and the Succeeding Monarchs to the End of the Reign of Henry the Eighth (London, 1809).

Halliwell, J. (ed.), A Chronicle of the First Thirteen Years of the Reign of King Edward the Fourth: by John Warkworth (London, 1889).

Harris, M. (ed. and trans.), The Coventry Leet Book, or Mayor's Register (New York, 1971).

Harriss, G., and M. Harriss (eds), John Benet's Chronicle for the Years 1400 to 1462 (Camden Miscellany 44, 1972).

Hay, D. (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, AD 1485–1537 (London, 1950).

Hinds, A. B. (ed.), Calendar of State Papers and Manuscripts in the Archives and Collections of Milan: 1385–1618 (1912).

Hingeston, F. C. (ed.), The Book of the Illustrious Henries (London, 1858).

Horrox, R. and P. W. Hammond (eds), British Library Harleian Manuscript 433 (4 vols, Gloucester, 1979–1983).

James, M. (ed.), Henry VI: A Reprint of John Blacman's Memoir, with Translation and Notes (Cambridge, 1919).

Johnes, Thomas (trans.), The Chronicles of Enguerrand de Monstrelet (2 vols, 1844).

Johnston, D. R. (ed.), The Poetical Works of Lewys Glyn Cothi (Oxford, 1837).

Kekewich, M., et al. (eds), The Politics of Fifteenth-Century England — John Vale's Book (Stroud, 1996).

Kingsford, C. L., Chronicles of London (Oxford, 1905).

–, English Historical Literature in the Fifteenth Century (Oxford, 1913).

— (ed.), The First English Life of Henry V (Oxford, 1911).

Kipling, G., The Receyt of the Ladie Kateryne (Oxford, 1990).

Lewis, J. (ed.), Life of Dr John Fisher (2 vols, London, 1855).

Luders, A., et al., The Statutes of the Realm (11 vols, London, 1810–1828), vol. II.

MacCracken, H. N., Minor Poems of John Lydgate (2 vols, Oxford, 1961–1962).

Macquereau, R., Histoire générale de l'Europe (Louvain, 1765).

Malden, H., The Cely Papers: Selections from the Correspondence and Memoranda of the Cely Family, 1475–1488 (London, 1900).

McKendrick, S., J. Lowden and K. Doyle, Royal Manuscripts: The Genius of Illumination (London, 2011).

Munro, C. (ed.), Letters of Queen Margaret of Anjou and Bishop Beckington and Others (London, 1863).

Nicholas, N. H. (ed.), A Chronicle of London: From 1089–1483 (London, 1827).

Nichols, J. G., Chronicle of the Grey Friars of London (Camden Society, v53, 1852).

Nichols, J., and R. Gough (eds), A Collection of All the Wills Now Known to Be Extant of the Kings and Queens of England (London, 1780).

Nicolas, N. H. (ed.), Proceedings and Ordinances of the Privy Council (1834–1837), vols III — VI.

Osborn, J. (ed.), The Quenes Maiesties Passage through the Citie of London to Westminster the Day before her Coronacion (facsimile edn, New Haven, 1960).

Palgrave, F., Antient Kalendars and Inventories of the Treasury of His Majesty's Exchequer (London, 1836).

Preest, D. (trans.), and J. G. Clark (intro.), The Chronica Majora of Thomas Walsingham (1376–1422) (Woodbridge, 2005).

Pronay, N. et al. (eds), The Crowland Chronicle Continuations 1459–1486 (Sutton, 1986).

Raine, A. (ed.), York Civic Records (Wakefield, 1939), vols I and II.

Riley, H. (ed.), Ingulph's Chronicle of the Abbey of Croyland with the Continuations of Peter of Blois and Anonymous Writers (London, 1908).

— (ed.), Registrum Abbatiae Johannis Whethamstede (London, 1872).

Robbins, R. H. (ed.), Historical Poems of the Fourteenth and Fifteenth Centuries (New York, 1959).

Rymer, T., Foedera, conventiones, literae, et cujuscunque generis acta publica, inter reges Angliae, et alios quosuis imperatores, reges…. ab anno 1101, ad nostra usque tempora, habita aut tractata;… In lucem missa de mandato Reginae (London, 1735).

Scobie, A. (ed.), The Memoirs of Philip de Commines, Lord of Argenton (2 vols, London, 1877).

Shirley, J. (trans. and ed.), A Parisian Journal 1405–1449 (Oxford, 1968).

Society of Antiquaries, Household Ordinances and Regulations, Edward III to William and Mary (London, 1790).

Stapleton, T. (ed.), Plumpton Correspondence (London, 1834).

Stevenson, J. (ed.), Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth (London, 1861–1864).

Stow, J., The Annals, or a General Chronicle of England (London, 1615).

Stratford, J., The Bedford Inventories: The Worldly Goods of John, Duke of Bedford, Regent of France (1389–1435) (London, 1993).

Thomas, A., and I. Thornley (eds), The Great Chronicle of London (London, 1938).

Ursins, Jean Juvenal des, Histoire de Charles VI, Roy de France (Paris, 1836).

Wavrin, John de (ed.), and W. Hardy (trans.), A Collection of the Chronicles and Ancient Histories of Great Britain, now called England (5 vols, London, 1864–1887).

Wickham Legg, L. G. (ed.), English Coronation Records (London, 1901).

Williams, B., Chronique de la traison et mort de Richart Deux roy Dengleterre (London, 1846).

Wright, T., Political Poems and Songs Relating to English History (London, 1859–1861), vol. II.

Дополнительная литература

Adams, T., The Life and Afterlife of Isabeau of Bavaria (Baltimore, 2010).

Allmand, C., Henry V (Yale, 1997).

–, The Hundred Years War: England and France at War; c. 1300–1450 (Cambridge, 1988).

Anglo, S., Images of Tudor Kingship (London, 1992).

–, Spectacle, Pageantry and Early Tudor Policy (Oxford, 1969).

Archer, R., Crown, Government and People in the Fifteenth Century (Stroud, 1995).

Armstrong, C., England, France and Burgundy in the Fifteenth Century (London, 1983).

Arthurson, I., The Perkin Warbeck Conspiracy, 1491–1499 (Stroud, 1994).

Ashdown-Hill, J., Richard III's 'Belovyd Cousin', John Howard and the House of York (Stroud, 2009).

Baldwin, D., Elizabeth Woodville: Mother of the Princes in the Tower (Stroud, 2010).

–, Stoke Field: The Last Battle of the Wars of the Roses (Barnsley, 2006).

Baldwin, J. F., The King's Council in England during the Middle Ages (Oxford, 1913).

Barker, J., Conquest: The English Kingdom of France 1417–1450 (London, 2009).

Barron, C., London in the Later Middle Ages (Oxford, 2004).

Beem, C. (ed.), The Royal Minorities of Medieval and Early Modern England (New York, 2008).

Bell, A., A. Curry, A. King and D. Simpkin, The Soldier in Later Medieval England (Oxford, 2013).

Bennett, M., Lambert Simnel and the Battle of Stoke (Gloucester, 1987).

Boardman, A., The Medieval Soldier in the Wars of the Roses (Stroud, 1998).

Bramley, Peter, The Wars of the Roses: A Field Guide and Companion (Stroud, 2007).

Brook, R., The Story of Eltham Palace (London, 1960).

Brooke, R., The Battle of Stoke Field (Liverpool, 1825).

Burley, P., et al., The Battles of St Albans (Barnsley, 2007).

Callcott, M., Little Arthur's History of England, (London, 1835).

Carleton Williams, E., My Lord of Bedford, 1389–1435: Being a Life of John of Lancaster, First Duke of Bedford, Brother of Henry V and Regent of France (London, 1963).

Carpenter, C., Locality and Polity: A Study of Warwickshire Landed Society, 1401–1499 (Cambridge, 1992).

–, The Wars of the Roses: Politics and the Constitution in England c. 1437–1509 (Cambridge, 1997).

Castor, H., The King, the Crown and the Duchy of Lancaster: Public Authority and Private Power 1399–1461 (Oxford, 2000).

–, She-Wolves: The Women Who Ruled England before Elizabeth (London, 2010).

Cheetham, A., The Life and Times of Richard III (London, 1972).

Chrimes, S. B., Henry VII (London, 1972).

–, Lancastrians, Yorkists and Henry VII (2nd edn, London, 1966).

Clarke, B., Mental Disorder in Earlier Britain (Cardiff, 1975).

Colvin, H. M., History of the King's Works (London, 1963), vols I and II.

Curry, A., and M. Hughes (eds), Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War (Woodbridge, 1994).

De Lisle, L., Tudor: The Family Story (London, 2013).

Dockray, K., William Shakespeare, the Wars of the Roses and the Historians (Stroud, 2002).

Dodd, G. (ed.), Henry V: New Interpretations (York, 2013).

Evans, H., Wales and the Wars of the Roses (Cambridge, 1915).

Famiglietti, R. C., Royal Intrigue: Crisis at the Court of Charles VI, 1392–1420 (New York, 1986).

Fiorato, V., and C. Knussel (eds), Blood Red Roses (2nd edn, Oxford, 2007).

Foarde, G., and A. Curry, Bosworth 1485: A Battlefield Rediscovered (Oxford, 2013).

Foarde, G., and R. Morris, The Archaeology of English Battlefields: Conflict in the Pre-Industrial Landscape (York, 2012).

Gairdner, J., History of the Life and Reign of Richard the Third (Cambridge, 1898).

Gill, L., Richard III and Buckingham's Rebellion (Stroud, 1999).

Goodman, A., The Wars of the Roses: The Soldiers' Experience (Stroud, 2005).

Goodrich, N., Charles Duke of Orleans: A Literary Biography (New York, 1963).

Goodwin, G., Fatal Colours: Towton 1461 — England's Most Brutal Battle (London, 2011).

Gough, H., and J. Parker, A Glossary of Terms Used in Heraldry (London, 1894).

Griffiths, R. A., The Reign of King Henry VI (Stroud, 1981).

Griffiths, R. A. (ed.), Patronage, the Crown and the Provinces in Later Medieval England (New Jersey, 1981).

Griffiths, R. A., and R. S. Thomas, The Making of the Tudor Dynasty (Gloucester, 1985).

Gristwood, S., Blood Sisters: The Hidden Lives of the Women behind the Wars of the Roses (London, 2012).

Gunn, S., and L. Monckton (eds), Arthur Tudor, Prince of Wales: Life, Death and Commemoration (Woodbridge, 2009).

Guy, J., The Children of Henry VIII (Oxford, 2013).

Haigh, P., The Military Campaigns of the Wars of the Roses (Stroud, 1995).

Halsted, C., Richard III (2 vols, London, 1844).

Hammond, P., The Battles of Barnet and Tewkesbury (Gloucester, 1993).

Hammond, P. (ed.), Richard III: Loyalty, Lordship and Law (London, 1986).

Hammond, P., and A. Sutton, Richard III: The Road to Bosworth Field (London, 1985).

Harriss, G. L., Cardinal Beaufort: A Study of Lancastrian Ascendancy and Decline (Oxford, 1988).

–, Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford, 2005).

