Кейт Шопен

Пробуждение

© Богданова Е. Г., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

Пробуждение

Повесть

Глава I

Желто-зеленый попугай в клетке за дверью без умолку выкрикивал: «Allez vous-en! Allezvous-en! Sapristi![1] Отлично!»

Он умел произнести несколько слов на испанском, а также на языке, который никто не понимал, разве что пересмешник в соседней клетке с другой стороны двери, насвистывавший на ветерке свои мелодии с исступленной настойчивостью.

Мистер Понтелье, лишенный возможности читать газету хотя бы с минимальным комфортом, поднялся с раздраженным выражением лица. Он прошел по галерее через узкие мостки, соединявшие коттеджи, принадлежавшие семейству Лебрен, между собой. До этого он сидел перед входом в главное здание пансионата. Попугай и пересмешник были собственностью миссис Лебрен и имели полное право производить любой шум по собственному желанию. Мистер Понтелье обладал привилегией покинуть их общество, коль скоро оно перестанет его устраивать.

Он остановился перед дверью своего коттеджа, четвертого по счету от главного здания и предпоследнего в ряду. Усаживаясь там в плетеное кресло-качалку, мужчина снова углубился в чтение газеты. Было воскресенье, а газета вышла вчера. Воскресные газеты еще не привезли на Гранд Айл. Мистер Понтелье уже ознакомился с биржевыми отчетами и теперь беспокойно пробегал глазами редакционные колонки и новостные заметки, которые не успел прочитать накануне, перед тем как уехать из Нового Орлеана.

Мистер Понтелье носил очки. Это был мужчина сорока лет, среднего роста, довольно субтильного сложения, слегка сутулый. Волосы у него были прямые и темные, зачесанные на косой пробор. Он носил аккуратно подстриженную бороду.

Время от времени мистер Понтелье отрывал взгляд от газеты и посматривал по сторонам. Со стороны пансионата доносился шум более сильный, чем обычно. Основную постройку назвали домом, чтобы отличить ее от коттеджей. Птичий щебет и посвистыванье по-прежнему доносились оттуда. Две девочки, близняшки Фариваль, играли на пианино дуэт из оперы «Цампа»[2]. Миссис Лебрен входила и выходила, громким голосом отдавая распоряжения садовнику, когда была внутри дома, и не менее громко – указания прислуге в столовой, когда выходила наружу. Это была свежая, миловидная женщина, всегда одетая в белое платье с рукавами три четверти. Ее жестко накрахмаленные юбки слегка потрескивали при ходьбе.

Немного дальше, перед одним из коттеджей, чинно прогуливалась дама в черном с четками в руках. Многие постояльцы пансиона отправились на лодке Бодле в Шеньер Каминада на мессу. Несколько детей под черными дубами играли в крокет. Двое детей самого мистера Понтелье гуляли тут же – это были крепкие мальчуганы четырех и пяти лет. Няня-квартеронка неотступно следовала за ними с отсутствующим видом.

Мистер Понтелье в конце концов закурил сигару и затянулся, лениво выпустив газету из руки. Его взгляд был устремлен на белый зонт, приближавшийся со стороны пляжа со скоростью улитки. Это была его жена, миссис Понтелье, в сопровождении молодого Роберта Лебрена. Когда они достигли коттеджа, оба поднялись на верхнюю ступеньку крыльца с несколько утомленным видом и уселись лицом друг к другу, прислонившись к столбикам перил.

– Что за безумие! Купаться в это время в такую жару! – воскликнул мистер Понтелье. Сам он окунулся на рассвете. Вот почему утро показалось ему таким долгим. – Тебя просто не узнать – так ты загорела, – добавил он, окидывая жену взглядом собственника ценной вещи, получившей незначительные повреждения.

Миссис Понтелье выставила вперед руки, сильные, красиво вылепленные, и критически осмотрела их, закатав палевые рукава и обнажая кисти. Осматривая их, она вспомнила о кольцах, которые отдала мужу, перед тем как отправиться на пляж. Молодая женщина молча протянула ладонь, и мистер Понтелье, поняв ее жест, вынул кольца из нагрудного кармана и опустил жене в руку. Она с легкостью надела их на пальцы, потом обхватила руками колени, бросила взгляд на Роберта и безудержно рассмеялась. Кольца сверкали у нее на пальцах. Лебрен улыбнулся в ответ.

– Что такое? – поинтересовался мистер Понтелье, переводя ленивый и одновременно удивленный взгляд с одного на другого.

Это была какая-то полная чепуха, приключение в воде, и они оба тут же стали рассказывать о нем. Оно оказалось и наполовину не таким забавным, как первоначально им представлялось. Оба поняли это, как и мистер Понтелье. Он зевнул, потянулся, потом поднялся и сказал, что не прочь пойти в отель Клейна сыграть партию в бильярд.

– Пойдемте вместе, Лебрен, – предложил он Роберту.

Но Роберт честно признался, что предпочитает остаться и поболтать с миссис Понтелье.

– Отошли его заниматься делами, когда он тебе наскучит, Эдна, – распорядился мистер Понтелье, собираясь уходить.

– Вот, возьми зонтик, – окликнула его жена, вручая ему зонт.

Мистер Понтелье взял зонт, раскрыл его над головой, спустился по ступенькам и зашагал в интересующем его направлении.

– Ты вернешься к обеду? – крикнула ему вслед жена.

Мистер Понтелье на секунду остановился и пожал плечами. Пощупал нагрудный карман – там лежала десятидолларовая купюра. Он не знает, возможно, вернется пораньше и пообедает, а может быть, и нет. Все зависит от компании, которая соберется у Клейна, и масштаба «игры». Мужчина не произнес это вслух, но его жена поняла и засмеялась, кивая на прощание.

Дети бросились за отцом, когда увидели, что он уходит. Он поцеловал их и пообещал принести леденцов и орешков.

Глава II

Глаза миссис Понтелье, живые и яркие, были цвета табака, почти такого же, как ее волосы. Она имела обыкновение быстро переводить взгляд на предмет и останавливаться на нем, как будто блуждала в каком-то внутреннем лабиринте созерцания или размышления.

Брови ее были на тон темнее, чем волосы; густые, блестящие, они подчеркивали глубину ее глаз. Молодую женщину можно было назвать скорее интересной, чем красивой. Лицо приковывало к себе взгляд какой-то особой искренностью выражения и постоянной, едва заметной игрой настроения. Манеры ее были весьма приятны.

Роберт скрутил сигарету. Он курил сигареты, потому что не мог позволить себе сигары. Во всяком случае, так он частенько говорил. Сейчас у него в кармане лежала сигара – мистер Понтелье подарил, – и Роберт оставил ее, чтобы выкурить после обеда.

С его стороны это выглядело вполне естественно. Цветом лица молодой человек напоминал свою собеседницу. То обстоятельство, что лицо его было чисто выбрито, делало сходство еще более поразительным. Ни тени озабоченности не мелькало в глазах Роберта – они вобрали в себя свет и истому летнего дня и теперь отдавали все это обратно.

Миссис Понтелье потянулась за веером из пальмового листа, лежавшим на крыльце, и начала обмахиваться, а Роберт выпускал из губ легкие колечки дыма. Они непрерывно болтали о том, что их окружало, о забавном приключении в воде, вновь показавшемся им занимательным, о ветре, деревьях, людях, отправившихся на Шеньер, о детях, играющих в крокет под дубами, и о сестричках Фариваль, исполнявших увертюру к «Поэту и Поселянину».

Роберт довольно много говорил о себе. Он был очень молод и не умел вести беседу. Миссис Понтелье говорила о себе мало по той же причине. Каждого интересовало то, что говорит другой. Роберт рассказывал о планах отправиться осенью в Мексику, где его непременно ожидало несметное богатство. Он постоянно собирался поехать в Мексику, но по какой-то причине еще ни разу туда не попал. А тем временем он занимал скромную должность в торговом доме в Новом Орлеане, где хорошее знание сразу английского, французского и испанского языков давало ему заметное преимущество как клерку, ведущему международную переписку.

Летний отпуск Роберт проводил, как всегда, с матерью на Гранд Айл. В прежние времена, которых он не помнил, дом считался роскошным. Теперь же, обросший с обеих сторон более чем десятком коттеджей, всегда заполненных избранными гостями из QuartierFrancais[3], он давал миссис Лебрен возможность продолжать комфортное существование, данное, по-видимому, ей по праву рождения.

Миссис Понтелье часто рассказывала о плантации на Миссисипи, принадлежащей ее отцу, и доме в Кентукки, где прошло ее детство. В ней текла американская кровь с небольшой примесью французской, почти полностью растворенной в предыдущих поколениях. Молодая женщина прочитала Роберту письмо от сестры, которая жила на Востоке и собиралась замуж. Роберту это было интересно, он захотел побольше узнать о жизни сестер, о том, что случилось с их родителями…

Когда миссис Понтелье сложила письмо, пора уже было одеваться к обеду.

– Я так понимаю, Леонс не придет, – усмехнулась она, бросив взгляд в направлении, куда удалился ее супруг.

Роберт предположил, что, скорее всего, так, поскольку у Клейна собирается немало новоорлеанских завсегдатаев клуба.

Когда миссис Понтелье оставила молодого человека и ушла в свою комнату, Роберт спустился по ступенькам и направился в сторону игроков в крокет. Он в течение получаса перед обедом играл с маленькими Понтелье, которые его очень любили.

Глава III

Было одиннадцать часов вечера, когда мистер Понтелье вернулся от Клейна. Он был в превосходном расположении духа и весьма склонен поговорить. Приход мистера Понтелье разбудил его жену, которая уже крепко спала. Он разговаривал с ней, раздеваясь, рассказывал ей анекдоты, сообщал разнообразные новости и сплетни, услышанные им в течение дня. Из карманов брюк мистер Понтелье извлек горсти смятых банкнот и немало серебра. Все это он выложил на бюро вместе с ключами, складным ножом, платком и всем остальным, что оказалось в карманах. Его жену одолевал сон, и женщина отвечала мужу невнятным бормотанием.

Мистер Понтелье счел себя разочарованным, что его жена, единственный смысл его существования, проявляет так мало интереса к его делам и так низко ценит его беседу с ней.

Про леденцы и орешки для мальчиков мистер Понтелье забыл.

Однако же он очень любил своих сыновей и направился в смежную комнату, где они спали, чтобы удостовериться, что с ними все в порядке. Однако это было далеко не так. Когда мистер Понтелье поправлял малышам подушки, один из них, брыкаясь, стал что-то бормотать о корзине с крабами.

Мистер Понтелье вернулся к жене с информацией о том, что у Рауля сильный жар и что им нужно непременно заняться. Затем он закурил сигару, вышел из комнаты и уселся рядом с открытой дверью, чтобы выкурить ее.

Миссис Понтелье была уверена, что у Рауля нет никакого жара. Он был совершенно здоров, когда ложился спать, и никакие недомогания в течение целого дня его не беспокоили. Но мистер Понтелье слишком хорошо был знаком с симптомами жара, чтобы ошибиться. Он уверил жену, что ребенок страдает в соседней комнате.

Мистер Понтелье упрекнул жену в невнимательности, в ее обычном пренебрежении детьми. Если это не дело матери – заботиться о детях, – то чье же, ради всего святого? Он сам занят по горло в своей брокерской конторе и не может одновременно быть в двух местах – с клиентами, чтобы достойно обеспечивать семью, и дома, чтобы оберегать своих близких от несчастий. Все это мистер Понтелье произносил монотонным голосом.

Миссис Понтелье спрыгнула с кровати и отправилась в соседнюю комнату. Вскоре она вернулась и легла, зарыв голову в подушку. Она ничего не говорила и отказывалась отвечать на вопросы мужа, когда тот стал спрашивать о сыне. Докурив сигару, мистер Понтелье улегся в постель, и не прошло и минуты, как он уже крепко спал.

К этому времени миссис Понтелье полностью проснулась. Она плакала, вытирая глаза рукавом пеньюара. Задув свечу, которую ее муж оставил гореть, она сунула босые ноги в шлепанцы, стоявшие у изножья кровати, и вышла на крыльцо, где опустилась в плетеное кресло и начала тихонько раскачиваться взад-вперед.

Время было за полночь. Свет погас во всех коттеджах, только в доме миссис Лебрен слабо светился вход. Снаружи не доносилось ни звука, лишь старая сова ухала на верхушке дуба, да вечный голос моря, негромкий в этот спокойный час, раздавался в ночи, подобно печальной колыбельной.

Слезы с такой силой хлынули из глаз миссис Понтелье, что мокрый рукав ее пеньюара больше не мог осушить их. Одной рукой женщина держалась за спинку кресла, а другой закрывала разгоряченное лицо. Миссис Понтелье не смогла бы объяснить, почему плачет. Сцены, подобные предшествующей, были не редкость в ее замужней жизни. До сих пор они не слишком много значили по сравнению с неисчерпаемой нежностью ее мужа и его неизменной преданностью, которая подразумевалась сама собой.

Не поддающаяся описанию подавленность, которая время от времени возникала в потаенных уголках ее сознания, наполняла молодую женщину смутной тоской. Подобно тени, легкой дымке, она наплывала на ее безмятежное настроение. Это было странное, незнакомое ощущение. Не то чтобы молодая женщина мысленно упрекала мужа, оплакивая судьбу, направлявшую ее стопы по избранной тропе, нет. Ей просто нужно было как следует выплакаться.

Над головой у миссис Понтелье резвились комары, они кусали ее крепкие округлые руки и жалили за голые ступни. Жужжащие твари сумели развеять мрачное настроение молодой женщины, которое могло бы продержать ее здесь, в темноте, добрую половину ночи…

На следующее утро мистер Понтелье проснулся рано, чтобы успеть сесть в экипаж, который должен был доставить его на пристань, где ему предстояло пересесть на пароход. Он возвращался в город заниматься делами, и его не увидят на острове до следующей субботы. Самообладание, утраченное было в прошлую ночь, снова вернулось к нему. Ему не терпелось уехать, чтобы наконец с головой погрузиться на неделю в деловую жизнь на Каронделет-стрит.

Мистер Понтелье отдал своей жене половину принесенных накануне вечером от Клейна денег. Она любила деньги, как и большинство женщин, и взяла их с большим удовольствием.

– На это можно купить хорошенький свадебный подарок для сестрицы Джанет! – воскликнула миссис Понтелье, разглаживая купюры и одновременно пересчитывая их.

– Ну, к сестрице Джанет мы отнесемся все-таки получше, моя дорогая, – засмеялся мистер Понтелье, собираясь поцеловать жену на прощание.

Мальчики кубарем скатились вниз и обхватили его за ноги, выпрашивая разные интересные вещи, которые он должен им привезти в следующий раз. Мистер Понтелье был весьма популярен среди дам, мужчин, детей и даже нянь, и они всегда старались оказаться поблизости, чтобы попрощаться с ним. Миссис Понтелье мило улыбалась мужу и махала рукой, дети кричали ему вслед, когда старый экипаж увозил отца семейства по песчаной дороге.

Несколько дней спустя из Нового Орлеана прибыла посылка для миссис Понтелье. Посылку прислал ее муж. Коробка была наполнена friandises[4] – всевозможными соблазнительными лакомствами, там были изысканные фрукты, паштеты, пара бутылок дорогого вина, восхитительные сиропы и конфеты в большом количестве.

Миссис Понтелье всегда проявляла щедрость в отношении содержимого таких коробок. Она привыкла получать их от мужа, когда уезжала из дому. Паштет и фрукты были переданы в столовую, конфеты розданы всем желающим. И местные дамы, привередливо, с некоторой жадностью выбирая пальцами из предложенного, все в один голос заявили, что мистер Понтелье – лучший муж на свете. Миссис Понтелье была вынуждена признать, что действительно не знает никого лучше.

Глава IV

Мистеру Понтелье было бы непросто определить, к собственному или чьему бы то ни было удовлетворению, в чем его жена плохо справлялась со своими обязанностями в отношении детей. Он больше ощущал, чем постигал это, и никогда не высказывал своих подозрений. Однако, когда один из маленьких Понтелье, играя, падал и ушибался, малыш вовсе не склонен был бросаться с плачем к матери в поисках утешения. Скорее всего, он бы поднялся сам, вытер слезы на глазах, а песок – с губ и продолжил играть.

Совсем еще дети, мальчуганы держались вместе и всегда стояли на своем, отстаивая свой интерес громкими голосами, чем чаще всего одерживали победу над неженками. Няня воспринималась мальчишками как досадная помеха и нужна была только для того, чтобы застегивать манжеты и штанишки, а также причесывать волосы и делать на голове пробор. Поскольку таков был закон приличного общества – волосы должны быть разделены на пробор и тщательно причесаны.

Иными словами, миссис Понтелье нельзя было назвать женщиной-матерью. А этим летом на Гранд Айл женщины-матери, похоже, преобладали. Распознать их было нетрудно: они порхали вокруг драгоценного потомства, простирая крылья, как только тому угрожала реальная или воображаемая опасность. Дети были их идолами, мужья – кумирами. Священной привилегией таких дам было затушевать свою личность и отрастить крылья, как у ангелов-хранителей.

Многие были восхитительны в этой роли, из них одна была подлинным воплощением женственной грации и очарования. Если бы ее муж не обожал ее, он был бы животным, заслуживающим медленной смерти на костре. Ее звали Адель Ратиньоль.

Никакие слова не смогут описать эту обворожительную даму, кроме тех, что составляли основу древних текстов и служили для описания романтических героинь прошлого и белокурых созданий нашей мечты. В очаровании Адель не было ничего утонченного или скрытого – красота ее была вся на виду, яркая и запоминающаяся: золотые шелковистые волосы не могли укротить ни гребень, ни шпильки, голубые глаза сверкали, как сапфиры. Пунцовый оттенок пухлых губ мог навести наблюдателя лишь на мысль о вишнях или иных спелых фруктах.

Склонность Адель к полноте была очевидна, однако ни на йоту не лишала грации ее походку, позы или жесты. Вряд ли кто-нибудь мог захотеть, чтобы белая шея этой прелестницы стала чуть менее округлой, а прекрасные руки – более тонкими. Невозможно было бы представить пальчики нежнее, и как приятно было смотреть на них, когда миссис Ратиньоль продевала нитку в иголку или прилаживала золотой наперсток на сужающийся к ноготку средний палец, подшивая ползунки и украшая корсет или нагрудник.

Миссис Ратиньоль была очень привязана к миссис Понтелье. Она нередко брала с собой шитье и отправлялась в послеобеденное время провести время с подругой.

Она сидела рядом в тот день, когда из Нового Орлеана прибыла посылка. Завладев креслом-качалкой, Адель с увлечением предавалась шитью крошечных панталончиков. Она принесла миссис Понтелье выкройку комбинезончика – чудо кроя, предназначенное до того удачно заключить в себе тельце младенца, что видны оставались только два маленьких глаза, как у детей эскимосов. Комбинезон предстояло использовать в зимнее время, когда коварные сквозняки спускались вниз по печным трубам и потоки смертельного холода проникали в дом через замочные скважины.

Миссис Понтелье не обременяла свой разум заботами о текущих материальных потребностях своих детей. Она не видела смысла в том, чтобы делать предметом летних размышлений ожидание зимы и подготовку зимней одежды. Но, не желая казаться неприветливой и равнодушной, она принесла газеты, разложила их на полу балкона и под руководством миссис Ратиньоль сняла выкройку непроницаемого облачения.

Роберт был там же, устроившись, как в прошлое воскресенье. Миссис Понтелье уселась, как и тогда, на верхней ступеньке, отрешенно прислонившись к столбику перил. Рядом с ней стояла коробка с конфетами, которую она периодически протягивала миссис Ратиньоль.

А та, казалось, терялась при виде такого выбора. Но в конце концов Адель остановилась на батончике нуги, гадая, не слишком ли это питательно и не повредит ли ей. Миссис Ратиньоль была замужем семь лет. Примерно каждые два года у нее рождался ребенок. На тот момент у нее было трое детей, и она подумывала о четвертом. Она всегда рассказывала о своем «положении». Это самое «положение» никоим образом не было заметно, никто бы ничего не знал, если бы не настойчивое намерение Адель сделать его предметом всеобщего обсуждения.

Роберт высказался поощрительно, уверяя собеседницу, что знавал даму, которая кормилась нугой во время всего… Но, заметив, что краска бросилась в лицо миссис Понтелье, сдержался и переменил тему разговора.

Миссис Понтелье, хотя и была замужем за креолом, в компании креолов отнюдь не чувствовала себя как дома. Никогда раньше ей не приходилось так близко общаться с ними. Этим летом в пансионе миссис Лебрен отдыхали только креолы. Все они знали друг друга и ощущали себя одной большой семьей, в которой царили самые дружеские отношения. Чертой, наиболее отличавшей креолов, которая поражала миссис Понтелье, было полное отсутствие стыдливости. Свобода выражения, принятая в их обществе, поначалу была непостижима для миссис Понтелье, хотя ей не представляло труда совместить это с гордостью и целомудрием, изначально, кажется, присущими каждой креолке и безошибочно распознаваемыми. Никогда Эдна Понтелье не смогла бы забыть тот шок, который она испытала, присутствуя при разговоре миссис Ратиньоль с мистером Фаривалем, когда та рассказывала во всех подробностях душераздирающую историю своих родов. Эдна Понтелье постепенно приучалась получать удовольствие от таких ситуаций, но ничего не могла поделать с краской на лице. Не раз ее появление прерывало очередную забавную историю, которую Роберт рассказывал, чтобы развлечь компанию замужних женщин.

По пансиону передавалась из рук в руки книга. Когда очередь дошла до Эдны, она читала ее с глубоким изумлением. Ее основным побуждением было читать книгу скрытно, в одиночестве, хотя никто из остальных дам этого не делал. При звуке приближающихся шагов Эдне хотелось спрятать книгу. А ее содержание открыто обсуждали за столом все живущие в пансионе. Миссис Понтелье в конце концов бросила удивляться и заключила, что чудесам не суждено когда-либо прекратиться.

Глава V

В тот летний полдень молодые люди составили компанию близких по духу людей. Миссис Ратиньоль занималась шитьем, постоянно прерываясь, чтобы поведать какую-нибудь историю или случай из своей жизни, помогая себе выразительными жестами рук совершенной формы; Роберт и миссис Понтелье предавались безделью, время от времени обмениваясь случайными репликами, взглядами или улыбками, что указывало на некую особую степень дружеских отношений. Весь последний месяц Роберт был рядом с Эдной. Никто по этому поводу ничего не думал. Когда Роберт приехал, многие полагали, будто он посвятит себя миссис Понтелье. С тех пор как Роберту исполнилось пятнадцать, то есть уже одиннадцать лет, каждое лето он становился преданным спутником прекрасной дамы. Иногда ею могла стать юная молодая девушка, иногда – вдова, но чаще всего – интересная замужняя женщина.

Два сезона подряд жизнь Роберта озаряло присутствие миссис Дювинь. Но зимой она умерла. Роберт выставил себя безутешным страдальцем, припав к ногам миссис Ратиньоль в поисках сочувствия и утешения, которых она могла бы его удостоить. Миссис Понтелье любила сидеть, уставившись на прекрасную соседку, так она могла бы взирать на безупречную Мадонну.

– Способен ли кто-то усмотреть жестокое сердце за этой прекрасной наружностью? – бормотал Роберт. – Она знала, что я обожал ее когда-то, и она позволила мне обожать ее. Это всегда было так: «Роберт, приди, уйди, встань, сядь, сделай то, сделай это, посмотри, спит ли малыш… Мой наперсток, пожалуйста, тот, что я оставила бог знает в каком месте… Приди и почитай мне Доде, пока я шью».

– Parexample![5] Мне никогда не приходилось просить. Вы вечно болтались у меня под ногами, как докучливый кот.

– Вы хотите сказать, как преданный пес. А как только появлялся Ратиньоль, обращение становилось именно что как с собакой. Passez! Adieu! Allezvous-en![6]

– Может, я боялась, что Альфонс будет ревновать, – заявила мадам Ратиньоль с чрезмерным простодушием.

В ответ на эти слова все засмеялись. Правая рука ревнует к левой! Сердце ревнует к душе! По правде говоря, мужья-креолы никогда не ревнуют. Всепоглощающая страсть у них съежилась до карликовых размеров по причине неиспользования.

Тем временем Роберт, обращаясь к миссис Понтелье, продолжил рассказ о своей минувшей страсти к миссис Ратиньоль, о бессонных ночах и палящем огне в его душе, так что само море воспламенилось, когда он пошел, как обычно, окунуться после обеда.

А обсуждаемая дама, сидящая за шитьем, презрительно и коротко прокомментировала:

– Blagueur, farceur, grosbete, va![7]

Роберт никогда разговаривал таким трагикомичным тоном, когда оставался наедине с миссис Понтелье. А она никогда толком не знала, что с этим делать. В такие моменты невозможно было догадаться, насколько серьезным было отношение Роберта к Адель. Понятно, что он часто обращался к миссис Ратиноль с признаниями в любви, не вкладывая в них абсолютно никакого смысла. Миссис Понтелье была рада, что Роберт не играл подобную роль по отношению к ней. Это бы только раздражало ее.

Миссис Понтелье принесла принадлежности для рисования – занятия, которому она время от времени предавалась, не будучи профессионалом. Ей нравилось рисовать. Она получала от этого удовлетворение, какое ей не приносило никакое другое занятие.

Эдна давно хотела попробовать свои силы на миссис Ратиньоль. Никогда, казалось, эта дама не выглядела более соблазнительным объектом для художника, чем теперь, когда она сидела, подобно чувственной Мадонне, озаренная вечерним светом, подчеркивающим ее чудесный цвет лица.

Роберт перебрался на лестницу и устроился на ступеньке ниже миссис Понтелье, так, чтобы ему было видно, что она делает. Эдна обращалась с кисточками с определенной легкостью, что было результатом не столько длительного общения с ними, сколько природных способностей. Роберт наблюдал за работой Эдны с пристальным вниманием, издавая короткие восторженные восклицания на французском языке, которые адресовал миссис Ратиньоль:

– Mais ce n’est pas mal! Elle s’y connait, elle a de la force, oui[8].

Погрузившись в свои наблюдения, Роберт невзначай прислонился головой к плечу миссис Понтелье. Она, как могла мягко, отстранила его. Молодой человек повторил попытку. Эдна не могла не думать, что с его стороны это было просто легкомыслием, и тем не менее у нее не было никаких оснований принимать эти ухаживания. Не высказывая вслух протеста, Эдна снова спокойно, но твердо отстранила Роберта. Он не извинился. Законченное изображение не имело никакого сходства с миссис Ратиньоль, которая была страшно разочарована, увидев, что портрет не имеет с ней ничего общего. Однако это была вполне достойная работа, во многих отношениях вполне удовлетворительная.

Миссис Понтелье, однако, так не думала. Критически осмотрев набросок, она поставила на нем краской большое пятно и смяла лист в руках.

По ступенькам лестницы взбежали малыши, няня следовала за ними на почтительном расстоянии, которое они сами для нее установили. Миссис Понтелье вручила сынишкам краски и прочие рисовальные принадлежности, чтобы они отнесли их в дом. Ей хотелось задержать мальчуганов, чтобы поболтать с ними и повозиться, но дети были исключительно серьезны. Мальчики пришли с единственной целью исследовать содержимое коробки с конфетами. Они безропотно приняли то, что мать выбрала для них, протянув каждый по две пухленькие ладошки, сложенные совочком, в тщетной надежде увидеть их наполненными, после чего удалились.

Солнце клонилось на запад, с юга прилетел ласковый, томный ветерок и принес с собой соблазнительный запах моря. Мальчики, отведавшие сладостей, собирались продолжить свои забавы под дубом. Их пронзительные голоса разносились повсюду.

Миссис Ратиньоль сложила шитье, аккуратно завернув наперсток, ножницы и нитки в кусок ткани, который она тщательно сколола булавкой. Она пожаловалась на слабость. Миссис Понтелье поспешила за туалетной водой и веером. Она освежала лицо Адель, а Роберт с чрезмерным усердием работал веером.

Дурнота быстро прошла, и миссис Понтелье, вполне естественно, подумала, что работа воображения послужила ее источником, поскольку лицо подруги не теряло своего розового оттенка.

Эдна долго смотрела вслед белокурой красавице, когда та прошла по длинной галерее со всей возможной грацией, свойственной, как иногда предполагается, королевским особам. Ее малютки бросились ей навстречу. Двое вцепились в белую юбку, третьего Адель взяла из рук няни и понесла, одновременно шепча всякие нежности. Хотя доктор, как все уже знали, запретил ей поднимать что-либо тяжелее булавки.

– Вы идете купаться? – спросил Роберт миссис Понтелье. Это был не столько вопрос, сколько напоминание.

– О нет! – ответила Эдна с оттенком нерешительности. – Я устала… Думаю, нет.

Она оторвала взгляд от лица молодого человека и устремила в сторону залива, звучный рокот которого доносился до нее нежным, но властным призывом.

– О, пойдемте! – настаивал Роберт. – Не надо пропускать купание. Давайте же. Вода сейчас изумительная, вы не почувствуете холода. Пойдемте.

Он протянул руку за большой соломенной шляпой Эдны, висевшей на крючке рядом с дверью, и надел ее ей на голову. Молодые люди спустились по ступенькам и направились вместе в сторону пляжа. Солнце опустилось совсем низко к горизонту, а морской ветерок был нежным и теплым.

Глава VI

Эдна Понтелье не смогла бы объяснить, почему, желая пойти на пляж с Робертом, она сначала отклонила его предложение, а потом послушно подчинилась одному из двух противоположных побуждений, подталкивающих ее к решению.

Некий свет начал смутно зарождаться в ней – тот свет, что, указывая путь, налагает на него запрет.

В тот период Роберт лишь смущал молодую женщину, подталкивал к мечтам, к размышлениям, к неясной тоске, овладевавшей ею в полночь, когда она предавалась слезам.

Иными словами, миссис Понтелье начинала осознавать свою роль в мироздании – роль человеческого существа – и признавать свои отношения как личности с миром вокруг нее. Тяжкое бремя мудрости как будто опустилось на душу молодой женщины двадцати восьми лет – мудрости, возможно, большей, чем та, что Святой Дух обычно предпочитает удостаивать женщину.

Однако начало всех вещей всегда неясно, запутанно, хаотично, оно тревожит и пугает. Немногие из нас преодолевают такое начало! И как много душ погибает в этом стремительном водовороте!

Голос моря соблазнял. Неумолчный, требовательный, рокочущий, он призывал побродить какое-то время в безднах одиночества, затеряться в лабиринтах внутреннего самосозерцания.

Голос моря говорит с душой. Прикосновение волны чувственно, оно заключает плоть в свои нежные объятия.

Глава VII

Миссис Понтелье не была склонна делиться секретами, откровенность всегда была чертой, противоречащей ее натуре. Даже ребенком она жила своей жизнью, не выставляя ее напоказ. Уже в самом раннем возрасте девочка инстинктивно постигла двойственность жизни: внешнее существование, которое всегда приспосабливается, и внутренняя жизнь, которая постоянно сомневается и задает вопросы.

В это лето на Гранд Айл Эдна начала потихоньку приподнимать покров сдержанности, которым всегда окутывала себя. Это могло происходить – должно было происходить! – по причине чьего-то влияния, как незаметного, так и очевидного, побуждавшего ее к самораскрытию. И самым явным было влияние Адель Ратиньоль. Прежде всего Эдну привлекло запредельное физическое очарование креолки, поскольку ей было свойственно чувственное восприятие красоты. К тому же искренность и открытость Адель, составлявшие столь разительный контраст с ее собственной привычной сдержанностью, должны были стать источником некоей привязанности. Кто знает, из каких металлов боги куют те невидимые узы, что мы зовем симпатией и которые со всеми основаниями могли бы называть любовью.

Однажды утром две молодые женщины отправились вместе на пляж под руку, раскинув над собой огромный белый зонт. Эдна убедила Адель оставить детей дома, но не смогла уговорить ее отказаться взять с собой маленький сверток с рукоделием, который та умолила позволить опустить на дно сумочки. Каким-то непостижимым образом они сумели сбежать от Роберта.

Прогулка на пляж была довольно продолжительной. К пляжу вела длинная песчаная тропа, по обеим сторонам которой тут и там встречались заросли кустарника, часто небезопасные для гуляющих.

Вокруг с обеих сторон тропы простирались желтые поля ромашки. Чуть дальше тянулись многочисленные огороды, периодически перемежающиеся небольшими плантациями апельсиновых и лимонных деревьев. Вдалеке на солнце поблескивала темно-зеленая рощица.

Обе молодые женщины не были маленького роста, но формы мадам Ратиньоль отличались большей женственностью. Прелесть Эдны Понтелье доходила до вас постепенно. У нее было очень стройное тело, и временами молодая женщина принимала крайне соблазнительные позы, однако в них не было ничего искусственного, общепринято модного. Случайный неразборчивый наблюдатель мимоходом не остановил бы взгляда на Эдне. Но, проявив больше интуиции, он бы обязательно разглядел благородную красоту пластики и грациозную строгость движений, благодаря чему Эдна Понтелье всегда выделялась в толпе.

Этим утром она оделась в прохладное муслиновое платье, белое, с коричневой полосой, вьющейся по всему подолу. Льняной воротничок и большая соломенная шляпа дополняли туалет.

Миссис Ратиньоль, в большей степени озабоченная цветом лица, накинула на голову кисейную вуаль. Она надела удлиненные перчатки из тонкой кожи, которые защищали запястья. На ней было платье чисто-белого цвета с мягкими кружевными оборками. Платье очень шло ей и подчеркивало великолепную фигуру и яркую красоту Адель.

Вдоль пляжа располагались в ряд домики простой, но прочной конструкции, снабженные узкими защитными мостками, выходящими к воде. Домики состояли из двух кабинок, и каждой живущей в пансионе семье была отведена такая кабинка, снабженная всеми необходимыми принадлежностями для купания и прочими удобствами, которые могут быть полезны постояльцам. Обе дамы не имели намерения купаться, они просто прогуливались вдоль воды. Кабинки Понтелье и Ратиньолей находились под одной крышей.

Миссис Понтелье захватила с собой ключ в силу привычки. Отперев дверь своей кабинки, она вошла внутрь и вскоре появилась с ковриком, который расстелила на мостках, и двумя огромными волосяными подушками, покрытыми жесткими полотенцами. Подушки она прислонила к стенке домика.

Молодые женщины устроились рядышком в тени крыльца, облокотившись на подушки и вытянув ноги.

Миссис Ратиньоль откинула вуаль, отерла лицо тонким платком и принялась обмахиваться веером, который она всегда привязывала к платью длинной узкой лентой. Эдна сняла воротничок и расстегнула платье у горла. Она взяла у миссис Ратиньоль веер и начала обмахивать подругу и себя одновременно. Было жарко, и какое-то время подруги обменивались редкими репликами по поводу жары, солнца и яркого, слепящего света. Но ветер был тут как тут. Порывистый, сильный, он взбивал пену на поверхности воды и играл с юбками двух молодых женщин, и они принялись поправлять одежду и растрепавшиеся прически. В воде на отдаленном расстоянии резвились какие-то люди. В этот час на пляже было нешумно. Дама в черном на крыльце соседнего домика читала утренние молитвы. Двое юных влюбленных растянулись под детским тентом, который оказался незанятым.

Эдна Понтелье переводила глаза с одного предмета на другой и наконец остановила взгляд на море. День был погожий, и взор ее уносился так далеко, как только возможно. Только на самом горизонте лениво двигались маленькие белые облачка.