Harvey, A., and R. Mortimer, The Funeral Effigies of Westminster Abbey (Woodbridge, 1994).

Harvey, I., Jack Cade's Rebellion of 1450 (Oxford, 1991).

Hicks, M., Edward V: The Prince in the Tower (Stroud, 2003).

–, False, Fleeting, Perjur'd Clarence: George Duke of Clarence 1449–1478 (Gloucester, 1992).

–, Richard III (Stroud, 2000).

–, Warwick the Kingmaker (Oxford, 1998).

Hookham, M., Life and Times of Margaret of Anjou (London, 1872).

Horrox, R., Richard III: A Study of Service (Cambridge, 1989).

Hughes, J., Arthurian Myths and Alchemy: The Kingship of Edward IV (Stroud, 2002).

Johnson, P., Duke Richard of York 1411–1460 (Oxford, 1988).

Jones, M., and M. Underwood, The King's Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (Cambridge, 1993).

Kempe, A., Historical Notices of St Martin-le-Grand (London, 1825).

Lander, J. R., Crown and Nobility, 1450–1509 (London, 1976).

Langley, P. and Jones, M., The King's Grave: The Search for Richard III (London, 2013).

Laynesmith, J., The Last Medieval Queens: English Queenship 1445–1503 (Oxford, 2004).

Lindsay, P., On Some Bones in Westminster Abbey: A Defence of King Richard III (Bath, 1969).

Lyle, H., The Rebellion of Jack Cade, 1450 (London, 1950).

McFarlane, K. B., England in the Fifteenth Century (London, 1981).

–, The Nobility of Later Medieval England (Oxford, 1973).

MacGibbon, D., Elizabeth Woodville (1437–1492): Her Life and Times (London, 1938).

Matusiak, J., Henry V (London, 2013).

Maurer, H., Margaret of Anjou: Queenship and Power in Late Medieval England (Woodbridge, 2003).

Murray, Stephen, Building Troyes Cathedral: The Late Gothic Campaigns (Bloomington and Indianapolis, 1987).

Page, W. (ed.), A History of the County of London, Volume I (London, 1909).

Pollard, A., The Wars of the Roses (2nd edn, Basingstoke, 2001).

Ramsay, J., Lancaster and York (Oxford, 1892).

Rebhorn, W. A. (ed. and trans.), The Decameron, Giovanni Boccaccio (London and New York, 2013).

Richardson, G., The Hollow Crowns: History of the Battles of the Wars of the Roses (Shipley, 1996).

Rose, S., Calais: An English Town in France 1347–1558 (Woodbridge, 2008).

Ross, C., Edward IV (new edn, London and New Haven, 1997).

Ross, C. (ed.), Patronage, Pedigree and Power in Later Medieval England (Gloucester, 1979).

Rowe, J. G. (ed.), Aspects of Late Medieval Government and Society: Essays Presented to J. R. Lander (Toronto, 1986).

Scarisbrick, J., Henry VIII (new edn, New Haven and London, 1997).

Scofield, C., The Life and Reign of Edward IV (2 vols, London, 1923).

Seward, D., The Last White Rose: Dynasty, Rebellion and Treason — The Secret Wars against the Tudors (London, 2010).

Smith, G., The Coronation of Elizabeth Wydeville (London, 1935).

Spufford, P., Handbook of Medieval Exchange (London, 1986).

Stanford London, H., Royal Beasts (East Knoyle, 1956).

Starkey, D., Six Wives: The Queens of Henry VIII (London, 2004).

Steel, A., The Receipt of the Exchequer 1377–1485 (Cambridge, 1954).

Strickland, A., Lives of the Queens of England, from the Norman Conquest: With Anecdotes of Their Courts (12 vols, London, 1840–1848).

Strong, R., Tudor and Jacobean Portraits (London, 1969).

Sutton, A., and P. Hammond, The Coronation of Richard III: The Extant Documents (Gloucester, 1983).

Tremlett, G., Catherine of Aragon: Henry's Spanish Queen (London, 2010).

Twemlow, F., The Battle of Bloreheath: The First Major Conflict of the Wars of the Roses (1912; repr. 2011).

Unwin, G. (ed.), Finance and Trade under Edward III. By members of the History School (Manchester, 1918).

Watts, J., Henry VI and the Politics of Kingship (Cambridge, 1996).

Watts, J. (ed.), The End of The Middle Ages? (Stroud, 1998).

Weightman, C., Margaret of York, Duchess of Burgundy, 1446–1503 (Gloucester, 1989).

Weir, A., Elizabeth of York: The First Tudor Queen (London, 2013).

Wilkinson, B., A Constitutional History of England in the Fifteenth Century (London, 1964).

Wolffe, B., Henry VI (2nd edn, London, 2001).

Статьи

Anglo, S., 'The British History in Early Tudor Propaganda', Bulletin of the John Rylands Library 44 (1961).

–, 'The London Pageants for the Reception of Katherine of Aragon in 1501', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 26 (1963).

Archbold, W., 'Sir William Stanley and Perkin Warbeck', English Historical Review 14/55 (1899).

Armstrong, C., 'The Inauguration Ceremonies of the Yorkist Kings and Their Title to the Throne', Transactions of the Royal Historical Society 30 (1948).

Armstrong, C. J., 'Politics and the Battle of St Albans 1455', Bulletin of the Institute of Historical Research 33 (1960).

Autrand, F., 'France under Charles V and Charles VI', The New Cambridge Medieval History c. 1300–1425 6, ed. M. Jones (2000).

Bark, N., 'Did Schizophrenia Change the Course of English History? The Mental Illness of Henry VI', Medical Hypotheses 59, no. 4 (1 October 2002).

Barnes, T., 'Work as a Manifestation of Faith in the English Nunnery: Barking Abbey, Essex', Quidditas 32 (2011).

Bassett, M., 'Newgate Prison in the Middle Ages', Speculum 18 (1943).

Bennett, A., 'A Fifteenth-Century Middle English Sermon on the Decline of the World and the Age of Stone', Medium Aevum 80 (2011).

Blauuw, W. H., 'On the Effigy of Sir David Owen in Easebourne Church, near Midhurst', Sussex Archaeological Collections 7 (1854).

Bohna, M., 'Armed Force and Civic Legitimacy in Jack Cade's Revolt, 1450', English Historical Review 118 (2003).

Brown, A. L., 'The King's Councillors in Fifteenth-Century England', Transactions of the Royal Historical Society (1968).

Brown, L., 'Continuity and Change in the Parliamentary Justifications of the Fifteenth-Century Usurpations', The Fifteenth Century 7, ed. Linda Clark (2007).

Buckley, R., et al., 'The King in the Car Park: New Light on the Death and Burial of Richard III in the Grey Friars Church, Leicester in 1485', Antiquity 87 (2013).

Carpenter, M. C., 'The Duke of Clarence and the Midlands: A Study in the Interplay of Local and National Politics', Midland History 11 (1986).

Cron, B. M., 'The Duke of Suffolk, the Angevin Marriage, and the Ceding of Maine, 1445', Journal of Medieval History 20 (1994).

Cussans, J., 'Notes on the Perkin Warbeck Insurrection', Transactions of the Royal Historical Society (1872).

Davies, C., 'A Requiem for King Edward', The Ricardian 114 (1991).

Dockray, K., 'The Battle of Wakefield and the Wars of the Roses', The Ricardian 117 (1992).

–, 'The Yorkshire Rebellions of 1469', The Ricardian 82 (1983).

'English Heritage Battlefield Report: Blore Heath 1459', English Heritage (1995)

Gibbons, R. C., 'Isabeau of Bavaria, Queen of France (1385–1422): The Creation of an Historical Villainess: The Alexander Prize Essay', Transactions of the Royal Historical Society 6 (1996).

Gill, P., 'Politics and Propaganda in Fifteenth-Century England: The Polemical Writings of Sir John Fortescue', Speculum 46 (1971).

Gottfried, R., 'Epidemic Disease in Fifteenth-Century England', Journal of Economic History 36 (1976).

Griffiths, R. A., 'Duke Richard of York's Intentions in 1450 and the Origins of the Wars of the Roses', Journal of Medieval History 1 (1975).

–, 'Henry Tudor: The Training of a King', Huntington Library Quarterly 49 (1986).

–, 'The King's Council and York's First Protectorate', English Historical Review 94 (1984).

–, 'Queen Katherine de Valois and a Missing Statute of the Realm', Law Quarterly Review 93 (1977).

–, 'Richard Duke of York, and the Crisis of Henry VI's Household in 1450–1451: Some Further Evidence', Journal of Medieval History 38 (2012).

–, 'Richard Duke of York and the Royal Household in Wales in 1449–1450', Welsh History Review 8 (1976–1977).

–, 'The Trial of Eleanor Cobham: An Episode in the Fall of Humphrey Duke of Gloucester', Bulletin of the John Rylands Library 51 (1968).

Grummitt, D., 'Deconstructing Cade's Rebellion: Discourse and Politics in the Mid-Fifteenth Century', The Fifteenth Century 6, ed. Linda Clark (2006).

Head, C., 'Pope Pius II and the Wars of the Roses', Archivum Historiae Pontificiae 8 (1970).

Hicks, M., 'Unweaving the Web: The Plot of July 1483 against Richard III and Its Wider Significance', The Ricardian 114 (1991).

Horrox, R., 'Financial Memoranda of the Reign of Edward V', Camden Miscellany 29 (1987).

Ives, E., 'Andrew Dummock and the Papers of Anthony, Earl Rivers, 1482–1483', Bulletin of the Institute of Historical Research 41 (1968).

Jones, M., 'For My Lord of Richmond, a Pourpoint… and a Palfrey: Brief Remarks on the Financial Evidence for Henry Tudor's Exile in Brittany, 1471–1484', The Ricardian 13 (2003).

Jones, M. K., 'The Battle of Verneuil (17 August 1424): Towards a History of Courage', War in History 9 (2002).

–, 'York, Somerset and the Wars of the Roses', English Historical Review 104 (1989).

Keen, M. H. and M. J. Daniel, 'English Diplomacy and the Sack of Fougères in 1449', History 59 (1974).

Kekewich, M., 'Edward IV, William Caxton and Literary Patronage in Yorkist England', Modern Language Review 3 (1971).

Khalaf, O., 'Lord Rivers and Oxford, Bodleian Library MS Bodley 264: A Speculum for the Prince of Wales?', Journal of the Early Book Society (2011).

Kipling, G., 'The London Pageants for Margaret of Anjou', Medieval English Theatre 4 (1982).

Kleineke, H. (ed. and trans.), 'Gerhard von Wesel's Newsletter from England 17 April 1471', The Ricardian 16 (2006).

Lander, J., 'Attainder and Forfeiture 1453–1509', The Historical Journal 4 (1961).

–, 'Marriage and Politics: The Nevilles and the Wydevilles', Bulletin of the Institute of Historical Research 36 (1963).

Lee, P., 'Reflections of Power: Margaret of Anjou and the Dark Side of Queenship', Renaissance Quarterly 39 (1986).

Martin, F., 'The Crowning of a King at Dublin, 24 May 1486', Hermathena 144 (1988).

McCulloch, D., and E. D. Jones, 'Lancastrian Politics, the French War, and the Rise of the Popular Element', Speculum 58 (1983).