В направлении Кошачьего острова виднелся треугольный парус, южнее можно было заметить другие парусники, казавшиеся издалека неподвижными.

– О ком или о чем ты думаешь? – спросила Адель подругу. Она заинтересованно наблюдала за Эдной, на лице которой отразилось величавое спокойствие.

– Ни о чем, – ответила миссис Понтелье, вздрогнув, и тут же добавила: – Как это глупо! Но, по-моему, именно такой ответ на подобный вопрос мы даем инстинктивно. Посмотрим, – продолжала она, откидывая голову назад и сощурив свои прекрасные глаза так, что они сверкали, как две яркие светящиеся точки. – Посмотрим. Я на самом деле не отдавала себе отчет, о чем думаю, но, возможно, я смогу восстановить ход своих мыслей.

– Ах, неважно! – засмеялась миссис Ратиньоль. – Я не стремлюсь к такой уж точности. Прощаю тебя на этот раз. На самом деле сейчас слишком жарко, чтобы размышлять, особенно размышлять о размышлении.

– Ради развлечения, – упорствовала Эдна. – Во-первых, вид бескрайней водной глади и неподвижные парусники на фоне синего неба представляют собой восхитительную картину, на которую я хотела бы просто долго смотреть. Горячий ветер, обжигающий лицо, напомнил мне без связи с чем бы то ни было летний день в Кентукки, луг, который казался необозримым, как океан, маленькой девочке, бредущей по пояс в траве. И пока шла, она выбрасывала вперед руки, как будто плыла, раздвигая траву, как воду. Вот, теперь я вижу связь!

– Куда же ты шла в тот день в Кентукки, пробираясь сквозь траву?

– Уже не помню. Я просто пересекала по диагонали большое поле. На мне была большая шляпа, она заслоняла мне обзор. Я могла видеть только колышущееся зеленое пространство перед собой и испытывала чувство, будто буду идти так вечно и прогулка никогда не кончится. Я не помню, было мне страшно или хорошо. Должно быть, мне было интересно. Весьма вероятно, это было воскресенье, – засмеялась Эдна, – и я бежала прочь от молитв, от мрачной пресвитерианской службы, которую отправлял мой отец. До сих пор при мысли об этом у меня мурашки по коже пробегают.

– И ты с тех пор так и бегаешь от молитв, machere[9]? – спросила с интересом Адель.

– Нет, нет! – поспешно ответила Эдна. – Тогда я была просто маленьким неразумным ребенком и, не думая, последовала неверному побуждению. Напротив, в определенный период моей жизни вера завладела мной. Начиная с двенадцати лет и до… предполагаю, до сих пор, хотя я не особенно думала об этом, все шло само собой. Но знаешь… – Она резко сменила тему и перевела быстрый взгляд на миссис Ратиньоль, наклоняясь немного вперед, чтобы приблизиться к лицу подруги. – Этим летом я иногда чувствую, как будто снова иду по зеленому лугу, свободно, бесцельно, ни о чем не думая, никем не направляемая.

Адель положила руку на плечо Эдны. Та не отодвинулась, и миссис Ратиньоль горячо обняла подругу, пробормотав вполголоса:

– Pauvrecherie[10].

Этот жест поначалу слегка смутил Эдну, но она тут же с готовностью откликнулась на ласку креолки. Молодая женщина не привыкла к внешнему проявлению привязанности. Они с младшей сестрой, Джанет, часто ссорились просто в силу злосчастной привычки ссориться. Старшая сестра, Маргарет, держалась солидно, с достоинством, вероятно, по причине возложенных на нее слишком рано серьезных обязанностей хозяйки дома. Их мать рано умерла, тогда сестры были еще совсем юными. И хотя Маргарет не была деятельной, она была практичной. У Эдны появлялись время от времени подружки, но, случайно или нет, все они, казалось, принадлежали к одному и тому же типу – все были тихие и замкнутые. Ей никогда не приходило в голову, что основной, если не единственной причиной этого, пожалуй, была ее собственная сдержанность. Самая близкая подруга Эдны в школе отличалась исключительной одаренностью: она писала замечательные сочинения, которыми Эдна восхищалась и которым стремилась подражать. С ней Эдна обсуждала произведения английских классиков, и иногда девочки вели пылкие политические и религиозные дискуссии.

Эдна часто удивлялась одному своему свойству, которое иногда в глубине души мешало ей, хотя внешне никак не проявлялось. В очень раннем возрасте – вероятно, это было в то время, когда она любила бродить через океан колышущейся травы, вспоминалось ей, – она страстно влюбилась в одного статного офицера-кавалериста с печальным взглядом, приезжавшего навестить ее отца в Кентукки. Девочка не в силах была покинуть его общество, не могла отвести глаз от лица этого черноволосого красавца, напоминавшего Наполеона. Но бравый кавалерист постепенно стерся из ее памяти.

В другой раз Эдна серьезно увлеклась молодым джентльменом, который часто приезжал к одной даме с соседней плантации. Это случилось, когда Эдна с семьей переехали жить в Миссисипи. Молодой человек собирался жениться на их молодой соседке. Они иногда заезжали за Маргарет и после обеда отправлялись в кабриолете покататься по округе. Эдна была еще совсем девчушка, она только вступила в подростковый возраст, и осознание того факта, что сама она была абсолютно никем для счастливого молодого человека, стало горьким разочарованием для нее. Но и этот джентльмен тоже отправился в небытие дорогой грез.

Эдна была уже вполне взрослой женщиной, когда ее захватило то, что, как она предполагала, должно было определить ее судьбу. Знаменитый актер-трагик поразил ее воображение и всколыхнул чувства. Упорство Эдны придало ее влюбленности оттенок подлинности. А безнадежность ситуации окрасила ее чувства в благородные тона великой страсти.

Фотография трагика в рамке долго стояла на бюро Эдны. Любой может поставить портрет известного актера, не вызывая при этом никаких подозрений (Эдна лелеяла эту надежду). В обществе других людей Эдна восхищалась его талантом, пуская фотографию по кругу. Наедине с собой она время от времени брала фотографию и покрывала страстными поцелуями холодное стекло. Ее брак с Леонсом Понтелье был делом случая, чем напоминал многие другие браки, выдаваемые за перст судьбы. Эдна познакомилась с мистером Понтелье в самый разгар своей тайной страсти. Он влюбился, как это свойственно мужчинам, и стал настойчиво просить руки Эдны с таким пылом, что не оставил ей выбора. Мистер Понтелье во всем угождал ей, его абсолютная преданность льстила Эдне. Она воображала, что между ними возник союз, в чем конечно же заблуждалась. А если добавить яростное сопротивление ее браку с католиком со стороны отца и сестры Маргарет, то незачем искать дополнительные мотивы для решению Эдны принять предложение мистера Понтелье выйти за него замуж.

Высшее блаженство, которое мог доставить ей союз с трагиком, в этом мире было недоступно. А как преданная жена обожавшего ее человека, Эдна чувствовала, что займет весьма достойное место в реальном мире, закрыв навсегда за собой двери в царство романтики и грез.

Через некоторое время трагик отправился вслед за офицером-кавалеристом и помолвленным с соседкой молодым человеком, и Эдна осталась лицом к лицу с реальностью. Она полюбила своего мужа, с каким-то необъяснимым удовлетворением отдавая себе отчет в том, что в ее привязанности нет ни малейшего следа страсти или какой-то особенной теплоты.

Своих детей Эдна любила как-то неровно и импульсивно. Порой она страстно прижимала их к сердцу, а порой забывала про них. Год назад мальчики провели часть лета у своей бабушки Понтелье в Ибервилле. Будучи уверена в их благополучии, Эдна не скучала по сыновьям, лишь изредка ощущая острое желание их увидеть. Отсутствие детей было своего рода облегчением для нее, хотя она не признавалась в этом даже самой себе. Она, казалось, освобождалась от ответственности, которую слепо возложила на себя, но для которой судьба не предназначала ее.

Эдна не рассказала ничего из всего этого миссис Ратиньоль в тот летний день, когда они долго сидели, повернувшись лицом к морю. Однако какая-то часть ее переживаний ускользнула из-под контроля. Эдна положила голову на плечо подруге. Лицо ее раскраснелось, звук собственного голоса опьянял ее, как и ощущение непривычной открытости. Это ощущение дурманило Эдну, как вино или как первый глоток свободы.

Послышался звук приближающихся голосов. Это был Роберт, окруженный толпой детей. С ним были двое маленьких Понтелье, а на руках он нес малышку Ратиньоль. Их сопровождали еще несколько ребятишек, а сзади плелись с недовольным видом две няни, ощущающие себя ненужными.

Молодые женщины немедленно поднялись на ноги и стали отряхивать юбки. Миссис Понтелье забросила подушки и коврик в кабинку. Дети бросились к навесу и, добежав, выстроились в ряд, глазея на влюбленных, по-прежнему обменивавшихся клятвами и вздохами. Пара поднялась, не выражая ничего, кроме молчаливого протеста, и медленно удалилась куда-то в другое место.

Дети завладели тентом, и миссис Понтелье направилась к ним.

Миссис Ратиньоль упросила Роберта проводить ее домой. Она жаловалась на судороги в конечностях и одеревенение в суставах. Когда они двинулись, она повисла на его руке.

Глава VIII

– Сделайте мне одолжение, Роберт, – заговорила Адель, как только они неспешно отправилась в сторону дома. Она взглянула в лицо молодому человеку, опираясь на его руку.

Роберт открыл зонтик, бросавший на них тень.

– Разумеется, все что пожелаете, – ответил он, глядя в глаза своей спутнице. Полные задумчивости, они отражали некое размышление.

– Я прошу только об одном, Роберт. Оставьте миссис Понтелье в покое.

– Tiens![11] – воскликнул молодой человек с неожиданным мальчишеским смешком. – Voilaque Madame Ratignolle est jalouse![12]

– Не говорите глупостей! – отмахнулась миссис Ратиньоль. – Я серьезно прошу: оставьте в покое миссис Понтелье.

– Почему? – спросил Роберт, становясь сам серьезным в ответ на настойчивость Адель.

– Она другая, не такая, как мы все. Она может совершить непоправимую ошибку, приняв всерьез ваши ухаживания.

Лицо Роберта вспыхнуло от раздражения, он сдернул с головы мягкую шляпу и принялся постукивать ею по ноге.

– Почему бы ей и не принять меня всерьез? – резко спросил он. – Я что, комедиант, клоун, черт из табакерки? Почему ей не следует принимать меня всерьез? Ну вы, креолы! Терпения на вас не хватает! Меня что, всегда будут считать частью развлекательной программы? Я очень надеюсь, что миссис Понтелье воспринимает меня всерьез. Я надеюсь, у нее хватит проницательности, чтобы увидеть, что я не только blagueur[13]. Если бы я думал, что тут есть какие-то сомнения…

– Ах, хватит, Роберт! – прервала Адель его страстный монолог. – Вы не думаете, о чем говорите. В ваших словах так же мало размышления, как в болтовне детей в песочнице. Если бы все те знаки внимания, которые вы оказываете любой замужней женщине, предлагались с намерением быть убедительным, вы не были бы тем джентльменом, каким мы вас знаем, и оказались бы непригодны для общения с женами и дочерьми людей, которые доверяют вам.

Миссис Ратиньоль высказала то, во что она верила как в неопровержимую истину. Молодой человек нетерпеливо пожал плечами:

– Ах, ладно! Все это не то. – И он яростно нахлобучил шляпу на голову.

– Вы должны понимать, что это нелестная характеристика для мужчины.

– Наше общение должно состоять в обмене комплиментами? Mafoi![14] Не очень приятно, когда женщина говорит тебе… – продолжал Роберт, не обращая внимания на слова спутницы, но тут же внезапно резко оборвал себя: – Ну, если бы я был как Аробин… Вы помните Алси Аробина и ту историю с женой консула в Билокси?

И Роберт поведал Адель историю с Алси Аробином и женой консула, потом другую – о теноре Французской оперы, получавшем письма, которые ни в коем случае не следовало писать, да и еще истории, серьезные и забавные, так что миссис Понтелье и ее предполагаемая склонность принять молодого человека всерьез, очевидно, была молодыми людьми забыта.

Миссис Ратиньоль, когда они добрались до ее коттеджа, зашла внутрь с намерением отдохнуть часок, считая это полезным для себя. Перед тем как уйти, Роберт попросил у нее прощения за нетерпеливость – он называл это дерзостью, – с которой воспринял ее исполненное самых лучших намерений предупреждение.

– Вы кое в чем ошибаетесь, Адель, – сказал молодой человек с легкой улыбкой. – Не существует ни единой возможности, чтобы миссис Понтелье когда-нибудь восприняла меня всерьез. Вам следовало бы предупредить меня, чтобы я не воспринимал всерьез себя самого. Тогда ваш совет был бы к месту и предоставил бы мне пищу для размышлений. Aurevoir[15]. Но у вас усталый вид, – прибавил Роберт озабоченно. – Хотите чашку бульона? Или я, может быть, смешаю вам тодди[16]? Давайте, я сделаю вам тодди с капелькой ангостуры[17].

Адель согласилась на бульон, и Роберт поблагодарил ее полупоклоном. Он отправился на кухню, которая располагалась в отдельном строении позади дома, и сам принес молодой женщине золотисто-коричневый бульон в изящной чашке севрского фарфора и к нему несколько сухих печеньиц на блюдце.

Адель протянула обнаженную белую руку из-за занавеса, за которым скрылась, и приняла чашку из рук молодого человека. Она сказала ему, что он bongarcon[18], и она действительно так думала. Роберт поблагодарил ее и направился к дому.

Влюбленные только что вошли на территорию пансиона. Они прижимались друг к другу, как два дерева, склонившиеся под порывом ветра, дующего с моря. Они не ступали по земле. Они могли бы легко перевернуться вниз головой, поскольку передвигались только по голубому эфиру. Дама в черном тащилась за ними, она была несколько более бледной и измученной, чем обычно. Миссис Понтелье и ее детей нигде не было видно. Роберт осмотрел окрестности в надежде обнаружить их. Они, без сомнения, будут отсутствовать до тех пор, пока не придет время обеда. Молодой человек поднялся к матери. Ее комната с покатым потолком располагалась наверху. Два широких слуховых окна выходили на залив. Обстановка комнаты была светлой и практичной.

Миссис Лебрен была занята – она шила. Маленькая девочка-негритянка, сидевшая на полу, руками давила на педаль. Женщина-креолка всегда воспользуется возможностью избежать чрезмерного напряжения.

Роберт прошел в комнату и уселся на широкий подоконник. Он вытащил из кармана книжку и принялся увлеченно читать ее, если судить по тому, как аккуратно и часто он переворачивал страницы. Швейная машинка издавала жуткий стук – громоздкая, тяжеловесная вещь, она была произведена в давно минувшие времена. В моменты, когда стрекот машинки затихал, Роберт с матерью обменивались отрывочными фразами.

– Где миссис Понтелье?

– На пляже с детьми.

– Я обещала ей Гонкура. Не забудь взять с собой – книжка на полке над маленьким столиком.

Бряк-бряк-бряк, бабах! И это в течение следующих пяти – восьми минут.

– Куда это Виктор отправляется в прогулочном экипаже?

– В экипаже? Виктор?

– Да, вон он, напротив дома. Он, кажется, собирается куда-то ехать.

– Позови его.

Бряк-бряк!

Роберт издал резкий пронизывающий свист, который наверняка долетел до пристани.

– Он не смотрит.

Миссис Лебрен бросилась к окну. Она позвала:

– Виктор! – Потом помахала платком и снова позвала.

Молодой человек забрался в экипаж и пустил лошадь в галоп.

Миссис Лебрен вернулась к машинке, пунцовая от раздражения. Виктор был ее младшим сыном – tête montée[19], – характер которого предполагал склонность к насилию; он обладал волей, которую никто не в силах был сломить.

– Ты только скажи, и я вложу ему в голову столько ума, сколько она будет способна вместить.

– Если бы только был жив его отец!

Бряк-бряк-бряк-бряк, бабах!

Миссис Лебрен придерживалась твердого убеждения, что вращение Вселенной и все, что проистекает из оного, со всей очевидностью происходило бы намного разумнее и подчинялось бы высшему порядку, если бы мистер Лебрен не был перемещен в иные сферы в первые годы их супружеской жизни.

– Что слышно от Монтеля? – поинтересовался Роберт.

Монтель был господином среднего возраста, чьи устремления, хотя и тщетные, в последние двадцать лет состояли в том, чтобы заполнить пустоту в доме Лебренов, образовавшуюся в результате вознесения на небеса супруга миссис Лебрен.

Бряк-бряк, бабах, бряк!

– У меня где-то письмо от него. – Миссис Лебрен поискала в ящике швейной машинки и нашла письмо на дне корзинки для рукоделия. – Он пишет, чтобы я сказала тебе, что он будет в Веракрусе в начале следующего месяца. – Бряк-бряк! – И если ты все еще намереваешься присоединиться к нему… – Бабах, бряк-бряк, бабах!

– Почему же ты мне раньше не сказала, мама? – воскликнул Роберт. – Ты же знаешь, что я хочу…

Бряк-бряк-бряк!

– Не видно еще миссис Понтелье и ее детей? Она снова опоздает к ланчу. Она всегда собирается в последнюю минуту. – Бряк-бряк! – Куда ты собрался?

– Где, ты сказала, Гонкур?

Глава IX

Все лампы в зале были зажжены, и каждая была направлена как можно выше, но так, чтобы не закоптить дымоход и не создать угрозу взрыва. Лампы располагались на стене на определенном расстоянии друг от друга по всему помещению. Кто-то принес ветки апельсинового и лимонного дерева, а между ними закрепили изящные гирлянды. Темная зелень веток выделялась и поблескивала на фоне белых муслиновых штор, драпировавших окна. Шторы вздувались, развевались и хлопали, подчиняясь капризной воле резкого ветра, дувшего со стороны залива.

Был субботний вечер, прошло уже несколько недель после интимного разговора, состоявшегося между Робертом и миссис Ратиньоль по пути с пляжа. На праздник с намерением остаться до воскресенья приехало небывалое количество мужей, отцов и друзей, и всех их должным образом развлекали их жены и дети, и не без существенной поддержки со стороны миссис Лебрен. Обеденные столы были сдвинуты в один конец зала, стулья стояли рядами. Все присутствовавшие уже обменялись домашними сплетнями. Теперь же, очевидно, появилось стремление расслабиться и задать более общий тон беседе.

Многим детям разрешили посидеть подольше, перед тем как отправляться спать. Малыши улеглись на животиках на полу, разглядывая разноцветные страницы комиксов, которые привез мистер Понтелье. Его маленькие сыновья разрешали своим друзьям пользоваться журналами, тем самым демонстрируя свой авторитет.

Музыка, танцы, чтение стихов были предложены собравшимся.

Но заранее заданной программы не было, никаких признаков предварительной организации или хотя бы какого-то замысла даже не просматривалось.

В начале вечера близняшек Фариваль уговорили поиграть на пианино. Это были девочки четырнадцати лет, всегда одетые в цвета Непорочной Девы, синее и белое, поскольку при крещении были посвящены Благословенной Деве. Они сыграли какой-то дуэт и после настойчивых просьб присутствующей публики исполнили отрывок из увертюры Зуппе «Поэт и крестьянин».

– Allez-vous-en! Sapristi! – истошно заорал попугай за дверью.

Он был единственный из всех присутствующих здесь, кто обладал достаточной смелостью, чтобы признаться, что не слушал это грациозное исполнение – летний дебют девочек. Старый мистер Фариваль, дедушка сестричек, негодуя, настаивал на том, чтобы птицу переместили и оставили в темноте. Виктор Лебрен возражал, и его решения были непререкаемы, как воля Провидения. Попугай, к счастью, больше не вмешивался в происходящее, очевидно, все взлелеянное ехидство его натуры было низвергнуто на близняшек в одной буйной вспышке эмоций.

Позже маленькие брат и сестра декламировали стихи, которые каждый из присутствующих много раз слышал во время зимних праздников в городе.

Малышка в юбочке исполнила танец в центре зала. Мать аккомпанировала и одновременно следила за ней полными восхищения глазами. Однако ей незачем было беспокоиться. Девчушка была хозяйкой ситуации. Она была сообразно случаю одета в черный тюль и черное шелковое трико. Шейка и ручки были обнажены, волосы завиты и черными перьями выступали вперед надо лбом. Ее позы были полны грации, маленькие, затянутые в черное пальчики ног мелькали с невероятной быстротой.

Однако не было причины не танцевать и всем остальным. Миссис Ратиньоль танцевать не могла, поэтому она с удовольствием согласилась играть для других. Играла она очень хорошо, четко соблюдая ритм вальса и придавая выразительность мелодии, что всех по-настоящему воодушевляло. Она постоянно играла – ради детей, говорила она, поскольку они с мужем оба считали музыку хорошим способом сделать дом более радостным и притягательным.

Танцевали все, кроме близняшек, которых невозможно было убедить разделиться на то короткое время, когда одна или другая будет кружиться по залу в объятиях мужчины. Они могли бы танцевать друг с другом, но это не пришло им в голову.

Наконец детей отослали спать. Некоторые безропотно подчинились, другие визжали и протестовали, когда их потащили из зала. Им и так разрешили оставаться до мороженого, что, естественно, обозначало предел человеческого снисхождения.

Мороженое подавалось вместе с тортом, который разложили на тарелках, чередуя куски разного цвета. Мороженое приготовили и заморозили днем на кухне две негритянки под присмотром Виктора. Оно было объявлено удавшимся и было бы великолепным, если бы в нем было немного меньше ванили и немного больше сахара, если бы оно было чуть-чуть похолоднее и если бы еще можно было удалить из него соль. Виктор был горд успехом и продолжал рекомендовать мороженое, до чрезмерности настойчиво предлагая всем его отведать.

Миссис Понтелье, после того как дважды потанцевала со своим мужем, один раз с Робертом и один раз с мистером Ратиньолем, высоким и худым человеком, который во время танца качался, как тростник, вышла из зала и, пройдя по галерее, устроилась на низком подоконнике, откуда ей было видно все, что происходило в зале, одновременно она могла видеть и залив.

На востоке разгоралось легкое зарево. Всходила луна, и ее таинственное свечение отражалось миллионами светящихся точек в беспокойной воде.

– Хотите послушать, как играет мадемуазель Рейц? – Роберт вышел на крыльцо, где сидела миссис Понтелье.

Конечно, Эдна хотела послушать мадемуазель Рейц, но опасалась, что уговаривать ту сыграть бесполезно.

– Я попрошу ее, – сказал Роберт. – Скажу, что вы хотите услышать ее игру. Вы ей симпатичны. Она придет.

Он повернулся и торопливо направился к одному из дальних коттеджей, где расхаживала, шаркая, мадемуазель Рейц. Она перетаскивала кресло из комнаты на крыльцо и обратно, временами возмущаясь плачем младенца, которого няня в соседнем коттедже уговаривала заснуть. Это была неприятная маленькая женщина, уже не молодая. Она ссорилась со всеми подряд в силу напористого характера и склонности попирать права других. Роберт без особых усилий уговорил ее прийти.

Они вошли вместе в зал во время перерыва в танцах. Мадемуазель Рейц слегка поклонилась, скованно и высокомерно. Некрасивая, с худым, увядшим лицом, с горящими глазами, она отличалась полным отсутствием вкуса в одежде и одевалась в черные кружевные платья, а к волосам с одной стороны прикалывала пучок искусственных фиалок.

– Спросите миссис Понтелье, что бы она хотела, чтобы я сыграла, – попросила она Роберта.

Пока Роберт ходил с этим вопросом к Эдне, остававшейся у окна, мадемуазель Рейц сидела совершенно неподвижно перед фортепиано, не касаясь клавиш.

Приход пианистки вызвал всеобщее удивление и настоящую радость. В зале царил дух умиротворения и ожидания. Эдна почувствовала себя чуточку смущенной оттого, что именно она стала причиной прихода сюда этой властной маленькой женщины. Она не смеет предлагать что-то и умоляет мадемуазель Рейц полагаться на себя в своих предпочтениях. Эдна, как она сама о себе говорила, очень любила музыку. Хорошо исполненные мелодии вызывали в ее голове самые разные образы. Ей нравилось сидеть по утрам в комнате, когда миссис Ратиньоль упражнялась в игре на фортепиано. Одну пьесу, которую часто играла Адель, Эдна назвала «Одиночество». Это была короткая грустная мелодия. Пьеса называлась как-то по-другому, но Эдна дала ей свое название. Когда она слышала ее, то в воображении возникал образ мужчины, стоящего у одинокой скалы рядом с морем. Он был наг и пребывал в состоянии безнадежной обреченности, глядя вдаль на птицу, улетающую от него прочь.

Другая пьеса вызывала у Эдны образ молодой женщины, облаченной в платье с высокой талией времен Империи, идущей танцующей походкой по длинной улице, с обеих сторон которой высились высокие изгороди. Еще одна напоминала ей детей за игрой, а какая-то – скромную женщину, поглаживающую кота.

При первых же аккордах музыки по спине миссис Понтелье побежали мурашки. Она не первый раз слышала сольную игру. Но возможно, это был первый раз, когда она была готова, возможно, это был первый случай, когда все существо Эдны было способно воспринять музыкальную тему.

Она ожидала появления явственных картин, которые, как она думала, предстанут в ее воображении. Однако ждала напрасно.

Эдна не почувствовала ни одиночества, ни надежды, ни желания, ни отчаяния. Самые глубоко запрятанные страсти поднялись в ее душе; раскачивая ее, они хлестали ее, как морские волны. Эдна дрожала, она была потрясена, слезы слепили ее.

Мадемуазель Рейц закончила играть. Она встала, церемонно поклонилась и вышла, не останавливаясь, чтобы услышать слова благодарности или аплодисменты. Проходя по галерее, она потрепала Эдну по плечу:

– Ну, как вам понравилась моя игра?

Миссис Понтелье была не в силах говорить. Она судорожно сжала руку пианистки.

Мадемуазель Рейц поняла волнение Эдны и даже ее слезы. Она снова потрепала ее по плечу и сказала:

– Вы единственная, ради которой стоило играть. Все остальные? А-а! – И ушла шаркающей походкой, бочком направляясь вдоль галереи к своей комнате.

Однако мадемуазель Рейц ошибалась насчет «всех остальных». Ее игра вызвала бурю восторгов. «Какая страстность!» «Какая артистка!» «Я всегда говорю, что никто не может играть Шопена так, как мадемуазель Рейц!» «Эта последняя прелюдия! BonDieu![20] Она потрясает человека!»

Близилась ночь, и всеобщее мнение склонялось к тому, чтобы разойтись по коттеджам. Но кто-то – возможно, это был Роберт – подумал о том, чтобы искупаться в этот таинственный час под этой таинственной луной.

Глава X

Как бы там ни было, Роберт предложил, и никто не выразил другого мнения. Все были готовы следовать за ним, когда он пошел впереди. Он, однако, не возглавил шествие, а только направил, а сам отстал и шел вместе с влюбленными, которые не скрывали своего настроения продолжать в прежнем ключе и держались обособленно. Роберт шел между ними, из вредности или из простого озорства – было непонятно даже ему самому.

Супруги Понтелье и Ратиньоли шли впереди; женщины опирались на руки своих мужей. Эдна слышала голос Роберта сзади, иногда она даже могла разобрать, что он говорил. Она гадала, почему молодой человек не присоединился к ним. Это было на него так не похоже. С недавних пор Роберт временами исчезал на целый день, восполняя упущенное удвоенной преданностью на следующий день, как будто хотел наверстать потерянные часы. Эдна скучала по нему в те дни, когда он под каким-то предлогом отсутствовал, подобно тому, как скучают по солнцу в пасмурный день, не особенно думая о нем, когда оно сияет на небе.

Компания разбилась на небольшие группы. Все болтали и смеялись, некоторые напевали. В отеле Клейна играл оркестр, и до идущих доносились мелодии, приглушенные расстоянием. Вокруг ощущались странные, необычные запахи моря и водорослей, сырой, свежевспаханной земли и тяжелый аромат белых цветов, доносящийся откуда-то неподалеку. Но ночь не обременяла собой море и сушу. Темноты не ощущалось, не было теней. Белый лунный свет заливал мир, подобно тайне.

Люди вошли в воду, как в свою естественную среду. Море было спокойным, оно лениво вздувалось широкими валами, перетекающими один в другой; волны не разбивались до самого берега, где они превращались в маленькие пенящиеся гребни и откатывались назад, извиваясь, как медлительные белые змеи.

Все лето Эдна старалась научиться плавать. Она получила множество советов от мужчин и женщин, а в некоторых случаях и от детей. Почти каждый день Роберт занимался с ней по какой-то своей системе и был уже на грани разочарования, осознавая тщетность своих усилий. Какой-то неконтролируемый страх охватывал Эдну в воде, если рядом не было руки, до которой она могла дотянуться, чтобы почувствовать опору.

В эту ночь Эдна почувствовала себя ребенком, хотя и спотыкающимся, цепляющимся за все окружающие предметы, но осознавшим вдруг свои возможности – он впервые пошел один, смело и уверенно. Она могла бы кричать от радости. Она и закричала, когда одним-двумя взмахами взметнула свое тело на поверхность воды.

Эдну переполняло ликование, как будто она наконец получила власть, благодаря которой могла управлять своим телом и душой. Она становилась все более смелой и беспечной, она явно переоценивала свои силы. Она хотела заплыть очень далеко, куда ни одна женщина до сих пор не заплывала.

Ее неожиданный успех стал предметом похвалы и восхищения. Каждый поздравлял сам себя с тем, что именно его приемы обучения позволили добиться желанной цели.

«Как же это легко!» – думала Эдна. А вслух сказала:

– Ничего особенного. И почему я раньше не поняла, что тут нет ничего такого? Подумать только, сколько времени я потеряла, бултыхаясь, как младенец.

Эдна не присоединилась к играм и забавам других, но, опьяненная новообретенной силой, поплыла в одиночку.

Лицо ее было обращено в сторону моря, потому что она хотела насладиться ощущениям пространства и одиночества, которые сообщала ее возбужденному воображению обширная водная гладь, смешивающаяся с залитым лунным светом небом. Эдна плыла, и ей казалось, что она стремится к беспредельности, чтобы в ней затеряться.

Эдна обернулась и посмотрела в сторону берега и людей, которых она там оставила. Она заплыла не так уж далеко для опытного пловца. Но Эдне, не привыкшей к бескрайней воде, то, что она увидела позади себя, представилось непреодолимым препятствием, с которым ей самой без посторонней помощи не справиться.

Мгновенное осознание смертельной опасности поразило ее душу и за долю секунды лишило сил. Но усилием воли Эдна сумела взять себя в руки и вернуться на берег.

Она никому не сказала о встрече со смертью и приступе ужаса, кроме мужа:

– Я думала, я погибну там…

– Ты была не так далеко, дорогая, я наблюдал за тобой, – успокоил жену мистер Понтелье.

Эдна сразу прошла в домик и переоделась в сухую одежду. Она хотела вернуться домой до того, как все остальные выйдут из воды. Ее звали, ей кричали. Жест отстранения был единственным ее ответом, и больше она уже не обращала внимания на возобновившиеся крики, раздавшиеся с целью удержать ее.

– Иногда я склонна думать, что миссис Понтелье капризна, – заметила миссис Лебрен, которая была в восторге от их времяпрепровождения и боялась, что внезапный уход Эдны положит конец удовольствию.

– Так оно и есть, я знаю, – согласился мистер Понтелье. – Но только иногда, не часто.

Эдна не прошла и четверти пути до своего коттеджа, когда ее догнал Роберт.

– Вы думали, что я боюсь? – спросила она без тени раздражения.

– Нет, я знал, что вы не боитесь, – улыбнулся молодой человек.

– А тогда почему же вы пошли за мной? Почему не остались со всеми?

– Я не думал об этом.

– Не думали о чем?

– Ни о чем. Какая разница?

– Я очень устала, – пожаловалась Эдна.

– Я знаю.

– Ничего вы об этом не знаете. Как вы можете знать? Я в жизни никогда не была так обессилена. Но не скажу, что это неприятно. Этой ночью меня посетило множество чувств. Я не разумею и половины из них. Не обращайте внимание на то, что я говорю, я просто размышляю вслух. Интересно, тронет ли меня еще когда-нибудь музыка мадемуазель Рейц так, как она взволновала меня сегодня? И будет ли еще ночь на земле, подобная этой? Она словно ночь во сне. Люди вокруг меня похожи на загадочные получеловеческие существа. Должно быть, где-то там бродят сегодня духи.

– Да, бродят, – шепотом согласился Роберт. – Вы знаете, что сегодня двадцать восьмое августа?

– Двадцать восьмое августа?

– Да. Двадцать восьмого августа в полночь, если светит луна – а луна должна светить, – дух, который посещает эти места уже много веков, встает из залива.

Всепроникающим взором Роберт постоянно искал одного смертного, достойного составить ему компанию, достойного быть вознесенным на несколько часов в царство полубожества. До сих пор его поиски всегда были бесплодными, и, опечаленный, он снова погружался в море. Но этой ночью молодой человек обнаружил миссис Понтелье. И может быть, он никогда не освободит ее полностью от своих чар. Может быть, она никогда больше не потерпит бедного легкомысленного простака в своем божественном присутствии.

– Не шутите надо мной, – попросила Эдна, задетая видимым легкомыслием с его стороны.

Роберт не противился этой просьбе, однако прозвучавшая в голосе молодой женщины еле заметная нотка пафоса превращала ее в упрек. Роберт не мог сказать Эдне, что проник в ее настроение и все понял. Он только предложил ей руку, поскольку, по ее собственному признанию, она очень устала. Эдна понуро брела по тропинке, руки ее безвольно повисли, белая юбка волочилась сзади по мокрой от росы траве. Эдна приняла руку Роберта, но не оперлась на нее. Ее рука лежала безжизненно, как будто мысли ее были где-то далеко-далеко, они опережали тело, и женщина стремилась догнать их.

Роберт помог ей устроиться в гамаке, подвешенном с одной стороны к столбику перед дверью, а с другой – к стволу дерева.

– Вы останетесь здесь и подождете мистера Понтелье? – спросил он.

– Да, – кивнула Эдна. – Спокойной ночи.

– Принести вам подушку?

– Здесь есть одна. – И Эдна протянула руку, стараясь на ощупь найти подушку, поскольку уже было темно.

– Она, скорее всего, запачкалась: дети кувыркались с ней, – усмехнулся Роберт.

– Не страшно. – Эдна устроила подушку чуть пониже головы.

Вытянувшись в гамаке, она глубоко и с облегчением вздохнула Эдна не была высокомерной или чрезмерно привередливой. И она не особенно любила раскидываться в гамаке, а когда делала это, то без кошачьего сладострастия, а просто стремясь к благодатному покою, охватывавшему все ее тело.

– Остаться мне с вами, пока не придет мистер Понтелье? – спросил Роберт, усаживаясь на край одной из ступенек и завладевая веревкой от гамака, привязанной к столбику.

– Если хотите, – улыбнулась Эдна. – Не качайте гамак. Вы не принесете мою белую шаль? Я забыла ее на подоконнике там, в доме.

– Вы замерзли?

– Нет, но скоро замерзну.

– Скоро? – засмеялся Роберт. – А вы знаете, который сейчас час? Вы долго собираетесь оставаться здесь?

– Не знаю. Так вы принесете шаль?