McKenna, J. W., 'Henry VI of England and the Dual Monarchy: Aspects of Royal Propaganda 1422–1432', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes (1965).

Meekings, C. A. F., 'Thomas Kerver's Case, 1444', English Historical Review 90 (1975).

Myers, A., 'The Household of Queen Margaret of Anjou', Bulletin of the John Rylands Library 40 (1957).

–, 'The Jewels of Queen Margaret of Anjou', Bulletin of the John Rylands Library 42 (1959).

Pollard, G., 'The Bibliographical History of Hall's Chronicle', Historical Research 10 (1932).

Ransom, C., 'The Battle of Towton', English Historical Review 4 (1889).

Rhymer, L. 'Humphrey Duke of Gloucester, and the City of London', The Fifteenth Century 8, ed. Linda Clark (2008).

Richmond, C., 'The Earl of Warwick's Domination of the Channel and the Naval Dimension to the Wars of the Roses, 1456–1460', Southern History 20/21 (1998–1999).

Rosenthal, J., 'The Estates and Finances of Richard Duke of York (1411–1460)', Studies in Medieval and Renaissance History 2 (1965).

Rowe, B. J. H., 'Discipline in the Norman Garrisons under Bedford, 1422–1435', English Historical Review 46 (1931).

–, 'King Henry VI's Claim to France in Picture and Poem', The Library series 4, 13 (1932).

St John Hope, W., 'The Discovery of the Remains of Henry VI in St George's Chapel, Windsor Castle', Archaeologia (1911).

Sayles, G. O., 'The Royal Marriages Act of 1428', Law Quarterly Review 94 (1978).

Scofield, C., 'The Capture of Lord Rivers and Sir Anthony Woodville, 19 January 1460', English Historical Review 37 (1922).

Solon, P., 'Popular Response to Standing Military Forces in Fifteenth Century France', Studies in the Renaissance 19 (1972).

Starkey, D., 'Henry VI's Old Blue Gown: The English Court under the Lancastrians and the Yorkists', The Court Historian (1999).

Styles, D., and C. T. Allmand, 'The Coronations of Henry VI', History Today 32/5 (1982).

Thomson, J. A. F., 'The Arrival of Edward IV: The Development of the Text', Speculum 46 (1971).

Virgoe, R., 'The Death of William de la Pole, Duke of Suffolk', Bulletin of the John Rylands Library 47 (1965).

–, 'The Parliamentary Subsidy of 1450', Bulletin of the Institute of Historical Research 55 (1982).

Winston, J., 'A Mirror for Magistrates and Public Political Discourse in Elizabethan England', Studies in Philology 101, v4 (2004).

Wolffe, B., 'Acts of Resumption in the Lancastrian Parliaments, 1399–1456', English Historical Review 73 (1958).

–, 'When and Why Did Hastings Lose His Head?', English Historical Review 89 (1974).

Неопубликованные диссертации

Barnes, T., A Nun's Life: Barking Abbey in the Late Medieval and Early Modern Periods (Portland State University, 2004).

Brown, A., Recession and Recovery in the North-East c. 1450–1540 (University of Durham, 2011).

Camidge, L. M., The Celebration of Kingship in Fifteenth-Century England (University of Exeter, 1996).

Gibbons, R. C., The Active Queenship of Isabeau of Bavaria, 1392–1417: Voluptuary, Virago or Villainess (University of Reading, 1997).

Millard, F., Politics and the Creation of Memory: The Afterlife of Humphrey, Duke of Gloucester (University College London, 2009).

Pierce, H., The Life, Career and Political Significance of Margaret Pole, Countess of Salisbury 1473–1541 (University of Wales, Bangor, 1996).

Rhymer, L., The Political Career of Humphrey, Duke of Gloucester c. 1413–1447 (University of Cambridge, 2010).

Thomas, R. L., The Political Career, Estates and 'Connection' of Jasper Tudor, Earl of Pembroke and Duke of Bedford (d.1495) (University of Wales, Swansea, 1971).

Рекомендуем книги по теме

Плантагенеты: Короли и королевы, создавшие Англию

Дэн Джонс

Империи Средневековья: от Каролингов до Чингизидов

Сильвен Гугенхейм

Идол, защищайся! Культ образов и иконоборческое насилие в Средние века

Михаил Майзульс

Светлые века: Путешествие в мир средневековой науки

Себ Фальк

Сноски

1

Пер. А. И. Курошевой.

2

Посол Франции в Англии Шарль де Марийяк думал, что Маргарет было «больше восьмидесяти лет», Эсташ Шапюи, посол императора Священной Римской империи, считал, что ей «почти девяносто». L&P XVI 868; CSP Spain, 1538–1542, 166.

3

Здесь и далее см.: H. Pierce, The Life, Career and Political Significance of Margaret Pole, Countess of Salisbury 1473–1541 (University of Wales, Bangor, 1996), гл. 8.

4

CSP Spain, 1538–1542, 166.

5

D. Seward, The Last White Rose: Dynasty, Rebellion and Treason — The Secret Wars against the Tudors (London, 2010), 291.

6

CSP Venice, V (1534–1554) 104–106.

7

Там же, с. 108.

8

M. Callcott, Little Arthur's History of England (London, 1835), 112. For further historical uses and development of the phrase, see OED 'Rose', 6a. Eng. Hist.

9

W. A. Rebhorn (ed. and trans.), The Decameron, Giovanni Boccaccio (London/New York, 2013), 351 n. 3.

10

См., например: BL Arundel 66 f. 1v; BL Egerton 1147 f. 71; BL Royal 16 f. 173v.

11

Особенно семья Д'Арси, см.: H. Gough and J. Parker, A Glossary of Terms Used in Heraldry (London, 1894), 500–501.

12

Robbins, R. H. (ed.), Historical Poems of the Fourteenth and Fifteenth Centuries (New York, 1959), 215–218.

13

B. Williams, Chronique de la traison et mort de Richart Deux roy Dengleterre (London, 1846), 151; см. примечание 24 к главе «Суди меня, Боже».

14

H. Riley (ed.), Ingulph's Chronicle of the Abbey of Croyland with the Continuations of Peter of Blois and Anonymous Writers (London, 1908) (hereafter Croyland Continuations), 506.

15

Хорошим примером служит заказанная Эдуардом IV книга BL 16 F II (особенно f. 137). Ее не успели закончить до смерти Эдуарда, и при Генрихе VII художники обильно украсили ее красными розами и другими символами Ланкастеров-Тюдоров.

16

Джонс Д. Плантагенеты: Короли и королевы, создавшие Англию. — М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

17

T. Johnes (ed.), The Chronicles of Enguerrand de Monstrelet, I 439.

18

T. Rymer, Foedera, conventiones, literae, et cujuscunque generis acta publica, inter reges Angliae, et alios quosuis imperatores, reges…. ab anno 1101, ad nostra usque tempora, habita aut tractata;… In lucem missa de mandato Reginae (London, 1735), IX 907.

19

Карл убил своего друга, Оливье де Клиссона, констебля Франции.

20

Болезнь Карла всесторонне рассмотрена в: R. C. Gibbons, The Active Queenship of Isabeau of Bavaria, 1392–1417: Voluptuary, Virago or Villainess (University of Reading, 1997), 27–40.

21

Henrici Quinti Angliae Regis Gratia, quoted in EHD IV 211–218.

22

Henrici Quinti Angliae Regis Gratia, quoted in EHD IV 211–218.

23

Краткое описание завоеваний Генриха после битвы при Азенкуре см.: J. Barker, Conquest: The English Kingdom of France 1417–1450 (London, 2009), 1–45.

24

Из-за этого репутация королевы Изабеллы в истории Франции так никогда и не была восстановлена. На нее регулярно клевещут как на величайшую прелюбодейку и изменницу своего времени. Среди бесчисленных сексуальных похождений ей приписывают связь с герцогом Филиппом и то, что дофин был бастардом. Обоснованное восстановление доброго имени королевы см. в: T. Adams, The Life and Afterlife of Isabeau of Bavaria (Baltimore, 2010) and Gibbons, Active Queenship and 'Isabeau of Bavaria' in Transactions of the Royal Historical Society 6 (1996).

25

Цит. по: A. Strickland, Lives of the Queens of England, from the Norman Conquest: With Anecdotes of their Courts (12 vols, London, 1840–1848), III 97.

26

Там же, III 98.

27

J. Shirley (trans. and ed.), A Parisian Journal 1405–1449 (Oxford, 1968), 151.

28

Rymer, Foedera, IX 920.

29

J. Watts, Henry VI and the Politics of Kingship (Cambridge, 1996), 113.

30

Там же, с. 439.

31

Gower, quoted in G. L. Harriss, Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford, 2005), 588.

32

Gower, quoted in G. L. Harriss, Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford,

2005), 588–594.

33

Песня об Азенкуре напечатана в EHD IV 214–215.

34

Цит. по: Strickland, Queens of England, III 101.

35

D. Preest (trans.), and J. G. Clark (intro.), The Chronica Majora of Thomas Walsingham (1376–1422) (Woodbridge, 2005), 438.

36

C. L. Kingsford, Chronicles of London (Oxford, 1905), 162–165.

37

Strecche in EHD IV 229.

38

Shirley (ed.), Parisian Journal, 356 n. 1.

39

B. Wolffe, Henry VI (2nd edn, London, 2001), 28.

40

Всесторонне тема несовершеннолетних монархов в средневековой Англии рассмотрена в: C. Beem (ed.), The Royal Minorities of Medieval and Early Modern England (New York, 2008).

41

Екклесиаст 10:16.

42

R. A. Griffiths, The Reign of King Henry VI (Stroud, 1981), 51–57; Wolffe, Henry VI, 29–38.

43

Об истории Элтемского дворца см.: R. Brook, The Story of Eltham Palace (London, 1960).

44

H. M. Colvin, History of the King's Works (London, 1963), II 934–935.

45

Концептуальные основы правительства и то, как оно в действительности функционировало в начале XV в., см.: Watts, Henry VI, 13–101.

46

На самом деле, по завещанию Генриха, регентство над Францией было вначале передано Филиппу Бургундскому Доброму с оговоркой, что, если он откажется, этот право перейдет Бедфорду. После смерти Карла VI именно это и произошло.

47

Kingsford, Chronicles of London, 279–280.

48

Kingsford, Chronicles of London, 281.

49

CCR Henry VI 1422–1429, 46.

50

CCR Henry VI 1422–1429, 54.

51

POPC III 233.

52

POPC III 86–87.

53

PROME 1428.

54

J. Gairdner (ed.), The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century ('Gregory's Chronicle') (1876), 159. Подробно спор Глостера и Бофорта рассмотрен в: Griffiths, Henry VI, 73–81; G. L. Harriss, Cardinal Beaufort: A Study of Lancastrian Ascendancy and Decline (Oxford, 1988), 134–149; L. Rhymer, 'Humphrey Duke of Gloucester, and the City of London' in L. Clark (ed.), The Fifteenth Century 8, 47–58.