– Конечно же принесу, – сказал Роберт, вставая.

Он направился к дому по траве.

Эдна смотрела, как его фигура мелькает в полосах лунного света. Было уже за полночь. Стояла полная тишина.

Когда Роберт вернулся с шалью, Эдна взяла ее, но не накинула на плечи.

– Вы хотели, чтобы я остался, пока не вернется мистер Понтелье?

– Я сказала, что вы можете остаться, если хотите.

Роберт снова сел, скрутил сигарету и молча закурил.

Эдна тоже хранила молчание. Никакие слова не могут значить столько, сколько эти моменты молчания, или быть так наполнены впервые осознанным желанием.

Когда послышались голоса возвращающихся купальщиков, Роберт пожелал Эдне спокойной ночи. Она не ответила. Роберт подумал, что она заснула. И снова Эдна смотрела, как удаляющаяся мужская фигура появляется и исчезает в полосах лунного света.

Глава XI

– Что ты тут делаешь, Эдна? Я думал, что найду тебя в постели, – удивился мистер Понтелье, обнаружив жену в гамаке. Он возвращался вместе с мадам Лебрен, которую оставил возле дома.

Жена не ответила.

– Ты спишь? – спросил мистер Понтелье, наклоняясь, чтобы взглянуть на Эдну.

– Нет. – Глаза молодой женщины блестели, когда она посмотрела на мужа, в них не было и намека на сон.

– Ты знаешь, что уже больше часа ночи? Пойдем.

Мистер Понтелье поднялся по ступенькам и вошел в их комнату.

– Эдна, – позвал он через несколько минут.

– Не жди меня, – ответила его жена.

Мужчина высунул голову из двери.

– Ты простудишься там, – с раздражением сказал он. – Что еще за блажь? Почему ты не идешь?

– Здесь не холодно, и у меня есть шаль.

– Тебя комары съедят.

– Здесь нет комаров.

Эдна слышала, как ее муж ходит по комнате; каждый звук, доносящийся оттуда, выражал его нетерпение и раздражение. В другой раз она бы откликнулась на просьбу мужа. Она уступала ему по привычке, не из чувства покорности или повиновения его настойчивым желаниям, но бездумно, подобно тому, как мы ходим, сидим, стоим и взваливаем на себя повседневные обязанности.

– Эдна, дорогая, ты скоро придешь? – снова спросил мистер Понтелье, на этот раз ласково. В голосе его звучала просьба.

– Нет, я собираюсь тут остаться.

– Это уже больше чем блажь, – вырвалось у мужчины, – я не могу позволить тебе оставаться тут всю ночь. Ты должна немедленно вернуться в дом.

Изогнувшись, Эдна поудобнее устроилась в гамаке.

Она почувствовала, что у нее есть сила воли.

В этот момент она не могла делать ничего другого, кроме как все отрицать и всему сопротивляться.

Эдна задала себе вопрос: разговаривал ли с ней муж так когда-нибудь и подчинялась ли она его приказам? Да, конечно. Она помнила, что подчинялась. Но неспособна была осознать, почему должна уступить ему сейчас.

– Леонс, иди ложись, – сказала она. – Я останусь здесь. Я не желаю идти в дом и не пойду. И не говори так больше со мной. Я не буду отвечать тебе.

Мистер Понтелье уже приготовился ложиться, но вместо этого, набросив на себя одежду, открыл бутылку вина, небольшой, но тщательно подобранный запас которого он держал в собственном буфете. Он выпил бокал, вышел на галерею и предложил вина жене. Она ничего не хотела. Мистер Понтелье пододвинул к себе кресло-качалку, закинул ноги в шлепанцах на перила и занялся сигарой. Он выкурил две сигары, затем сходил в дом и выпил еще один бокал вина. Его жена снова отказалась от предложенного вина. Мистер Понтелье опять уселся, забросил ноги наверх и, выждав некоторое время, выкурил еще несколько сигар.

Эдна испытывала чувство человека, который постепенно пробуждается ото сна, восхитительного, фантастического сна, чтобы снова ощутить бремя реальности, проникающей в душу. Физическая потребность в сне овладевала ею, поддерживавший в состоянии эйфории радостный восторг покинул ее, и женщина почувствовала себя беспомощной и покорной давлению обстоятельств.

Наступил тишайший час ночи, предрассветный час, когда весь мир, кажется, затаил дыхание. Луна клонилась вниз, ее цвет на фоне спящего неба из серебристого становился медно-красным. Уже не ухала больше старая сова, прекратили свои стоны склонившиеся к земле черные дубы.

Эдна поднялась, закоченев от долгого неподвижного лежания в гамаке. Пошатываясь, она поднялась по лестнице, ослабевшими пальцами хватаясь за столбик, чтобы зайти в дом.

– Ты идешь, Леонс? – задала она вопрос, обернувшись к мужу.

– Да, дорогая, – ответил он, бросив на нее взгляд сквозь пелену дыма. – Как только докурю сигару.

Глава XII

Эдна спала всего несколько часов. Это были беспокойные, лихорадочные часы, потревоженные неясными, ускользавшими от нее снами; они производили на бедняжку лишь смутное впечатление чего-то недостижимого. Дрожа от прохлады, ранним утром Эдна встала и оделась. Свежий воздух взбадривал и обострял ее чувства. Однако она не ждала прилива сил или помощи из какого бы то ни было источника, внешнего или внутреннего. Эдна слепо следовала любому импульсу, побуждающему ее к действию, как будто отдалась в чужие руки, направлявшие ее, освободив свою душу от ответственности.

Большинство людей в этот ранний час еще оставались в своих постелях. Немногие – те, кто собирался идти к мессе в Шеньер, – уже пустились в путь. Влюбленные составили план накануне вечером и уже брели в сторону пристани. Дама в черном, со своей бархатной, с золотыми застежками книжечкой воскресных молитв, следовала за ними на небольшом расстоянии. Старый мистер Фариваль уже был на ногах и склонен заняться чем-нибудь полезным. Он надел большую соломенную шляпу, взял с вешалки в холле зонтик и двинулся за дамой в черном, однако не догонял ее.

Маленькая негритянка, помогавшая миссис Лебрен со швейной машинкой, подметала галерею широкими взмахами метлы.

Эдна послала ее в дом разбудить Роберта.

– Передай ему, что я собираюсь в Шеньер. Лодка готова, скажи ему, чтобы поторопился.

Вскоре Роберт присоединился к Эдне. Она никогда раньше не посылала за ним. Никогда не хотела его видеть. Никогда, кажется, ничего не хотела от него. Эдна как будто не отдавала себе отчета в необычности его присутствия. И Роберт не видел ничего особенного в такой ситуации. Но когда он встретился с молодой женщиной на этот раз, то его лицо покрывал неяркий румянец.

Они вместе прошли на кухню выпить кофе. Ожидать каких-то изысков не приходилось. Они встали у окна, и кухарка принесла им кофе и булочки; молодые люди позавтракали, сидя на подоконнике. Эдна заметила, что все очень вкусно. Она не подумала заранее о кофе. И Роберт заметил, что часто замечал в ней недостаток предусмотрительности.

– Разве недостаточно, что я подумала о поездке в Шеньер и о том, чтобы разбудить вас? – засмеялась Эдна. – Неужели я должна думать обо всем? Леонс всегда так говорит, когда он в плохом настроении. Я не порицаю его – он никогда бы не был в плохом настроении, если бы не я.

Они пошли напрямик через пески. Издалека они видели забавную процессию, двигавшуюся в сторону пристани: влюбленные медленно шли плечом к плечу, дама в черном неуклонно следовала за ними, далее старый мистер Фариваль, постепенно все больше отстававший. Молодая девушка-испанка – босиком, в красной косынке на голове и с корзинкой в руке – замыкала шествие.

Роберт был знаком с девушкой, в лодке они немного поболтали. Никто из присутствующих не понимал, о чем они говорили. Ее звали Марикита. У нее было круглое, лукавое привлекательное личико и хорошенькие черные глазки. Маленькие пальчики она держала сложенными на ручке корзинки. Ступни у нее были широкими и загрубелыми. Девушка и не пыталась их прятать. Взглянув на ее ноги, Эдна заметила, что между коричневыми пальцами налипли песок и засохший ил.

Бодле ворчал, что Марикита села в лодку, заняв столько места. На самом деле его раздражало присутствие старого мистера Фариваля, который выставлял себя лучшим мореходом из них двоих. Но не будет же Бодле ругаться на такого старика, как мистер Фариваль, поэтому он бранил Марикиту. Девушка поначалу вела себя скромно, обращаясь иногда за помощью к Роберту. Но вскоре сделалась дерзко-нахальной. Она крутила головой туда-сюда, строя Роберту глазки и делая гримасы Бодле.

Влюбленные были сами по себе. Они ничего не видели и ничего не слышали. Дама в черном по третьему разу перебирала четки. Старый мистер Фариваль без умолку болтал о том, что он знал об управлении лодкой, и о том, чего Бодле совсем не знал на эту тему.

Эдне все нравилось. Она оглядела Марикиту с ног до головы, от некрасивых коричневых пальцев ног до хорошеньких черных глазок.

– Почему она так на меня смотрит? – требовательно спросила девушка у Роберта.

– Наверно, потому, что она думает, что ты хорошенькая. Хочешь я спрошу у нее?

– Нет. Она твоя милая?

– Она замужняя дама, и у нее двое детей.

– А! Вот те на! Франсиско убежал с женой Сильвано, у которой детей было четверо. Они забрали все его деньги и одного ребенка и украли у него лодку.

– Заткнись!

– А она понимает?

– Да замолчи ты!

– А те двое женаты, ну, которые прижимаются друг к другу?

– Конечно же нет, – засмеялся Роберт.

– Конечно же нет, – повторила за ним Марикита с серьезным кивком головы.

Солнце стояло уже высоко и начинало припекать. Эдне казалось, что проказливый ветерок помогает впиваться солнечному жалу в поры ее лица и рук. Роберт раскрыл над ней зонт. Когда они изменили курс, паруса туго надулись, ветер, наполняя их, вырывался за их пределы. Старый мсье Фариваль сардонически улыбался чему-то, когда смотрел на паруса, а Бодле себе под нос клял старика последними словами.

Переплывая на лодке залив, чтобы попасть в Шеньер Каминада, Эдна чувствовала себя так, словно ее срывало с якоря, ранее крепко державшего ее, цепи которого ослабли и порвались предыдущей ночью, когда какой-то таинственный дух восстал из океана, и она была совершенно свободна и готова поднять паруса, чтобы отправиться в плавание. Роберт постоянно говорил с ней, он больше не замечал Марикиту. У девушки в ее бамбуковой корзинке лежали креветки, прикрытые мхом. Она нетерпеливо похлопывала по зеленым волокнам и что-то угрюмо бормотала.

– Поедем завтра на Гранд Терр? – тихо спросил Роберт.

– А что мы там будем делать? – так же тихо проговорила Эдна.

– Поднимемся на холм к старому форту и будем смотреть, как извиваются на стене маленькие золотистые змейки, как ящерицы греются на солнышке…

Эдна устремила взгляд в сторону Гранд Терр и подумала, что хотела бы оказаться там наедине с Робертом, под палящим солнцем, слушая рокот океана и наблюдая, как изящные ящерицы выползают из щелей.

– А еще через день мы можем пойти под парусом к устью Брюлов, – продолжал Роберт.

– А что мы там будем делать? – Эдна посмотрела на своего спутника блестящими глазами.

– Да что угодно. Закидывать приманку и ловить рыбу.

– Нет, мы вернемся на Гранд Терр. Обойдемся без рыбалки.

– Поедем, куда вы захотите, – согласился Роберт. – Попрошу Тони прийти и помочь мне залатать и подправить лодку. Нам не будет нужен ни Бодле, ни кто-нибудь еще. Вы не боитесь плавать на пироге?

– Нет, нисколько, – засмеялась Эдна.

– Тогда я покатаю вас как-нибудь вечером при лунном свете на пироге. И может быть, дух залива шепнет нам, на каком из островов спрятаны несметные сокровища, и, возможно, направит к тому самому месту.

– И на следующий день мы станем богаты! – Эдна улыбнулась. – Я отдам все вам, золото пиратов и все сокровища, которые мы сможем откопать. Думаю, вы знаете, как их потратить. Пиратское золото – это не та вещь, которую можно тайно хранить или использовать на какие-то нужды. Его нужно пустить на ветер ради удовольствия увидеть, как летят золотые мушки.

– Мы поделим его и вместе развеем его по ветру, – согласился Роберт. Лицо его вспыхнуло.

Они все вместе направились к старинной маленькой готической церкви Девы Марии Лурдской, блестевшей желтыми и коричневыми красками под яркими солнечными лучами.

Бодле остался, чтобы залатать дыры в лодке, а Марикита ушла со своей корзинкой с креветками, по-детски бросая на Роберта исподтишка злобно-упрекающие взгляды.

Глава XIII

Чувство подавленности охватило Эдну во время службы.

У нее начала болеть голова, свечи на алтаре закачались перед ее глазами. В другой раз молодая женщина могла бы сделать усилие и восстановить душевное равновесие, но теперь единственной ее мыслью было вырваться из удушающей атмосферы церкви и оказаться на свежем воздухе. Она поднялась и, бормоча извинения, перебралась через ноги Роберта. Старый мистер Фариваль, рассерженный, встал, но, увидев, что Роберт последовал за миссис Понтелье, снова опустился на место. Он шепотом осведомился о происходящем у дамы в черном, но та не то не услышала его, не то просто не стала отвечать. Ее глаза были прикованы к страницам бархатного молитвенника.

– У меня закружилась голова, я почти совсем без сил, – пожаловалась Эдна, инстинктивно поднимая руки к голове и отодвигая со лба соломенную шляпу. – Я бы не смогла оставаться на службе до конца.

Они стояли в тени около церкви. Роберт был сама предупредительность.

– Было страшной глупостью вообще идти туда, а уж тем более оставаться. Пойдемте к мадам Антуан, вы сможете отдохнуть там.

Роберт взял Эдну за руку и повел за собой, обеспокоенно и подолгу всматриваясь в ее лицо. Было очень тихо, только голос ветра что-то нашептывал в тростнике, растущем в соленых озерцах! Длинный ряд серых, потрепанных бурями домиков мирно укрывался среди апельсиновых деревьев.

Должно быть, с этого сонного острова никогда не уходит Божья благодать, подумала Эдна. Они остановились около какого-то дома и, перегнувшись через шероховатый с зазубринами забор, попросили воды. Подросток-акадиец с круглым лицом наливал воду из цистерны, которая на самом деле была не чем иным, как старым заржавленным бакеном с отверстием с одной стороны, врытым в землю. Вода, которую парень подал им в оловянном ковше, была тепловатой, чтобы пить, но достаточно прохладной, чтобы освежить разгоряченное лицо, и Эдна почувствовала себя снова бодрой и свежей.

Домик мадам Антуан находился в самом дальнем конце деревни. Она поздоровалась с молодыми людьми со всем присущим здешним жителям гостеприимством и открыла дверь, чтобы впустить в дом солнечный свет. Это была толстая женщина, двигавшаяся тяжело и неуклюже. Она не говорила по-английски, но, когда Роберт дал ей понять, что сопровождающая его дама нездорова и желала бы отдохнуть, проявила всяческое рвение, чтобы Эдна почувствовала себя как дома, и удобно разместила ее. Дом был безукоризненно чистым, в комнате стояла большая белоснежная кровать с четырьмя столбиками, она манила, призывая отдохнуть. Комната была маленькой, боковой, и ее окна выходили на крошечную лужайку, за которой виднелся навес, где лежала килем вверх поврежденная лодка.

Мадам Антуан не ходила к мессе. Ее сын Тони пошел, но она предположила, что он скоро вернется, и пригласила Роберта присесть и подождать его. Однако тот вышел во двор и закурил. Мадам Антуан занялась приготовлением обеда. Она варила кефаль на углях в большом очаге.

Эдна, оставшись одна в комнатке, расслабила одежду, частично сняв ее с себя. Она умыла лицо, шею и руки водой из тазика, стоявшего между окнами, сняла туфли и чулки и вытянулась на высокой белой кровати.

Как великолепно было отдыхать на этой необычной старомодной кровати, ощущать сладкий деревенский запах лавра, исходящий от простыней и матраса! Эдна вытянула ноги – они немного ныли. Провела пальцами по распущенным на время волосам. Взглянула на свои округлые руки, выпрямив их, и надавила сначала на одну, потом на другую, разглядывая их, как если бы видела впервые.

Эдна легко сцепила руки над головой и так и заснула. Сначала она лишь дремала, в полусонном состоянии осознавая происходящее. Она слышала шаркающую походку мадам Антуан, когда та ходила взад-вперед по посыпанному песком полу. За окном кудахтали куры, копавшиеся в траве в поисках мелкого гравия. Позднее Эдна слышала голоса Роберта и Тони, доносившиеся из-под навеса. Она не шевелилась. Даже веки ее оставались онемелыми и тяжелыми. Голоса продолжали звучать – сначала медленный протяжный, акадийский говор Тони, затем быстрый, плавный и мягкий французский Роберта. Эдна не очень хорошо понимала французский язык, если только к ней не обращались напрямую, и голоса были лишь частью общего приглушенного звукового фона, убаюкивающего все ее чувства.

Когда Эдна проснулась, она решила, что спала долго и глубоко. Голоса под навесом умолкли. Шаги мадам Антуан больше не слышались в соседней комнате. Даже куры удалились кудахтать куда-то в другое место.

Над Эдной была натянута противомоскитная сетка. Пожилая женщина заходила, когда она спала, и опустила ее. Эдна легко поднялась с кровати и, заглянув в щелочку между шторами, определила по косым лучам солнца, что время перевалило уже далеко за полдень. Роберт сидел под навесом, прислонившись к покатому килю перевернутой лодки. Он читал книгу. Тони с ним не было. Эдна долго гадала, куда делись все их спутники, а потом два-три раза взглянула на Роберта, когда ополаскивала себя из маленького тазика между окнами.

Мадам Антуан оставила на стуле несколько чистых грубых полотенец и положила на видном месте коробочку poudrederiz[21]. Эдна попудрила нос и щеки, всматриваясь в маленькое кривоватое зеркальце, висевшее на стене над тазиком. Блестящие глаза были широко распахнуты, лицо сияло свежестью.

Закончив туалет, Эдна прошла в соседнюю комнату. Она хотела есть. В комнате никого не было. Но на столе у стены была расстелена скатерть и стояло блюдо, на котором лежал золотисто-коричневый каравай с румяной хрустящей корочкой, а рядом – бутылка вина. Эдна откусила от каравая кусок, впившись в него крепкими белыми зубами. Она налила немного вина в стакан и осушила его. Затем тихонько вышла на улицу, сорвала апельсин с согнувшейся ветки дерева и бросила его в Роберта. Он не знал, что Эдна уже проснулась и встала, и, когда он увидел ее, лицо его просветлело. Роберт подошел к апельсиновому дереву, где стояла женщина.

– Я долго спала? – осведомилась она. – Кажется, остров изменился. Народилась, должно быть, новая порода живых существ, и только вы и я остались как два ископаемых. Сколько веков назад умерли мадам Антуан и Тони? И когда люди с Гранд Айл исчезли с лица земли?

Роберт привычным жестом поправил кружева на плече Эдны:

– Вы спали ровно сто лет. Меня оставили здесь охранять ваш сон, и все эти сто лет я сидел под навесом и читал книжку. Единственное зло, которое мне не удалось предупредить, состоит в том, что я не смог уберечь жареную курицу от высыхания.

– Я съем ее, даже если она превратилась в камень, – засмеялась Эдна, заходя вместе с Робертом в дом. – Но серьезно, куда девались мсье Фариваль и все остальные?

– Уехали несколько часов назад. Когда они увидели, что вы спите, то решили, что лучше не будить вас. И в любом случае, я бы им не позволил. А иначе зачем я здесь?

– Боюсь, Леонс будет беспокоиться! – предположила Эдна, усаживаясь за стол.

– Вовсе не будет. Он же знает, что вы со мной, – отвечал Роберт, занимаясь сковородами и накрытыми крышками блюдами, оставленными на плите.

– А где мадам Антуан и ее сын? – поинтересовалась Эдна.

– Ушли в Весперс навестить друзей, я так думаю. Мне предстоит доставить вас обратно на лодке Тони, как только вы будете готовы.

Роберт помешал тлеющую золу, так чтобы жареная курица снова начала шипеть на противне. Он предложил Эдне обильную трапезу и много раз подливал ей кофе. Мадам Антуан редко готовила что-то, кроме кефали, но пока Эдна спала, Роберт обегал весь остров в поисках пищи. Он, как ребенок, радовался аппетиту своей спутницы, ему нравилось видеть, с каким удовольствием Эдна ест все то, что он добыл для нее.

– Мы поедем прямо сейчас? – спросила она, осушив стакан и собирая хлебные крошки от хрустящего каравая.

– Солнце сейчас не так низко, как будет через два часа, – ответил Роберт.

– Через два часа солнце совсем уйдет.

– Ну и пусть уходит, подумаешь!

Они довольно долго ждали, пока вернулась мадам Антуан, переваливаясь и тяжело дыша. Она рассыпалась в извинениях по поводу своего отсутствия. Тони стеснялся входить в дом. Он был застенчив и неохотно общался с любой женщиной, кроме своей матери.

Сидеть под апельсиновыми деревьями было очень приятно. Солнце опускалось все ниже и ниже, воспламеняя западный край неба цвета меди золотым отливом. Тени становились длиннее, они выползали вперед по траве, как бесшумные хтонические чудовища.

Эдна и Роберт сидели на земле, вернее, он лежал на спине около нее, время от времени теребя пальцами край ее кисейного платья. Мадам Антуан расположилась на скамье у двери. Она без умолку болтала весь вечер и в конце концов дошла до чудовищных небылиц.

И что это были за рассказы! Только дважды толстуха покидала Шеньер Каминада, и то на короткое время. Она осела на этой земле и все эти годы собирала легенды о баратарианцах[22] и о море. Наступила ночь, и в небе зажглась луна. Эдне слышались шепот мертвецов и приглушенное звяканье золотых слитков.

Когда они с Робертом взошли на лодку Тони под красным треугольным парусом, неясные потусторонние сущности блуждали в тени деревьев и среди тростника, а на воде скользили корабли-призраки, торопившиеся исчезнуть. Во всяком случае, так им казалось.

Глава XIV

Младший, Этьен, много капризничал, объявила миссис Ратиньоль, передавая мальчика матери. Он не желал идти спать и устроил сцену, вследствие чего ей пришлось принять на себя заботу о нем и успокаивать, насколько это было возможно. Рауль в постели и уже два часа как спит.

Мальчуган медленно шел, без конца путаясь в длинной белой ночной сорочке, пока миссис Ратиньоль вела его за руку к матери. Пухленьким кулачком другой руки он тер глаза, сонные и злые. Эдна взяла сына на руки, уселась в качалку и принялась баюкать и поглаживать его, называя всякими нежными именами и ласково успокаивая, чтобы ребенок заснул.

Было не позже девяти часов. Никто еще не ложился, кроме детей.

Леонс поначалу очень беспокоился, сообщила миссис Ратиньоль, и хотел немедленно отправляться в Шеньер. Но мистер Фариваль успокоил его, сообщив, что супруга мистера Понтелье просто очень устала и захотела спать. Старик обнадежил обеспокоенного мужа, сообщив, что Тони благополучно доставит Эдну домой позднее. Так что нет смысла бросаться пересекать залив. Поэтому мистер Понтелье отправился к Клейну, планируя встретиться с несколькими хлопковыми брокерами, с которыми ему было интересно пообщаться по поводу акций, облигаций и прочих ценных бумаг. Миссис Ратиньоль точно не запомнила. Мистер Понтелье предупредил, что вернется не поздно, а сама она страдает от жары и духоты.

Адель принесла флакон с солями и большой веер. С Эдной она не останется, поскольку мистер Ратиньоль сейчас один, а он больше всего на свете не переносит одиночества.

Когда Этьен уснул, Эдна отнесла его в заднюю комнату. Роберт поднял москитную сетку, чтобы она могла удобно уложить ребенка в кроватке. Няня давно исчезла. Когда они снова вышли из коттеджа, Роберт пожелал Эдне спокойной ночи.

– А вы знаете, что мы провели вместе целый день, Роберт? С самого раннего утра? – улыбнулась молодая женщина, прощаясь.

– За исключением тех ста лет, что вы проспали. Спокойной ночи. – Роберт стиснул Эдне руку и удалился в сторону пляжа.

Он не подошел к другим отдыхающим, а зашагал в одиночестве в сторону залива. Эдна осталась сидеть возле дома, ожидая возвращения мужа. Ей не хотелось спать или заходить внутрь, не было у нее настроения и присоединяться к Ратиньолям или к миссис Лебрен, чьи оживленные голоса доносились до нее с площадки перед центральным домом пансиона. Эдна мысленно вернулась к своему пребыванию на Гранд Айл, пытаясь найти хоть что-то, что отличало бы это лето от всех предыдущих в ее жизни. Ей стало понятно одно – она изменилась, в чем-то стала другой, не такой, как прежде. Но то, что ее глаза теперь смотрят на мир по-другому, что теперь она осознает в себе новый настрой, который расцвечивает и меняет все вокруг, этого Эдна не подозревала.

Она удивлялась, что Роберт оставил ее и ушел. Ей не приходило в голову, что он мог устать от целого дня, проведенного с ней. Она не устала и считала, что и Роберт тоже не устал. Ей было жаль, что он ушел. Ведь было бы так естественно остаться, раз не было необходимости для него уходить.

Пока Эдна дожидалась мужа, она тихонько напевала песенку, которую пел Роберт, когда они плыли в лодке через залив. Песня начиналась словами: «Ah! Situsavais»[23]. И каждая строфа в ней заканчивалась словами: «Situsavais».

У Роберта был несильный голос. Но он пел выразительно и чисто. Голос, мелодия, припев не уходили из памяти молодой женщины.

Глава XV

Однажды вечером Эдна вошла в столовую, немного опоздав, как всегда. Собравшаяся компания оживленно что-то обсуждала. Несколько человек говорили одновременно, среди них доминировал голос Виктора, который заглушал даже голос его матери. Эдна поздно вернулась с купания, одевалась в спешке, и лицо ее горело. В элегантном белом платье, воодушевленная, Эдна была подобна пышному редкостному цветку. Она заняла свое место за столом между мсье Фаривалем и миссис Ратиньоль.

Эдна уже собралась приступить к супу, поданному в тот момент, когда она вошла в столовую, когда несколько человек одновременно сообщили ей, что Роберт отправляется в Мексику. Она опустила ложку и огляделась по сторонам в полном недоумении. Он был с ней сегодня, читал ей все утро и ни разу даже не упомянул такое место, как Мексика. Днем она не видела его, но слышала, как кто-то говорил, что он в доме наверху, с матерью. В этом не было ничего особенного, подумала тогда Эдна, хотя ее удивило, что Роберт не присоединился к ней, когда она пошла на пляж.

Молодая женщина посмотрела на Роберта через стол, где он устроился рядом с миссис Лебрен. Лицо Эдны выражало полнейшее замешательство, которое она и не думала скрывать. Роберт поднял брови, как будто хотел улыбнуться. Он выглядел смущенным и растерянным.

– Когда он едет? – задала Эдна вопрос, обращаясь ко всем присутствующим среди них, как будто Роберта не было, чтобы ответить самому.

«Сегодня вечером!», «Прямо сейчас!», «Неужели?!», «Что на него нашло?» – таковы были реплики, которые Эдна услышала, высказанные одновременно на французском и английском.

– Но это невозможно! – воскликнула она. – Как человек может немедленно отправиться с Гранд Айл в Мексику, как будто он собрался к Клейну, на пристань или прогуляться по пляжу.

– Я все время говорил, что собираюсь в Мексику; я уже годами об этом говорю! – крикнул Роберт раздосадованным тоном человека, отбивающегося от стаи жалящих насекомых.

Миссис Лебрен постучала по столу ручкой ножа.

– Дайте, пожалуйста, Роберту объяснить, почему он едет и почему сегодня вечером, – обратилась она ко всем присутствующим. – В самом деле, наше общество с каждым днем все больше становится похожим на бедлам. Все говорят одновременно. Иногда, прости меня Господь, да, иногда я определенно мечтаю, чтобы Виктор лишился дара речи.

Виктор сардонически рассмеялся, выражая признательность матери за ее необычное желание, заметив при этом, что не видит, какую пользу это принесет кому бы то ни было, разве что ей самой, поскольку предоставит ей широкие возможности и свободу говорить все время самой.

Мистер Фариваль высказался в том смысле, что Виктора следовало еще в детстве завезти далеко в океан и утопить. Виктор предположил, что более логично было бы избавляться подобным образом от стариков с явными признаками абсолютной несносности. Миссис Лебрен начала впадать в истерику. Роберт оборвал брата жестко и едко.

– Тут нечего особенно объяснять, мать, – сказал он, но тем не менее объяснил, глядя главным образом на Эдну, что только так он мог встретиться с господином, к которому намеревался присоединиться в Веракрусе, сев на пароход, отправляющийся из Нового Орлеана в такой-то день, что Бодле этим вечером выходит на своей лодке в море с грузом овощей, и это позволит ему попасть в город и сесть на корабль вовремя.

– Но когда вы решили это сделать? – допытывался мистер Фариваль.

– Сегодня днем, – ответил Роберт с оттенком раздражения.

– В какое же время? – упорствовал старый джентльмен с решимостью судьи на перекрестном допросе преступника на судебном заседании.

– В четыре часа пополудни, мистер Фариваль, – резко ответил Роберт с напыщенным видом, чем напомнил Эдне актера на сцене.

Она заставила себя съесть почти весь суп и теперь вылавливала вилкой кусочки рыбы.

Влюбленные с выгодой для себя использовали ситуацию всеобщей заинтересованности поступком Роберта, чтобы шепотом говорить о вещах, которые, как они справедливо полагали, не были интересны никому, кроме них самих. Дама в черном когда-то давно получила молитвенные четки уникальной ручной работы из Мексики с прикрепленной к ним совершенно особенной индульгенцией. Но она так и не смогла выяснить точно, распространяется ли отпущение грехов за пределы мексиканской границы.

Отец Фошель, священник местного собора, попытался дать этой почтенной даме объяснение, но не смог удовлетворить ее интерес. Поэтому она умоляла Роберта выяснить в Мексике, если это возможно, имеет ли она право на отпущение грехов с необычными мексиканскими четками в любом другом месте. Миссис Ратиньоль выразила надежду, что Роберт проявит крайнюю осторожность в общении с мексиканцами, которые, как ей представляется, люди коварные, бессовестные и мстительные. Она полагала, что вправе осуждать целый народ. Сама она лично знала только одного мексиканца: он делал и продавал замечательные тамалес[24]. Адель ему безоговорочно доверяла, такой он был учтивый и любезный. Не так давно его арестовали за то, что он пырнул ножом свою жену, и она не знает, повесили его в конце концов или нет.

Виктор, развеселившись, попытался рассказать историю про одну мексиканскую девушку, которая как-то зимой подавала горячий шоколад в кафе на Дофин-стрит. Никто его не слушал, кроме старого мистера Фариваля, который от смеха зашелся в судорогах.

Эдна задавала себе вопрос, не сошли ли все эти люди с ума, что говорят так много и так громко. Сама она ничего не могла сказать о Мексике или мексиканцах.

– Во сколько вы уезжаете? – спросила Эдна Роберта.

– В десять, – ответил он. – Бодле хочет дождаться луны.

– Вы готовы ехать?

– Полностью готов. Я беру с собой только сумку, а чемодан соберу в городе.

Роберт повернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос матери, и Эдна, допив свой черный кофе, вышла из-за стола.

Она прошла прямо к себе в комнату. После улицы маленький коттедж показался ей тесным и душным. Но Эдне было все равно. Оказалось, что множество вещей в комнате требуют ее внимания. Молодая женщина принялась приводить в порядок туалетный столик, ворча на няню, которая в соседней комнате укладывала детей спать. Она собрала отдельные предметы одежды, висевшие на спинках стульев, и убрала их в платяной шкаф или ящик комода, где им положено было быть. Она сменила платье на более удобный и просторный капот. Затем переделала прическу, с необычной для себя энергией расчесав волосы. Затем вошла в детскую, чтобы помочь няне уложить мальчиков.

Дети пребывали в веселом расположении духа и были настроены болтать, да и вообще делать все что угодно, только бы не лежать тихо с закрытыми глазами. Эдна отослала няню ужинать и разрешила ей не возвращаться. Затем она присела, чтобы рассказать сыновьям сказку. Вместо того чтобы успокоить, это еще больше возбудило мальчуганов, и они совсем не желали угомониться.

Мать оставила их посреди жаркого спора на тему о том, какой конец будет у сказки, которую она обещала дочитать в следующий раз.

Пришла маленькая негритянка, чтобы сообщить – миссис Лебрен приглашает миссис Понтелье посидеть с ними около дома, пока Роберт еще здесь. Эдна просила передать, что уже разделась, не очень хорошо себя чувствует, но, возможно, подойдет позже. Она снова начала одеваться и уже дошла до того, что сняла пеньюар, но потом еще раз переменила решение и, снова надев пеньюар, вышла на воздух и уселась рядом с коттеджем. Ей было слишком жарко, и она, ощущая раздражение от этого, энергично обмахивалась веером. Тут появилась миссис Ратиньоль, чтобы узнать, в чем дело.

– Меня, наверно, вывели из равновесия весь этот шум и суматоха за столом, – вздохнула Эдна, – и, кроме того, я терпеть не могу сюрпризы. Эта идея Роберта уехать до нелепости внезапна! Как будто это вопрос жизни и смерти! Он ни слова не сказал об этом за все утро, что провел со мной.

– Да, – согласилась миссис Ратиньоль. – По-моему, Роберт выказал по отношению ко всем нам – и к тебе в особенности – очень мало чуткости. Я бы не очень удивилась, если бы речь шла о других Лебренах – все они склонны выставлять себя героями. Но, должна сказать, я никогда не ожидала такого от Роберта. Ты идешь? Пойдем, дорогая, надо быть более общительной.

– Нет, – ответила Эдна с некоторой угрюмостью. – Не хочется снова переодеваться. Я не чувствую в себе к этому сил.

– Тебе не нужно переодеваться, ты в полном порядке, – уверила ее подруга. – Просто завяжи пояс. Ну же, посмотри на меня.

– Не пойду, – упорствовала Эдна. – Но ты иди, миссис Лебрен обидится, если мы обе не придем.

Адель поцеловала Эдну на прощание и ушла, надо сказать, торопясь присоединиться к все еще продолжающейся общей оживленной беседе на тему о Мексике и мексиканцах.

Немного позже появился Роберт с сумкой в руке.

– Вы плохо себя чувствуете? – обеспокоенно спросил он.

– О, не настолько! – Эдна махнула рукой. – Вы уже уезжаете?

Молодой человек зажег спичку и посмотрел на часы.

– Да, через двадцать минут, – подтвердил он.

Внезапная краткая вспышка огня от спички прорезала темноту. Роберт сел на табуретку, оставленную детьми на крыльце.

– Возьмите стул, – предложила Эдна.

– Табуретки достаточно, – ответил Роберт.

Он надел шляпу и тут же нервным движением стянул ее снова, вытер лицо платком и пожаловался на жару.

– Возьмите. – Эдна протянула молодому человеку веер.