55

J. Gairdner (ed.), The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century ('Gregory's Chronicle') (1876), 159.

56

Педру, герцог Коимбры, был вторым сыном Филиппы Ланкастерской и короля Жуана I. Его дедом по материнской линии был Джон Гонт, таким образом, Педру приходился Генриху VI двоюродным братом. Герцог был известен своими путешествиями по всей Европе и позже вернулся в Англию еще раз в 1420-е годы на коронацию Генриха VI.

57

Kingsford, Chronicles of London, 84.

58

Лучше всего битва при Вернёе проанализирована в: M. K. Jones, 'The Battle of Verneuil (17 August 1424): Towards a History of Courage' in War in History 9 (2002).

59

Shirley (ed.), Parisian Journal, 198; Jones, 'Battle of Verneuil', 398.

60

Уже цитировавшаяся ранее 'Book of Noblesse'.

61

Shirley (ed.), Parisian Journal, 200.

62

BL Add. MS 18850 f. 256v.

63

Жан де Ваврен, цит. по: J. Stratford, The Bedford Inventories: The Worldly Goods of John, Duke of Bedford, Regent of France (1389–1435) (London, 1993), 108 n. 15.

64

Barker, Conquest, 74. Французский текст указов Бедфорда 1423 года можно найти в приложении к: B. J. H. Rowe, 'Discipline in the Norman Garrisons under Bedford, 1422–1435' in EHR 46 (1931) 200–206.

65

Barker, Conquest, 67–69.

66

B. J. H. Rowe, 'King Henry VI's Claim to France in Picture and Poem' in The Library s4, 13 (1932), 82.

67

BL MS Royal 15 E VI, также частично древо напечатано в: S. McKendrick, J. Lowden and K. Doyle, Royal Manuscripts: The Genius of Illumination (London, 2011), 379. Целиком изображение доступно на сайте Британской библиотеки: https://www.bl.uk/catalogues/illuminatedmanuscripts

68

Бедфорд не мог этого знать, но в следующем столетии его пропагандистская стратегия стала моделью или по меньшей мере образцом для подражания для монархов-соперников по обе стороны Ла-Манша. См. главу «Время перемен».

69

Rowe, 'King Henry VI's Claim', 78.

70

F. W. D. Brie, The Brut: or, The Chronicles of England (London, 1908), II 454. For the siege of Orléans and the role of Joan of Arc in its relief, see Barker, Conquest, 95–124.

71

Одна из недавно изданных биографий Жанны д'Арк, которая далее неоднократно цитируется: Helen Castor, Joan of Arc (London, 2014).

72

POPC III 340.

73

См. главу «Мы были в добром здравии». Приведенные здесь и другие подробности церемонии см. в: Brut, II 454; Gregory's Chronicle, 161–177. Традиционный порядок церемонии английской коронации XV века, известный как Forma et Modus, напечатан и переведен в: L. G. Wickham Legg (ed.), English Coronation Records (London, 1901), 172–190.

74

Gregory's Chronicle.

75

Brut, II 460.

76

Shirley (ed.), Parisian Journal, 271.

77

Там же, с. 272. Похоже, что снобизм парижан в отношении кулинарных достижений других народов ничуть не изменился со временем.

78

H. N. MacCracken, Minor Poems of John Lydgate (Oxford, 1961–2), II 630–631; J. G. Nichols, Chronicle of the Grey Friars of London (Camden Society, v53, 1852), 16.

79

F. Palgrave, Antient Kalendars and Inventories of the Treasury of His Majesty's Exchequer (London, 1836), II 172–175.

80

POPC V 46–47.

81

Подробнее биографии предков Оуэна Тюдора рассмотрены в: R. A. Griffiths and R. S. Thomas, The Making of the Tudor Dynasty (Gloucester, 1985), 5–24, and R. L. Thomas, The Political Career, Estates and 'Connection' of Jasper Tudor, Earl of Pembroke and Duke of Bedford (d.1495) (PhD thesis, University of Wales, Swansea, 1971), глава 1, 1–29.

82

DNB, 'Catherine de Valois'.

83

J. A. Giles (ed.), Incerti scriptoris chronicon Angliae de regnis trium regum Lancastriensium Henrici IV, Henrici V et Henrici VI (London 1848), 17.

84

Подобный пример был и в семье самой Екатерины. Ее старшую сестру Изабеллу в детстве выдали замуж за другого английского монарха, Ричарда II. После его свержения и смерти она вернулась во Францию и вступила в брак с Карлом, герцогом Орлеанским.

85

PROME February 1426, item 34.

86

Сэр Джон Винн из Гвидира, цит. по: Thomas, Jasper Tudor, 13.

87

PROME September 1402, items 88–102.

88

В своей книге Харрисс (Harriss, Cardinal Beaufort, 178–179 n. 34) предположил, что Эдмунд Тюдор действительно был сыном Екатерины и Эдмунда Бофорта. В этом случае дом Тюдоров, сформировавшийся позже, с обеих сторон уходит корнями в династию Бофортов. Мне же кажется наиболее вероятным, что Эдмунд Бофорт, если и имел какое-то отношение к Эдмунду Тюдору, то скорее был его крестным, а не биологическим отцом.

89

See Thomas, Jasper Tudor, 19–20.

90

National Archives SC 8/124/6186.

91

В ходе раскопок на кладбище на месте аббатства Бермондси обнаружили множество тел со следами травм и, в частности, с залеченными переломами. См. доклад Центра биоархеологии: https://www.museumoflondon.org.uk/

92

Brut, II 470–471.

93

Отчет об аресте Оуэна Тюдора, поданный правящему совету, см.: POPC V 46–50.

94

Там же, с. 49–50. Статья, прилагавшаяся к протоколу заседания совета, в которой описывались подробности ареста Оуэна, напоминает подготовительные заметки для речи короля, которые разъясняли проступки Тюдора и то, почему Генрих должен был быть разъярен «вредоносными устремлениями и помыслами» своего отчима.

95

См. M. Bassett, 'Newgate Prison in the Middle Ages' in Speculum 18 (1943).

96

Перевод стихотворений Робина Дду на английский см.: H. Evans, Wales and the Wars of the Roses (Cambridge, 1915), 70 n. 3.

97

Священники были нужны, чтобы служить мессу, — тогда, как и сейчас, это был обряд, который запрещено совершать женщинам. Наиболее полный рассказ о жизни в аббатстве Баркинг в Средние века см. в: T. Barnes, A Nun's Life: Barking Abbey in the Late Medieval and Early Modern Periods (MA thesis, Portland State University, 2004).

98

Rymer, Foedera, X 828.

99

Thomas, Jasper Tudor, 26; Rymer, Foedera, X 828.

100

Brut, II 516.

101

Чтобы понять, как средневековое население Англии к началу XV века начало осознавать последовательность исторических событий времен Столетней войны, см.: W. M. Ormrod, 'The Domestic Response notes to the Hundred Years War' in A. Curry and M. Hughes (eds), Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War (Woodbridge, 1994), 83–85.

102

C. D. Taylor, 'Henry V, Flower of Chivalry' in G. Dodd (ed.), Henry V: New Interpretations (York, 2013), 218. Девятью Достойными были Александр Македонский, Гай Юлий Цезарь, Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей, король Артур, Карл Великий, Готфрид Бульонский (герой Первого крестового похода).

103

Vita Henrici Quinti, translated in J. Matusiak, Henry V (London, 2013), 3–4.

104

Замечания о датировке и происхождении знаменитого «Виндзорского» портрета Генриха VI см.: https://www.npg.org.uk/collections/search/portraitConservation/mw03075/King-Henry-VI?

105

Griffiths, Henry VI, 241.

106

POPC IV 134.

107

M. James (ed.), Henry VI: A Reprint of John Blacman's Memoir, with Translation and Notes (Cambridge, 1919).

108

M. James (ed.), Henry VI: A Reprint of John Blacman's Memoir, with Translation and Notes (Cambridge, 1919), 36–38.

109

Harriss, Cardinal Beaufort, 251.

110

Полную опись см. в: Stratford, The Bedford Inventories.

111

Brut, II 573.

112

Wolffe, Henry VI, 87–92; Watts, Henry VI, 128–134.

113

POPC V 88–89.

114

John de Wavrin (ed.), and W. Hardy (trans.), A Collection of the Chronicles and Ancient Histories of Great Britain, Now Called England (London, 1864–1887), III 178.

115

Там же, Barker, Conquest, 121–122.

116

H. Castor, The King, the Crown and the Duchy of Lancaster: Public Authority and Private Power 1399–1461 (Oxford, 2000), 82–93.

117

J. Gairdner (ed.), The Paston Letters (new edn, 6 vols, London, 1904), IV 75.

118

Члены торговых ассоциаций, развившихся из средневековых ремесленных гильдий. — Прим. пер.

119

Полное современное описание процессии во время коронации Маргариты см.: G. Kipling, 'The London Pageants for Margaret of Anjou' in Medieval English Theatre 4 (1982); краткое изложение в более доступном издании: H. Maurer, Margaret of Anjou: Queenship and Power in Late Medieval England (Woodbridge, 2003), 17–22.

120

Gregory's Chronicle, 154.

121

Brut, II 486.

122

См. главу «Рожден быть королем».

123

Maurer, Margaret of Anjou, 41.

124

Maurer, Margaret of Anjou, 21.

125

MacCracken, Minor Poems of John Lydgate, II 844–7.

126

J. Rosenthal, 'The Estates and Finances of Richard Duke of York (1411–1460)' in Studies in Medieval and Renaissance History 2 (1965), 118.

127

Полный список имений Йорка см. там же, appendix I 194–196.

128

Текст назначения, скопированный с оригинала, который хранится в Национальной библиотеке в Париже, см.: P. Johnson, Duke Richard of York 1411–1460 (Oxford, 1988), 226.

129

T. Pugh, 'Richard Plantagenet (1411–60), Duke of York, as the King's Lieutenant in France and Ireland' in J. G. Rowe (ed.), Aspects of Late Medieval Government and Society: Essays Presented to J. R. Lander (Toronto, 1986), 122.

130

Лаконично сформулированные доводы в пользу того, что амбициозный Йорк действовал самостоятельно и в 1440-е годы боролся за престол, см. в: Сarpenter, The Wars of the Roses: Politics and the Constitution in England c. 1437–1509 (Cambridge, 1997), 98–103. Также см.: Watts, Henry VI, 237–238, особенно nn. 137–140. С более «династической» точки зрения этот период рассматривается в: R. A. Griffiths, 'The Sense of Dynasty in the Reign of Henry VI' in C. Ross (ed.), Patronage, Pedigree and Power in Later Medieval England (Gloucester, 1979), особенно с. 23–25.

131

Все это см. там же в.: Griffiths, 20–21.

132

Blacman, 29–30. Очевидно, Блакман был заинтересован в том, чтобы воспевать целомудрие и благочестие короля, тем не менее нарисованный им портрет брезгливого монарха, который падал в обморок при виде обнаженного тела, получился очень последовательным и цельным и хорошо дополняет наше представление о характере Генриха VI.

133

Maurer, Margaret of Anjou, 41.

134

Эти драгоценности король подарил Маргарите в 1453 году, когда она наконец-то забеременела. J. Stevenson (ed.), Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth (1861–1864), II ii 208.