– О нет, спасибо. От веера никакого толку. Невозможно обмахиваться без остановки, а потом чувствуешь себя намного хуже.

– Вот одно из тех смехотворных заявлений, которые всегда делают мужчины. Ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них говорил что-то другое про веер. Надолго вы уезжаете?

– Возможно, навсегда. Не знаю. Зависит от очень многих обстоятельств.

– Ну, а в случае если не навсегда, тогда на сколько?

– Не знаю.

– Все это кажется мне совершенно нелепым и лишенным смысла. Мне это совсем не нравится. Я не понимаю причин вашей таинственности: вы ни слова не сказали мне сегодня утром.

Роберт хранил молчание, не делая попыток объясниться. Только заметил спустя секунду:

– Не прощайтесь со мной в дурном настроении. Вы ни разу раньше не выходили из себя, общаясь со мной.

– Я не хочу прощаться ни в каком дурном настроении, – сказала Эдна. – Но разве вы не понимаете? Я уже привыкла видеть вас, привыкла, что вы все время рядом, и ваш поступок мне кажется недружеским, даже жестоким. Вы даже не предлагаете мне никаких объяснений. А я надеялась проводить с вами время, и мне приятно было бы видеть вас в городе следующей зимой.

– Так и мне тоже… – вырвалось у Роберта. – Возможно, именно это… – Он оборвал фразу и протянул руку: – До свидания, дорогая миссис Понтелье, до свидания. Вы не… Я надеюсь, вы не забудете меня совсем.

Молодая женщина стиснула его руку, пытаясь задержать его:

– Напишите мне, когда прибудете на место, хорошо, Роберт?

– Обязательно. До свидания.

Как это непохоже на Роберта! Даже просто знакомый и тот сказал бы в ответ на подобную просьбу что-то более выразительное, чем «Обязательно. До свидания». Роберт, очевидно, уже попрощался со всеми в пансионе и теперь направился к Бодле, который с веслом на плече ждал его. Вместе они исчезли в темноте. Эдна слышала только голос Бодле. Роберт явно не проронил ни слова.

Эдна судорожно закусила платок, стараясь скрыть даже от самой себя, как она скрыла бы от кого-то постороннего, волнующее, раздирающее ее душу чувство. На глазах молодой женщины блестели слезы.

Впервые она осознала признаки страстного увлечения, когда была еще ребенком, позже ощутила нечто подобное девочкой-подростком и, наконец, молодой женщиной. Склонность к увлечениям не ослабила связь Эдны с реальностью.

Прошлое ничего не значило для нее; в нем не заключалось урока, который Эдна была бы готова усвоить. Будущее было тайной, в которую она никогда не пыталась проникнуть. Только настоящее имело значение, оно принадлежало Эдне и мучило ее горьким осознанием потери, убежденностью в том, что ей отказано в чем-то важном, что требовала ее страстная, заново пробудившаяся к любви натура.

Глава XVI

– Вы очень скучаете по своему другу? – спросила мадемуазель Рейц, когда однажды утром возникла за спиной Эдны, уже отправившейся на пляж.

Эдна проводила много времени на море, поскольку наконец полностью овладела умением держаться на воде. Ее пребывание на Гранд Айл подходило к концу, и молодая женщина чувствовала, что не может уделять слишком много времени развлечению, которое – может быть, единственное – обеспечивало ей по-настоящему приятные моменты в жизни. Когда мадемуазель Рейц тронула Эдну за плечо и заговорила с ней, то она как будто подхватила мысль, постоянно присутствовавшую в голове Эдны, или, вернее, чувство, постоянно владевшее ею.

Отъезд Роберта в каком-то смысле обесцветил все, что окружало Эдну, лишил ее жизнь яркости и смысла. Условия существования Эдны никоим образом не изменились, но сама жизнь ее текла скучно и однообразно и стала похожа на выцветшую одежду, которую уже не стоит носить. Эдна искала Роберта во всех людях, окружавших ее, и постоянно вызывала их на разговор о нем. По утрам Эдна заходила к миссис Лебрен, не обращая внимания на стук и лязганье швейной машинки. Эдна усаживалась, выжидая очередного перерыва, как это обычно делал Роберт, чтобы поговорить о нем. Она оглядывала комнату, где на стенах были развешаны фотографии, и как-то обнаружила в углу старый семейный альбом, который изучала с живейшим интересом, обращаясь к миссис Лебрен за разъяснениями по поводу тех или иных лиц, которые она обнаружила на страницах альбома.

Там была фотография миссис Лебрен с круглолицым младенцем Робертом на коленях. Роберт засунул в рот кулачок. Только глазами младенец напоминал взрослого Роберта. Там были его фотографии в возрасте пяти лет в платьице и с длинными локонами. В руке мальчуган держал кнут. Эдне было смешно, она смеялась также над портретом Роберта, где он впервые надел длинные брюки; еще ее заинтересовала одна фотография, где Роберт только-только закончил колледж. Он был очень худой, с длинным лицом и глазами, полными огня, честолюбивые устремления были написаны на его лице. Но фотографий последнего времени не было ни одной, и ничто напоминало бы о том Роберте, который уехал пять дней назад, оставив после себя душевную пустоту.

– Роберт перестал фотографироваться, когда ему пришлось платить за фотографии. Он говорит, что нашел более разумное применение деньгам, – объяснила миссис Лебрен.

Она получила письмо от сына, написанное перед отъездом из Нового Орлеана. Эдна захотела увидеть письмо, и миссис Лебрен предложила ей посмотреть либо на столе, либо на комоде, а может быть, на камине. Письмо оказалось на книжной полке. Оно представляло величайший интерес для Эдны – его размер и форма, почтовая марка, почерк Роберта. Молодая женщина тщательно изучила все детали конверта, перед тем как открыть его.

Письмо содержало всего несколько строк. Роберт писал, что покидает город уже в этот день, что он тщательно упаковал чемодан, что с ним все хорошо и что он всем передает привет и умоляет помнить о нем. В письме не было никакого отдельного сообщения для Эдны, кроме упоминания в постскриптуме, что если миссис Понтелье пожелает дочитать книжку, которую он ей читал, то ее можно найти в его комнате среди других книг на столе. Эдна ощутила укол ревности, потому что он написал об этом матери, а не ей самой.

Казалось, все считают само собой разумеющимся, что Эдна скучает по Роберту. Даже ее муж, когда приехал в субботу после отъезда молодого человека, выразил сожаление.

– Как ты теперь живешь без него, Эдна? – поинтересовался он.

– Без него скучно, – призналась она.

Мистер Понтелье видел Роберта в городе, и Эдна задала ему не менее десятка вопросов. Где они встретились? Утром на Каронделет-стрит. Они зашли в бар, где выпили и покурили. О чем они говорили? Главным образом о перспективах в Мексике, которые, по мнению мистера Понтелье, были многообещающими.

Как он выглядел? Каким он показался – серьезным, веселым или еще каким? Вполне в бодром настроении, полностью увлеченным поездкой, что мистер Понтелье счел совершенно естественным для молодого человека, готового искать счастья и приключений в чужой, дикой стране.

Эдна нетерпеливо топнула ногой – она не понимала, почему дети продолжают играть на солнце, когда могли бы уже перейти в тень под деревья. Она спустилась вниз и увела их с солнца, ругая няню за невнимательность.

Эдна не обратила внимания на абсурдность того факта, что делает Роберта предметом постоянных разговоров и наводит своего мужа на беседу о нем. Чувство, которое она испытывала к Роберту, никоим образом не было сходно с тем, что она ощущала в отношении мужа, или раньше ощущала, или даже предполагала, что будет когда-нибудь ощущать. Всю жизнь Эдна привыкла запирать мысли и эмоции на замок, и они никогда не возвещали о себе, никогда не принимали форму борьбы. Они принадлежали ей, и только ей. Эдна придерживалась убеждения, что имеет полное право на них и что они не касаются никого, кроме нее самой. Она как-то сказала миссис Ратиньоль, что никогда не пожертвует собой ради детей, да и вообще ради кого бы то ни было. Далее последовал довольно-таки жаркий спор. Женщины, очевидно, не понимали друг друга, как если бы говорили на разных языках. Эдна попыталась умиротворить подругу, объяснить ей свою точку зрения:

– Я бы отдала все несущественное… отдала бы все деньги, отдала бы жизнь ради детей. Но я бы никогда не отдала свою душу. Не могу высказаться яснее. Это что-то такое, что я только начинаю осмысливать, что-то такое, что открывается мне сейчас.

– Не знаю, что ты называешь существенным или что-то подразумеваешь под несущественным, – с готовностью подхватила миссис Ратиньоль, – но женщина, которая готова отдать свою жизнь за детей, не может сделать больше. Так говорится в вашей Библии. Я уверена, что не смогла бы сделать больше.

– Смогла бы, да-да, – засмеялась Эдна.

Она не удивилась вопросу мадемуазель Рейц в то утро, когда эта дама, следуя за ней на пляж, похлопала ее по плечу и поинтересовалась, не сильно ли она скучает по Роберту.

– А-а, доброе утро, мадемуазель, это вы! Ну конечно, я скучаю по Роберту. Вы собираетесь купаться?

– С чего это мне купаться в самом конце сезона, если я и летом не заходила в воду, – неприязненно ответила мадемуазель.

– Прошу прощения. – Эдна, смущенная, извинилась.

Ей следовало бы помнить, что боязнь воды мадемуазель Рейц была предметом шуток всех вокруг. Некоторые отдыхающие предполагали, что это из-за накладных волос, а может быть, она боится, что намокнут фиалки. Другие высказывали мнение, что отвращение к воде нередко сопутствует артистическому темпераменту.

Мадемуазель Рейц предложила Эдне шоколад, который она достала из сумочки, показывая тем самым, что не сердится на нее. Мадемуазель Рейц обыкновенно ела шоколад ради его свойства быстро подкреплять силы; в небольшом объеме в нем содержится множество питательных веществ, сообщила она. Шоколад частенько спасал ее от голода, ибо кухня миссис Лебрен была совершенно невозможной. Никто, кроме такой нахалки, как миссис Лебрен, не позволил бы себе предлагать такую еду и требовать за это деньги.

– Ей, должно быть, очень одиноко без сына, – сказала Эдна, желая сменить тему разговора. – Это ее любимый сын. Как трудно ей было, наверно, его отпускать.

Мадемуазель Рейц со злорадством рассмеялась:

– Ее любимый сын! Дорогая, о чем вы? Кто рассказал вам эти сказки? Алин Лебрен живет ради Виктора, и только его одного. Она совершенно избаловала младшего сына и тем самым превратила в то никчемное создание, каким он является. Она боготворит его и землю, по которой он ступает. И Роберт туда же – отдает все деньги, которые только может заработать, в семью, оставляя себе жалкие крохи. Любимый сын, надо же! Я сама скучаю по бедняге, дорогая. Мне приятно было видеть его и слушать его рассказы про такие места, где может жить только тот Лебрен, который чего-то да стоит. Роберт часто заходит ко мне в городе. Я люблю играть для него. А этот Виктор! Его мало повесить. Удивительно, что Роберт до сих пор не отколошматил его до смерти.

– Мне казалось, что Роберт с большим терпением относится к брату, – предположила Эдна, довольная тем, что может поговорить о Роберте, и неважно на какую тему.

– Ха! Пару лет назад он вздул братца будь здоров, – поведала ей мадемуазель Рейц. – Из-за какой-то испанской девчонки, на которую, как Виктор считал, он имеет права. Он как-то увидел, что Роберт то ли говорит с девушкой, то ли гуляет с ней, купается или несет ее корзинку, я уже не помню точно, и повел себя так оскорбительно, он так бранился, что Роберт устроил ему взбучку прямо на месте. После этого Виктор долго вел себя сравнительно прилично. Как раз он уже нашел себе другую.

– Ее звали Марикита? – спросила Эдна.

– Марикита… да, именно так. Марикита. Я уж забыла. Она ушлая, эта Марикита, порочная натура!

Эдна смотрела на мадемуазель Рейц и удивлялась, что может так долго выносить эту неприкрытую злобу. По какой-то причине она чувствовала себя подавленной, почти несчастной. Она первоначально не собиралась идти купаться, но теперь облачилась в купальный костюм и оставила брюзгливую даму одну в тени под детским навесом. Купальный сезон заканчивался, и вода становилась все холоднее.

Эдна окунулась и поплыла, полностью отдаваясь процессу, который возбуждал и воодушевлял ее. Она долго оставалась в воде, надеясь, что мадемуазель Рейц не станет ее дожидаться.

Но та ждала. Она очень дружелюбно вела себя по дороге домой, восторгаясь Эдной в купальном костюме, много говорила о музыке и выражала надежду на то, что Эдна посетит ее, когда вернется в город. Огрызком карандаша на обрывке картона, который отыскался в ее сумочке, мадемуазель Рейц написала свой адрес.

– Когда вы уезжаете? – спросила Эдна.

– В следующий понедельник, а вы? – улыбнулась мадемуазель Рейц.

– На следующей неделе, – вздохнула Эдна и добавила: – Хорошее было лето, правда, мадемуазель?

– Ну да, – согласилась мадемуазель Рейц, пожав плечами, – вполне приятное, если бы только не комары и не близняшки Фариваль.

Глава XVII

Семейство Понтелье проживало в собственном нарядном доме на Эспланад-стрит в Новом Орлеане. Это был просторный коттедж с широкой верандой со стороны фасада, круглые колонны которой поддерживали скат крыши. Дом был выкрашен в ярко-белый цвет, а наружные ставни на окнах и жалюзи были зелеными. В идеально чистом, ухоженном дворике были посажены цветы и всевозможные растения, произрастающие в Южной Луизиане. Внутреннее убранство дома полностью соответствовало традиционному стилю. На полу лежали мягчайшие ковры и дорожки, окна и двери украшали великолепные, со вкусом сотканные драпировки. На стенах висели тщательно и со знанием дела подобранные картины.

Хрусталь, серебро, скатерти камчатного полотна каждый день присутствовали на обеденном столе, что являлось предметом зависти многих женщин, чьи мужья были менее щедрыми, чем мистер Понтелье.

Сам мистер Понтелье очень любил обходить дом, осматривая детали обстановки, чтобы определить, нет ли еще чего-то такого, что недоставало бы ему. Он высоко ценил свои вещи, главным образом потому, что они принадлежали ему, и извлекал подлинное удовольствие от созерцания живописных полотен, статуэток, кружевных занавесок – да неважно чего именно, – после того как приобрел ту или иную вещь и поместил ее среди других семейных реликвий.

По вторникам после обеда – а вторник был приемным днем у миссис Понтелье – в дом стекались многочисленные посетители: женщины, приехавшие в экипажах, на трамвае или, если погода не была жаркой и позволяло расстояние, прибывшие пешком. Их принимал светлокожий мальчик-мулат в мундире с миниатюрным серебряным подносом для визитных карточек.

Служанка в гофрированном чепце подавала гостям ликеры, кофе или шоколад, по их предпочтению. Миссис Понтелье в элегантном платье для приемов оставалась в гостиной весь день, принимая посетителей. К вечеру иногда заходили мужчины, сопровождавшие своих жен.

Такова была программа, которой миссис Понтелье следовала с религиозным рвением со времен своего бракосочетания шесть лет назад. Определенные вечера в течение недели она и ее супруг посвящали посещению оперы или иногда драматического театра. Мистер Понтелье уходил из дому по утрам между девятью и десятью часами и редко возвращался раньше половины седьмого или семи часов вечера. Обед подавали в половине седьмого.

В один из вторников вечером несколько недель спустя после их возвращения с Гранд Айл мистер Понтелье и его жена сидели за столом. Они были одни. Мальчики были отправлены спать. Время от времени доносился топот их голых ножек, а затем голос няни, слегка повышенный, то протестующий, то умоляющий. Миссис Понтелье была не в своем вторничном платье для приемов, а в обычном домашнем туалете. Мистер Понтелье, человек наблюдательный в отношении таких деталей, заметил это, когда разливал суп, после чего передал супницу ожидавшему слуге.

– Ты устала, Эдна? Кого ты принимала? Было много посетителей? – спросил он.

Попробовав суп, мистер Понтелье принялся добавлять в него все, что было на столе: перец, соль, уксус, горчицу.

– Да, было много, – ответила Эдна, откровенно наслаждавшаяся супом. – Я нашла их карточки, когда вернулась домой. Я выезжала.

– Выезжала?! – воскликнул мистер Понтелье. В его голосе послышался ужас. Он посмотрел на жену через очки: – Почему? Что тебя заставило уехать из дому во вторник? Что тебе нужно было сделать?

– Ничего. Я просто хотела уехать, и я уехала, – усмехнулась Эдна.

– Что ж, надеюсь, ты нашла подходящий предлог, – сказал ее муж, немного успокоившись после того, как он добавил в суп чуточку кайенского перца.

– Я никакого предлога не искала. – Эдна улыбнулась. – Я попросила Джо передать, что меня нет, вот и все.

– Но, дорогая, мне казалось, что ты уже понимаешь, что люди так не поступают. Мы должны соблюдать lescon venances[25], если мы хотим когда-то преуспеть в жизни. Если ты сочла, что тебе надо уехать сегодня из дому, ты должна была придумать какое-нибудь приемлемое объяснение своего отсутствия… Этот суп совершенно невозможно есть. Странно, как эта женщина так и не научилась готовить приличный суп. В благотворительной столовой и то кормят лучше. Миссис Белтроп заходила?

– Принеси поднос с карточками, Джо. Я не помню, кто приходил.

Мальчик вышел и через минуту вернулся с крошечным серебряным подносом, заваленным дамскими визитными карточками. Он протянул поднос Эдне.

– Передай его мистеру Понтелье, – попросила она.

Джо повернулся к мистеру Понтелье и забрал супницу.

Тот просмотрел имена гостей своей жены, читая некоторые вслух и делая комментарии:

– Дочери Деласидас. Я утром достаточно поработал с фьючерсами для их отца. Симпатичные девушки. Пора им замуж выходить. Миссис Белтроп. Я говорю тебе, Эдна, что это значит. Нельзя позволять себе пренебрежительно относиться к миссис Белтроп. Пойми, Белтроп может купить и продать нас десятки раз. Его бизнес стоит кругленькую сумму. Напиши ей записку. Миссис Джеймс Хайкэмп. Ох! Чем меньше ты будешь иметь дело с миссис Хайкэмп, тем лучше. Мадам Лафорс. Проделала целый путь от Карролтона, бедолага. Мисс Уиггс. Миссис Элеонор Болтонс.

Мистер Понтелье отложил карточки в сторону.

– Леонс! – вспылила Эдна. – Почему ты так серьезно воспринимаешь эти вещи и поднимаешь столько суеты вокруг сущих пустяков?

– Никакой суеты я не поднимаю. Просто такие, как ты говоришь, пустяки приходится принимать всерьез. Они имеют большое значение.

Рыба была пережарена. Мистер Понтелье не прикоснулся к ней. Эдна сказала, что она не против слегка подгоревшей еды. Жаркое тоже было не по вкусу мистеру Понтелье, и ему не понравилось, как подали овощи.

– Мне кажется, – сказал он, – что мы тратим достаточно денег в этом доме, чтобы хотя бы раз в день можно было поесть, сохранив при этом чувство собственного достоинства.

– Ты раньше думал, что наша кухарка – сокровище, – отозвалась Эдна равнодушно.

– Возможно, так и было первое время, но кухарки – это всего лишь люди. За ними нужен присмотр, как за любыми людьми, которых нанимаешь. Предположим, что я не присматривал бы за клерками в конторе и пустил бы все на самотек. Они подведут меня и очень скоро развалят весь бизнес.

– Куда ты идешь? – спросила Эдна, видя, что ее муж поднимается из-за стола, не съев ничего, кроме нескольких ложек чрезвычайно острого супа.

– Я собираюсь пообедать в клубе. Спокойной ночи.

Мистер Понтелье вышел в прихожую, надел шляпу, взял трость с вешалки и вышел из дому.

Эдне уже приходилось сталкиваться с подобными сценами. Нередко она чувствовала себя после них очень несчастной. Раньше в подобных случаях Эдна теряла всякое желание закончить обед. Иногда она отправлялась на кухню устроить запоздалый нагоняй кухарке. Однажды ушла в себе в комнату и весь вечер изучала поваренную книгу, после чего расписала меню на неделю. Потом ее долго преследовало чувство, что в конечном итоге она ничего не добилась.

Но в этот вечер Эдна намеренно завершила обед одна. Ее лицо пылало, глаза горели каким-то скрытым огнем. После обеда она ушла к себе в комнату, приказав прислуге отвечать всем посетителям, что она страдает от мигрени.

Это была большая, нарядная комната, богато убранная, освещенная приглушенным светом, который горничная позаботилась убавить. Эдна прошла к окну и посмотрела вниз, на густую заросль сада. Магическая таинственность ночи, казалось, сосредоточилась там, среди ароматов и неясных очертаний цветов и листвы. Эдна искала и находила отклик в природе, наполненная сладкими запахами полутьма отвечала ее настроению. Но голоса – те голоса, что доносились до нее из темноты, с неба, – не приносили облегчения. Они глумились над Эдной, и в них звучали скорбные ноты. Голоса ничего не обещали молодой женщине, они были лишены даже надежды. Эдна отошла от окна и принялась расхаживать взад-вперед по комнате, не останавливаясь, без отдыха. В руках у нее был платок из тонкой ткани, который она изорвала в лоскутки, скатала в шарик и отшвырнула в угол. Потом Эдна остановилась и, сняв обручальное кольцо, швырнула его на ковер. Взглянув на него, она наступила на него каблуком, стараясь раздавить. Но маленький каблучок ботинка не оставил ни вмятины, ни царапины на крохотном блестящем кружочке.

В пылу гнева Эдна схватила стеклянную вазу со стола и запустила ею в камин. Ей хотелось что-нибудь уничтожить. Грохот и лязг – вот что ей было нужно сейчас.

Горничная, обеспокоенная звоном бьющегося стекла, зашла в комнату, чтобы узнать, в чем дело.

– Ваза упала с камина, – усмехнулась Эдна. – Не беспокойтесь, оставьте все это до утра.

– Ах нет, вы можете поранить ноги об осколки стекла, – возразила девушка, подбирая кусочки разбитой вазы, разлетевшиеся по всему ковру. – И вот ваше кольцо, мадам, под стулом.

Эдна протянула руку, взяла кольцо и надела его на палец.

Глава XVIII

На следующее утро мистер Понтелье, уходя в контору, спросил Эдну, не присоединится ли она к нему в городе, чтобы пойти выбрать кое-что для библиотеки.

– Едва ли нам нужно что-то новое в библиотеку, Леонс. Давай не будем приобретать еще какие-то вещи. Ты слишком расточителен. По-моему, ты никогда не думаешь о том, чтобы откладывать деньги на черный день.

– Чтобы стать богатым, нужно делать деньги, моя дорогая Эдна, а не копить их, – ответил мистер Понтелье.

Он сожалел, что жена не склонна поехать вместе с ним выбирать новые предметы для дома. Он поцеловал ее на прощание, подчеркнув, что Эдна неважно выглядит и ей нужно поберечься.

Эдна была необычно бледна и очень спокойна.

Когда ее муж уходил из дому, она стояла на веранде и с отсутствующим видом обрывала побеги жасмина, разросшегося в саду. Она вдыхала аромат цветков, потом засунула их в декольте своего белого пеньюара.

Мальчики тащили по дорожке небольшую тачку, которую они нагрузили камнями и палками. За ними семенила няня, изображая приличествующие ситуации живость и рвение. С улицы доносились крики продавца фруктов, расхваливающего свой товар.

Эдна с отсутствующим выражением лица смотрела прямо перед собой. Ее не интересовало происходящее вокруг. Улица, дети, продавец фруктов, цветущие кусты перед глазами – все это было неотъемлемой частью чуждого Эдне мира, который внезапно стал враждебным. Она вернулась в дом. Ей пришло в голову, что надо поговорить с кухаркой относительно оплошностей в обеде накануне вечером, однако мистер Понтелье уже избавил ее от этой неприятной миссии, к которой она была очень мало пригодна. Аргументы мистера Понтелье обычно бывали убедительны для тех, кто на него работал. И он уехал на работу в полной уверенности, что им с Эдной сегодня вечером и, возможно, в последующие дни подадут отличный обед.

Эдна провела несколько часов за просмотром своих старых набросков. Ей сразу бросились в глаза многочисленные недоработки. Эдна попробовала поработать немного, но поняла, что сегодня не в настроении.

В конце концов она собрала вместе те наброски, которые сочла наименее неудачными, и, одевшись, вместе с ними вышла некоторое время спустя из дому. Уличное платье подчеркивало красоту и утонченность молодой женщины. Морской загар уже сошел с лица Эдны, безупречно гладкий лоб белел под густыми русыми волосами. На щеках виднелись несколько веснушек, а под нижней губой темнела маленькая родинка. Такая же была и на виске, полускрытая в волосах. Эдна шла по улице и думала о Роберте. Безумное увлечение не отпускало ее. Эдна пыталась забыть молодого человека, осознавая всю бесплодность воспоминаний. Но мысль о Роберте была подобна наваждению, вечно тяготеющему над Эдной. Она не задерживалась в мыслях на деталях их знакомства и не вспоминала какие-то особенные стороны личности молодого человека; он сам, само его существование занимали полностью ее мысли, иногда тускнея, как если бы они растворялись в дымке прошлого, и снова возрождаясь и с силой наполняя ее душу необъяснимым томлением.

Эдна направлялась к миссис Ратиньоль. Их привязанность друг к другу, возникшая на Гранд Айл, не ослабела, и подруги продолжали достаточно часто видеться после возвращения в город. Ратиньоли жили относительно недалеко от дома Эдны, в переулке, где мистер Ратиньоль держал аптеку. Надежное и процветающее дело!

Аптеку основал еще его отец, и мистер Ратиньоль теперь занимал подобающее ему место в обществе и пользовался завидной репутацией благодаря своей надежности и здравомыслию. Его семья проживала в просторных апартаментах над аптекой с арочным въездом с торца. Эдна считала, что в образе жизни Ратиньолей было что-то очень иностранное, очень французское. В просторном, во всю ширину дома, изящно обставленном салоне Ратиньоли два раза в месяц собирали друзей на soirees musicales[26], иногда включающие для разнообразия карточные игры. Один из их друзей играл на виолончели, другой приходил с флейтой, еще один – со скрипкой. Несколько человек обладали неплохими голосами, многие играли на рояле – с разной степенью вкуса и беглости. Soirees musicales у Ратиньолей были известны во всем городе, и быть приглашенным на них считалось большой честью.

Эдна нашла свою подругу за сортированием одежды, только что принесенной из прачечной. Адель тут же бросила свое занятие при виде Эдны, которую провели к ней безо всяких церемоний.

– Ситэ может сама прекрасно это сделать. На самом деле она сама должна это делать, – объяснила Адель Эдне, которая извинилась за то, что помешала подруге.

Миссис Ратиньоль вызвала молодую негритянку, которой на французском языке поручила быть очень аккуратной, проверяя врученный ей список. Она попросила посмотреть, вернулся ли тонкий льняной платок мистера Ратиньоля, которого недоставало на прошлой неделе, а также отложить отдельно вещи, нуждающиеся в починке и штопке.

Затем, обняв Эдну за талию, Адель повела подругу в переднюю часть дома, в салон, где было прохладно и где стоявшие в вазах на камине розы распространяли нежный аромат.

Мадам Ратиньоль была еще более красивой, чем когда-либо, дома, в открытом домашнем платье, обнажавшем почти полностью ее плечи.

– Может быть, я смогу однажды написать тебя, – сказала Эдна с улыбкой, когда подруги уселись. Она вытащила сверток с набросками и принялась разворачивать их. – Я считаю, что мне нужно начать работать. Я чувствую, что должна что-то делать. Что ты думаешь о них? Как тебе кажется, стоит мне снова взяться за живопись и чему-то подучиться? Я могла бы брать уроки у Ледпора.

Эдна понимала, что мнение миссис Ратиньоль в подобных вопросах почти ничего не стоит, и она уже не просто все решила, а была непреклонна в своем выборе. Но ей хотелось услышать от подруги слова похвалы и одобрения – это поможет ей вложить душу в свое начинание.

– У тебя огромный талант, дорогая! – уверила Эдну Адель.

– Чепуха! – запротестовала Эдна, однако же была очень довольна.

– Огромный, говорю тебе, – настаивала на своем миссис Ратиньоль, разглядывая наброски один за другим, сначала поднося их близко к глазам, а потом держа на расстоянии вытянутой руки, сощурившись и наклонив голову к плечу. – Ясно, что этого баварского крестьянина нужно вставить в рамку… а эта корзина с яблоками! Как живые! Никогда не видела ничего подобного! Они просто искушают протянуть руку и взять одно.

Эдна не могла подавить в себе чувство, граничащее с самодовольством, возникшее после слов ее подруги, хотя и понимала их истинную цену. Она оставила себе несколько набросков, а остальные отдала миссис Ратиньоль, которая оценила подарок намного выше его настоящей стоимости и гордо продемонстрировала картины мужу, когда он немного позже вернулся из аптеки домой, чтобы пообедать.

Мсье Ратиньоль относился к числу мужчин, которых принято называть солью земли. Его жизнелюбие было беспредельным, и оно сочеталось с сердечностью, большой отзывчивостью и здравым смыслом.

Они с женой говорили по-английски с небольшим акцентом, который проявлялся только в неанглийской постановке ударения и тщательности в подборе слов. Муж Эдны говорил по-английски вообще без акцента.

Ратиньоли полностью понимали друг друга. Если и существовал на этой земле союз двух сердец, столь совершенный, то это был, несомненно, их союз.

Эдна, сидя со счастливыми супругами за столом, подумала: «Лучше блюдо зелени»[27], – хотя тут же обнаружила, что им подано совсем не блюдо зелени, но вкуснейшая еда, простая, изысканная и во всех смыслах отлично насыщающая. Мсье Ратиньоль был рад видеть Эдну, хотя нашел, что она выглядит не так хорошо, как на Гранд Айл, и посоветовал укрепляющее средство. Он обсуждал самые разные темы: политику, городские новости и соседские сплетни. Мужчина говорил с живостью и значением, которые придавали чрезмерный вес каждому слову, которое он произносил. Его жена с крайним интересом слушала все, что он говорил, положив вилку на стол, чтобы не отвлекаться, участвовала в разговоре, предвосхищая то, что мистер Ратиньоль собирался сказать, как будто снимала слова с его языка.

Эдна, покинув их дом, чувствовала себя скорее подавленной, чем умиротворенной. Мимолетное впечатление домашней гармонии, возникшее у нее, не оставило в Эдне ни сожаления, ни тяготения к подобной жизни. Ее не привлекала такая жизнь, и она не видела в ней ничего, кроме ужасающей безнадежной скуки. Эдна прониклась сочувствием к Адель, в ее душе зародились жалость и сожаление по поводу бесцветного существования подруги, ведь бедняжка Адель никогда не поднимется выше слепого довольства судьбой, никогда мука не посетит ее душу и ей не суждено познать безумие жизни.

Эдна смутно понимала, что она имела в виду под «безумием жизни». Эти слова пронеслись в ее мыслях, как непрошеный гость.

Глава XIX

Эдна не могла удержаться от ощущения, что вела себя очень глупо, по-детски, когда попыталась растоптать обручальное кольцо и разбила об стену хрустальную вазу. Больше ее не тревожили всплески эмоций, которые побуждали бы прибегать к подобным бессмысленным действиям. Эдна стала делать то, что ей нравилось, и позволяла себе чувствовать так, как хотела. Она полностью забросила свои вторники и не делала ответных визитов тем, кто посещал ее. Она покончила с тщетными усилиями вести домашнее хозяйство enbonnemenagere[28], она приходила и уходила, когда хотела, и, насколько это было возможно, позволяла себе любой мимолетный каприз. Мистер Понтелье был снисходительным супругом до тех пор, пока встречал в своей жене молчаливую покорность. Но эта ее новая, неожиданная манера поведения приводила его в совершеннейшее недоумение. Она шокировала его. И кроме того, полное пренебрежение Эдны обязанностями жены злило его. Когда мистер Понтелье проявлял грубость, Эдна становилась дерзкой. Она приняла решение никогда больше ему не уступать.

– По-моему, это совершеннейшее безумие для женщины-хозяйки, матери своих детей, проводить целые дни в мастерской, когда это время можно было бы использовать, наводя уют в доме.

– А мне нравится рисовать, – дерзко отвечала Эдна. – Возможно, когда-нибудь это пройдет.

– Но тогда, ради бога, рисуй! – вздохнул мистер Понтелье. – Но не создавай ад своей семье. Возьми мадам Ратиньоль. Она занимается музыкой, но не превращает дом в бедлам из-за своих занятий. И она больше музыкант, чем ты художник.

– Она не музыкант, а я не художник. Я не из-за рисования перестала обращать внимание на дом.

– А из-за чего же тогда?

– Не знаю! Оставь меня в покое, ты мне докучаешь.

Мистеру Понтелье иногда приходило в голову задаться вопросом: а не становится ли его жена психически неуравновешенной? Он ясно видел, что Эдна не в себе. Он не мог осознать, что его жена просто становилась собой и каждый день отбрасывала свое ложное «я», в которое мы частенько облачаемся, как в одежду, чтобы предстать перед всем миром.

Муж оставил Эдну в покое, как она того требовала, и ушел в контору. Молодая женщина поднялась наверх в свою мастерскую – светлую комнату под самой крышей. Она работала с огромной энергией и неподдельным интересом, ничего, однако, не доводя до конца, что удовлетворяло ее во всех смыслах.

Какое-то время назад Эдна всех домашних приобщила к искусству. Мальчики позировали ей. Поначалу детям было интересно, но скоро это занятие потеряло свою привлекательность, как только мальчуганы обнаружили, что это не игра, организованная с целью их развлекать. Няня часами сидела перед Эдной, терпеливая, как зверь в засаде, в то время как горничная занималась детьми, а гостиная оставалась неубранной. Но горничная тоже была назначена на роль модели, когда Эдна обнаружила, что спина и плечи девушки слеплены по классическим канонам, а ее волосы, если их распустить из-под шапочки, могли стать предметом вдохновения для художника. Пока Эдна работала, она временами принималась тихонько напевать: «Ah! situsavais!»

Песенка пробуждала в Эдне воспоминания. Она снова слышала плеск воды, хлопанье паруса на ветру. Она видела сияние луны над заливом и ощущала нежное беспокойное дуновение горячего южного ветра. Едва уловимый ток желания пробегал по ее телу, делая слабыми пальцы, держащие кисть, и зажигая огонь в ее глазах.

Бывали дни, когда Эдна чувствовала себя беспричинно счастливой. Счастливой, потому что она жила и дышала, все ее существо, казалось, состояло из солнечного света, красок, ароматов, буйного жара великолепного южного дня. Ей нравилось в такие дни бродить одной по незнакомым местам. Эдна обнаружила в городе множество уединенных уголков, словно предназначенных для того, чтобы в них грезить. И она поняла, как хорошо мечтать и проводить время наедине с собой.

И бывали дни, когда Эдна чувствовала себя несчастной, сама не зная почему. Тогда ей казалось, что нет смысла радоваться или грустить, жить на всю катушку или чахнуть от скуки; жизнь представлялась ей нелепым приютом для сумасшедших, а люди были подобны червям, в слепоте пробирающимся к неизбежному концу. В такие дни Эдна не могла ни работать, ни предаваться сложным переплетениям чувств, которые, подстегнув биение сердца, разогревают кровь.

Глава XX

Именно в один из таких дней Эдна разыскала мадемуазель Рейц. Она не забыла того неприятного осадка, который оставила в ее душе их последняя беседа, но тем не менее у нее возникло желание увидеть пианистку и услышать ее игру. Эдна отправилась на поиски сразу после полудня. К несчастью, она куда-то переложила визитную карточку мадемуазель Рейц или потеряла ее и, заглянув в поисках ее адреса в городской справочник, обнаружила, что пианистка жила на Бьенвиль-стрит, довольно далеко от нее самой. Справочник, попавший в руки Эдны, был, однако, издан год назад или даже раньше, и, когда она добралась до указанного адреса, оказалось, что дом занят респектабельным семейством мулатов, которые сдавали chambers garnies[29]. Они жили там уже полгода и совершенно ничего не знали о мадемуазель Рейц. На самом деле они ничего не знали ни о ком из своих жильцов; их квартиранты были все люди высочайших качеств, как они уверили Эдну. Она не стала продолжать дискуссию на тему о классовых различиях с хозяйкой дома, а поспешила в соседнюю бакалейную лавку, уверенная в том, что пианистка должна была оставить свой адрес владельцу бакалейного магазина.

Хозяин был знаком с мадемуазель Рейц намного лучше, чем хотел бы, сообщил он Эдне. На самом деле он предпочел бы вообще не знать ни о ней, ни чем-то, касающемся этой не пользующейся ничьими симпатиями личности, самой неприятной из всех когда-либо живших на Бьенвиль-стрит. Владелец магазина возблагодарил небеса, когда несносная женщина оставила их квартал, и равным образом был признателен силам небесным за то, что не знал, куда она уехала.

Желание Эдны увидеть мадемуазель Рейц выросло в десятки раз, когда оказалось, что эти непредвиденные обстоятельства могут помешать его исполнению. Эдна размышляла, к кому бы обратиться за интересующими ее сведениями, и вдруг ее осенило – миссис Лебрен наверняка может их ей предоставить. Эдна знала, что к миссис Ратиньоль бесполезно обращаться, поскольку та находилась с пианисткой в весьма натянутых отношениях и предпочитала ничего о ней не знать. Адель однажды достаточно выразительно высказалась по поводу мадемуазель Рейц, мало отличаясь в этом от бакалейщика.

Эдна знала, что миссис Лебрен вернулась в город, поскольку была уже середина ноября. И она знала, где живут Лебрены: на Шартр-стрит.

Со стороны их дом выглядел как тюрьма – на окнах первого этажа и в дверях были поставлены железные решетки, оставшиеся от прежних хозяев. Никому никогда не приходило в голову убрать их. С торца высокая решетка окружала сад. Калитка, ведущая на улицу, была заперта. Эдна позвонила в колокольчик, прикрепленный к торцевой садовой калитке, и стала ждать на дорожке, когда ее впустят.

Калитку ей открыл Виктор. Чернокожая женщина, вытирая руки об фартук, следовала за ним по пятам. Еще не видя их, Эдна услышала, как они препираются, причем женщина – совершенно очевидно, ненормальная – требовала не нарушать ее право выполнять свои обязанности, одной из которых было отвечать на звонки.

Виктор удивился и обрадовался миссис Понтелье и не пытался скрыть ни удивления, ни радости. Этот чернобровый, привлекательный девятнадцатилетний юноша был очень похож на мать, но куда более напористый. Он приказал служанке немедленно сообщить миссис Лебрен о том, что миссис Понтелье желает ее видеть. Негритянка проворчала, что отказывается выполнять часть своих обязанностей, если ей не дают возможность выполнять их все, и вернулась к прерванной работе – прополке огорода.

В ответ Виктор сделал служанке внушение – вылил на нее поток брани, содержание которой ввиду скорости произнесения и бессвязности было почти полностью недоступно Эдне. Но о чем бы ни шла речь, внушение подействовало, и негритянка, бросив мотыгу и бормоча что-то себе под нос, отправилась в дом.

Эдне не хотелось входить. Было гораздо приятнее оставаться на боковом крыльце. Здесь были расставлены стулья, плетеное кресло и маленький столик. Эдна села в кресло, поскольку устала после долгой прогулки пешком, и принялась тихонько качаться, одновременно расправляя складки своего шелкового зонтика. Виктор пододвинул свой стул поближе. Он сразу же объяснил Эдне, что возмутительное поведение негритянки объясняется ее плохой подготовкой, поскольку его самого долго не было дома и он не мог взять дело в руки. Он приехал с острова только накануне утром и должен вернуться на следующий день. На острове он оставался всю зиму – следил, чтобы все было в порядке, и готовил дом к лету.

Но все же человеку нужно иногда отдыхать, сообщил Виктор миссис Понтелье, так что время от времени он сочинял предлог, чтобы явиться в город. Что тут скажешь! Но вечерком тут случилась история! Виктор не хотел, чтобы мать его слышала, поэтому перешел на шепот. Его охватило желание поделиться воспоминаниями. Разумеется, он не мог рассказать миссис Понтелье все, она женщина и не разумеет таких вещей.

Все началось с того, что девчонка строила Виктору глазки и улыбалась из-под жалюзи, когда он проходил мимо. У-ух! Какая это была красотка! Конечно, Виктор улыбнулся ей в ответ, подошел и заговорил с ней. Миссис Понтелье не знает его, если думает, что он из тех, кто упускает такую возможность. Хотела девчонка того или нет, но Виктор приглянулся ей. Она, должно быть, выдала взглядом свой интерес… Парень потихоньку смелел, и через какое-то время вполне могло случиться так, что миссис Понтелье услышала бы вполне пикантную историю, но тут появилась миссис Лебрен. Она по-прежнему была одета в белое, как летом. Глаза ее лучились радостью. Не зайдет ли миссис Понтелье в дом? Не желает ли она чего-то освежающего? Почему же она раньше не заходила? Как поживает дорогой мистер Понтелье и сладенькие деточки? Случалось ли миссис Понтелье знавать такой теплый ноябрь?

Виктор пересел в плетеное кресло за стулом матери и откинулся на спинку так, чтобы видеть лицо Эдны. Во время разговора он взял из рук Эдны зонтик и теперь поднял его и крутил над собой, полулежа в кресле. Миссис Лебрен посетовала на то, что в городе так скучно, что она теперь видит очень мало людей, что даже Виктор, вернувшись на пару дней с острова, был так занят, что ни секунды свободного времени не мог выкроить для нее. Именно тогда юнец растянулся на кресле-качалке и заговорщически подмигнул Эдне.

Она почувствовала себя сообщницей в преступлении и постаралась принять строгий, неодобрительный вид.

От Роберта пришли всего два письма, и в них было немного, сообщили Эдне мать и сын. Виктор заявил, что в письмах нет ничего такого, ради чего стоило бы идти за ними в дом, когда миссис Лебрен попросила принести их. Он помнил содержание наизусть, сообщил Виктор, и лихо, без запинки он отбарабанил все, что написал брат, когда ему устроили проверку.

Одно письмо было из Веракруса, другое – из Мехико. Роберт встретился с Монтелем, который делал все возможное, чтобы продвинуть его по карьерной лестнице. Пока что его финансовая ситуация не отличалась от той, что была в Новом Орлеане, но, конечно, перспективы здесь намного шире. Роберт описывал Мехико, здания, людей и их привычки, условия жизни, с которыми столкнулся. Он желал здоровья своей семье и вложил в конверт чек для матери, выражая надежду, что она будет рада передать привет от него всем его друзьям. Такова была суть обоих писем. Эдна чувствовала, что, если бы от Роберта было какое-то сообщение для нее, она бы его получила. Подавленное настроение, с которым она ушла из дому, снова начало овладевать молодой женщиной, и она вспомнила, что хотела узнать, где живет мадемуазель Рейц.

Миссис Лебрен знала, где живет пианистка. Она дала Эдне адрес, выражая сожаление, что та не хочет остаться и провести вторую половину дня у них, а мадемуазель Рейц посетить в другой раз. Эдна пробыла у Лебренов немало времени.

Виктор проводил ее до дорожки. Он раскрыл зонтик и держал его над Эдной, пока они шли к трамваю. Виктор настойчиво просил не забыть, что сообщенные им сегодня сведения строго конфиденциальны. Эдна засмеялась и беззлобно поддразнила его, слишком поздно вспомнив, что должна сохранять достойный, сдержанный вид.

– Какая интересная эта миссис Понтелье! – сказала миссис Лебрен сыну.

– Очаровательная! – согласился Виктор. – Жизнь в городе идет ей на пользу. В каком-то смысле она стала совсем другой.

Глава XXI

Злые языки утверждали, что причина, по которой мадемуазель Рейц всегда выбирала квартиру под самой крышей, скрывалась в ее стремлении отвадить нищих, уличных торговцев и посетителей. В маленькой гостиной ее нового жилища было много окон. Стекла в них были по большей части тусклыми, но, поскольку пианистка почти всегда держала их открытыми, это не имело значения. В окна нередко влетали дым и городская копоть, но в то же время воздух и свет тоже проникали в изрядных количествах. Из окон открывался вид на полукружье реки, мачты кораблей и высокие трубы пароходов на Миссисипи. Много места в самой большой комнате занимал великолепный рояль. В соседней комнате мадемуазель Рейц спала, а в третьей, маленькой, она держала примус, на котором готовила себе еду, когда не была расположена спускаться в ближайший ресторан. Там же она и ела, убирая пожитки в старинный буфет ручной работы, обшарпанный и разбитый в результате вековой эксплуатации.

Когда Эдна постучала в дверь гостиной мадемуазель Рейц и вошла, она увидела, что объект ее поисков стоит возле окна, занимаясь то ли штопкой, то ли пришиванием заплатки к одной из своих старых прюнелевых гамаш. Увидев Эдну, музыкантша засмеялась от радости, так что вся ее фигура заколыхалась. Смех искажал черты лица мадемуазель Рейц. Освещенная дневным светом, она казалась поразительно невзрачной. Пианистка по-прежнему носила потрепанное кружевное платье и букет искусственных фиалок у виска.

– Так вы вспомнили наконец обо мне, – усмехнулась она. – Я говорила себе: «Э-э! Она никогда не придет».

– Вы хотели, чтобы я пришла? – спросила Эдна с улыбкой.

– Не то чтобы я много думала об этом, – отозвалась мадемуазель Рейц. Обе женщины уселись на небольшой продавленный диван, стоящий у стены. – Однако я рада, что вы пришли. У меня там кипятится вода, я как раз собиралась сварить кофе. Выпейте чашечку со мной. Итак, как поживает наша прекрасная дама? Как всегда, красива; как всегда, здорова; как всегда, довольна жизнью!

Пианистка взяла руку Эдны сильными гибкими пальцами и недолго подержала ее.

– Да, – продолжала она, – иногда я думала: «Она не придет никогда. Она обещала, как все эти светские дамы делают, никогда не собираясь выполнить обещанное. Она не придет». Поскольку я на самом деле не думаю, чтобы я вам нравилась, миссис Понтелье.

– Я не знаю, нравитесь вы мне или нет, – отвечала Эдна, с озадаченным видом вглядываясь в собеседницу.

Откровенность миссис Понтелье доставила мадемуазель Рейц огромное удовольствие, и она выразила свою благодарность тем, что немедленно отправилась к примусу и обещанной чашкой кофе вознаградила свою гостью. Кофе с печеньем оказался весьма кстати для Эдны, которая отклонила угощение миссис Лебрен и теперь начала чувствовать, что проголодалась. Мадемуазель Рейц поставила поднос на стоявший поблизости маленький столик и снова уселась на продавленный диван.

– Я получила письмо от вашего друга, – заметила она, добавляя немного сливок в кофе Эдны и передавая ей чашку.

– Моего друга? – удивилась Эдна.

– Да, от вашего друга Роберта. Он написал мне из Мехико.

– Написал? Вам?! – в изумлении повторила Эдна, в рассеянности помешивая кофе.

– Да, мне. Почему бы и нет? Вы так сильно размешиваете кофе, что расплескаете его! Пейте! Хотя письмо действительно с тем же успехом могло бы быть адресовано вам. В нем от начала до конца говорится только о миссис Понтелье – и ничего больше.

– Дайте мне почитать его, – умоляюще попросила молодая женщина.

– Нет. Письмо не касается никого, кроме того лица, которое написало письмо, и того, кому оно адресовано.

– Разве не вы только что сказали, что оно от начала до конца касается меня?

– Оно о вас, но не вам. «Вы встречались с миссис Понтелье? Как она выглядит?» – спрашивает он. «Как говорит миссис Понтелье», или «Как однажды сказала миссис Понтелье», или «Если миссис Понтелье зайдет к вам, сыграйте ей Impromptu[30] Шопена, мой любимый. Я слышал его здесь пару дней назад, но совсем не так, как играете вы. Мне бы хотелось узнать, как он подействует на нее»… и так далее, как будто Роберт предполагает, что мы с вами постоянно проводим время в обществе друг друга.

– Покажите мне письмо.

– А, нет.

– Вы ответили на него?

– Нет.

– Покажите письмо.

– Нет и еще раз нет.

– Тогда сыграйте мне Impromptu.

– Уже поздно, когда вам надо быть дома?

– Время не имеет значения для меня. Ваш вопрос мне кажется немного невежливым. Сыграйте Impromptu.

– Но вы ничего мне о себе не рассказали. Чем вы занимаетесь?

– Рисую! – рассмеялась Эдна. – Становлюсь художником. Подумать только!

– А! Художником. Да у вас претензии, мадам.

– Почему претензии? Вы считаете, что я не могу стать художником?

– Я не настолько хорошо вас знаю, чтобы судить об этом. Мне неизвестен ваш талант или ваш темперамент. Но чтобы быть художником, нужно обладать многими способностями, которые вы не можете приобрести собственными усилиями. И, кроме того, чтобы добиться успеха, у художника должна быть мужественная душа.

– Что вы имеете в виду под мужественной душой?

– Мужественной, mafoi![31] Смелой душой. Душой, которая смеет и не повинуется.

– Покажите мне письмо и сыграйте мне Impromptu. Видите, у меня хватает упорства. Это качество имеет значение в искусстве?

– Оно имеет значение, когда вы имеете дело с глупой старой женщиной, которую вы покорили, – ответила мадемуазель Ройц со свойственным ей отрывистым смешком.

Письмо лежало рядом в ящике маленького столика, на который Эдна только что поставила свою чашку. Мадемуазель Рейц открыла ящик и вытащила самое верхнее письмо. Она вложила его в руки Эдны, а сама, не говоря больше ни слова, встала и перешла к роялю.

Пианистка заиграла интерлюдию. Это была импровизация. Женщина сидела за инструментом очень низко, она как-то нелепо изогнулась, что придавало ей некоторую карикатурность. Постепенно и неощутимо интерлюдия перешла в мягкие минорные аккорды начала Impromptu Шопена.

Эдна не знала, когда Impromptu начался и когда закончился. Она сидела в углу дивана, читая письмо Роберта при затухающем свете дня. Мадемуазель Рейц незаметно перешла от Шопена к трепещущим любовным нотам «Песни Изольды», а потом снова к Impromptu с его томно-мучительной тоской.

Тени сгущались в маленьком помещении. Музыка становилась непонятной, фантастичной – то бушующей и настойчивой, то жалобной, полной мягкой мольбы. Темнело. Музыка наполняла комнату и уплывала в ночь над крышами домов, полукружьем реки, теряясь в тишине наверху, под облаками.

Эдна плакала навзрыд, точно так же, как она плакала в ту ночь на Гранд Айл, когда ощутила в себе странное новое чувство. В смятении она поднялась, чтобы попрощаться.

– Можно мне прийти еще, мадемуазель? – задала она вопрос уже на пороге.

– Приходите, когда вам только захочется. Осторожно, на лестнице и площадках темно, не оступитесь.

Мадемуазель Рейц вернулась в комнату и зажгла свечу. Письмо Роберта лежало на полу. Она нагнулась и подняла его. Письмо было измято и залито слезами. Пианистка расправила его, снова вложила в конверт и положила на прежнее место в ящик стола.

Глава XXII

Однажды утром по пути на работу мистер Понтелье остановился у дома своего старого друга и семейного врача доктора Манделе. Доктор работал неполный день и, как он сам выражался, почивал на лаврах. Он пользовался высокой репутацией больше за мудрость, чем за искусство, оставив врачебную практику своим помощникам, да и вообще людям помоложе, а сам предпочитал заниматься консультированием. Но семьи, с которыми доктор был связан узами дружбы, он по-прежнему посещал, когда требовались его услуги. Понтелье были как раз такой семьей.

Мистер Понтелье нашел доктора за чтением у открытого окна кабинета. Дом врача стоял на довольно удаленном расстоянии от улицы, посреди чудесного сада, так что в кабинете старого джентльмена всегда было тихо и спокойно. Доктор был страстным приверженцем чтения. И поэтому неодобрительно взглянул из-под очков на входящего мистера Понтелье, гадая, у кого это хватило дерзости побеспокоить его в этот утренний час.

– Понтелье! Не заболели, надеюсь. Заходите и садитесь. Какие новости вы принесли мне сегодня утром?

Доктор был дородным мужчиной с роскошной седой гривой и маленькими голубыми глазами, яркость которых померкла с возрастом, но их способность проникать в самую суть вещей осталась прежней.

– Да я никогда не болею, доктор. Вы же знаете, я вытесан из прочного материала – старого креольского рода Понтелье. Мы просто высохнем и в конце концов рухнем наземь. Я пришел проконсультироваться, вернее, не столько проконсультироваться, сколько поговорить об Эдне. Не могу понять, что за недуг ее настиг.

– Мадам Понтелье нездоровится? – удивился доктор. – Надо же, а я видел ее, наверно, неделю назад, она шла по Кэнэл-стрит. Воплощение здоровья, я бы сказал.

– Да-да, на первый взгляд моя жена совершенно здорова, – согласился мистер Понтелье, наклоняясь вперед и вращая между ладоней трость, – но ее поведение нездоровое. Ее что-то гложет, она сама не своя. Я не могу разобраться, в чем дело, и подумал, что, может быть, вы мне поможете.

– А как она себя ведет? – задал вопрос доктор.

– Э-э… не так-то просто объяснить, – вздохнул мистер Понтелье, откидываясь на спинку кресла. – Все в доме пошло прахом, Эдна ничем не занимается.

– Ну-ну, женщины ведь все разные, дражайший мистер Понтелье, мы должны принимать во внимание…

– Я это знаю. Говорю же, не могу объяснить, в чем дело. Изменилось отношение жены ко мне, к другим, ко всему. Вы знаете, у меня вспыльчивый нрав, но я не хочу ссориться или быть грубым с женщиной, особенно с женой, однако я уже доведен до крайности, и во мне просыпается тысяча бесов, после того как я в очередной раз выставлю себя дураком. Эдна делает нашу жизнь до черта тягостной… Она вбила себе в голову всякие идеи насчет этих проклятых прав женщин, и – вы меня понимаете – мы встречаемся утром только за завтраком.

Старый джентльмен, подняв кустистые брови и оттопырив толстую нижнюю губу, постучал по ручкам кресла мягкими подушечками пальцев:

– Что вы делаете для нее, Понтелье?

– Делаю! Parbleu![32]

– Общалась ли она в последнее время, – начал доктор с улыбкой, – с компанией этих псевдоинтеллектуалок – сверхдуховных высших существ? Моя жена без конца рассказывает мне о них в последнее время.

– В этом и беда, – перебил врача мистер Понтелье, – что Эдна вообще ни с кем не общается. Она забросила свои вторники у нас дома, порвала с прежними знакомыми, бродит где-то сама по себе, мотается куда попало на трамвае, домой приходит, когда уже темно. Говорю вам, в ней появились какие-то странности. Мне это не нравится. Я беспокоюсь.

Слова мистера Понтелье направили мысли доктора в другую сторону.

– Ничего наследственного? – серьезно спросил он. – У ее предков, у членов семьи не отмечалось ведь никаких странностей, не так ли?

– О, вот уж чего нет, того нет! Эдна происходит из уважаемого старого пресвитерианского рода из Кентукки. Старый джентльмен, ее отец, я слышал, всегда замаливал повседневные грехи воскресными молитвами. Я знаю точно, что его скаковые лошади брали призы в Кентукки, и он был одним из лучших фермеров, с каким мне приходилось встречаться. Маргарет – вы знаете Маргарет – придерживается чистейшего пресвитерианства. А младшая, ведьмочка в какой-то степени, выходит, кстати, замуж через две недели.

– Отправьте супругу на свадьбу, – воскликнул доктор, предвкушая удачное решение проблемы. – Пусть поживет какое-то время среди своих родственников, это пойдет ей на пользу.

– Именно этого я и хочу. Но Эдна не собирается на свадьбу. Говорит, что свадьба – самое безотрадное мероприятие на свете. Хорошенькое заявление мужу со стороны жены! – воскликнул мистер Понтелье, снова начиная закипать при воспоминании об этих словах.

– Понтелье, – сказал доктор, после минутного размышления, – оставьте жену на некоторое время в покое. Не беспокойте ее и не давайте ей беспокоить вас. Женщина, мой дорогой друг, это особое, очень деликатное создание, а такая чувствительная и тонко организованная женщина, каковой, как мне известно, является миссис Понтелье, особенна вдвойне. И чтобы успешно разобраться с особенностью и деликатностью женщин, требуется Богом ниспосланный психолог. Когда же такие простаки, как мы с вами, пытаются справиться с их идиосинкразиями, результат получается самый удручающий. Большинство женщин подвержены смене настроений и склонны к причудам. Ваша жена одержима какой-то причудой, которая пройдет. По какой причине появилась эта причуда, нам с вами незачем даже пытаться понять. Но она благополучно пройдет, особенно если вы оставите свою жену в покое. Пошлите ее ко мне.

– О, нет, не могу. Для этого нет причины, – возразил мистер Понтелье.

– Тогда я загляну к вам посмотреть на миссис Понтелье, – сказал доктор. – Заеду как-нибудь вечерком пообедать enbonami[33].

– Заезжайте, сделайте одолжение! – взмолился мистер Понтелье. – Какой вечер вам подойдет? Скажем, в четверг. Вы сможете приехать в четверг? – спросил он, поднимаясь, чтобы уйти.

– Очень хорошо, в четверг. У моей жены могут быть какие-то планы на меня на четверг. В этом случае я дам вам знать. Если планов никаких нет, можете на меня рассчитывать.

Перед тем как покинуть дом доктора, мистер Понтелье обернулся и сказал:

– Я скоро собираюсь по делам в Нью-Йорк. У меня в разработке крупный проект, и я хочу быть, так сказать, на поле боя, чтобы наблюдать за ходом дел и управлять событиями. Мы можем ввести туда вас, доктор, если захотите, – засмеялся он.

– Нет, мой дорогой друг, благодарю вас, – отозвался доктор, – я оставляю такие затеи вам, людям помоложе, у которых еще кипит жар в крови.

– Я что хотел сказать, – продолжал мистер Понтелье, опираясь на набалдашник трости, – я, возможно, буду долго отсутствовать. Как вы посоветуете: брать мне с собой Эдну?

– Безусловно, если она захочет поехать. Если нет, оставьте ее здесь. Не противоречьте ей. Это плохое настроение пройдет, уверяю вас. Может потребоваться месяц, два, три, возможно, больше, но оно обязательно пройдет. Запаситесь терпением.

– Ну что ж, до свидания тогда, ajeudi[34], – улыбнулся мистер Понтелье, выходя.

В ходе разговора доктору хотелось спросить, не замешан ли тут мужчина, но он слишком хорошо знал этого упрямого креольца, чтобы допустить такую грубую ошибку.

Он не стал немедленно браться за книжку, а просто сидел какое-то время, задумчиво глядя из окна в сад.

Глава XXIII

В город на несколько дней приехал отец Эдны и остановился у них. Молодая женщина не была особенно привязана к отцу, и их отношения не отличались какой-то особой теплотой, но у них нередко совпадали вкусы, и они общались вполне по-товарищески, когда бывали вместе. Приезд отца относился к категории приветствуемых Эдной помех – событие, казалось, задавало ее чувствам новое направление.

Старик приехал с целью купить подарок к свадьбе дочери, Джанет, и себе подходящий костюм, в котором прилично было бы появиться на церемонии бракосочетания. Мистер Понтелье подобрал свадебный подарок – его близкие всегда полагались на его вкус. Его советы в вопросе одежды – вопросе, который слишком часто намекает на наличие некоей проблемы, – были совершенно неоценимы для его тестя. Но последние несколько дней старый джентльмен оказался полностью на попечении дочери, и, находясь в его обществе, Эдна постепенно проникалась новыми ощущениями. Отец Эдны был полковником армии Конфедерации и сохранял вместе со званием военную выправку, никогда не изменявшую ему. Волосы и усы старика были белоснежными, что подчеркивало его обветренное лицо. Он был высокий, худощавый и носил объемную одежду, которая создавала иллюзию ширины в плечах и груди. Эдна с отцом вместе выглядели очень импозантно и во время совместных прогулок привлекали к себе внимание многих.

Когда старик приехал, дочь позвала его в свою мастерскую, чтобы сделать с него набросок. Отец воспринял все очень серьезно. Если бы талант Эдны был в десять раз ярче, он бы нисколько не удивился – он был убежден, что передал своим дочерям разнообразные способности, и только от их собственных усилий зависит достижение самых высоких результатов. Под пристальным взглядом дочери старик сидел, не шевелясь, бесстрашный, как когда-то под дулом пушки. Он обижался на вторжение внуков, которые изумленно таращились деда, неподвижно сидевшего в светлой мастерской их матери. Когда они подошли поближе, старик дал понять мальчуганам, чтобы они ушли, выразительным движением ноги, не желая доставить дочери неудобств.

Эдна, озабоченная необходимостью развлекать отца, пригласила мадемуазель Рейц, обещая старику удовольствие от ее игры на рояле, но пианистка отклонила приглашение. Поэтому они вместе отправились на soiree musicale к Ратиньолям. Мистер и миссис Ратиньоль были очень внимательны к полковнику, представив его как почетного гостя, и тут же пригласили его пообедать с ними в следующее воскресенье или когда ему захочется. Адель кокетничала со стариком самым обольстительным и простодушным образом, пустив в ход глаза, руки, а также комплименты в изобилии. Эдна дивилась, глядя на подругу и не понимая ее. Сама она была практически полностью лишена кокетства.

На этом soiree musicale были один-два мужчины, которых Эдна выделила, но ей было совершенно неинтересно заигрывать с ними, чтобы привлечь их внимание, и она вообще не использовала женские хитрости, чтобы заявить о себе. Их личности заинтересовали Эдну. И она обрадовалась, когда в перерыве у них появилась возможность познакомиться с гостьей и поговорить. Нередко на улице взгляд случайного прохожего застревал в памяти Эдны и иногда еще долго тревожил ее.

Мистер Понтелье не присутствовал на этих soireesmusicales. Он считал их мелкобуржуазным занятием и предпочитал проводить время в клубе. Миссис Ратиньоль он заявил, что музыка, исполняемая на ее soirees, слишком «тяжела» и слишком далеко выходит за пределы его восприятия. Предлог польстил Адель. Но она не одобряла визиты мужа подруги в клуб и была достаточно откровенна, чтобы сказать об этом Эдне.

– Жаль, что мистер Понтелье не бывает чаще дома по вечерам. Мне кажется, вы бы стали – ты не против, если я скажу? – ближе друг к другу.

– О господи, нет! – отозвалась Эдна с отсутствующим видом. – Что мне делать, если он останется дома? Нам нечего было бы сказать друг другу.

Эдне и отцу тоже не было особенно много что сказать друг другу, если уж на то пошло, но старик, по крайней мере, не вызывал у нее враждебности.

Молодая женщина вдруг обнаружила, что ей интересно с отцом, хотя она понимала, что вряд ли это продлится долго, и впервые в жизни она почувствовала, что хорошо знает старика. Эдна была постоянно занята, обслуживая отца и выполняя все его желания. Это занимало ее.

Эдна не позволяла никому из прислуги или детям делать что-то для старика, если могла сама это сделать. Мистер Понтелье обратил на это внимание и подумал, что так выражается глубокая дочерняя привязанность, о которой он никогда не подозревал.

Полковник в течение дня выпивал несчетное число «тодди», что, однако, оставляло его совершенно спокойным и уравновешенным. Он был экспертом в смешивании крепких напитков. Старик даже сам изобрел несколько коктейлей, которым дал причудливые названия. Для производства этих напитков ему требовались разнообразные ингредиенты, обеспечение которыми было возложено на Эдну.

Когда доктор Манделе приехал, чтобы пообедать с супругами Понтелье в четверг, он не заметил в миссис Понтелье ни единого признака того болезненного состояния, которое описывал ему ее муж. Молодая женщина была возбуждена и, можно сказать, лучилась радостью. Эдна с отцом ездили на скачки, и, сидя за обеденным столом, она мысленно все еще возвращалась к событиям дня, и разговор их по-прежнему вращался вокруг трека.

Доктор не следил за скачками. У него сохранились кое-какие воспоминания о бегах «старого доброго времени», так что он черпал из памяти некоторые сведения, позволявшие ему не чувствовать себя выброшенным из беседы и не выглядеть отставшим от духа времени.

Но доктор не сумел произвести впечатление на полковника и отнюдь не поразил его целиком познаниями давно минувших дней.

Эдна на скачках сделала ставку за отца, и результат оказался весьма удовлетворяющим обоих. Кроме того, отец и дочь встретились на ипподроме с приятнейшими людьми, по оценке полковника. Миссис Мортимер Мерримэн и миссис Джеймс Хайкэмп, которые пришли вместе с Алси Аробином, присоединились к ним и развлекли их самым приятным образом, так что старик до сих пор тепло улыбался, предаваясь воспоминаниям.

Мистер Понтелье был не особенно склонен интересоваться скачками и даже скорее не одобрял это занятие, особенно если вспоминал судьбу фермы своего тестя в Кентукки. Он постарался выразить свое неодобрение действиями жены и добился только того, что вызвал гнев со стороны полковника. Последовал спор на повышенных тонах, где Эдна выступила на стороне отца.

Доктор предпочел держать нейтралитет. Он внимательно наблюдал из-под лохматых бровей за хозяйкой дома и заметил скрытую перемену, которая превратила Эдну из безучастной особы, которую он знал, в женщину неисчерпаемых жизненных сил. Ее речь была жаркой и энергичной. Она не сдерживала ни взглядов, ни жестов. Доктор мысленно сравнивал ее с красивым лоснящимся животным, просыпающимся в солнечных лучах.

Обед оказался великолепным. Кларет был подогрет, а шампанское охлаждено, и под их благотворным воздействием угроза размолвки постепенно развеялась в винных парах.

Воодушевленный мистер Понтелье предался воспоминаниям. Он рассказал забавные истории из своей жизни на плантации, вспомнил старый Ибервилль и свою юность, когда охотился на опоссума в компании дружелюбного цветного, обдирал пекановые деревья, однажды застрелил канюка и в пагубном безделье частенько бродил по лесам и полям.

Полковник, не обладая чувством юмора и нужным представлением о порядке вещей, поведал мрачную историю из далекого прошлого, в которой принимал непосредственное участие. Не более удачным оказался и выбор доктора – он рассказал старую как мир и в то же время вечно интересную историю об угасании любви женщины, ищущей новых ощущений только для того, чтобы вернуться после многих дней исступления в лоно семьи. Эту историю доктор наблюдал за время своей долгой карьеры врача.

История, похоже, не особенно впечатлила Эдну. У нее была собственная история о женщине, которая уплыла на пироге вместе с любовником и больше не вернулась назад. Беглецы затерялись среди Баратарианских островов, и никто больше ничего о них не слышал, ни одного следа их не было обнаружено с тех пор, вплоть до наших дней. История была чистой выдумкой. Эдна сказала, что ей поведала эту историю мадам Антуан. И это тоже было выдумкой. Возможно, это была мечта, сон. Но тем, кто слушал Эдну, каждое ее слово казалось правдой. Присутствующие ощущали горячее дыхание южной ночи, слышали звуки пироги, плывущей в мерцающей под лунным светом воде, взмахи крыльев птиц, потревоженных среди тростника в соленых водоемах, видели лица любовников, бледных, тесно прижавшихся друг к другу, когда их уносило в море в блаженном забытьи. Шампанское было холодным, и его тонкие пары сыграли в тот вечер странную шутку с памятью Эдны…

Снаружи, далеко от пылающего огня гостиной и мягкого света ламп, ночь была холодной и темной. Доктор запахнул плотнее на груди свой старомодный плащ и зашагал сквозь темноту к дому. Он знал своих близких лучше, чем большинство людей; знал их внутреннюю жизнь, которая так редко разворачивается перед взорами непосвященных. Он жалел, что принял приглашение мистер Понтелье. Доктор постарел и начинал ощущать потребность в отдыхе и спокойствии духа. Он не хотел, чтобы на него взваливали груз из секретов чужой жизни.

– Надеюсь, что это не Аробин, – бормотал он себе под нос, возвращаясь пешком домой, – молю Бога, чтобы это был не Алси Аробин.

Глава XXIV

Между Эдной и ее отцом разгорелся жаркий, если не сказать – страстный, спор по поводу ее отказа присутствовать на свадьбе сестры. Мистер Понтелье уклонился от участия в споре и не стал прибегать ни к своему влиянию, ни к авторитету. Он последовал совету доктора Манделе и предоставил жене поступать так, как ей нравилось. Полковник упрекал дочь за отсутствие дочерней доброты и уважения, отсутствие привязанности к сестре и женского участия. Доводы, которые он приводил, были вымученными и неубедительными. Старик сомневался, что Джанет примет во внимание какой бы то ни было предлог, забывая, что Эдна никаких предлогов и не приводила. Старик не был уверен, что Джанет вообще когда-нибудь захочет говорить с Эдной, и был убежден, что Маргарет точно не захочет. Эдна была рада, когда отец наконец отбыл вместе с праздничным костюмом и свадебными подарками, а также со своей Библией, регулярно употребляемыми «тодди» и увесистыми ругательствами.

Мистер Понтелье уезжал сразу после полковника. Он собирался заехать на свадьбу к сестре жены по пути в Нью-Йорк и постараться искупить, насколько позволяют деньги, непостижимое поведение Эдны.

– Вы слишком снисходительны, Леонс, в этом нет никаких сомнений, – заявил полковник. – Авторитет, принуждение – вот что необходимо. Твердо и основательно стоять на своем – вот единственный способ обращаться с женой. Помяните мое слово.

Полковник вряд ли осознавал, что принуждением он довел свою жену до могилы. Мистер Понтелье смутно подозревал, что так оно и было, но считал бессмысленным упоминать теперь об этом.

Эдна не могла бы сказать, что с радостью предвкушает отъезд мужа, как это было, когда уезжал ее отец. По мере того как день прощания на довольно долгий срок приближался, Эдна становилась мягче и нежнее, ей вспоминались многочисленные проявления внимания и заботы со стороны мужа, постоянные изъявления страстной привязанности. Эдна беспокоилась о здоровье Леонса и его благополучии и хлопотала по поводу одежды мужа, не забыв про теплое нижнее белье, как это делала Адель в подобных обстоятельствах. Когда мистер Понтелье уезжал, Эдна плакала, называя мужа своим дорогим добрым другом, и была уверена, что очень быстро почувствует растущее одиночество и приедет к нему в Нью-Йорк.