135

О роли Маргариты в передаче графства Мэн см.: Maurer, Margaret of Anjou, 25–38; B. M. Cron, 'The Duke of Suffolk, the Angevin Marriage, and the Ceding of Maine, 1445' in Journal of Medieval History 20 (1994), 77–99.

136

Brut, II 511.

137

J. David (ed.), An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI (Camden Society v44, 1838), 116.

138

J. David (ed.), An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI (Camden Society v44, 1838), 62.

139

Там же.

140

Kingsford, Chronicles of London, 157.

141

Эта история позаимствована из: C. A. F. Meekings, 'Thomas Kerver's Case, 1444', in EHR 90 (1975), 330–346.

142

Brut, II 485.

143

Цит. по: Griffiths, Henry VI, 256.

144

Обвинительный акт Суда королевской скамьи, перепечатан в EHD IV 264.

145

PROME February 1449, item 22.

146

«Между 1437 и 1450 годами в различных графствах Англии личное влияние короля на сферу правосудия, закона и порядка было в лучшем случае отрицательным» (Wolffe, Henry VI, 116–117).

147

См. M. H. Keen and M. J. Daniel, 'English Diplomacy and the Sack of Fougères in 1449' in History 59, 375–391.

148

Griffiths, Henry VI, 521; Harriss, Shaping the Nation, 584; Barker, Conquest, 404.

149

С учетом цен 1450 года 372 тысячи фунтов в 2005 году превратились бы примерно в 202 миллиона фунтов стерлингов. Но даже эта сумма не отражает в полной мере того, насколько чудовищно огромными были долги Генриха VI. По подсчетам парламента, его задолженность составляла 3400 % от годового дохода короны и с каждым годом увеличивалась вне зависимости от издержек, связанных с войной во Франции.

150

Сегодня мы бы назвали это структурным дефицитом бюджета. PROME November 1449, item 53.

151

Если приблизительно перевести сумму долгов Ричарда, которые должен был оплатить король, в современную валюту, то она составила бы около 10 миллионов фунтов стерлингов. Опять же эта сумма не равняется сумме всех финансовых обязательств герцога.

152

В 1345 году Эдуард III одним лишь итальянским купцам и банкирам задолжал 400 тысяч фунтов — около 262 миллионов фунтов стерлингов в переводе на курс 2005 года. Cf. E. Russell, 'The Societies of the Bardi and the Peruzzi and Their Dealings with Edward III' in G. Unwin (ed.), Finance and Trade under Edward III (Manchester, 1918), 93–135.

153

«Предупреждение королю Генриху», см. в: T. Wright, Political Poems and Songs Relating to English History (1859–1861), II 229–231.

154

PROME November 1449, item 15.

155

Watts, Henry VI, 244–245.

156

PROME November 1449, appendix 1.

157

Там же, с. 49.

158

Там же, с. 50–52.

159

Фраммсли предстал перед Судом королевской скамьи и был казнен. R. Virgoe, 'The Death of William de la Pole, Duke of Suffolk' in Bulletin of the John Rylands Library 47 (1965), 491 n. 3.

160

Paston Letters, II 146–147; Brut, II 516; Virgoe, 'Death of William de la Pole', 494, 501.

161

M. Bohna, 'Armed Force and Civic Legitimacy in Jack Cade's Revolt, 1450' in EHR 118 (2003), 573–574.

Более подробно о ходе и причинах восстания Кэда см.: Griffiths, Henry VI, 610–665, and I. Harvey, Jack Cade's Rebellion of 1450 (Oxford, 1991).

162

Magdalen College, Oxford, Charter Misc. 306, текст напечатан в Robbins (ed.), Historical Poems, 63 и с незначительными изменениями в C. L. Kingsford, Historical Literature in the Fifteenth Century (Oxford, 1913), 359.

163

Стоу опубликовал манифест в своих «Анналах», частично он также воспроизведен и изложен в: S. B. Chrimes and A. L. Brown, Select Documents of English Constitutional History 1307–1485 (London, 1961), 290–291.

164

Kingsford, Chronicles of London, 162.

165

R. A. Griffiths, 'Duke Richard of York's Intentions in 1450 and the Origins of the Wars of the Roses' in Journal of Medieval History 1 (1975).

166

Гриффитс полагает, что Йорк в действительности сошел на сушу в Бомарисе (R. A. Griffiths, Richard Duke of York and the Royal Household in Wales in 1449–1450' in Welsh History Review 8 (1976–1977). Джонсон утверждает: «Маловероятно, что Йорку удалось сойти на берег» (Cf. Johnson, Duke Richard of York, 78). В своем послании Генриху VI Йорк говорит о том, что его «предполагаемый» приезд был «остановлен» и «запрещен». Это и тот факт, что Йорк вообще пожаловался королю, дают нам веские основания полагать, что попытка не дать ему высадиться в Бомарисе, как он изначально планировал, увенчалась успехом.

167

'John Piggot's Memoranda' in Kingsford, English Historical Literature, 372.

168

HMC Eighth Report, 266–267, reprinted in modern English in EHD 4, 265–267.

169

Там же.

170

HMC Eighth Report, 266–267, reprinted in modern English in EHD 4, 371.

171

Carpenter, Wars of the Roses, 102.

172

Аргументы в пользу того, что Йорк был заинтересован в том, чтобы занять трон, см. в: Griffiths, 'The Sense of Dynasty in the Reign of Henry VI'. Династические амбиции Йорка в 1460-х годах связаны с отчаянным положением и сильно изменившимися с сентября 1450 года обстоятельствами.

173

Первое прошение Йорка, направленное Генриху, напечатано в: Griffiths, 'Duke Richard of York's Intentions', 300.

174

Johnson, Duke Richard of York, 84–85.

175

Там же, с. 301–304.

176

Действия Сомерсета во Франции с сочувствием рассмотрены в: M. K. Jones, 'York, Somerset and the Wars of the Roses' in EHR 104 (1989).

177

PROME November 1450, item 1.

178

'Bale's Chronicle' in R. Flenley (ed.), Six Town Chronicles of England (Oxford, 1911), 137.

179

Kingsford, Chronicles of London, 162.

180

Ранее, в сентябре 1451 года, Йорку удалось без разрешения короля уладить спор Куртене и Бонвиллов. Подробное описание этого конфликта см.: M. Cherry, 'The Struggle for Power in Mid-Fifteenth-Century Devonshire' in R. A. Griffiths (ed.), Patronage, the Crown and the Provinces in Later Medieval England (New Jersey, 1981).

181

'Colleges: St Martin le Grand' in W. Page (ed.), A History of the County of London (London, 1909), I 555–566.

182

A. Kempe, Historical Notices of St Martin-le-Grand (London, 1825), 141.

183

Paston Letters, I 97–98.

184

Там же, с. 103–108.

185

Kingsford, Chronicles of London, 163. В некоторых других хрониках встречается схожая версия этого сюжета. Обоснованное опровержение этой популярной истории см.: Johnson, Duke Richard of York, 112.

186

Там же, с. 101.

187

'Bale's Chronicle' in Flenley (ed.), Six Town Chronicles, 140; Kingsford, Chronicles of London, 163.

В современной терминологии болезнь Генриха можно было бы описать как сопровождавшийся кататоническим синдромом тяжелый эпизод депрессии или шизофрении, но точный медицинский диагноз по прошествии столетий поставить невозможно, да и бессмысленно. Свежий взгляд на болезнь Генриха с отсылками к современным методам диагностики см.: N. Bark, 'Did Schizophrenia Change the Course of English History?' in Medical Hypotheses 59 (2002), 416–421. Стоит, однако, иметь в виду, что интерпретация автором курса правления Генриха до 1453 года в корне отличается от представленной здесь. О недуге Генриха в контексте его времени и семейной истории см.: B. Clarke, Mental Disorder in Earlier Britain (Cardiff, 1975), особенно с. 176–206.

188

'Bale's Chronicle', 140.

189

Другими крестными родителями стали кардинал Кемп, архиепископ Кентерберийский, и Анна, герцогиня Бургундская.

190

POPC VI 163–164.

191

Протоколы совета см.: R. A. Griffiths, 'The King's Council and York's First Protectorate', EHR 94 (1984).

192

Newsletter of John Stodeley in Paston Letters, I 295.

193

Более подробно эта тема раскрыта в: H. Castor, She-Wolves: The Women Who Ruled England before Elizabeth (London, 2010), 339–343.

194

PROME March 1453, item 32.

195

Watts, Henry VI, 310 n. 220.

196

Stodeley in Paston Letters, I 299.

197

Paston Letters, III 13.

198

PROME July 1455, item 18.

199

Уоттс использует привлекательный эпитет «псевдопарламент» (Watts, Henry VI, 314).

200

C. J. Armstrong, 'Politics and the Battle of St Albans 1455' in Bulletin of the Institute of Historical Research 33 (1960), 13–14. Это достоверный отчет о первой битве при Сент-Олбансе, на котором по большей части основано приводимое здесь ее описание.

201

Из письма жителям Ковентри, см. там же, с. 12.

202

Paston Letters, III 25.

203

Paston Letters, III 25. Также поведение Клиффорда описано в: M. Kekewich et al. (eds), The Politics of Fifteenth-Century England — John Vale's Book (Stroud, 1996), 192.

204

Paston Letters, III 27.

205

Blacman, 40.

206

MS Gough London in Flenley (ed.), Six Town Chronicles, 158.

207

'Bale's Chronicle', 142.

208

Gregory's Chronicle, 198.

209

CSP Milan, I 16–17.

210

CSP Milan I, 1471 item 227.

211

Victoria County History, 'Warwickshire', VIII 418–427.

212

Цит. по: P. Lee, 'Reflections of Power: Margaret of Anjou and the Dark Side of Queenship' in Renaissance Quarterly 39 (1986), 197.

213

M. Harris (ed. and trans.), The Coventry Leet Book, or Mayor's Register (New York, 1971), I — II 287–292.

214

Robbins (ed.), Historical Poems, 190.

215

Автором письма был Джон Бокинг, Paston Letters, III 75.

216

Brut, II 526; Davies, English Chronicle, 79.

217

Brut, II 525.

218

Там же.

219

MS Gough London in Flenley (ed.), Six Town Chronicles, 160; Paston Letters, III 130.

220

Davies, English Chronicle, 80.

221

English Heritage Battlefield Report: Blore Heath (English Heritage, 1995), 8–9.

222

Griffiths, Henry VI, 821.

223

Это письмо сохранилось, см. Davies, English Chronicle, 81–83.

224

Davies, English Chronicle, 83.

225

Brut, II 527.

226

Gregory's Chronicle, 206.

227

Davies, English Chronicle, 83. Автор хроники также пишет, что герцогиня Йоркская «подверглась недостойному и жестокому обхождению и была испорчена». Недавно появилось предположение (P. Langley and M. Jones, The King's Grave: The Search for Richard III (London, 2013), 73, 235), что это значит, что в Ладлоу Сесилию изнасиловали на глазах у детей. Это довольно сенсационная интерпретация свидетельств хрониста.