Но когда Эдна осталась одна, на нее снизошло блаженное спокойствие. Даже дети уехали. Мать мистера Понтелье приехала и вместе с няней забрала внуков в Ибервилль. Старая дама не позволила себе высказать опасение, что в отсутствии Леонса дети останутся без внимания, – она едва ли позволяла себе так даже думать. Она отчаянно скучала по мальчуганам, будучи к ним очень привязана.

Бабушка не хотела, чтобы ее внуки стали «детьми улицы», как она всегда говорила, когда просила отдать их ей на время, мечтая, что мальчики смогут узнать, живя с ней, свободу, столь сладостную для юной души. Она хотела, чтобы дети ощутили хоть что-то из той жизни, которой жил их отец, которую он знал и любил, когда был таким же, как они, ребенком.

Когда Эдна наконец осталась одна, из ее груди вырвался глубокий вздох подлинного облегчения. Ее охватило до сих пор незнакомое ей, восхитительное чувство. Она прошлась по всему дому, переходя из одной комнаты в другую, как будто осматривала его в первый раз. Она посидела в креслах и на диванах, как будто раньше никогда не сидела в них, не откидывалась на спинки. Потом прогулялась вокруг дома, проверяя, надежно ли заперты окна и ставни, все ли в порядке. Цветы привлекли внимание Эдны, она приблизилась к ним и почувствовала себя среди насаждений как дома. В саду был сыро, и Эдна попросила горничную принести ей резиновые тапочки. Она решила поработать – согнувшись в три погибели, окучивала растения, обрезала ветки, выдергивала засохшие стебли, срывала сухие листья. Песик ее детей выскочил из дома, подбежал и принялся мешать ей работать. Эдна замахнулась на него, потом засмеялась и стала с ним играть.

Сад был полон ароматов, он выглядел таким красивым в лучах полуденного солнца. Эдна сорвала все яркие цветы, которые смогла найти, и вместе с песиком пошла в дом.

Даже кухня внезапно приобрела какой-то особый характер, который раньше Эдна не замечала. Она зашла, чтобы оставить указания кухарке, предупредить, что теперь у мясника надо брать намного меньше мяса, что потребуется покупать вполовину меньше, чем обычно, хлеба, молока и круп. Она сообщила, что будет очень занята во время отсутствия мистера Понтелье, и попросила кухарку взять на себя заботы о кладовой.

Этим вечером Эдна ужинала одна. Подсвечник с несколькими свечами давал именно тот свет, который ей был необходим. За пределами освещенного места, где она сидела, большая столовая выглядела тожественно и сумрачно. Кухарка проявила все свое умение и подала восхитительный ужин – сочный филей, зажаренный apoint[35]. Вино было восхитительным, глазированные каштаны были ровно такими, как Эдна хотела. К тому же было так приятно расположиться ужинать в удобном пеньюаре.

Эдна с некоторой сентиментальностью подумала о Леонсе и детях, гадая, что они теперь делают. И песика она угостила парой вкусных кусочков, одновременно тихонько разговаривая с ним об Этьене и Рауле. Пес был вне себя от удивления и восторга по поводу столь приятных дружеских жестов и выразил свою благодарность веселым тяфканьем и задорными прыжками.

После ужина Эдна уселась в библиотеке и читала Эмерсона до тех пор, пока не начала засыпать. Она пришла к выводу, что пренебрегала чтением, и приняла решение заново пройти усовершенствованный образовательный курс, благо теперь она полностью распоряжалась своим временем.

После освежающей ванны Эдна отправилась спать. Она уютно свернулась калачиком под пуховым одеялом, и неведомое ей до сих пор чувство покоя и безмятежности полностью охватило ее.

Глава XXV

Когда на улице было пасмурно и темно, Эдна не могла работать. Ей нужно было солнце, чтобы настроиться на нужное состояние. Она достигла той стадии, когда, казалось, уже не было необходимости осторожничать, она работала, когда была в настроении легко и уверено. И, будучи лишена амбиций и не стремясь к каким-либо достижениям, Эдна получала удовольствие от самой работы.

В дождливые или пасмурные дни Эдна отправлялась куда-нибудь в поисках общества друзей, с которыми познакомилась на Гранд Айл. Или же оставалась дома и лелеяла сумрачное настроение, к которому все больше привыкала, ради собственного утешения и душевного спокойствия. Это не было отчаянием, но Эдне казалось, что жизнь проходит мимо, оставляя позади нарушенные и невыполненные обещания. Иногда Эдна ощущала прилив сил, но вскоре грусть снова овладевала ею.

Она снова отправилась на скачки. Потом еще раз. Алси Аробин и мисси Хайкэмп в один из солнечных дней заехали за Эдной в экипаже Аробина. Миссис Хайкэмп, светская, но лишенная аффектации женщина, умная, стройная, высокая блондинка за сорок, с внимательными голубыми глазами и некоторой холодностью в поведении. У нее была дочь, которую она выставляла как предлог, чтобы собирать вокруг себя общество модных молодых людей. Алси Аробин был одним из них. Молодой человек был завсегдатаем скачек, оперы и модных клубов. В глазах его постоянно светилась улыбка, которая крайне редко не пробуждала ответное благорасположение в любом, кто устремлял на него свой взгляд и слышал его добродушный голос. Манеры Алси были спокойными, временами чуть дерзкими. У него была хорошая фигура, располагающее лицо, не обремененное чрезмерной глубиной мысли или чувств. Одевался он так, как надлежит светскому человеку.

Встретив Эдну на скачках, Алси восхитился ею. Он и раньше встречал эту красивую молодую женщину на различных мероприятиях, но она тогда казалась недоступной. Именно по его наущению миссис Хайкэмп пригласила Эдну поехать вместе с ними в жокей-клуб, чтобы посмотреть бега.

Возможно, нашлось бы несколько человек, кто знал толк в скаковых лошадях так же, как Эдна, но совершенно точно не было никого, кто разбирался бы в этом лучше. Эдна сидела между двумя своими спутниками как главный арбитр. Эдне были смешны претензии Аробина, и она выразила сожаление по поводу совершенной неосведомленности миссис Хайкэмп. Скаковые лошади были друзьями ее детства. Атмосфера отцовских конюшен и дыхание пастбища с сочной травой всплыли в ее памяти. Эдна не отдавала себе отчета, что высказывается в точности, как ее отец, по поводу проходящих иноходью перед трибунами лоснящихся кастрированных жеребцов. Она делала очень высокие ставки, и фортуна была благосклонна к ней. Щеки ее лихорадочно блестели; азарт проникал в кровь и мозг, как отрава. Люди оборачивались, чтобы посмотреть на Эдну, и не единожды ей предупредительно предоставляли экипаж, в надежде услышать такой желанный «совет». Аробин заразился настроением Эдны; пылкость молодой женщины влекла его к ней как магнитом. Миссис Хайкэмп оставалась, как всегда, бесстрастной.

Эдна согласилась пообедать вместе с миссис Хайкэмп, поскольку не могла отказаться. Аробин составил им компанию и отослал свой экипаж.

Обед был скучным, и только невероятные усилия Аробина помогали оживить атмосферу. Миссис Хайкэмп сетовала по поводу отсутствия на бегах своей дочери. Она старалась донести до ее сведения, что та пропустила, предаваясь «чтению Данте», вместо того чтобы поехать с матерью.

Девушка держала у лица лист герани и ничего не говорила, однако производила впечатление всезнающей и уклоняющейся от любых обещаний особы. Мистер Хайкэмп был невзрачным лысым человеком, крайне необщительным. Миссис Хайкэмп была сама любезность и очень мило ухаживала за мужем. За обедом она в основном обращалась к нему. После обеда они перешли в библиотеку и вместе читали вечерние газеты под переносной лампой, в то время как молодые люди перешли в соседнюю гостиную поболтать. Мисс Хайкэмп сыграла несколько избранных пьес Грига. Она, казалось, полностью восприняла холодный темперамент композитора, но была совершенно лишена его поэтичности. Слушая ее, Эдна не могла не задавать себе вопрос, не потеряла ли она окончательно вкус к музыке.

Когда подошло время уходить, мистер Хайкэмп пробурчал неубедительное предложение проводить Эдну, без малейшего смущения глядя на свои ноги в шлепанцах. Домой ее отвез Аробин. Поездка в экипаже была долгой, и, когда они добрались до Эспланад-стрит, было уже поздно. Аробин попросил разрешения зайти на секунду, чтобы закурить сигарету – у него кончились спички. Молодой человек наполнил коробок спичками, но не зажигал сигареты до тех пор, пока не добился от Эдны обещания снова поехать с ним на скачки.

Эдна не чувствовала усталости и не хотела спать. Она снова была голодна, поскольку обед у Хайкэмпов, сам по себе отличный, отнюдь нельзя было назвать обильным. Она пошарила в кладовой и принесла оттуда кусочек сыра грюйер и сухое печенье. В холодильнике обнаружила бутылку пива и открыла ее.

Эдна ощущала крайнее возбуждение и беспокойство. Она, с отсутствующим видом мурлыкая себе под нос какой-то незатейливый мотивчик, помешивала угли в камине и жевала печенье. Ей хотелось, чтобы что-нибудь происходило – да что угодно, она сама не знала что. Она жалела, что не задержала Аробина на полчаса – поговорить о лошадях. Потом она пересчитала выигрыш. Но делать было нечего, и Эдна отправилась спать. Она металась в постели много часов без сна в каком-то лихорадочном состоянии.

Посреди ночи Эдна вспомнила, что забыла написать мужу очередное письмо, и решила сделать это завтра и рассказать о посещении жокей-клуба. Она долго сочиняла письмо, в котором не было ничего общего с тем, что она отправила на следующий день. Когда утром горничная разбудила Эдну, ей снился мистер Хайкэмп, который играл на рояле при входе в музыкальный магазин на Кэнэл-стрит, в то время как его жена говорила Алси Аробину, садясь в трамвай на Эспланад-стрит: «Как жаль, что такой талант пропадает! Но я должна ехать».

Когда через несколько дней Алси Аробин заехал за Эдной в своем экипаже, миссис Хайкэмп с ним не было. Он сообщил, что заберет ее по пути. Но поскольку даму заранее не оповестили о намерении заехать за ней, ее не оказалось дома. Дочь миссис Хайкэмп как раз уходила, чтобы попасть на собрание местного отделения Общества любителей фольклора, и очень сожалела, что не может поехать с ними. Аробин в видимом замешательстве спросил Эдну, есть ли у нее кто-то, кого бы ей хотелось пригласить. Эдна сочла, что не стоит обращаться к кому-то из представителей светского общества, от которого она устранилась. Эдна подумала о миссис Ратиньоль, но она знала, что ее белокурая подруга не выходит из дому, кроме как вечером, после наступления темноты, чтобы совершить вместе с мужем неторопливую прогулку по кварталу. Мадемуазель Рейц высмеяла бы подобное предложение от Эдны. Миссис Лебрен, скорее всего, была бы в восторге от поездки, но по какой-то причине Эдне не хотелось с ней общаться. Поэтому они поехали вдвоем, она и Аробин. День оказался исключительно интересным. Возбуждение, как перемежающаяся лихорадка, вернулось к молодой женщине. Ее речь стала уверенной и доверительной. Сблизиться с Аробином не составляло особого труда. Он легко входил в доверие – такова была его манера держаться. Предварительный этап знакомства Алси старался пропускать, когда дело касалось хорошенькой, привлекательной женщины.

Аробин остался на обед и уселся у камина. Они долго смеялись и болтали, и перед тем, как уйти, Алси сказал Эдне, какой могла бы быть их жизнь, если бы он узнал ее несколькими годами раньше. С обезоруживающей откровенностью Аробин рассказал, каким испорченным, непослушным мальчишкой он был, и порывисто засучил манжет, чтобы показать на запястье шрам от удара саблей, полученный на дуэли под Парижем, когда ему было девятнадцать лет. Эдна коснулась руки молодого человека, рассматривая красный рубец на внутренней стороне запястья. И под воздействием мгновенного импульса, в котором было что-то судорожное, ее пальцы сомкнулись на руке Алси. Он ощутил ногти Эдны на своей ладони.

Молодая женщина поспешно встала и отошла в сторону камина:

– От вида раны или шрама мне всегда делается дурно, мне не нужно было смотреть на него.

– Прошу вас извинить меня, – умолял Аробин, подходя к ней, – мне никогда не приходило в голову, что вид шрама может показаться отталкивающим.

Алси стоял очень близко к Эдне, и откровенная дерзость в его глазах победила в ней прежнее, исчезающее «я», разбудив пылкую чувственность. В лице Эдны он увидел достаточно, чтобы осмелиться взять ее руку и держать до тех пор, пока он не закончил произносить пожелание спокойной ночи.

– Вы поедете снова на скачки? – спросил молодой человек.

– Нет. С меня достаточно скачек. Я не хочу потерять те деньги, что я выиграла. К тому же, когда погода светлая, мне надо работать, а не…

– Да, разумеется, работайте. Вы обещали показать мне свои работы. Когда утром я могу прийти к вам в мастерскую? Завтра?

– Нет!

– Послезавтра?

– Нет-нет.

– О, прошу вас, не отталкивайте меня! Я кое-что понимаю в живописи. Я мог бы помочь вам парой советов.

– Нет. Спокойной ночи. Почему вы не уходите, когда уже попрощались? Вы мне не нравитесь, – продолжала Эдна взволнованным тоном, пытаясь высвободить руку. Она чувствовала, что ее словам недостает искренности, и понимала, что Алси тоже это почувствовал.

– Мне жаль, что я вам не нравлюсь. Мне жаль, что я обидел вас. А чем же я обидел вас? Что я сделал? Можете ли вы простить меня? – И молодой человек склонился к руке Эдны и прижался губами к ее пальцам, как если бы желал никогда не отпускать их.

– Мистер Аробин, – запротестовала Эдна, – волнения сегодняшнего дня вывели меня из равновесия, я сама не своя. Должно быть, мое поведение направило вас в неверном направлении. Пожалуйста, я хотела бы, чтобы вы ушли. – Она говорила монотонным, скучным голосом.

Молодой человек взял шляпу со стола и стоял, отвернув от нее взгляд в сторону затухающего огня в камине. Некоторое время он выдерживал выразительную паузу.

– Не ваше поведение направило меня в неверном направлении, миссис Понтелье, – сказал Алси наконец. – Это мои собственные чувства сделали это. Я ничего не мог с этим поделать. Когда вы рядом, что мне делать? Пожалуйста, не думайте об этом, не тревожьте себя. Вы видите, я ухожу, как вы приказываете. Если вы желаете, чтобы я держался вдали от вас, я это сделаю. Если вы позволите мне вернуться, я… Вы ведь позволите мне вернуться?

И Алси бросил на Эдну призывный взгляд, на который она не ответила.

Искренность, звучавшая в речах Алси Аробина, нередко обманывала даже его самого. Но Эдне было решительно все равно, была его искренность подлинной или нет. Когда она осталась одна, то машинально взглянула на свою руку, которую Алси пылко целовал. Потом она положила голову на каминную полку. Эдна чувствовала себя как женщина, которую в момент страсти соблазнили на акт неверности и теперь она, очнувшись от чар, осознает значение произошедшего. В голове Эдны промелькнула смутная мысль: «Что он подумает?»

Она имела в виду не своего мужа – она думала о Роберте Лебрене.

Муж в качестве оправдания казался Эдне теперь человеком, с которым она сочеталась браком без любви.

Она зажгла свечу и поднялась в свою комнату. Алси Аробин абсолютно ничего для нее не значил. Тем не менее его присутствие, обходительные манеры, теплый взгляд и, прежде всего, прикосновение его губ к ее руке подействовали на Эдну, как наркотик.

Она заснула тяжелым сном, пронизанным мимолетными видениями.

Глава XXVI

Алси Аробин написал Эдне хорошо продуманное письмо с извинениями, пронизанными искренностью.

Письмо смутило молодую женщину: теперь, когда она успокоилась и пришла в себя, ей показалось абсурдным, что она восприняла поведение Аробина так серьезно. Она подозревала, что значение этому событию придает ее собственное подсознание.

Если она не ответит на его письмо, это придаст чрезмерную важность незначительному приключению. Если ответит серьезно, это тоже создаст у молодого человека впечатление, что в момент слабости она уступила его нажиму.

В конце концов, что с того, что он поцеловал ей руку? Своими письменными извинениями Алси бросил ей вызов.

Эдна ответила в легком, насмешливом стиле, что, ей представлялось, Алси заслуживал, и сообщила, что будет рада, если он заглянет посмотреть, как она работает, когда у него будет настроение и позволят дела.

Аробин сразу же ответил, с обезоруживающим простодушием заявившись к ней домой.

И далее едва ли проходил день, без того чтобы Алси так или иначе не напомнил о себе. Предлоги он выдумывал с большой изобретательностью. Его приемами стали добродушная услужливость и молчаливое обожание. В любой момент он был готов подчиняться настроению Эдны, в котором радушие и холодность чередовались равномерно. Эдна все больше привыкала к своему поклоннику. Их дружба становилась все крепче.

Иногда слова Аробина изумляли Эдну, и ее лицо покрывалось краской, но потом они стали в каком-то смысле доставлять молодой женщине удовольствие, обращаясь к ее рвущейся наружу здоровой животной чувственности.

Но ничто так не умиротворяло бурю чувств, бушующую в Эдне, как посещение мадемуазель Рейц. Именно в общении с этой личностью, столь неприятно-агрессивной, под воздействием божественного искусства дух Эдны высвободился из семейных тисков.

Был туманный, дождливый день, когда Эдна поднялась по ступенькам под крышу дома, где располагалась квартира пианистки. Она вошла в комнату, озябшая и измученная. Мадемуазель Рейц возилась с ржавой печкой, которая немного дымила и с трудом нагревала помещение. Пианистка пыталась разогреть на ней горшок с шоколадом. Комната показалась Эдне унылой и темной. С камина на нее хмурился бюст Бетховена, покрытый толстым слоем пыли.

– А, вот и солнышко! – воскликнула мадемуазель Рейц, вставая с колен – в этой позе она пристроилась около печки. – Теперь будет свет и тепло, и я могу оставить огонь в покое.

Она с лязгом захлопнула дверцу печки и, подойдя поближе к Эдне, помогла ей снять насквозь промокший плащ.

– Вы замерзли, и у вас несчастный вид. Шоколад скоро будет готов. А вы не хотите капельку бренди? Я едва прикоснулась к той бутылке, которую вы принесли мне, чтобы лечить простуду.

Горло мадемуазель Рейц было обмотано красным фланелевым шарфом; она держала голову слегка набок.

– Я выпью немножко бренди, – согласилась Эдна; она дрожала, снимая перчатки и боты.

Спиртное из стакана она выпила так, как пьют мужчины.

Затем стремительно опустилась на неудобный диван и сказала:

– Мадемуазель, я хочу переехать из своего дома на Эспланад-стрит.

– А!

Музыкантша не казалась ни пораженной, ни особенно заинтересованной. Ничто, казалось, не могло ее удивить достаточно сильно. Она с усилием поправила букет фиалок, повисший в ее волосах.

Эдна потянула собеседницу вниз на диван и, вытащив шпильку из прически, укрепила растрепанные искусственные цветы на их привычном месте.

– Вы не удивлены?

– Изрядно. Куда же вы поедете? В Нью-Йорк? В Ибервилль? К отцу? Куда?

– На два шага подальше, – засмеялась Эдна. – В маленький четырехкомнатный домик на углу. Он выглядит таким уютным, таким гостеприимным и спокойным, когда я прохожу мимо, и его сдают. Мне надоело присматривать за этим большим домом. Он, кажется, никогда не был моим. И с ним куча забот. Приходится держать слишком много слуг. Я устала возиться с ними.

– Это не основная причина, mabelle[36]. Нет смысла рассказывать мне сказки. Я не знаю причин, вас побудивших к этому решению, но вы не сказали мне правды. – Мадемуазель Рейц усмехнулась.

Эдна не пыталась возражать или оправдываться:

– Дом, деньги, на которые он содержится, не мои. Разве это не достаточная причина?

– Все это принадлежит вашему мужу, – возразила мадемуазель Рейц, пожимая плечами и саркастически подняв брови.

– Ах, я вижу, вас не обманешь. Тогда я вот что вам скажу: это каприз. У меня есть немного денег, доставшихся мне от матери. Отец тоже понемножку посылает мне. И зимой я выиграла крупную сумму на скачках. Кроме того, я начинаю продавать свои работы. Лэдпор все больше одобряет мою работу, он говорит, что я набираю мастерство, что в картинах все больше проявляется моя индивидуальность. Не могу судить сама о себе, но чувствую, что выработала определенный стиль. И, как я сказала, я продала уже немало работ через Лэдпора. Я могу жить в крошечном домике, довольствуясь самым малым, с кем-то из прислуги. Старая Селестина, которая время от времени помогает мне, говорит, что сможет жить со мной в этом доме и вести хозяйство. Мне это по душе, я знаю, потому что я буду чувствовать себя там свободной и независимой.

– А что говорит ваш муж?

– Я еще ничего ему не сказала. Мне пришла в голову эта мысль сегодня утром. Не сомневаюсь, он подумает, что я сошла с ума. Возможно, и вы так думаете.

Мадемуазель Рейц медленно покачала головой:

– Причины вашего решения мне по-прежнему не ясны.

Они были не совсем ясны и самой Эдне, но начали раскрываться ей, пока она сидела у мадемуазель Рейц. Чутье побуждало Эдну отказаться пользоваться щедростью мужа, если она отвергает верность. Она не знала, что будет, когда он вернется. Какое-то понимание происходящего должно будет прийти вместе с объяснением. Дальнейшая жизнь как-то наладится, Эдна чувствовала это. Но что бы ее ни ожидало, она была полна твердой решимости никогда больше не принадлежать никому и ничему, кроме самой себя.

– Перед тем как покинуть старый дом, я устрою грандиозный обед! – воскликнула Эдна. – И вы должны прийти! На столе будет все, что вы любите. И в этот раз мы будем петь, смеяться и веселиться!

Она вздохнула, и этот вздох вырвался из самых глубин ее существа.

Когда мадемуазель Рейц случалось получить письмо от Роберта в промежуток между посещениями Эдны, она отдавала письмо сама, без просьбы со стороны своей гости. Она садилась за рояль и играла то, что соответствовало ее настроению, пока молодая женщина читала письмо.

Печка уже раскалилась докрасна, и шоколад в ковшике шипел и выстреливал брызгами. Эдна подошла к печке и открыла дверцу, а мадемуазель Рейц вытащила письмо из-под бюста Бетховена и передала его Эдне.

– Еще одно! – воскликнула та, и глаза ее засверкали радостью. – Скажите, он знает, что я читаю его письма?

– Ни в коем случае! Если бы он узнал, он бы возмутился и никогда больше не написал мне. Вам он пишет? Ни одной строчки. Направлял хоть весточку? Никогда ни слова. Он любит вас, дурочка, и пытается забыть вас, поскольку вы не свободны и не можете принадлежать ему.

– Тогда зачем вы показываете мне его письма?

– А разве вы сами не умоляли меня об этом? Могу ли я в чем-то отказать вам?

Мадемуазель направилась к своему любимому роялю.

Эдна не сразу открыла письмо. Она долго сидела, держа его в руке, а музыка проникала в ее душу, как свет, согревая и разгоняя тьму в самых потаенных уголках души. Музыка вызвала в Эдне радостное ликование.

– Ах! – воскликнула она, роняя письмо на пол. – Почему же вы мне не сказали? – Она подбежала к пианистке и сжала лежащие на клавишах пальцы. – О, жестокая, злая! Почему вы не сказали мне?

– Что он возвращается? Вот тоже новость, mafoi. Я удивляюсь, что он раньше не вернулся.

– Но когда, когда? – в нетерпении закричала Эдна. – Он не пишет когда.

– Он пишет: «Совсем скоро». Вы знаете ровно столько же, сколько и я. Все в письме.

– Но почему? Почему он возвращается? О, если бы я думала… – И Эдна схватила письмо с пола и принялась вертеть его так и эдак в поисках причины, которая не была высказана.

– Если бы я была молода и влюблена в мужчину… – заметила мадемуазель Рейц, поворачиваясь на табуретке и взирая сверху вниз на Эдну, сидевшую на полу с письмом в руках. – Это должен был бы быть grandesprit[37], человек с высокими благородными целями и способностью достигать их, тот, кто возвышается над окружением. Думаю, если бы я была молода и влюблена, я бы никогда не сочла обычного человека достойным своей преданности.

– Теперь вы говорите неправду, желая меня обмануть, – вскричала Эдна. – Или вы никогда не были влюблены и ничего об этом не знаете. Позвольте, – продолжала она, сцепив руки вокруг колен и глядя в исказившееся лицо мадемуазель, – вы предполагаете, что женщина знает, почему она любит? Что она делает выбор? Что она говорит себе: «Давай! Вот достойный государственный муж, он будет президентом, сейчас я займусь тем, чтобы влюбиться в него»? Или: «Я отдам сердце этому музыканту, его имя у всех на устах»? Или: «Вот финансист, он владеет всеми денежными рынками мира»?

– Вы намеренно не хотите понять меня, дорогая. Вы влюблены в Роберта?

– Да, – сказала Эдна.

Она впервые признала это, и лицо ее вспыхнуло и покрылось красными пятнами.

– Почему? – спросила мадемуазель Рейц. – Почему вы любите его, хотя не должны?

Эдна переместилась на коленях ближе к сообщнице, которая приложила ладони к ее пылающему лицу.

– Почему? Потому что у него темные волосы, которые растут от висков назад; потому что он открывает и закрывает глаза, а нос у него не совсем прямой; потому что у него мягкие губы и квадратный подбородок; потому что он не может выпрямлять мизинец; потому что слишком много в детстве играл в бейсбол. Потому что…

– Потому что любите, короче говоря, – засмеялась мадемуазель Рейц. – Что вы собираетесь делать, когда Роберт вернется?

– Делать? Ничего, просто радоваться и быть до смерти счастливой.

Эдна уже радовалась и была безумно счастлива от одной только мысли о возвращении Роберта. Пасмурное, низкое небо, еще несколько часов назад так давившее на нее, теперь, казалось, придавало ей сил и наполняло радостью, когда она пробиралась через лужи, возвращаясь домой.

Эдна задержалась у кондитерской и заказала огромную коробку конфет для детей в Ибервилле. В коробку она вложила карточку, на которой нацарапала нежную записочку посылая сыновьям тысячу поцелуев.

Перед ужином Эдна написала нежное письмо мужу рассказав ему о своем намерении переехать на некоторое время в маленький домик за углом и дать по этому случаю прощальный обед. Она сожалела, что его нет рядом с ней и что он не может заняться выбором меню и помочь ей развлекать гостей. Слог Эдны был блестящим и искрился радостью и весельем.

Глава XXVII

– Что с вами? – спросил Эдну в тот же вечер Аробин. – Я никогда еще не видел вас в таком прекрасном настроении.

Эдна, откинувшись на спинку кресла, стоящего перед камином, сказала:

– Разве вы не знаете, что барометр обещал нам солнце?

– Что ж, причина основательная, – согласился Алси. – Вы ведь не скажете ничего другого, даже если я просижу тут всю ночь, заклиная вас признаться.

Аробин сел близко к Эдне на низкий табурет и, произнося эти слова, легко коснулся пальцами ее волос, ниспадавших на лоб. Прикосновение пальцев молодого человека сквозь волосы было приятно, и, отзываясь на его жест, она прикрыла глаза.

– Как-нибудь, – начала она, – я соберусь с мыслями и поразмышляю – постараюсь определить, каков мой характер, поскольку, откровенно говоря, я не знаю. По всем известным мне законам я чертовски безнравственная представительница своего пола. Но каким-то образом я не могу убедить себя в том, что это именно так. Мне нужно подумать об этом.

– Не надо. Какая в этом польза? Зачем вам беспокоить себя размышлениями на эту тему, когда я могу сказать, что вы за женщина.

Пальцы Аробина осторожно блуждали по лицу Эдны, касаясь теплых гладких щек и твердого подбородка, начавшего понемногу округляться.

– О да! Вы скажете, что я восхитительная, и ничего другого, кроме того, что вас прельщает во мне. Не надо, не утруждайте себя.

– Нет, я не скажу вам ничего подобного, хотя если бы сказал – это не было бы ложью.

– Вы знаете мадемуазель Рейц? – спросила Эдна без всякой связи с предыдущим.

– Пианистку? – удивился Аробин. – Только в лицо. Я слышал, как она играет.

– Она иногда говорит странные вещи, вроде бы в шутку. Вы сначала не обращаете на это внимания, а потом обнаруживаете, что все время думаете о ее словах.

– Например?

– Например, сегодня, когда я уходила от нее, она обняла меня и пощупала мне лопатки, чтобы, как она сказала, определить, достаточно ли сильны мои крылья. Птица, воспаряющая над плоской равниной условностей и предрассудков, должна иметь сильные крылья. Печальное зрелище – мокрая курица, измученная, придавленная к земле.

– Куда же вы воспаряете?

– Я не думаю ни о каких особенных полетах. Я только наполовину поняла, о чем мадемуазель Рейц говорила.

– Я слышал, она не совсем нормальная, – заметил Аробин.

– На мой взгляд, она совершенно в своем уме, – заверила его Эдна.

– Мне говорили, что она крайне неприятная, нелюбезная особа. Почему вы заговорили о ней теперь, когда мне хотелось говорить о вас?

– О, говорите обо мне, если вам так хочется, – вскричала Эдна, сцепив руки под подбородком. – Но не мешайте мне в это время думать о чем-нибудь другом.

– Сегодня я ревную вас к вашим мыслям. Они делают вас немного мягче, чем обычно, но я чувствую, что вы витаете где-то в облаках.

Эдна только посмотрела на молодого человека и улыбнулась. Его глаза были совсем близко. Он опирался на кресло, его рука по-прежнему касалась ее волос. Они продолжали молча смотреть друг другу в глаза. Когда Алси склонился и поцеловал Эдну, она обхватила его голову руками.

Это был первый поцелуй в жизни Эдны, на который она по-настоящему отозвалась, – горящий факел, воспламенивший желание.

Глава XXVIII

После ухода Аробина Эдна поплакала немного, и в этом проявилась только часть той гаммы разнообразных эмоций, которые одолевали ее. Ее переполняло чувство крайнего легкомыслия. Кроме того, она ощущала потрясение от того непредвиденного, что произошло с ней. Эдна ощутила осуждение со стороны мужа, с упреком взиравшего на нее сквозь материальные признаки благополучия, которыми он окружил ее. А еще был упрек со стороны Роберта, прорвавшийся через яростную, все подавляющую любовь, которая проснулась в ней по отношению к нему. Но прежде всего было понимание. Эдна испытывала такое облегчение, будто пелена упала с ее глаз и она теперь может постичь смысл и значение жизни, сотворенной из красоты и инстинктов. Среди охвативших ее противоборствующих переживаний не было ни стыда, ни угрызений совести. Была только тупая боль сожаления оттого, что не поцелуй любви воспламенил ее, оттого, что не любовь ее пробудила.

Глава XXIX

Не дожидаясь ответа от мужа относительно его мнения или предпочтений, Эдна спешно готовилась к переезду из дома на Эспланад-стрит, в маленький домик за углом. Лихорадочное волнение сопровождало все ее действия. У нее не было ни секунды для раздумий и сомнений. Ранним утром, после нескольких часов, проведенных в обществе Аробина, Эдна занялась подготовкой к переезду. Находясь в своем доме, она переживала ощущения человека, который стоит в воротах некоего храма, куда ему вход запрещен, и тысячи неотчетливых голосов, звучащих в его голове, велят ему убираться вон. Все, что было ее собственное в доме, все, что Эдна когда-то приобрела не за счет щедрот мужа, она распорядилась перевезти в новый дом, восполняя нехватку бытовых мелочей из собственных средств.

Когда Аробин днем зашел к Эдне, он нашел ее с засученными рукавами в компании с горничной. Эдна выглядела воодушевленной, казалось, никогда она еще не была такой эффектной, как в этом старом синем платье, с красным шелковым платком, завязанным узлом на голове, чтобы уберечь волосы от пыли. Когда Алси вошел, Эдна стояла на самом верху высокой складной лестницы, снимая с гвоздя картину. Молодой человек обнаружил, что входная дверь открыта, и, позвонив, вошел сам без особых церемоний.

– Спускайтесь! – позвал он Эдну. – Вы что, хотите убиться?

Она приветствовала гостя с нарочитой небрежностью, полностью поглощенная, как казалось, своим занятием. Если Алси ожидал найти Эдну печальной или предающейся сентиментальным слезам, то он, должно быть, сильно удивился.

Он, несомненно, был готов к любому развитию событий и легко и непринужденно подчинился ситуации.

– Пожалуйста, слезайте, – настаивал Аробин, придерживая лестницу и глядя на Эдну снизу вверх.

– Нет, – засмеялась она. – Эллен боится залезать на лестницу, Джо работает сейчас у меня в «голубятне». Так Эллен называет дом, потому что он очень маленький и похож на настоящую голубятню. А этим тоже кто-то должен заниматься.

Аробин скинул пальто и выразил готовность испытать судьбу, заменив Эдну на лестнице.

Эллен принесла ему один из своих колпаков и, когда молодой человек надел его перед зеркалом, стараясь придать себе самый гротескный вид, разразилась громким хохотом. Эдна тоже не смогла сдержать улыбки. И вот Алси уже передвигал лестницу, снимал со стен картины и шторы с окон и собирал безделушки, на которые указывала Эдна. Закончив работу, он снял колпак и вышел помыть руки.

Когда Алси снова вошел в комнату, Эдна сидела на табуретке, лениво проводя метелкой из перьев по ковру.

– Есть ли что-нибудь еще, что вы могли бы позволить мне сделать? – спросил молодой человек.

– Это все, – ответила Эдна. – Эллен управится со всем остальным сама.

Она задержала горничную в гостиной, не желая оставаться наедине с Аробином.

– А как насчет обеда? – поинтересовался он. – Грандиозное событие, coupd’etat[38]?

– Послезавтра. Почему вы называете его coupd ’etat? Ах, он будет великолепен, – воскликнула Эдна. – Будет все самое лучшее – хрусталь, серебро, севрский фарфор, цветы, музыка и шампанское, в котором мы будем купаться. Я позволю Леонсу оплатить счета. Интересно, что он скажет, когда увидит суммы.

– И вы еще спрашиваете, почему я называю это coupd’etat?

Аробин надел пальто и подошел к Эдне, чтобы спросить, хорошо ли повязан галстук. Она подтвердила, что хорошо, глядя не выше кончиков воротника молодого человека.

– Когда вы переезжаете в «голубятню»? – учитывая присутствие Эллен, спросил он.

– Послезавтра после обеда. Я буду там спать.

– Эллен, не могли бы вы принести мне стакан воды? – попросил Аробин. – Из-за пыли от штор, простите меня за упоминание подобных вещей, у меня першит в горле.

– Когда Эллен принесет воду, – улыбнулась Эдна, поднимаясь, – я попрощаюсь с вами и отпущу вас. Мне нужно отчистить сажу, и у меня миллион других дел, которые я должна успеть сделать.

– Когда я вас увижу? – задал вопрос Аробин, стараясь задержать ее, когда горничная вышла из комнаты.

– За обедом, разумеется. Вы приглашены.