228

Davies, English Chronicle, 83. О Уорике и Кале см.: S. Rose, Calais: An English Town in France 1347–1558 (Woodbridge, 2008), 81–83, и Richmond, 'The Earl of Warwick's Domination of the Channel'.

229

PROME November 1459, items 7–25.

230

G. Harriss and M. Harriss (eds), John Benet's Chronicle for the Years 1400 to 1462 (Camden Miscellany 44, 1972), 224.

231

Davies, English Chronicle, 86–90.

232

Davies, English Chronicle, 97.

233

CPR Henry VI 1452–1461, 542.

234

H. Stanford London, Royal Beasts (East Knoyle, 1956), 22–23. Важно также отметить, что сокол и феттерлок имеют и явные ланкастерские коннотации. Противоположный, «тюдоровский», взгляд на историю XV века как на вражду двух соперничавших друг с другом домов не позволяет объяснить мотивы, которые в этот момент двигали Ричардом, герцогом Йорком.

235

Gregory's Chronicle, 208.

236

Официальные документы и письма обычно были датированы годом с момента восшествия на престол того или иного короля. Отказ от этой практики недвусмысленно указывал на отрицание власти монарха.

237

Из письма Джону Типтофту, графу Вустеру. Полный текст см.: Johnson, Duke Richard of York, 213–214.

238

Из письма Джону Типтофту, графу Вустеру. Полный текст см.: Johnson, Duke Richard of York, 213–214.

239

PROME October 1460, item 11. Это первый зафиксированный в XV веке случай использования прозвища «Плантагенеты», которое после этого и до сих пор обозначает всех королевских потомков Жоффруа Плантагенета, графа Анжуйского, герцога Нормандии и отца короля Англии Генриха II.

240

Удачным прецедентом из ранней истории Плантагенетов стал Уоллингфордский договор, заключенный в 1153 году между королем Стефаном и будущим Генрихом II, по которому сын Стефана Евстахий лишился престола в пользу Генриха. Это положило конец гражданской войне, известной как «Анархия».

241

CSP Milan I, item 27.

242

Brut, II 530.

243

Gregory's Chronicle, 209.

244

Текст письма см. в: Kekewich et al., John Vale's Book, 142–143.

245

Brut, II 530.

246

E. Hall, Hall's Chronicle containing the History of England during the Reign of Henry the Fourth and the Succeeding Monarchs to the End of the Reign of Henry the Eighth (London, 1809), 250.

247

В любом случае именно эту красочную версию событий много лет спустя запишет хронист Эдвард Холл. Его источником был сам Эсполл. Hall, Chronicle, 250–251.

248

CSP Venice I, item 92.

249

Paston Letters, III 250.

250

Сегодня это явление называют «паргелий», или «солнце с ушами», оно вызвано преломлением солнечного света в кристалликах льда, парящих в атмосфере. В хронике Холла (Hall, Chronicle, 251) впервые проведена связь между этим событием и изображением золотого солнца на гербе Эдуарда. Но, возможно, такая трактовка ошибочна, и «сияющее солнце» было одним из королевских символов по меньшей мере со времен Ричарда II (Stanford London, Royal Beasts, 30–31).

251

Gregory's Chronicle, 211.

252

Gregory's Chronicle, 211. О том, что эта женщина была любовницей Оуэна Тюдора и матерью Дэвида Тюдора, вполне убедительно рассказано в: L. De Lisle, Tudor: The Family Story (London, 2013), 25.

253

Письмо было отправлено 11 января, в этот же день Уорик также продиктовал письмо воинственному Франческо Сфорце, герцогу Миланскому. CSP Milan I, item 55.

254

CSP Milan I, item 63.

255

Там же, с. 54.

256

H. Riley (ed.), Registrum Abbatiae Johannis Whethamstede (London, 1872), 390–395.

257

H. Riley (ed.), Registrum Abbatiae Johannis Whethamstede (London, 1872), 390–395.

258

Там же.

259

Brut, II 531.

260

Дату въезда Марча в Лондон (26 февраля 1461 года), а также анализ символизма его инаугурации и коронации см.: C. Armstrong, 'The Inauguration Ceremonies of the Yorkist Kings and Their Title to the Throne' in Transactions of the Royal Historical Society 30 (1948), 55 n. 2.

261

Gregory's Chronicle, 213.

262

Kingsford, Chronicles of London, 173.

263

MS Gough London in Flenley (ed.), Six Town Chronicles, 162.

264

CCR 1461–1468, 54–55.

265

T. Stapleton (ed.), Plumpton Correspondence (London, 1834), 1.

266

CCR 1461–1468, 54–55.

267

Pierpoint Morgan Library, New York, M 775 f. 122v. Текст процитирован целиком в: A. Boardman, The Medieval Soldier in the Wars of the Roses (Stroud, 1998), 126–127.

268

Hall, Chronicle, 255. На этот раз заведомо завышенная численность армии отчасти выглядит достоверно.

269

Подробнее см.: G. Goodwin, Fatal Colours: Towton 1461 — England's Most Brutal Battle (London, 2011), 157.

270

G. Goodwin, Fatal Colours: Towton 1461 — England's Most Brutal Battle (London, 2011), 165–166.

271

CSP Milan I, item 78; CSP Venice I, item 371.

272

C. Armstrong (ed. and trans.), The Usurpation of Richard III: Dominicus Mancinus ad Angelum de occupatione regni Anglie per Ricardum tercium libellus (2nd edn, 1969) (hereafter 'Mancini'), 65.

273

Mancini, 67; Croyland Continuations, 150–151.

274

J. Halliwell (ed.), A Chronicle of the First Thirteen Years of the Reign of King Edward the Fourth: by John Warkworth (London, 1889) (hereafter 'Warkworth'), 5.

275

Но этим связи аббатства Рединг с английской монархией не исчерпываются. Среди сотен реликвий, которые хранила братия монастыря, была часть кости руки святого Эдуарда Мученика, короля саксов, который был убит в замке Корф в 978 году. Также в аббатстве покоился старший, рано скончавшийся сын Генриха II Уильям. Victoria County History, 'Berkshire', II 62–73.

276

Gregory's Chronicle, p. 226.

277

Wavrin, Chronicles and Ancient Histories of Great Britain, III 184.

278

Это описание основано на сохранившихся прижизненных портретах из Куинз-колледжа и Виндзора. Как и все королевские портреты того периода, эти изображения Елизаветы идеализированы и приукрашены, но все же не так сильно, как ее изображение на страницах манускриптов, где она предстает в обобщенном образе светловолосой и набожной королевы, уподобленной Деве Марии. Подробнее о сохранившихся портретах Елизаветы см.: D. MacGibbon, Elizabeth Woodville (1437–1492): Her Life and Times (London, 1938), appendix 1, 172–174.

279

Paston Letters, III 204–205.

280

Warkworth, 3.

281

См., например: Mancini, 63.

282

CSP Milan I, item 137.

283

Единственным браком примерно того же времени, который можно сравнить с союзом Эдуарда и Елизаветы Вудвилл, был заключенный в 1361 году брак Эдуарда «Черного принца» и его уже несколько раз побывавшей замужем и пользовавшейся дурной славой родственницей — Джоанной, графиней Кентской. Эдуард тогда был наследником престола (неофициально его уже называли Эдуардом IV). Но Джоанна тем не менее обладала безупречным королевским происхождением: ее дедами были король Англии Эдуард I и король Франции Филипп III.

284

J. Gairdner (ed.), Letters and Papers Illustrative of the Reigns of Richard III and Henry VII (London, 1861), I 32.

285

Croyland Continuations, 115.

286

Из письма барона Венлока 3 октября 1464 года, текст письма см.: J. Lander, 'Marriage and Politics: The Nevilles and the Wydevilles' in Bulletin of the Institute of Historical Research 36 (1963) 133 n. 2(a), C. Scofield, The Life and Reign of Edward IV (London, 1923), I 354 n. 3; CSP Milan I, items 137–138.

287

Хорошей аналогией может послужить второй брак Генриха VIII с Анной Болейн, который имел сокрушительные политические последствия и стал следствием романтической привязанности и неудовлетворенности Генриха. Эдуарду IV было всего двадцать два года, но он не был таким эгоистичным и эгоцентричным, как Генрих VIII, и, безусловно, мог взглянуть на принимаемые им политические решения через призму своих личных пристрастий.

288

Gregory's Chronicle, 219.

289

Paston Letters, III 292.

290

Там же.

291

Увлекательные, но вымышленные истории о влюбленности короля, которые в XVI веке встречаются у Фабиана, Мора и Холла, с легкостью перекочевали в работы современных историков (см. книгу MacGibbon, Elizabeth Woodville, 34–40, которая из-за этого больше походит на художественную литературу).

292

Carpenter, Wars of the Roses, 170.

293

MacGibbon, Elizabeth Woodville, 46.

294

MacGibbon, Elizabeth Woodville, 48–51.

295

Scofield, Edward IV, 380–384.

296

Warkworth, 5.

297

Philadelphia Free Library MS Lewis E 20. В высоком разрешении свиток можно рассмотреть онлайн http://bancroft.berkeley.edu/digitalscriptorium/. Подробнее о связи Ричарда II и символе золотого солнца см. главу «Прекраснейшая принцесса». Другие похожие, хоть и не настолько впечатляющие, примеры этого генеалогического древа см.: BL Harley Roll C.9 Membrane 19; BL Harley 7353; BL Lansdowne 456.

298

Брак Елизаветы де Бург с Лайонелом Антверпенским в 1352 году принес династии Плантагенетов титулы и земли Ольстера. См.: A. Weir, Elizabeth of York: The First Tudor Queen (London, 2013), 14.

299

M. Hicks, Warwick the Kingmaker (Oxford, 1998), 254.

300

C. Ross, Edward IV (new edn, London and New Haven, 1997), appendix III, 437–438.

301

Gregory's Chronicle, 237.

302

Scofield, Edward IV, 414–420.

303

Hicks, Warwick the Kingmaker, 267.

304

S. Bentley (ed.), Excerpta Historica: or, Illustrations of English History (1831), 227–228.

305

Warkworth, 4.

306

Stevenson (ed.), Letters and Papers, II, part 2, 783.

307

Gregory's Chronicle, 237.

308

Там же.

309

Warkworth, 5.

310

PROME June 1467, item 15.

311

Croyland Continuations, 132–133.

312

Mancini, 63.

313

Примерно 2 миллиона 250 тысяч фунтов стерлингов.

314

«Коварный, лживый, вероломный Кларенс», как позже охарактеризовал герцога Шекспир («Ричард III», акт I сцена 4, в пер. М. Донского).

315

Подробнее об этом и в целом о восстаниях 1469 года, включая проблему недостатка свидетельств, см.: K. Dockray, 'The Yorkshire Rebellions of 1469', in The Ricardian 82 (1983).

316

Warkworth, 6; Croyland Continuations, 445.

317

Paston Letters, V 35.

318

Письмо и манифест опубликованы в примечаниях к: Warkworth, 46–49.

319

Croyland Continuations, 446.

320

Warkworth, 7.

321

Там же.

322

Paston Letters, V 45–46.

323

Croyland Continuations, 438.

324

'Chronicle of the Rebellion in Lincolnshire, 1470', 18, in K. Dockray (ed.), Three Chronicles of the Reign of Edward IV (Gloucester, 1988).

325

Там же, с. 10.

326

CSP Milan I, 1467, item 146.

327

Paston Letters, V 83.

328

Warkworth, 11.

329

Croyland Continuations, 462.

330

Там же.

331

Blacman, 41.

332

CSP Milan I, 1471, item 210.

333

The Arrival of King Edward IV', 4, in Dockray (ed.), Three Chronicles of the Reign of Edward IV. Болингброк в 1399 году вернулся из французского изгнания, чтобы предъявить права на незаконно отнятое у него герцогство Ланкастерское.

334

Там же, с. 7.

335

Там же, с. 10.

336

Цит. по: Ross, Edward IV, 166.

337

A. Scobie (ed.), The Memoirs of Philip de Commines, Lord of Argenton (London, 1877) (далее «Commines»), 200.

338

A. Thomas and I. Thornley (eds), The Great Chronicle of London (London, 1938), 215.

339

Там же.

340

Из письма Маргариты Йоркской, напечатано в Wavrin, Chronicles and Ancient Histories of Great Britain, III 211.

341

J. Bruce (ed.), Historie of the Arrivall of Edward IV in England and the Finall Recouerye of His Kingdomes from Henry VI (London, 1838), 17.

342

Там же.

343

Croyland Continuations, 464.

344

Bruce, Arrivall of Edward IV, 19–20.

345

Bruce, Arrivall of Edward IV, 19–20.

346

Bruce, Arrivall of Edward IV, 19–20.

347

Commines, 201.

348

Scofield, Edward IV, I 579–560.

349

Bruce, Arrivall of Edward IV, 20.

350

Из письма фон Везеля 17 апреля 1471 года, напечатано в переводе в: H. Kleineke (ed. and trans.), 'Gerhard von Wesel's Newsletter from England, 17 April 1471' in The Ricardian 16 (2006).

351

Из письма фон Везеля 17 апреля 1471 года, напечатано в переводе в: H. Kleineke (ed. and trans.), 'Gerhard von Wesel's Newsletter from England, 17 April 1471' in The Ricardian 16 (2006), 10.

352

Там же. Эдуард позволил достойно похоронить братьев Невилл. Их тела перенесли в аббатство Бишем и захоронили рядом с их отцом, графом Солсбери.

353

Из письма Джону Донту, цит. по: P. Hammond, The Battles of Barnet and Tewkesbury (1993), 8.

354

Croyland Continuations, 465.

355

CSP Milan I, 1471, item 216.

356

Bruce, Arrival of Edward IV, 28.

357

Bruce, Arrival of Edward IV, 28.

358

Croyland Continuations, 466.

359

Bruce, Arrivall of Edward IV, 28–30.

360

Warkworth, 18.

361

Croyland Continuations, 466.

362

Croyland Continuations, 467.

363

Blacman, 44.

364

Bruce, Arrivall of Edward IV, 38.

365

Warkworth, 21.

366

W. St John Hope, 'The Discovery of the Remains of King Henry VI in St George's Chapel, Windsor Castle' in Archaeologia (1911), 541.

367

CSP Milan I, 1471, item 220.

368

Там же, с. 39.

369

Croyland Continuations, 467.

370

Robbins (ed.), Historical Poems, 148.

371

H. Ellis (ed.), Three Books of Polydore Vergil's English History (London, 1844), 154–155.

372

Griffiths and Thomas, Making of the Tudor Dynasty, 86–87. Плохая погода затруднила Тюдорам переход через пролив.

373

Foedera, XI 714, quoted in M. Hicks, Edward V: The Prince in the Tower (Stroud, 2003), 57–58.

374

Paston Letters, IV 298.

375

Черная книга (Liber Niger Domus Regis Edw. IV) напечатана в: A Collection of Ordinances and Regulations for the Government of the Household etc. (London, 1790), 15–86.

376

См. 'Henry VI's Old Blue Gown: The English Court under the Lancastrians and the Yorkists' in The Court Historian, 1999, особенно с. 20–24.

377

Слабый и болезненный граф Пембрук был лишен этого титула в 1479 году, и тот был передан принцу Эдуарду. Герберта же понизили до графа Хантингтона.

378

Если бы Уорик умер естественной смертью, то Монтегю получил бы наследство семьи Невилл, а дочерям Уорика отошло бы все остальное. Но так как Монтегю погиб, сражаясь против короля, и уже после смерти был объявлен предателем, все наследие Уорика перешло королю.

379

Carpenter, Wars of the Roses, 187.

380

Там же, с. 193–194.

381

R. Buckley et al., 'The King in the Car Park: New Light on the Death and Burial of Richard III in the Grey Friars Church, Leicester in 1485' in Antiquity 87 (2013), 536.

382

Цит. по: Mancini, 136–137.

383

Colvin, History of the King's Works, I 499–500.

384

Псалом Давида. Подробную выдержку из речи Ротерема перед парламентом см.: PROME January 1478, items 1–3.

385

Рим. 13:4.

386

Для того чтобы заставить Кларенса уступить территории для их перераспределения, в том числе Глостеру, Эдуарду пришлось в 1473 году принять в парламенте акт о возвращении земель в собственность короны и исключить Кларенса из длинного списка лиц, которых он не касался. Подробнее история территориальной вражды Кларенса и Глостера рассмотрена в: Hicks, False, Fleeting, Perjur'd Clarence: George Duke of Clarence 1449–1478 (Gloucester, 1992), 111–127.

387

Подробности дела Твинхо известны из прошения ее «кузена» (вероятно, деверя) Роджера Твинхо, который в 1478 году попросил и получил от ее имени королевское помилование.

Некий Джон Терсби в ходе того же процесса был повешен по ложному обвинению в убийстве сына Кларенса, Ричарда. PROME January 1478, item 17; Hicks, False, Fleeting, Perjur'd Clarence, 137–139.

388

Croyland Continuations, 478.

389

Там же.

390

PROME January 1478, appendix 1.

391

Более подробно эпизод с вином рассмотрен в: Hicks, False, Fleeting, Perjur'd Clarence, 200–204.

392

Рим. 13:2.

393

Commines, I 397.

394

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 164.

395

Griffiths and Thomas, Making of the Tudor Dynasty, 88–90.

396

Commines, I 251.

397

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 164–165.

398

Там же, с. 135. J. Lewis (ed.), Life of Dr John Fisher (London, 1855), II 269.

399

M. Jones and M. Underwood, The King's Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (Cambridge, 1993), 58–59; MacGibbon, Elizabeth Woodville, 108.

400

Jones and Underwood, King's Mother, 61, quoting Westminster Abbey Muniments doc. 32378.

401

Croyland Continuations, 483.

402

Commines, I 264.

403

Cловесный портрет, составленный Вергилием, согласуется со всеми другими: он восхваляет «ум», «безмерную отвагу» и «крепкую память» короля, его усердие, то, что он был «честен и страшен с неприятелем, [но] щедр к друзьям и знакомым», а также его военную удачу. Ellis (ed.), Polydore Vergil, 172.

404

Mancini, 66–67.

405

Thomas Basin, цит. в Scofield, Edward IV, 365.

406

В работе Готтфрида (R. Gottfried, 'Epidemic Disease in Fifteenth-Century England' in Journal of Economic History 36 (1976), 267–268) отмечены случаи гриппа в XV веке, «хотя он не был особенно опасным до 1485 года».

407

Mancini, 70–71.

408

W. Crotch, The Prologues and Epilogues of William Caxton (London, 1928), 39.

409

BL MS Sloane 3479, f. 53v.

410

BL MS Sloane 3479, f. 69v.

411

Croyland Continuations, 485.

412

Mancini, 74–75.

413

Gairdner (ed.), Letters and Papers, I 4.

414

Croyland Continuations, 487.

415

Mancini, 82–83.

416

Croyland Continuations, 487. Хотя автор писал, оглядываясь назад, и на него могли повлиять последующие события.

417

Great Chronicle, 230.

418

Croyland Continuations, 488.

419

C. Carpenter (ed.), Kingsford's Stonor Letters and Papers 1290–1483 (Cambridge, 1996), 416.

420

Croyland Continuations, 489.

421

Mancini, 90–91.

422

Трезво аргументы в пользу предполагаемой нелегитимности правления Эдуарда V (и Эдуарда IV) рассмотрены в: Hicks, Edward V, 163–166.

423

Mancini, 96–97.

424

Croyland Continuations, 489.

425

По замечанию Манчини (Mancini 104–105), англичане славились своей любовью к загадочным пророчествам такого рода.

426

A. Sutton and P. Hammond, The Coronation of Richard III: The Extant Documents (Gloucester, 1983), 77–79, 294–295.

427

Great Chronicle, 233.

428

В Большой Лондонской хронике (234) сохранились записи о том, что мальчиков видели в то время, как сэр Эдмунд Шаа занимал пост мэра Лондона, то есть со Дня святого Михаила 1482 года по День святого Михаила 1483 года. Но хронист ошибся на год и далее исказил порядок событий между исчезновением принцев, смертью королевы Анны, восстанием Бекингема и тем, что Ричард якобы собирался жениться на Елизавете Йоркской.

429

Horrox and Hammond (eds), BL Harleian MSS 433, III 2.

430

Там же, с. 234.

431

Mancini, 92–93.

432

Mancini, 92–93.

433

Там же.

434

В Большой Лондонской хронике слухи об их исчезновении датированы периодом «после Пасхи», точной датой можно считать 18 апреля 1484 года. Но, как уже говорилось в примечании выше, датировка хронистами событий этого периода вызывает сомнения.

435

Останки, найденные во время этих раскопок, сейчас хранятся в Вестминстерском аббатстве. В 1933 году, чтобы установить причину смерти, провели очень поверхностные исследования. Подробнее см.: P. Hammond and W. White, 'The Sons of Edward IV: A Re-examination of the Evidence on Their Deaths and on the Bones in Westminster Abbey' in Hammond (ed.), Richard III: Loyalty, Lordship and Law (London, 1986), 104–147. Букингемский дворец и Вестминстерское аббатство выступают против дальнейших исследований останков. Недавняя электронная петиция к правительству Великобритании с просьбой провести ДНК-анализ набрала всего 408 подписей (https://www.thepetitionsite.org).

436

Более подробно шквал земельных пожалований, который обрушился на Бекингема и благодаря которому он получил власть над всем Уэльсом и западным приграничьем, описан в: Horrox and Hammond (eds), Harleian MS 433, II 3–4.

437

Как значится в Titulus Regius, PROME January 1484, item 5.

438

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 200 («осторожность и проворство») и 226–227. Анализ скелета и зубов Ричарда, проведенный в Лестере в 2012–2013 годах, подтвердил, что у него был деформирован позвоночник и сточены коренные зубы.

439

Croyland Continuations, 490.

440

Commines, II 64.

441

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 197.

442

Как говорится в билле об опале, посмертно принятом в отношении Бекингема, PROME January 1484, item 3.

443

E.g. Ellis (ed.), Polydore Vergil, 192–193.

444

Или, как точно подметил Карпентер (Carpenter, Wars of the Roses, 212), «он был никчемным человеком, и его смерть, вероятно, опечалила немногих».