– Не раньше? Не сегодня вечером, завтра утром или завтра днем, вечером? Или на следующий день утром или днем? Разве вы не понимаете, без того чтобы я сам сказал вам об этом, что для меня это значит вечность?

Аробин проследовал за Эдной в холл до подножия лестницы. Молодая женщина, повернувшись к собеседнику, начала подниматься наверх.

– Ни на мгновение раньше, – заявила она. Но тут же засмеялась, одарив Алси взглядом, который придавал ему силы ждать и одновременно превращал ожидание в пытку.

Глава XXX

Хотя Эдна говорила об обеде как о чем-то грандиозном, на самом деле событие это было довольно скромное, поскольку приглашенных гостей было немного, да и отобраны они были с большой тщательностью. Эдна рассчитывала, что за ее круглым столом красного дерева будут сидеть ровно двенадцать человек, упустив из виду, что миссис Ратиньоль крайне плохо себя чувствует и вид имеет непрезентабельный. Она также не предвидела, что миссис Лебрен пришлет тысячу извинений в последний момент. Так что гостей было только десять – приятное число.

Были мистер и миссис Мерримен, она – хорошенькая, живая, маленькая женщина за тридцать, ее муж – общительный, но довольно поверхностный человек, много смеявшийся над остротами других гостей и тем самым снискавший себе большую популярность. Они появились в сопровождении миссис Хайкэмп.

И конечно же был Алси Аробин. Мадемуазель Рейц тоже согласилась прийти. Эдна послала ей свежий букет фиалок вместе с черной кружевной отделкой для волос. Мистер Ратиньоль явился одним из первых, извинившись за супругу. Виктор Лебрен, оказавшийся в городе и любивший приемы, с готовностью принял приглашение Эдны.

Еще появилась мисс Мэйблант, уже вышедшая из подросткового возраста.

Она с живейшим интересом смотрела на мир сквозь лорнет. В обществе ее считали интеллектуалкой; подозревали, что она пишет под псевдонимом. Ее сопровождал джентльмен по имени Гувернейл, связанный с одной из ежедневных газет, о котором решительно нечего было сказать, кроме того, что он был наблюдателен и казался спокойным и безобидным человеком. Эдна была десятая. И в пол-восьмого все сидели за столом. Аробин и мистер Ратиньоль заняли места по обе стороны от хозяйки. Миссис Хайкэмп сидела между Аробином и Виктором Лебреном. Далее шли миссис Мерримен, мистер Гувернейл, мисс Мэйблант, мистер Мерримен и мадемуазель Рейц рядом с мистер Ратиньолем.

Было что-то в высшей степени величавое в том, как выглядел стол. Парадность убранства передавала скатерть бледно-желтого атласа под кружевными лентами. На столе в массивных медных канделябрах горели восковые свечи, отбрасывавшие мягкий свет. Пышные желтые и красные розы, в изобилии расставленные по комнате, распространяли чудесное благоухание. Было много серебра, как обещала Эдна, и хрусталь сверкал, сливаясь с блеском женских украшений. Обычные обеденные стулья с жесткими спинками были отставлены и заменены по такому случаю удобными креслами, собранными со всего дома. Слишком миниатюрную мадемуазель Рейц устроили на подушках, как это делают, когда сажают за стол маленьких детей.

– Это что-то новое, Эдна? – воскликнула мисс Мэйблант, наводя лорнет на великолепную гроздь бриллиантов, переливающихся в волосах Эдны надо лбом.

– Совершенно новое, с иголочки на самом деле. Это подарок мужа, привезен из Нью-Йорка сегодня утром. Я также могу признаться, что сегодня мой день рождения и мне исполняется двадцать девять. Ожидаю, что в подходящий момент вы выпьете за мое здоровье. А пока я прошу вас начать с этого коктейля, созданного – вы бы сказали, «сочиненного», – обратилась Эдна к мисс Мэйблант, – моим отцом по случаю бракосочетания моей сестры Джанет.

Перед каждым из гостей стоял крошечный гранатового цвета стаканчик.

– Тогда, учитывая все, – заговорил Аробин, – было бы, очевидно, уместным начать с того, чтобы выпить за здоровье полковника коктейль, который он создал, в день рождения самой очаровательной женщины – его дочери, которую он придумал.

В ответ на эту остроту мистер Мерримен разразился хохотом, таким заразительным, что и сам обед начался в этой приятной атмосфере, витавшей над столом до конца вечера.

Мисс Мэйблант умоляла позволить ей оставить коктейль нетронутым, так чтобы она могла бы любоваться на него. Такой чудный оттенок! Она не находила сравнений, гранатовый цвет искр был, бесспорно, редким. Девушка объявила полковника художником и потом только так его и называла. Мистер Ратиньоль был настроен воспринимать все всерьез: блюда, основные и дополнительные, обслуживание, оформление стола и даже гостей. Он оторвался от своего помпано[39] и поинтересовался у Аробина, не находится ли тот в родственных отношениях с джентльменом с такой же фамилией, одним из компаньонов адвокатской фирмы «Лейтнер и Аробин». Молодой человек поведал, что Лейтнер – его добрый друг, который позволил имени Аробин украшать письма фирмы и красоваться на вывеске, удостоившей чести Пердидо-стрит.

– В наши дни столько любопытствующих людей, – засмеялся Аробин, – что ради собственного удобства действительно приходится присвоить себе преимущество владения ремеслом, если на самом деле его не имеешь.

Мистер Ратиньоль некоторое время смотрел на него, а потом повернулся к мадемуазель Рейц, чтобы спросить, соответствуют ли, по ее мнению, симфонические концерты уровню, предложенному предыдущей зимой. Мадемуазель Рейц ответила мистеру Ратиньолю по-французски, что Эдна сочла неделикатным в сложившихся обстоятельствах, хотя это было вполне в духе пианистки, которая могла делать только отрицательные замечания по поводу симфонических концертов и давать оскорбительные комментарии в отношении всех музыкантов Нового Орлеана, как по отдельности, так и обо всех вместе. Все ее внимание, казалось, было сосредоточено на стоящих перед ней деликатесах.

Мистер Мерримен заявил, что замечание о любопытствующих людях напомнило ему об одном человеке из Вако, которого он видел позавчера в отеле Св. Шарля. Но рассказы мистера Мерримена всегда были банальными, и в них не хватало смысла, так что его жена редко давала ему закончить их. Она перебила мужа, чтобы спросить, помнит ли он имя автора, чью книгу она купила неделю назад, чтобы послать ее подруге в Женеву. Она беседовала о книгах с мистером Гувернейлом и пыталась узнать его мнение по поводу актуальных на сегодняшний день литературных тем. Ее муж был вынужден рассказать историю о человеке из Вако приватно мисс Мэйблант, которая сделала вид, что ей страшно интересно и что все это очень поучительно.

Миссис Хайкэмп с искренним интересом внимала безудержному многословию своего соседа по левую руку – Виктора Лебрена. Ее внимание было приковано к симпатичному юноше с самого начала, как только все заняли свои места. А когда он повернулся к миссис Мерримен, более хорошенькой и жизнерадостной, чем миссис Хайкэмп, она, приняв безразличный вид, ожидала, когда представится возможность снова обратить на себя внимание этого ветреника.

Время от времени до обедающих доносились звуки мандолин, удаленных на достаточное расстояние, чтобы составлять приятный легкий аккомпанемент и не вторгаться в общую беседу. С улицы доносился тихий, монотонный плеск воды от фонтана, звук проникал в комнату через открытые окна вместе с тяжелым ароматом жасмина.

Золотистое мерцание пышных складок атласного платья Эдны распространялось во все стороны. Плечи ее окутывало мягкое кружево, оно было цвета ее кожи, только без тех многообразных оттенков, которые можно обнаружить в полной жизни трепетной плоти. В манере Эдны держаться, во всей внешности, в том, как она откидывала голову на высокую спинку кресла и раскидывала руки, осязаемо чувствовалась царственная особа – женщина, которая правит, которая смотрит на всех с высоты, которой нет равных.

Но, по мере того как она продолжала сидеть среди гостей, Эдна начала снова испытывать знакомую прежнюю тоску, чувство безнадежности, которое так часто одолевало ее как наваждение, приходящее извне, независимо от ее воли и желания. Это было нечто, напоминающее холодное дыхание, исходящее, казалось, из какой-то огромной пещеры, где притаились в ожидании своего часа раздоры и противоречия. Молодую женщину объяло острое желание, которое всегда вызывало перед ее взором образ любимого, тут же подавляемый рассказом.

Мгновения скользили одно за другим, и в кругу собравшихся установилось чувство доброго товарищества, удерживающее их вместе и связывавшее, подобно некой мистической струне, при помощи шуток и смеха. Чары первым разорвал мистер Ратиньоль, который в десять часов, извинившись, заявил, что должен отправиться к жене. Адель сильно нездоровится, ее мучают непонятные страхи, которые только присутствие мужа может побороть.

Мадемуазель Рейц поднялась вместе с мистером Ратиньолем, который предложил проводить ее до трамвая. Она отлично поела, попробовала прекрасное вино, которое, по-видимому, ударило ей в голову, так что, вставая из-за стола, пианистка любезно поклонилась всем присутствующим. Она поцеловала Эдну в плечо и шепнула:

– Bonne nuit, ma reine; soyez sage[40].

Встав или скорее спустившись с подушек, мадемуазель Рейц почувствовала себя не совсем твердо, и мистер Ратиньоль галантно взял ее за руку и вывел на улицу.

Миссис Хайкэмп сплела венок из роз, желтых и красных. Закончив, она возложила его на темные кудри Виктора. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и подняв к свету бокал с шампанским.

Венок из роз, подобно мановению волшебной палочки, превратил Виктора в прекрасного восточного юношу. Щеки его были цвета давленого винограда, темные глаза пылали истомой.

– Sapristi! – воскликнул Аробин.

Но миссис Хайкэмп собиралась добавить еще один штрих к созданному ей образу. Она сняла со спинки своего кресла белый шелковый шарф, который набросила на себя в начале вечера, и разложила его красивыми складками на плечах Виктора, практически закрыв его черный традиционный вечерний костюм. Он, казалось, не возражал против действий этой дамы и только улыбался, слегка обнажив блестящие белые зубы, и продолжал смотреть, сощурившись, как свет играет в его бокале с шампанским.

– Ах, написать бы его красками на холсте, вместо того чтобы описывать словами! – Мисс Мэйблант смотрела на Виктора, предавшись неосуществимой мечте.

– Это был образ, символ желания, написанный красной кровью на золотом фоне, – пробормотал себе под нос Гувернейл.

Действие вина на Виктора проявилось в том, что его обычная болтливость сменилась полным молчанием. Казалось, юноша погрузился в грезы, а в янтарных пузырьках ему виделись занимательные картины.

– Спойте, – попросила миссис Хайкэмп. – Вы споете нам?

– Оставьте его в покое, – махнул рукой Аробин.

– Он позирует, – предположил мистер Мерримен, – надо подождать, пусть вино выветрится.

– По-моему, его парализовало, – засмеялась миссис Мерримен.

И, перегнувшись через кресло юноши, она взяла бокал из руки Виктора и поднесла к его губам. Тот медленно отпил вино, и, когда он полностью осушил его, миссис Мерримен поставила бокал на стол и вытерла Виктору губы прозрачным платочком.

– Да, я спою для вас, – сказал он, поворачиваясь в кресле к миссис Хайкэмп.

Он сцепил руки за головой и, глядя в потолок, промычал что-то, пробуя голос, наподобие того как музыкант настраивает инструмент. И затем, глядя на Эдну, запел:

– Ah! situsavais!

– Перестаньте! – крикнула она. – Не пойте эту песню. Я не хочу, чтобы вы пели ее.

И Эдна импульсивно, не отдавая себе отчета в том, что делает, поставила свой бокал на стол так, что он вдребезги разбился о графин. Вино залило брюки Аробина, и несколько капель попали на черное кисейное платье миссис Хайкэмп. Виктор, то ли потеряв всякие представления о вежливости, то ли не поняв, что хозяйка дома говорит серьезно, засмеялся и продолжал петь.

– Ах нет, вы не должны, не должны, – крикнула Эдна и, отодвинув назад кресло, встала и, подойдя к юноше, закрыла ему рот рукой.

Виктор поцеловал мягкую ладонь, прижатую к его губам.

– Нет-нет, миссис Понтелье, я не буду. Я не знал, что вы всерьез. – Он смотрел на нее ласкающим взглядом.

Прикосновение его губ к руке было как нежный укус. Эдна сняла венок из роз с его головы и бросила через стол:

– Достаточно, Виктор, вы уже долго позируете. Отдайте миссис Хайкэмп ее шарф.

Миссис Хайкэмп сама сняла с юноши шарф.

Мисс Мэйблант и мистер Гувернейл внезапно прониклись мыслью, что наступило время прощаться. А мистер и миссис Мерримен выразили удивление, что уже так поздно.

Перед тем как попрощаться с Виктором, миссис Хайкэмп пригласила юношу зайти к ним с дочерью, которая, она уверена, будет счастлива с ним познакомиться, поговорить по-французски и попеть с ним французские песни. Виктор выразил желание посетить мисс Хайкэмп при первой же представившейся возможности. Он спросил Аробина, по пути ли им. Тот ответил, что нет. Музыканты с мандолинами давно уже исчезли. На улице царила глубокая тишина, и голоса расходящихся гостей Эдны разносились диссонансом в безмятежной гармонии ночи.

Глава XXXI

– Что ж? – обратился к Эдне Аробин, оставшийся с ней, после того как все остальные гости разошлись.

– Что ж, – повторила за ним Эдна и встала, потягиваясь; она ощущала потребность расслабить мышцы после долгого сидения.

– Что дальше? – продолжал Аробин.

– Все слуги ушли. Тогда же, когда и музыканты. Я уволила их, – сообщила Эдна. – Дом нужно запереть, после чего я пойду к себе в «голубятню» и пришлю сюда Селестину утром, чтобы все убрать.

Аробин огляделся по сторонам и начал тушить лампы.

– А что наверху? – осведомился он.

– Там, я думаю, все в порядке, разве что одно или два окна не заперты. Лучше, если мы посмотрим. Можете взять свечу и подняться. Заодно принесите мне мою накидку и шляпку – они лежат на кровати в проходной комнате.

Аробин взял свечу и отправился наверх, а Эдна принялась закрывать двери и окна. Было очень неприятно оставлять в доме запах табачного дыма и винных паров. Молодой человек принес накидку и шляпку и помог Эдне одеться. Когда все было надежно заперто, а лампы потушены, они вышли через парадный вход. Аробин запер дверь и отдал ключ Эдне, после чего помог ей спуститься по ступенькам.

– Хотите веточку жасмина? – спросил он, на ходу обрывая несколько цветков.

– Нет, я ничего не хочу.

Эдна была раздосадована в душе, и ей не хотелось ничего говорить. Она приняла руку своего спутника, которую тот предложил ей, другой рукой придерживая шлейф атласного платья. Эдна посмотрела вниз и заметила, что черные брюки Аробина контрастируют с желтым сиянием ее наряда. Где-то вдалеке послышался свисток поезда, колокола зазвонили – полночь! На коротком пути им никто не встретился.

Домик стоял за запертыми воротами, за ними виднелся небольшой цветник, явно заброшенный. Сбоку было небольшое крыльцо, на которое выходили трехстворчатое окно и входная дверь. Дверь открывалась прямо в гостиную, бокового входа не было. Сзади во двор выходила окнами комната для слуг, в которой устроилась старая Селестина.

На столе Эдна оставила неярко гореть лампу. Ей удалось придать комнате жилой вид. На столе лежали несколько книг, рядом стоял диван. На полу – новые циновки, прикрытые сверху парой ковриков. На стенах были развешаны несколько неплохих картин. Комната, к удивлению Эдны, оказалась полна цветов. Это Аробин послал их, и он же распорядился, чтобы в отсутствие Эдны Селестина расставила их по вазам. Спальня примыкала к гостиной, а дальше, через небольшой коридор, находились столовая и кухня.

Эдна села, она казалась удрученной.

– Вы устали? – спросил Аробин.

– Да, и замерзла, и несчастна. У меня такое чувство, как будто я была заведена до какого-то предела и что-то внутри меня сломалось.

Эдна опустила голову на руку, лежавшую на столе.

– Вам хочется отдохнуть, – вздохнул Аробин, – и побыть в покое. Я пойду. Оставляю вас, отдыхайте.

– Да, – кивнула Эдна.

Аробин остановился напротив нее и мягко провел рукой по ее волосам, исходящий от пальцев молодого человека магнетизм породил в женщине чувство физического комфорта. Она могла бы спокойно уснуть здесь, если бы Алси продолжал так водить рукой. Он сдвинул Эдне волосы от затылка наверх.

– Надеюсь, утром вы почувствуете себя лучше, – улыбнулся он. – Вы постарались сделать слишком много за последние несколько дней. Обед был последней каплей, можно было бы обойтись без него.

– Да, – согласилась Эдна, – это было глупо.

– Нет, это было восхитительно, но вы выбились из сил.

Рука молодого человека блуждала теперь по прекрасным плечам Эдны, и он чувствовал отклик ее плоти на свое прикосновение.

Аробин сел рядом и легко поцеловал в плечо.

– Я думала, вы собирались уйти, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Я и собираюсь, после того как пожелаю вам спокойной ночи, – кивнул молодой человек.

– Спокойной ночи, – пробормотала Эдна.

Аробин продолжал ласкать ее. Он не сказал спокойной ночи до тех пор, пока Эдна не сделалась покорной его желаниям.

Глава XXXII

Когда мистер Понтелье узнал о намерении своей жены покинуть дом и переселиться куда-то в другое место, он немедленно написал ей письмо, где высказал неодобрение и выразил категорический протест. Приведенные женой причины мистер Понтелье был не склонен признавать разумными. Он надеется, писал он, что Эдна не действует под влиянием опрометчивого побуждения, и умоляет ее подумать прежде всего о том, что скажут люди. Когда мистер Понтелье излагал свои мысли, он не помышлял о скандале. Ему и в голову никогда не приходило что-то подобное. Он просто думал о своей финансовой репутации. Ведь могли пойти слухи, что Понтелье переживают неудачи и вынуждены вести более скромный образ жизни, чем раньше. А это могло нанести непоправимый урон его делу.

Но, вспомнив странное настроение Эдны в последнее время и предполагая, что она действовала со всей решимостью, мистер Понтелье взял ситуацию в свои руки со свойственной ему решительностью и поступил в соответствии со своим хорошо всем известным тактом.

Та же почта, что доставила Эдне его письмо, привезла инструкции – самые подробные – известному архитектору относительно перепланировок его дома, над которыми он давно размышлял и которые хотел бы увидеть воплощенными в жизнь, когда вернется домой после временного отсутствия.

Были наняты опытные, надежные грузчики, их задачей было перевезти мебель, ковры, картины – иными словами, все движимое имущество – в безопасное место. И в невероятно короткие сроки дом Понтелье был отдан в руки мастеров. Предполагалось еще одно дополнение – маленький кабинет; в доме должны были появиться настенные росписи, и паркет из твердых пород дерева должен был быть положен в комнаты, еще пока для этого не отведенные.

А кроме того, в одной из ежедневных газет появилась короткая заметка на тему о том, что мистер и миссис Понтелье планируют летом поехать за границу, а их великолепной резиденции на Эспланад-стрит предстоит подвергнуться дорогостоящей перестройке, и она будет готова для проживания не раньше, чем супруги вернутся. Мистер Понтелье сумел сохранить лицо!

Эдна восхитилась его искусным маневром и избегала любой случайности, которая могла бы воспрепятствовать его намерениям. Когда ситуацию в изложении мистера Понтелье в обществе приняли и сочли само собой разумеющейся, она с удовлетворением решила, что должно быть именно так. «Голубятня» нравилась ей. Дом сразу же приобрел интимный характер крова, в то время как сама Эдна привнесла в него тот шарм, который создавал в доме уют. Она испытывала чувство, что опустилась вниз по социальной лестнице с параллельным подъемом по духовной шкале. Каждый шаг, который Эдна предпринимала, чтобы избавить себя от обязательств, прибавлял ей силы и расширял горизонты ее личности. Она начала смотреть на жизнь собственными глазами, постигать в ней глубокие подводные течения. Больше Эдна не соглашалась кормиться чужими мнениями, когда ее собственная душа предлагала свои.

Некоторое время спустя, фактически через несколько дней, Эдна поехала в Ибервилль и провела неделю с детьми. Стояли восхитительные февральские дни, и в воздухе уже чувствовалась весна.

Как рада Эдна была увидеть детей! Она заплакала от радости, когда ощутила обнимающие ее маленькие ручки, плотные румяные щечки, прижимающиеся к ее разгоряченным щекам. Она смотрела в личики сыновей голодными глазами, не в силах наглядеться. А какие истории мальчуганы рассказывали своей матери! О свинках, коровах, мулах! О том, как они ездили на мельницу, ловили рыбу на озере с дядей Джаспером, собирали пекан вместе с выводком черных малышей Лиди, перевозили щепки в своем автомобильчике. Это в тысячу раз интереснее – перевозить настоящие щепки для настоящего очага хромой Сузи, чем тащить крашеные камни по дорожке в саду на Эспланадстрит.

Эдна ходила с ребятами посмотреть на свиней и коров, на цветных, убирающих тростник, отправлялась обдирать пекановые деревья и ловить рыбу в дальнем озере. Она жила с сыновьями целую неделю, отдавая им всю себя, собираясь с силами и наполняя себя юным задором мальчишек. Они слушали, затаив дыхание, когда мать рассказывала им про дом на Эспланад-стрит, где полно рабочих, которые стучат молотками, вбивают гвозди, пилят, так что стоит сплошной шум и грохот. Они хотели знать, где будут стоять их кроватки, что теперь с деревянной лошадкой, где спал Джо и куда ушли Эллен и кухарка. Но самое главное, мальчуганы сгорали от любопытства увидеть маленький домик за углом. Есть ли там место, чтобы играть? Живут ли рядом какие-нибудь мальчики? Рауль, охваченный пессимистическими предчувствиями, был уверен, что рядом живут только девчонки. Где они будут спать и где будет спать папа? Эдна объяснила сынишкам, что добрая волшебница все устроит как надо.

Старая миссис была в восторге от визита Эдны и оказывала ей всяческое внимание. Она с удовлетворением узнала о том, что дом на Эспланад-стрит находится в состоянии ремонта. Это давало ей предлог держать у себя детей до бесконечности.

Эдна уехала с щемящей тоской и болью в душе. Она унесла с собой звук голосов сыновей и прикосновение их щечек. Всю дорогу домой мальчики оставались с ней, как воспоминание о прекрасной песне. Но когда Эдна вернулась в город, песня в ее душе умолкла. Она снова осталась одна.

Глава XXXIII

Бывало иногда, что, когда Эдна заходила к мадемуазель Рейц, маленькая пианистка отсутствовала – она давала уроки или делала необходимые покупки для дома. Ключ она всегда оставляла в потайном месте рядом с входом, которое Эдне было известно. Если мадемуазель Рейц не было, Эдна обычно ждала ее возвращения.

Как-то днем Эдна постучала в дверь мадемуазель Рейц и не услышала ответа. Поэтому она, как обычно, отперла дверь и нашла квартиру, как и ожидала, пустой. Ее день был заполнен множеством всяких дел, и именно за отдыхом, за покоем в укромном уголке и за возможностью поговорить о Роберте Эдна устремилась к своей подруге.

Все утро Эдна работала над своим холстом – портретом молодого итальянца, – завершая работу без модели, но ей пришлось много раз прерываться: прислуга постоянно отвлекала ее по разным мелочам.

Приплелась миссис Ратиньоль, сумев избежать слишком оживленных улиц, как она сказала. Адель жаловалась, что Эдна последнее время совсем забыла ее. Кроме того, она была снедаема любопытством увидеть маленький домик. Адель хотела все услышать и об обеде. Мистер Ратиньоль ушел так рано. Что произошло, после того как он покинул дом Эдны? Груши и виноград, которые Эдна отправила ей, были СТРАШНО ВКУСНЫЕ. Хотя у нее совсем нет аппетита, фрукты доставили ей удовольствие. Где, Христа ради, она собирается разместить в этом маленьком домике мистера Понтелье? А мальчиков? И наконец, Адель заставила Эдну пообещать, что та будет с ней в час испы таний.

– В любой момент, в любое время дня и ночи, дорогая, – уверила подругу Эдна.

Перед тем как уйти, Адель сказала:

– Ты в каком-то смысле ведешь себя как ребенок, Эдна. Ты действуешь без малейшего размышления, а это необходимо в жизни. Вот почему я хочу сказать, что ты не должна возражать, когда я советую тебе быть осторожнее, пока ты живешь тут одна. Почему бы тебе не взять кого-нибудь к себе? Мадемуазель Рейц не сможет пожить с тобой?

– Нет, она не захочет, и я бы не хотела, чтобы она постоянно была со мной.

– Видишь ли, дело в том, что – ты знаешь, сколько злобы в мире! – кто-то из знакомых мне говорил, что у тебя бывает Алси Аробин. Это, конечно, не имело бы никакого значения, если бы не его ужасная репутация. Муж говорил мне, что одних только знаков внимания с его стороны достаточно, чтобы запятнать доброе имя любой женщины.

– А что, он уже хвастается успехами? – равнодушно поинтересовалась Эдна, щурясь на картину.

– Нет, я не думаю. Я верю, что Аробин – приличный человек, если уж на то пошло. Но его характер слишком хорошо известен среди мужчин. Я не смогу снова прийти сюда увидеться с тобой, сегодня это было очень неосмотрительно с моей стороны.

– Осторожно, ступенька! – закричала Эдна.

– Не забывай меня, – заклинала миссис Ратиньоль, – и не возражай против того, что я сказала об Аробине и о том, чтобы с тобой кто-нибудь всегда оставался.

– Ну конечно же я не возражаю, – засмеялась Эдна. – Можешь говорить мне все, что тебе захочется.

Подруги поцеловались на прощание. Миссис Ратиньоль было недалеко идти, и Эдна постояла некоторое время на крыльце, провожая взглядом ее удаляющуюся фигуру.

В середине дня явились миссис Мерримен и миссис Хайкэмп – «с визитом вежливости». По мнению Эдны, они могли бы обойтись без формальностей. Они также зашли, чтобы пригласить ее к миссис Мерримен, где будут играть в vingt-et-un[41]. Ее просили прийти пораньше, к обеду, а мистер Мерримен или мистер Аробин проводят ее домой. Эдна приняла приглашение без особого воодушевления. Она временами испытывала усталость от миссис Хайкэмп или миссис Мерримен. Позже, во второй половине дня, она сбежала к мадемуазель Рейц и долго ждала ее в одиночестве, ощущая, как в атмосфере этой убогой непритязательной комнаты ею овладевает покой.

Эдна сидела у окна, из которого открывался вид на крыши домов и – далее – на реку. На подоконнике стояло множество горшков с цветами, и Эдна стала обрывать засохшие листочки с герани. День был теплым, с реки дул легкий приятный ветерок. Эдна сняла шляпу и положила ее на рояль, потом продолжила обрывать листочки и с помощью шпильки стала рыхлить землю вокруг растений. В какой-то момент ей показалось, что она слышит шаги мадемуазель Рейц, но это оказалась девочка-негритянка, которая принесла небольшой пакет из прачечной. Девочка положила пакет в соседней комнате и удалилась.

Эдна села за рояль и начала тихонько наигрывать – перед ней оказались ноты. Прошло полчаса. Время от времени до Эдны доносились звуки из холла – там входили и выходили люди. Она с растущим интересом продолжала разбирать арию, когда вновь раздался стук в дверь. Эдна задалась вопросом, что люди делают, если обнаруживают, что дверь в комнату заперта.

– Войдите, – откликнулась она, поворачиваясь к двери.

Перед ее глазами предстал Роберт Лебрен.

Эдна попыталась было встать, но не смогла, не выдав крайнего смятения, которое овладело ею при виде молодого человека, так что она снова упала на табуретку, проговорив только:

– Роберт!

Он подбежал к Эдне и сжал ей руки, явно не отдавая себе отчета в том, что говорит или делает:

– Миссис Понтелье! Каким образом… О, как вы прекрасно выглядите! А мадемуазель Рейц нет дома? Я совсем не ожидал увидеть вас.

– Когда вы вернулись? – задала вопрос Эдна нетвердым голосом, вытирая лицо платком.

Ей, очевидно, было неудобно на этой вращающейся табуретке, и Роберт упросил ее пересесть в кресло у окна.

Эдна машинально переменила место, в то время как Роберт сел на табуретку.

– Я вернулся позавчера, – ответил он, нажав локтем на клавиши. Раздался скрежещущий звук диссонирующих нот.

– Позавчера! – повторила Эдна вслух и про себя еще раз подумала, как будто не могла постичь это слово: «позавчера».

Она всегда представляла, как Роберт бросается разыскивать ее, как только прибудет, а он с позавчерашнего дня жил с ней под одним небом, и только случай свел их сегодня вместе. Мадемуазель Рейц конечно же лгала, когда уверяла: «Дурочка, он любит вас».

– Позавчера… – повторила Эдна, обрывая побег у герани. – Значит, если мы не встретились бы сегодня здесь, вы бы никогда… то есть вы не собирались встретиться со мной?

– Конечно же я должен был бы зайти к вам. Не было так много дел. – Роберт нервно переворачивал страницы нотной тетради. – Вчера я сразу же занялся делами фирмы. В конце концов оказалось, что здесь для меня столько же возможностей, сколько и в Мексике. Однажды фирма может стать прибыльной, а с мексиканцами не так просто найти общий язык.

Так, значит, Роберт вернулся, потому что не нашел с мексиканцами общий язык; потому что бизнес может быть здесь таким же прибыльным, как и там; потому что есть множество других причин, но только не потому, что ему важно быть рядом с ней. Эдна вспомнила тот день, когда она сидела на полу, переворачивая страницы его письма в поисках скрытого смысла.

Эдна сначала не обратила внимание на то, как Роберт выглядел, только ощущала его присутствие, но теперь она намеренно повернулась и внимательно посмотрела на молодого человека. В конце концов, он не так долго отсутствовал, всего лишь несколько месяцев, и не изменился. Волосы – такого же цвета, как у нее, – были зачесаны назад от висков так же, как раньше. Кожа не казалась более загорелой, чем тогда, на Гранд Айл. В глазах Роберта, когда он смотрел на нее, Эдна прочитала ту же нежность, только к ней добавился призыв. Взгляд молодого человека был таким же, как тогда, летом, когда он проник в дремлющие уголки ее души и разбудил ее.

Сотни раз Эдна представляла себе возвращение Роберта, рисовала в воображении их первую встречу. Обычно это происходило у нее дома. В воображении Эдны Роберт сразу демонстрировал свою любовь к ней. А в реальности они сидят тут на расстоянии десяти футов друг от друга – она у окна, сминая листья герани в ладони, вдыхает их аромат, он крутится на табуретке у рояля.

– Я очень удивился, когда узнал об отсутствии мистера Понтелье, – наконец произнес Роберт. – Странно, что мадемуазель Рейц мне ничего не сообщала. О вашем переезде мне рассказала вчера мать. Я бы скорее предположил, что вы уехали в Нью-Йорк вместе с мужем или в Ибервилль к детям, вместо того чтобы утруждать себя домашним хозяйством. И я слышал, что вы собираетесь поехать за границу. Представляется, летом мы не увидим вас на Гранд Айл. Вы часто видитесь с мадемуазель Рейц? Она много писала о вас в тех нескольких письмах, что я получил от нее.

– Вы помните, что обещали написать мне, когда уезжали? – тихо спросила Эдна.

Краска разлилась по лицу молодого человека.

– Я не верил, что мои письма могут представлять для вас интерес.

– Это предлог. Вы говорите неправду.

Эдна потянулась к роялю за шляпой. Надев ее, она принялась с некоторой тщательностью закреплять шляпу, продевая шпильку сквозь тяжелые локоны.

– Вы не будете дожидаться мадемуазель Рейц? – спросил Роберт.

– Нет; я обнаружила, что, когда ее так долго нет, значит, она не появится до позднего вечера.

Эдна надела перчатки. Роберт взялся за шляпу.

– Вы тоже не будете ее ждать? – удивилась Эдна.

– Нет, раз вы говорите, что ее не будет до вечера, – улыбнулся Роберт и добавил, внезапно осознав, что сказал нечто не совсем вежливое: – К тому же я тогда лишу себя удовольствия пройти с вами до дома.

Эдна заперла дверь и положила ключ в потайное место.

Они пошли вместе по грязной улице, выбирая дорогу между лотками с дешевыми товарами мелких торговцев. Часть расстояния они проехали в экипаже. Доехав до места, они вышли на улицу и пошли пешком, миновав особняк Понтелье, как будто разорванный на части. Роберт никогда не бывал в доме и с интересом оглядывал его.

– В этом доме я никогда вас не видел, – заметил он.

– Я рада, что не видели, – прошептала Эдна.

– Почему?

Эдна не ответила. Они завернули за угол, и, когда Роберт последовал за молодой женщиной в маленький домик, ей подумалось, что мечты наконец начинают сбываться.

– Вы должны остаться и пообедать со мной, Роберт, – попросила Эдна. – Видите, я совсем одна, и я так давно вас не видела. Мне хочется о многом спросить вас.

Она сняла шляпу и перчатки.

Роберт стоял в нерешительности, изобретая какой-нибудь подходящий предлог, например о матери, которая ждет его; он даже пробормотал что-то о деловой встрече. Эдна чиркнула спичкой и зажгла лампу на столе – уже становилось темно. Когда Роберт увидел ее лицо при свете, такое измученное, с тонкими линиями морщинок, он сорвал шляпу, бросил ее в сторону и опустился на диван.

– О, вы же знаете, что я хочу остаться, если вы мне позволите! – воскликнул молодой человек.

И нежность снова вернулась к Эдне. Она засмеялась, подошла и положила руку ему на плечо:

– Вот наконец вы стали похожи на прежнего Роберта. Я пойду предупрежу Селестину.

Эдна торопливо вышла, чтобы предупредить служанку о том, что нужно приготовить дополнительные блюда. Она даже отправила ее купить каких-нибудь вкусных вещей, о которых раньше и не думала. И посоветовала быть внимательнее с капельным кофе. Да, и омлет должен быть правильно поджарен.

Когда Эдна вернулась в гостиную, Роберт листал журналы, просматривал наброски и все то, что было разбросано на столе. Он вытащил фотографию и воскликнул:

– Алси Аробин! Что, черт возьми, здесь делает его фотография?

– Я как-то делала набросок его портрета, – ответила Эдна. – Он подумал, что фотография может помочь мне. Это было еще в старом доме. Я думала, что оставила ее там. Наверно, я забрала ее вместе с рисовальными принадлежностями.

– Можно было бы предположить, что вы вернете фотографию, после того как закончили работать с ней.

– А-а… да у меня полно таких фотографий. Я никогда не думаю о том, чтобы возвращать их. Они ничего не значат.

Роберт продолжал рассматривать фотографию:

– Мне кажется… Вы считаете, что портрет Аробина стоит рисовать? Он друг мистера Понтелье? Вы никогда не говорили, что знакомы с ним.

– Он не друг мистера Понтелье, он мой друг. Я давно его знаю, а в последнее время я познакомилась с ним лучше. Но давайте лучше поговорим о вас. Я хочу знать, что вы видели, делали и чувствовали там, в Мексике.