445

Griffiths and Thomas, Making of the Tudor Dynasty, 102–105; Jones and Underwood, King's Mother, 62–63.

446

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 199.

447

Там же.

448

A. Raine (ed.), York Civic Records (Wakefield, 1939), I 83.

449

L. Gill, Richard III and Buckingham's Rebellion (Stroud, 1999), 68.

450

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 202.

451

PROME January 1484, item 5.

452

Croyland Continuations, 496.

453

Текст напечатан в: P. Hammond and A. Sutton, Richard III: The Road to Bosworth Field (London, 1985), 151.

454

Там же, с. 151–152.

455

PROME January 1484, item 21.

456

PROME January 1484, item 27.

457

R. Horrox, Richard III: A Study of Service (Cambridge, 1989), 325–326.

458

Несколько записей из докладов о принце Эдуарде опубликованы в: Hammond and Sutton, Richard III, 174–175.

459

Hammond and Sutton, Richard III, 497. Могила в церкви Святой Елены и Святого Креста в Шерифф-Хаттоне, возможно, принадлежит Эдуарду, хотя, согласно другой версии, он был похоронен в месте своего рождения, в Миддлгеме.

460

Эдуард Миддлгемский был единственным законным сыном Ричарда, у которого также было двое, а возможно, трое рожденных вне брака детей: сэр Джон из Понтефракта, командующий Кале, Екатерина Плантагенет, которая в 1484 году вышла замуж за Уильяма Герберта, но умерла через несколько лет, и, возможно, мальчик по имени Ричард Плантагенет, который родился около 1490 года. Он умер в декабре 1550 года, прожив всю жизнь в безвестности как лондонский каменщик. Антиквар XVIII века Фрэнсис Пек записал семейную легенду о Ричарде Плантагенете. Перед смертью тот якобы заявил, что был свидетелем битвы при Босворте и в ночь перед сражением предстал перед своим отцом-королем. Доказать это невозможно. Могила Ричарда Плантагенета находится в разрушенной церкви Девы Марии в Иствелле в Кенте.

461

Horrox and Hammond (eds), Harleian MSS 433, III 124–125.

462

Там же, III 190.

463

Croyland Continuations, 499. Существуют некоторые (хотя и не слишком убедительные) свидетельства того, что Елизавета знала о намерениях Ричарда и, возможно, даже относилась к ним благосклонно. Недавно эта тема была рассмотрена Вейром (Weir, Elizabeth of York, 130–138), который после некоторых размышлений пришел к выводу, что «нет доказательств, будто [Елизавета] питала к Ричарду какие-либо чувства».

464

Paston Letters, VI 81–84.

465

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 204.

466

Commines, II 64.

467

Три этих знамени позже в этом же году были вывешены в соборе Святого Павла. Мы полагаем, что они были связаны с военной кампанией Генриха после его высадки в Англии.

468

Письма Генриха процитированы и проанализированы в: Griffiths and Thomas, Making of the Tudor Dynasty, 159–165.

469

Croyland Continuations, 502.

470

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 221. Вергилий использует это для того, чтобы намекнуть, что на совести короля были «чудовищные преступления», другой автор (Croyland Continuations, 503) был с ним согласен и предположил, что король проснулся и «объявил, что ночью ему явились ужасающие видения и ему чудилось, что он окружен множеством демонов». Ни один из этих двух источников не симпатизировал Ричарду, но оба автора были усердными и хорошо информированными хронистами.

471

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 225.

472

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 223.

473

Там же, с. 224.

474

Там же.

475

Это показало исследование скелета Ричарда III, проведенное Лестерским университетом в 2012–2013 годах. Его итоги в статье на сайте университета подвел Джо Апплбай: http://www.le.ac.uk/richardiii/science/osteology.html

476

Ellis (ed.), Polydore Vergil, 224.

477

Croyland Continuations, 505.

478

Great Chronicle, 238.

479

Great Chronicle, 239.

480

Доклады о коронации Генриха опубликованы в: Wickham Legg, English Coronation Records, 198–218.

481

Wickham Legg, English Coronation Records, 198–218 and S. Anglo, Spectacle, Pageantry and Early Tudor Policy (Oxford, 1969), 11.

482

Когда в сентябре 1398 года в Ковентри первый король из Ланкастеров Генрих IV (тогда еще Генрих Болингброк, герцог Херефорд) отправился на дуэль с Томасом Моубреем, герцогом Норфолком, его павильон «был покрыт красными розами» (Williams, Chronique de la traison et mort, 153). Среди королевских сокровищ, которые впоследствии достались Генриху IV, было множество предметов, украшенных розами разных оттенков — «Rhos cochion mewn rhwysg uchel» (Palgrave, Antient Kalendars, III 313–358), цит. по: Evans, Wales and the Wars of the Roses, 6.

483

R могло значит как regina — королева на латыни, так и Ричмонд. — Прим. ред.

484

PROME November 1485, part I, item 9.

485

Gairdner (ed.), Letters and Papers, 421.

486

B. André, The Life of Henry VII, trans. D. Hobbins (New York, 2011), 34.

487

Там же, с. 35.

488

Raine (ed.), York Civic Records, I 156–159.

489

Здесь интересно провести аналогию с тем, что Эдуард II родился в замке Карнарвон, еще одной важной точке Артуровского цикла.

490

Подвиги королей древности были не только предметом развлечения, но и инструментом политического образования. В 1457 году ученый Джеймс Хардинг закончил монументальную «Историю», в которой излагались деяния правителей, начиная со времен Брута. Генрих подарил свой труд Генриху VI, но тот, похоже, не заметил скрытой морали.

491

André, Life of Henry VII, 38.

492

Происхождение Симнела подробно описано в: Bennett, Lambert Simnel and the Battle of Stoke (Gloucester, 1987), 42–55.

493

D. Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, AD 1485–1537 (London, 1950), 13.

494

André, Life of Henry VII, 47.

495

André, Life of Henry VII, 46. («Энеида», пер. А. В. Артюшкова).

496

André, Life of Henry VII, 46.

497

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 63.

498

PROME November 1485, part I, item 8.

499

Как, впрочем, и сегодня.

500

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 56–57.

501

André, Life of Henry VII, 60.

502

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 67.

503

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 75.

504

André, Life of Henry VII, 66.

505

Шотландские расходы Уорбека указаны в: Gairdner (ed.), Letters and Papers, II 326–335.

506

André, Life of Henry VII, 68.

507

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 67.

508

Licentiate Alcaraz, quoted in G. Tremlett, Catherine of Aragon: Henry's Spanish Queen (London, 2010), 69.

509

G. Kipling (ed.), The Receyt of the Ladie Kateryne (Oxford, 1990), 39.

510

J. Guy, The Children of Henry VIII (Oxford, 2013), 4; D. Starkey, Six Wives: The Queens of Henry VIII (London, 2004), 76–77.

511

Третий сын Генриха и Елизаветы, принц Эдмунд, родился в 1499 году, но умер в 1500 году.

512

Thomas, Jasper Tudor, 19–20.

513

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 123.

514

Seward, Last White Rose, 138.

515

PROME January 1504, item 21.

516

Права на корону перешли Филиппу от его жены. Мать Хуаны, королева Изабелла Кастильская, умерла в ноябре 1504 года. Другой дочерью Изабеллы была Екатерина Арагонская.

517

Great Chronicle, 330.

518

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 135.

519

Во Фландрии этот договор прозвали Malus Intercursus («Злосчастный договор»), так как его условия явно соблюдали английские интересы.

520

Kingsford (ed.), The First English Life of Henry V (Oxford, 1911), 4.

521

См., например, BL Royal 8 G. vii; BL Royal 11 E. xi; BL Add MS 88929.

522

Под надзором королевы англичане одержали победу в битве при Флоддене 9 сентября 1513 года.

523

Hay (ed.), The Anglica Historia of Polydore Vergil, 203.

524

L&P IV nos 1123 and 1131.

525

Об этом разговоре сообщают несколько авторов: R. Macquereau, Histoire générale de l'Europe (Louvain, 1765), Scarisbrick, Henry VIII, 136. Истоки происхождения этой истории не ясны, и, возможно, она является апокрифом. Первое официальное письменное упоминание о смерти де ла Поля встречается в письме одного из служащих кардиналу Уолси от 28 февраля 1525 года (L&P IV no. 1131). Но в этом анекдоте точно подмечено, какое облегчение наверняка почувствовал Генрих, узнав о том, что род де ла Полей пресекся.

526

J. Osborn (ed.), The Quenes Maiesties Passage through the Citie of London to Westminster the Day before her Coronacion (New Haven, 1960), 31–33.

527

Например, в монастыре в Грейт-Малверне большая роза Тюдоров на витражном окне находится слева от герба Генриха VIII и Екатерины Арагонской. Также розу можно найти на окне Екатерины Арагонской на хорах часовни Святого Георгия в Виндзоре.

528

Hall, 'Union of the Two Noble and Illustre Famelies'. Но такого заголовка было как будто недостаточно, и Холл во вступлении, адресованном молодому королю Эдуарду VI, подчеркнул: «Из различных авторов, иностранных и английских, я составил и собрал (не придумал) этот нехитрый труд, который назвал "Союз благородных домов Ланкастеров и Йорков, которые соединил благочестивый брак вашего благороднейшего деда [Генриха VII] и вашей добродетельной бабки [Елизаветы Йоркской]. Ибо, так же как Генрих Четвертый стал началом и источником крупной вражды и обмана, благочестивое супружество положило конец всем распрям, притязаниям и спорам» (Hall, Chronicle, vii).

529

Stow's 1550 edition of Chaucer, Trinity College, Cambridge, STC 5075, 5076.

530

«Король Генрих VI. Часть 1», акт II сцена 4, пер. Е. Н. Бируковой (изд. 1941 года).

531

В хронологическом порядке полный список пьес выглядит так: «Вторая тетралогия», созданная позже: «Ричард II», «Генрих IV, части 1 и 2» и «Генрих V». «Первая тетралогия»: «Генрих VI, часть 1, часть 2 и часть 3» и «Ричард III».

532

BL Royal 13 C VIII f. 22v, f. 62v, f. 63.

Content

Дэн Джонс
Война Алой и Белой розы. Крах Плантагенетов и воцарение Тюдоров

Карты

Генеалогические таблицы

От автора

Предисловие

Часть I Истоки 1420–1437

Король всего мира

«Мы были в полном здравии»

Рожден быть королем

Овайн Тидир

Часть II Быть королем 1437–1455

«Его светлость, мой лорд Саффолк»

Дорогостоящий брак

«Прочь, предатели, прочь!»

«…а потом поставит королем герцога Йоркского»

Охваченный безумием

Часть III Пустая корона 1455–1471

Прекраснейшая принцесса

Упала вдруг корона

Без пощады

Благородные дамы и простолюдинки

Время перемен

Полное уничтожение

Часть IV Восхождение Тюдоров 1471–1525

«Отмститель»

Единственный живой росток

«Суди меня, Боже…»

Война или жизнь

Зависть бессмертна

Белая роза

Эпилог

Аббревиатуры, использованные в примечаниях

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Сноски