Роберт отложил фотографию в сторону:

– Я видел волны и белые пляжи Гранд Айл, тихую, поросшую травой улицу Шеньер Каминада, старый, залитый солнцем форт на Гранд Терр. Я работал как автомат и ощущал себя заблудшей душой. Там не было ничего интересного.

Эдна склонила голову на руку, чтобы заслонить глаза от яркого света.

– А что вы видели, делали и чувствовали все эти дни? – тихо спросил Роберт.

– Я видела волны и белые пляжи Гранд Айл, тихую, поросшую травой улицу Шеньер Каминада, старый, залитый солнцем форт на Гранд Терр. Я работала с несколько большим осознанием, чем автомат, и по-прежнему ощущаю себя заблудшей душой. Ничего интересного.

– Вы жестоки, миссис Понтелье, – произнес Роберт с чувством, закрывая глаза и откидывая голову на спинку кресла.

Они молчали до тех пор, пока старая Селестина не принесла обед.

Глава XXXIV

Столовая была совсем маленькая. Круглый стол красного дерева с трудом поместился бы в ней. Там было всего два шага от небольшого стола до кухни, а также до камина, маленького буфета и боковой двери, выходившей в узкий, вымощенный кирпичом двор.

Когда Эдна и Роберт уселись за стол, их общение стало несколько более формальным. Они больше не касались личных тем. Роберт рассказал несколько случаев из своей жизни в Мексике, а Эдна сообщила о происшедших в его отсутствие событиях, которые могли быть ему интересны. Обед был самый обычный, за исключением нескольких деликатесов, за которыми Эдна посылала. Старая Селестина с банданой на голове приходила и уходила, с интересом вникая во все. Время от времени она ненадолго задерживалась, чтобы поговорить на patois[42] с Робертом, которого знала, когда он был еще мальчишкой.

Молодой человек вышел в табачную лавку по соседству, чтобы купить бумагу для сигарет, а когда вернулся, обнаружил, что Селестина уже подала черный кофе в гостиную.

– Возможно, мне не следовало возвращаться, – сказал Роберт, – когда устанете от меня, скажите, чтобы я ушел.

– Я никогда не устану от вас. Вы, должно быть, забыли те многие часы на Гранд Айл, когда мы все больше привязывались друг к другу. Мы привыкли быть вместе.

– Я ничего не забыл про Гранд Айл, – ответил Роберт, не глядя на Эдну. Он скручивал сигарету. Кисет с табаком он положил на стол. Это была шелковая вещица с изумительной вышивкой, явно выполненной женщиной.

– Раньше вы носили табак в другом кисете, – заметила Эдна, рассматривая вышивку.

– Да, я его потерял.

– Где же вы купили этот? В Мексике?

– В Веракрусе мне подарила его одна девушка. Люди там очень добрые, – ответил Роберт и закурил сигарету.

– Они очень красивы, я полагаю, эти мексиканские женщины, очень живописны с этими их черными глазами и кружевными шарфиками.

– Некоторые да, другие уродливы, как и женщины везде.

– Какая она была, та, что подарила вам кисет? Вы, должно быть, хорошо ее знали.

– Она была совершенно обыкновенная и не имела для меня ни малейшего значения. Я знал ее довольно хорошо.

– Вы приходили к ней домой? Это было интересно? Я бы хотела узнать о людях, с которыми вы встречались, и услышать, какое впечатление они на вас произвели.

– Есть люди, впечатление от которых длится не дольше, чем след от весла на воде.

– Она была из таких?

– Было бы невеликодушно с моей стороны признать, что она была именно такая.

Роберт засунул кисет обратно в карман, как убирают предмет с какой-то ерундой, из-за которой его вытащили.

Появился Аробин с запиской от миссис Мерримен, где она сообщала, что игру в карты отложили из-за болезни одного из ее детей.

– Как дела, Аробин? – Роберт показался из тени.

– Лебрен! Он самый! Я слышал вчера, что вы вернулись. Как они там приняли вас, в Мексике?

– Вполне неплохо.

– Но все же недостаточно хорошо, чтобы вы захотели остаться. Там потрясающие девчонки в Мексике. Я думал, никогда не вырвусь из Веракруса, ведь я был там пару лет назад.

– А девушки вышивали для вас домашние туфли, табачные кисеты, ленты для шляпы и прочее? – поинтересовалась Эдна.

– Бог мой, конечно же нет! Я не заходил слишком далеко, с их точки зрения. Боюсь, меня они впечатлили больше, чем я их.

– Тогда вам повезло меньше, чем Роберту.

– Мне всегда везет меньше, чем Роберту. Он уже делился сердечными секретами?

– Я слишком долго злоупотребляю вашей любезностью. – Роберт поднялся и пожал руку Эдне. – Передайте, пожалуйста, привет от меня мистеру Понтелье, когда будете ему писать.

Потом он пожал руку Аробину и удалился.

– Отличный парень этот Лебрен, – заявил Аробин, когда Роберт ушел. – Я никогда не слышал, чтобы вы упоминали о нем.

– Я познакомилась с ним прошлым летом на Гранд Айл, – ответила Эдна. – Тут ваша фотография, вы не хотите ее забрать?

– А зачем она мне? Выбросите ее.

Эдна бросила фотографию на стол:

– Я не иду к миссис Мерримен. Если увидите ее, сообщите ей. Хотя лучше я ей напишу. Думаю, прямо сейчас. Я передам, что сожалею по поводу болезни ее ребенка, и скажу, чтобы на меня не рассчитывали.

– Неплохой план, – нехотя признал Аробин. – Я не порицаю вас. Слепой рок!

Эдна открыла бювар и, вынув заготовленный лист бумаги и ручку, начала писать.

Аробин закурил сигару и, достав из кармана вечернюю газету, принялся читать.

– Какое сегодня число? – спросила Эдна.

Аробин ответил.

– Вы отнесете записку?

– Разумеется.

И Аробин прочитал Эдне некоторые сообщения из газеты, пока она наводила порядок на столе.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он, откладывая в сторону газету. – Хотите, пойдем погуляем или поедем куда-нибудь? Прекрасный вечер для поездок.

– Нет, я ничего не хочу делать, хочу просто побыть в покое. Идите развлекаться. Не оставайтесь здесь.

– Если я должен уйти, я уйду, но развлекаться не смогу. Вы же знаете, что я живу только тогда, когда нахожусь рядом с вами.

И Алси встал, чтобы пожелать Эдне спокойной ночи.

– Это одна из тех фраз, которые вы всегда говорите женщинам?

– Я говорил ее раньше, но никогда, думаю, я не был так близок к ее смыслу, – улыбнулся Аробин.

Однако в ответ встретил лишь отсутствующий взгляд.

– Спокойной ночи. Я обожаю вас. Приятных снов!

Аробин поцеловал Эдне руку и вышел.

Она осталась одна, впав в своего рода оцепенение. Шаг за шагом она проживала каждое мгновение их встречи с Робертом с того момента, когда тот вошел в дверь квартиры мадемуазель Рейц. Она перебирала в памяти его слова, вспоминала его взгляды. Как мало, как мизерно мало для ее изголодавшегося сердца!

Перед Эдной возник образ – соблазнительный образ молодой мексиканки. Она вздрогнула, обуреваемая ревностью. Когда Роберт вернется? Он не сказал, что вернется. Да, она была с ним, слышала его голос, касалась его руки. Но в каком-то смысле он был к ней ближе, когда оставался там, в Мексике.

Глава XXXV

Утро приветствовало Эдну солнечным светом и надеждой. Жизнь не ставила ей препятствий – впереди Эдна предвкушала лишь безмерную радость. Она проснулась и долго лежала в постели с сияющими глазами, размышляя обо всем на свете. «Он любит тебя, дурочка». Если она сможет твердо поверить в это, какое значение имеет все остальное? Эдна сочла, что вела себя неразумно накануне вечером, когда предавалась унынию. Она повторила еще раз причины, которые, без сомнения, объясняли сдержанность Роберта. Ни одна из них не была неодолимой, ничего не будет иметь значения, если Роберт действительно любит ее. Они не выдержат накала ее страсти, которую Роберт со временем осознает. Эдна представляла, как молодой человек этим утром отправляется в свою фирму. Она нарисовала в своем воображении, как он будет одет, как он идет по улице, поворачивает за угол; видела, как он наклоняется над столом, говорит с людьми в конторе, идет обедать и, может быть, высматривает ее на улице. Он придет к ней днем или вечером, сядет и закурит сигарету, что-то расскажет, а потом уйдет, как вчера вечером. Но как было бы восхитительно, если бы он был здесь с ней! Она не будет ни высказывать сожалений, ни пытаться проникнуть под завесу его сдержанности, если ему так хочется сохранять ее.

Эдна завтракала, полуодетая. Горничная принесла ей записку от Рауля, где сын печатными буквами выражал горячую любовь, просил прислать ему конфет и рассказывал, как они нашли утром десять крошечных белых поросят, лежавших все в ряд рядом с большой белой свиньей Лиди.

Пришло также письмо от мистера Понтелье, где муж писал, что надеется вернуться в начале марта, и тогда они будут готовиться к путешествию за границу, которое он ей так давно обещал и которое, теперь он знал точно, может себе позволить; он считал, что теперь они смогут путешествовать как люди, без мыслей о необходимости экономии, и все это благодаря его последним операциям на Уолл-стрит.

К своему большому удивлению, Эдна получила также записку от Аробина, написанную ночью из клуба. Он желал ей доброго утра, выражал надежду, что она хорошо спала, и свою преданность, которую, он верил, она хоть чуть-чуть разделает.

Письма доставили Эдне большое удовольствие. Детям она ответила в веселом расположении духа, обещала им конфеты и поздравляла со счастливой находкой маленьких поросят. Мужу она ответила с дружеской уклончивостью, не имея твердого намерения ввести его в заблуждение, только потому, что всякое чувство реальности покинуло Эдну, она предала себя в руки Судьбы и с равнодушием ожидала последствий.

На записку Аробина Эдна не ответила вовсе. Она засунула ее за печную заслонку у Селестины на кухне, а потом увлеченно работала несколько часов подряд. К ней никто не приходил, кроме торговца картинами, который спросил, правда ли, что она собирается за границу, чтобы учиться в Париже.

Эдна ответила, что это возможно, и торговец обговорил с ней возможность доставки ему каких-нибудь парижских этюдов для праздничной торговли в декабре.

В тот день Роберт не пришел. Эдна была сильно разочарована. Не пришел он и на следующий день, и через день. Каждое утро Эдна просыпалась с надеждой, а вечером ее пожирало отчаяние. Ею владело искушение пойти к нему самой. Но, не поддаваясь этому побуждению, она избегала любой случайности, которая могла бы столкнуть его с Робертом. Она не посещала мадемуазель Рейц и не заходила к миссис Лебрен, как делала бы, если бы ее сын все еще оставался в Мексике.

Когда Аробин однажды вечером стал уговаривать Эдну поехать с ним на прогулку, она согласилась. Они поехали к озеру на Шелл-роуд.

Лошади Алси проявляли горячий нрав и были не очень послушными. Эдне был по душе взятый лошадьми резвый аллюр, ей нравился быстрый, резкий стук копыт по твердой дороге. Они нигде не останавливались поесть или попить. Аробин не рисковал без нужды. Пообедать они получили возможность, добравшись относительно рано до маленькой столовой Эдны.

Когда Аробин ушел, было уже поздно. Уже не мимолетная прихоть завладела молодым человеком. Он нащупал в Эдне скрытую чувственность, распускавшуюся под влиянием его тонкого понимания потребностей ее природы, подобно спящему, пышному, ранимому цветку.

В Эдне не было отчаяния, когда она засыпала вечером. Но и надежды утром, когда она проснулась, в ней тоже не было.

Глава XXXVI

В предместьях Нового Орлеана имелся сад, укромный зеленый уголок, где под апельсиновыми деревьями прятались несколько столов зеленого цвета. На каменной ступеньке целый день спала старая кошка, а древняя мулатка дремала в часы отдыха в своем кресле у открытого окна, пока кто-нибудь не стучал, подзывая ее к одному из столов. У старухи были молоко и сыр на продажу, а также хлеб и масло. Никто не умел, как она, приготовить такой великолепный кофе или зажарить курицу до такого восхитительного золотисто-коричневого цвета.

Место было слишком скромным, чтобы привлечь внимание светской публики, и достаточно спокойным, чтобы избежать взгляда тех, кто искал бурных увеселений. Эдна обнаружила этот чудный уголок совершенно случайно однажды, когда высокие ворота остались полуоткрытыми и она заметила в саду маленький зеленый стол, испещренный пятнами солнечного света, проникавшего под дрожащие над головой листья. В саду она обнаружила дремлющую мулатку, сонную кошку и стакан молока, который напомнил ей вкус того молока, которое она пила в Ибервилле.

Эдна часто заходила сюда по время прогулок. Иногда она брала с собой книжку и, если никого не было, сидела пару часов под деревьями. Раз или два она устраивала себе здесь тихий обед в одиночестве, загодя предупредив Селестину ничего не готовить дома. Это было последнее место в городе, где Эдна могла ожидать встретить кого-нибудь знакомого.

Тем не менее она не слишком удивилась, когда ближе к вечеру, глядя в открытую книжку и поглаживая кошку, с который подружилась, увидела, как в высокие садовые ворота входит Роберт.

– Я обречена встречать вас только случайно, – усмехнулась Эдна, спихивая кошку с соседнего стула.

Роберт был удивлен, смущен. Он почти впал в замешательство, встретив Эдну так неожиданно.

– Вы часто заходите сюда? – спросил Роберт.

– Я почти живу здесь, – улыбнулась Эдна.

– Я раньше бывал здесь очень часто, приходил выпить хорошего кофе, который тут готовит Катиш. Но с тех пор, как вернулся, пришел впервые.

– Вам принесут тарелку, и вы разделите со мной обед. Еды тут подают достаточно для двоих-троих.

Эдна намеревалась не искать с Робертом встреч. Она приняла это решение, кропотливо выстроив целый ряд доводов, сопряженных с ее подавленным настроением. Но ее решимость мгновенно растаяла, когда замысел Провидения привел молодого человека на ее тропу.

– Почему вы избегаете меня, Роберт? – задала Эдна вопрос, закрывая лежащую перед ней на столе книгу.

– Почему вы все время переходите на личные отношения, миссис Понтелье? Почему вы заставляете меня прибегать к идиотским отговоркам? – воскликнул Роберт с внезапной горячностью. – Я полагаю, нет смысла говорить вам, что я был очень занят, или болел, или что я заходил к вам, но вас не было дома. Пожалуйста, избавьте меня от необходимости использовать все эти предлоги.

– Вы – воплощенное себялюбие, – ухмыльнулась Эдна. – Избавляйте себя от чего хотите – не знаю чего, – но в вашем поведении просматривается какой-то эгоистичный мотив, и, щадя себя, вы даже на мгновение не задумываетесь над тем, что я переживаю или как воспринимаю ваше пренебрежение и равнодушие. Предполагаю, что вы сочтете мои слова неподобающими женщине, но я привыкла изъясняться до конца. Если хотите, вы можете считать мои слова неподобающими женщине. Для меня не имеет значения.

– Нет, я только считаю, что вы жестоки, как я уже сказал вам в прошлый раз. Возможно, не намеренно жестоки. Вы как будто заставляете меня делать признания, которые ни в чему не приведут, как если бы вы заставляли меня обнажить рану ради удовольствия посмотреть на нее, без намерения исцелить ее.

– Я мешаю вам обедать, Роберт, не обращайте внимания на то, что я говорю. Вы не съели ни куска.

– Я зашел сюда только за чашкой кофе. – На лице Роберта отразилось волнение.

– Разве это не чудесное место? – заметила Эдна. – Я так рада, что оно никем не обнаружено. Здесь так спокойно, так славно. Вы заметили, сюда ни одного звука не доносится? Оно далеко от всех дорог, и от трамвая здесь надо пройти приличное расстояние. Но я не против того, чтобы идти пешком. Мне жаль женщин, которые не любят ходить, они так много упускают, им не хватает многих ценных наблюдений за жизнью. А мы, женщины, так мало знаем о жизни в целом. Кофе у Катиш всегда горячий. Не знаю, как ей это удается здесь, на открытом воздухе. А когда Селестина приносит кофе из кухни в гостиную, он уже холодный… Три куска сахара! – Эдна всплеснула руками. – Как вы можете пить его таким сладким? Возьмите кресс-салата к отбивной, он такой пряный и хрустящий. К тому же здесь есть такое преимущество, как возможность покурить за кофе. А в городе… Вы не собираетесь курить?

– Потом, – ответил Роберт, положив сигару на стол.

– Кто вам ее подарил? – засмеялась Эдна.

– Сам купил, – буркнул Роберт. – Наверно, я становлюсь легкомысленным. Купил целую коробку.

Эдна приняла решение больше не говорить о личном и не смущать Роберта. Кошка, подружившись с молодым человеком, вспрыгнула ему на колени, пока он курил сигару. Роберт погладил ее по шелковой шерстке и сказал ей несколько ласковых слов. Он посмотрел, что за книжку читала Эдна. Сам он уже читал этот роман и рассказал Эдне, чем все кончится, чтобы избавить ее от необходимости одолевать весь текст.

И снова Роберт проводил Эдну до дома. Они добрались до «голубятни» только в сумерках. Эдна не просила своего спутника задержаться, и он был ей благодарен за это, поскольку это позволило ему остаться без всякого предлога, о котором у него не было желания думать. Роберт помог Эдне зажечь лампу; потом она прошла в свою комнату, чтобы снять шляпу и сполоснуть лицо и руки.

Когда Эдна вернулась, Роберт не занимался изучением картин или журналов, как в прошлый раз, а расположился в тени, в задумчивости откинув голову на спинку кресла. Эдна задержалась на секунду рядом со столом, раскладывая книги. Потом она прошла к месту, где сидел ее гость. Она согнулась над подлокотником его кресла и позвала:

– Роберт, вы спите?

– Нет, – ответил он, поднимая на нее глаза.

Эдна наклонилась и поцеловала молодого человека очень нежным поцелуем, чувственное жало которого проникло в самую глубь его существа. Потом она отодвинулась от Роберта. Он потянулся к Эдне и крепко обнял ее. Она подняла руку к его лицу и прижалась щекой к его щеке. Этот жест был полон такой любви и нежности! Роберт снова отыскал губы Эдны. Потом потянул на диван рядом с собой и взял ее руки в свои.

– Теперь вы знаете, – заговорил он, – с чем я боролся начиная с прошлого лета на Гранд Айл, из-за чего уехал и почему вернулся.

– Почему же вы боролись против этого? – спросила Эдна. Лицо ее сияло.

– Почему? Потому что вы были несвободны, вы были женой Леонса Понтелье. Я не мог не любить вас, даже если бы вы были десять раз его женой…

Эдна положила руку на плечо Роберта, потом коснулась его щеки, слегка погладила ее. Он снова поцеловал ее. Лицо его пылало.

– Тогда, в Мексике, я все время думал о вас и очень скучал.

– Но не написали мне, – возразила Эдна.

– Что-то заставляло меня думать, что вы небезразличны ко мне, и я сходил с ума. Я забыл обо всем, кроме своей дикой мечты, что каким-то образом вы станете моей женой.

– Вашей женой!

– Религия, преданность – все отступает, если вы любите.

– Тогда вы должны были забыть, что я жена Леонса Понтелье.

– А-а, я был безумен, мечтая о невозможных вещах, вспоминая мужчин, которые дали свободу своим женам. Нам приходилось не раз слышать о таких вещах.

– Да, нам приходилось слышать о таких вещах.

– Я вернулся, переполненный неясных намерений. И когда я оказался здесь…

– Когда вы оказались здесь, вы даже близко ко мне не подошли!

Эдна продолжала гладить Роберта по щеке.

– Я понял, какой же я паршивец, что мечтал о таком, даже если вы и хотели бы этого.

Эдна взяла лицо Роберта обеими руками и заглянула ему в глаза так, как будто хотела никогда не отводить больше своих глаз. Она целовала его в лоб, глаза, щеки и губы.

– Вы были очень, очень глупым мальчишкой, когда говорили о том, что мистер Понтелье отпустит меня. Я больше не являюсь имуществом мистера Понтелье, которым он распоряжается или не распоряжается. Я отдаюсь тому, что сама выбираю. Если бы он должен был сказать: «Эй, Роберт, возьмите ее и будьте счастливы. Она ваша», я бы посмеялась над вами обоими.

Лицо Роберта слегка побледнело.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

Стук в дверь прервал их разговор. Старая Селестина пришла сказать, что прибежала служанка миссис Ратиньоль и передала, что Адель умоляет миссис Понтелье прийти к ней немедленно.

– Да-да, – сказала Эдна, поднимаясь, – я обещала. Скажите ей, пусть подождет, я пойду с ней.

– Разрешите мне пойти с вами, – попросил Роберт.

– Нет, – ответила Эдна, – я пойду со служанкой.

Она прошла в свою комнату и надела шляпу, потом вернулась и снова села на диван рядом с Робертом. Он не шевелился.

Эдна обвила руками его шею:

– До свидания, мой любимый Роберт. Скажите мне «до свидания».

Молодой человек поцеловал Эдну, и страсть прорывалась сквозь его ласки, как никогда прежде. Роберт притянул Эдну к себе.

– Я люблю вас, – прошептала она. – Только вас, никого, кроме вас. Это вы разбудили меня прошлым летом от долгого сна. О! вы доставили мне столько мучений своим безразличием. Ах, как же я страдала, как страдала! Теперь вы здесь, и мы будем любить друг друга, мой Роберт. Мы будем всем друг для друга. Другое не имеет значения. Я должна сейчас идти к моей подруге, но вы ведь дождетесь меня? Как бы ни было поздно, подождите меня, Роберт!

– Не уходите, не уходите! Эдна, останьтесь со мной, – умолял молодой человек. – Почему вам нужно уходить? Останьтесь, останьтесь со мной.

– Я вернусь, как только смогу. Я найду вас здесь. – Эдна спрятала лицо у него на груди и снова попрощалась.

Ее голос вкупе с его сильным чувством затопили разум Роберта и лишили его всяких душевых движений, кроме стремления удержать ее.

Глава XXXVII

Эдна вошла в аптеку. Мистер Ратиньоль сам составлял микстуру, капая красную жидкость в крошечную мензурку. Он поблагодарил Эдну за то, что она пришла. Ее присутствие успокоит его жену. Сестра миссис Ратиньоль, которая всегда была с ней в таких случаях, не смогла бросить плантации, и Адель тяжело переживала ее отсутствие, но любезное обещание миссис Понтелье присутствовать при родах успокоило ее. На прошлой неделе акушерка оставалась у них на ночь, поскольку она далеко живет. А доктор Манделе приходил за день несколько раз. Они ожидают его в самое ближайшее время.

Эдна заторопилась наверх по дальней лестнице, которая вела из подсобных помещений аптеки в апартаменты наверху. Дети спали в задней комнате. Адель оставалась в салоне, куда она удалилась некоторое время назад. Она сидела на диване в просторном белом пеньюаре, судорожно зажав в руке платок. Лицо ее осунулось и казалось измученным, красивые голубые глаза запали и неестественно блестели. Прекрасные волосы были убраны назад и заплетены в косу, свернувшуюся золотистой змеей на диванной подушке. Акушерка, уравновешенная женщина в белом фартуке и шапочке, призывала ее вернуться в спальню.

– Никакого толку, никакого, – сразу же обратилась Адель к Эдне. – Мы должны избавиться от Манделе. Он стареет, ему все равно. Он сказал, что будет здесь в полвосьмого, а сейчас, должно быть, уже восемь. Жозефина, посмотрите, который час.

Акушерка, женщина очень жизнерадостная, отказывалась осознавать драматизм хорошо знакомой ей ситуации. Она призывала миссис Ратиньоль сохранять присутствие духа и иметь терпение. Но Адель только закусила зубами нижнюю губу, и Эдна увидела, как на белом лбу подруги выступили капли пота. Через несколько мгновений она издала глубокий вздох и вытерла лицо скрученным в шарик платком.

Адель выглядела измученной. Акушерка дала ей чистый платок, спрыснутый одеколоном.

– Это уже слишком! – закричала Адель. – Манделе убить надо! Где Альфонс? Как такое возможно, что меня все бросили, как бродяжку?

– Ничего себе бродяжка! – воскликнула акушерка. – Разве я не здесь? А вот миссис Понтелье, которая, вместо того чтобы приятно провести вечер, приехала к ней. И мистер Ратиньоль уже поднимается сюда. И вот уже раздался стук в дверь – без сомнения, это приехал доктор Манделе. Да, это он там внизу, в дверях.

Адель согласилась вернуться в спальню. Она села на край низкой кушетки рядом с кроватью.

Доктор Манделе не обращал никакого внимания на придирки и укоры Адель. Он привык к ним и был совершенно уверен в ее благосклонности.

Доктор обрадовался, увидев Эдну, и хотел пройти с ней в гостиную побеседовать. Но Адель не соглашалась отпустить Эдну ни на секунду. Между схватками она могла немного поболтать, это отвлекало бедняжку от страданий.

Эдна почувствовала смятение. Ею овладел священный ужас. Ее собственный опыт остался далеко позади, воспоминания казались нереальными. Она смутно припоминала страшную боль, тяжелый запах хлороформа, забытье, которое притупило ощущения… и появление на свет благодаря ей нового маленького человека, еще одной души среди бесчисленного множества других душ, которые приходят и уходят.

Эдна начала жалеть, что пришла. Ее присутствие не было необходимым. Она могла бы изобрести какой-нибудь предлог, для того чтобы остаться дома. Она даже могла придумать повод, чтобы уйти поскорее сейчас. Но Эдна не ушла. Охваченная внутренней борьбой, отчаянно и дерзко восставая против основ этого мира, она заверяла своим присутствием несовершенство человеческого существования.

Все еще потрясенная и безмолвная от захлестывающих ее душу эмоций, она склонилась над подругой, поцеловала ее и нежно попрощалась.

Адель, прижав голову к ее щеке, прошептала измученным голосом:

– Помни о детях, Эдна. О, помни о детях! Не забывай их!

Глава XXXVIII

Все еще в смятении, Эдна вышла на открытый воздух. За доктором Манделе приехал его двухместный экипаж, дожидавшийся хозяина около ворот. Эдне не хотелось ехать, и она сказала доктору, что пройдется пешком, она не боится и часто выходит одна. Манделе отправил экипаж к дому миссис Понтелье и пошел вместе с ней.

Их маршрут пролегал через узкую улицу между высоких домов. Сияли звезды. Воздух был очень приятным, хотя в нем чувствовались прохлада и дыхание ночи.

Они шли медленно, доктор ступал тяжело, размеренно, заложив руки за спину, Эдна – с отсутствующим видом, как однажды ночью на Гранд Айл. Казалось, все ее мысли летели впереди, и женщина стремилась нагнать их.

– Вам не следовало приходить, миссис Понтелье, – сказал доктор. – Вам там не место. Адель в такие моменты одолевают всякие причуды. Она могла бы позвать к себе десяток менее впечатлительных женщин. Я считаю, что это жестоко. Да, жестоко. Вам не следовало приходить, – повторил он.

– О, ладно! – отмахнулась Эдна. – В конце концов, я уже не знаю, что важно, а что нет. Когда-то же нужно подумать о детях, и чем раньше, тем лучше.

– Когда возвращается Леонс?

– Довольно скоро, где-то в марте.

– И вы поедете за границу?

– Возможно, нет, я не поеду. Я не хочу, чтобы меня принуждали что-то делать. Я не хочу ехать за границу. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Никто не имеет права, кроме детей… Возможно, и даже они, мне кажется… Или казалось…

Эдна почувствовала, что в этих словах выразилось смятение, царящее в ее душе, и резко оборвала себя.

– Беда в том, – вздохнул доктор, интуитивно улавливая, что его спутница имеет в виду, – что в молодости человек предается иллюзиям. По-видимому, в этом выражается предусмотрительность природы. Это просто ловушка, призванная обеспечить выживание популяции. И природа не принимает во внимание соображения морали, выдуманные нами условности, которые мы считаем себя обязанными соблюдать любой ценой.

– Да, – согласилась Эдна, – годы пролетают как во сне, и если бы можно было продолжать спать и видеть сны… Но проснуться и обнаружить… Да, да! Возможно, лучше все-таки проснуться, пусть даже чтобы страдать, чем оставаться обманутым и предаваться иллюзиям всю жизнь.

– Мне кажется, мое дорогое дитя, – сказал на прощание доктор, держа Эдну за руку, – вы в трудном положении. Я не собираюсь просить вас оказать мне доверие. Скажу только, что, если вы сочтете возможным поделиться со мной своими мыслями, я, возможно, смогу вам помочь. Я уверен, что пойму вас. И скажу вам также, что далеко не каждый сможет вас понять. Далеко не каждый, моя дорогая.

– Я почему-то не чувствую потребности делиться вещами, которые волнуют меня. Не сочтите меня неблагодарной, не подумайте, что я не ценю ваше сочувствие. Бывают периоды, когда мною овладевают уныние и горечь. Но я не стремлюсь ни к чему, кроме собственного пути. Разумеется, многое нужно преодолеть, когда вам приходится наступать на чужие предрассудки… Не важно как… Тем не менее я не хочу портить жизнь детям. А-а! Я не знаю, что говорю, доктор. Спокойной ночи! Не порицайте меня!

– Я буду порицать вас, если вы в самое ближайшее время не придете ко мне. Мы поговорим о таких вещах, о которых вам бы и в голову не пришло говорить. Это принесет пользу и вам, и мне. И я не хочу, чтобы вы порицали себя, что бы ни произошло. Спокойной ночи, дитя мое.

Эдна прошла в ворота, но не стала входить в дом, а села на ступеньку крыльца. Ночь была тихая и теплая. Бушевавшие в Эдне последние несколько часов эмоции, кажется, улеглись, они теперь напоминали старое тесное платье, которое можно только расстегнуть, чтобы от него избавиться. Эдна вернулась мысленно к тому, что произошло до того, как Адель послала за ней, и все ее чувства разгорелись с новой силой, когда она вспомнила слова Роберта, его руки, обнимающие ее тело, ощущение его губ на своих губах. В этот момент Эдна не представляла большего блаженства на земле, чем обладание любимым. Проявив свою любовь, Роберт уже вверил себя ей. Когда Эдна думала о том, что вот он здесь, рядом, ждет, она замирала, опьяненная предвкушением. Было уже так поздно, Роберт, возможно, заснул. Она разбудит его поцелуем. Как хочется, чтобы он спал и она смогла бы разбудить его своими ласками.

И все-таки Эдне вспоминался тихий голос Адель: «Помни о детях, помни о них». Конечно же она будет помнить о них. Непреклонность этого решения врезалась в ее душу, как смертельная рана. Но не сегодня. Завтра будет время подумать обо всем.

Роберт не ждал Эдну в маленькой гостиной. Его не было нигде. Дом был пуст. Он оставил на клочке бумаги записку которую она прочла при свете лампы:

«Я люблю вас. Прощайте, потому что я люблю вас».

Эдна в изнеможении опустилась на диван. Потом, не издавая ни звука, улеглась там же. Она не спала. Она не стала разбирать в постель. Лампа, затрещав, погасла… Эдна не спала и тогда, когда Селестина отперла дверь кухни и вошла, чтобы разжечь очаг.

Глава XXXIX

Виктор с молотком, гвоздями и кусками досок в руках заделывал угол в одной из галерей пансиона Лебрен. Марикита сидела рядом, свесив ноги, и смотрела, как юноша работает, подавая ему гвозди из ящика с инструментами. Солнце нещадно палило. Девушка повязала на голову свой фартук, сложенный косынкой. Они болтали примерно час. Ей никогда не надоедало слушать, как Виктор описывает обед у миссис Понтелье. Он преувеличивал каждую деталь, так что обед выглядел как подлинный пир Лукулла. Розы стояли в кадках, рассказывал он. Шампанское поглощалось огромными золотыми кубками. Венера, выходящая из морской пены, не выглядела бы более прекрасной и чарующей, чем миссис Понтелье, сверкавшая красотой и бриллиантами во главе стола, в то время как остальные женщины, все как одна, были юными гуриями и отличались несравненной прелестью. Марикита вбила себе в голову, что Виктор влюблен в миссис Понтелье, тем более что юноша давал на ее вопросы уклончивые ответы, которые только укрепляли ее подозрения.

Марикита впала в угрюмое настроение и слегка всплакнула, угрожая уйти и оставить Виктора всем этим прекрасным дамам. В Шеньер полно мужчин сходят по ней с ума, и, поскольку сейчас в моде заводить романы с женатыми мужчинами, она в любой момент может сбежать в Новый Орлеан с мужем Селины.

Муж Селины был дурак, трус и свинья, сказал Виктор, и, чтобы доказать это девушке, он намеревался размозжить ему голову в следующий раз, когда тот попадется навстречу. Это обещание сильно утешило Марикиту. Она вытерла глаза и развеселилась при мысли об этих планах.

Они все еще обсуждали обед и всевозможные соблазны городской жизни, когда из-за угла дома вышла миссис Понтелье. Парочка остолбенела от изумления при виде той, что представилась им как видение. Но это была действительно Эдна, немного уставшая и запылившаяся после поездки.

– Я шла пешком от пристани, – сказала она, – и услышала стук молотка. Я так и подумала, что это вы чините крыльцо. Это хорошо. Я всегда спотыкалась об эти доски прошлым летом. Как все здесь печально и пустынно!

Виктору потребовалось некоторое время, чтобы уяснить, что она приехала в люггере[43] Боделе одна, и ни с какой другой целью, кроме как отдохнуть.

– Здесь еще ничего не готово, понимаете? – разволновался Виктор. – Я отдам вам свою комнату, она единственная.

– Подойдет любой угол, – успокоила юношу Эдна.

– Не знаю, как вы переносите стряпню Филомель, – продолжал юноша, – хотя я мог бы попросить готовить ее мать, пока вы здесь. Как ты думаешь, она пришла бы? – обратился он к Мариките.

Марикита считала, что мать Филомель могла бы прийти на несколько дней, если ей хорошо заплатят.

Миссис Понтелье появилась внезапно, и девушка немедленно заподозрила любовное свидание. Но изумление Виктора было настолько неподдельным, а равнодушие миссис Понтелье настолько очевидным, что тревога ненадолго задержалась в ее головке. Марикита с чрезвычайным интересом разглядывала женщину, которая дает самые пышные обеды во всей Америке и у ног которой пребывают все мужчины Нового Орлеана.

– В котором часу вы обедаете? – спросила Эдна. – Я очень проголодалась. Но не готовьте ничего дополнительно.

– Я распоряжусь, чтобы обед приготовили как можно быстрее, – сказал Виктор, суетливо убирая инструменты. – Можете пока пройти в мою комнату, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть. Марикита вас проводит.

– Спасибо, – улыбнулась Эдна. – Но знаете, мне так хочется пойти на пляж, окунуться и даже немного поплавать перед обедом.

– Но вода слишком холодная! – воскликнули Марикита и Виктор одновременно. – Даже и не думайте!

– Ну, я хотя бы спущусь и попробую помочить кончики пальцев. Все-таки солнце, мне кажется, настолько горячее, что способно прогреть океан до самой глубины. Вы можете найти мне пару полотенец? Я, пожалуй, пойду прямо сейчас, с тем чтобы вернуться вовремя. К тому же если я буду ждать до обеда, то потом может стать холоднее.

Марикита сбегала в комнату Виктора и вернулась с несколькими полотенцами и отдала их Эдне.

– Я надеюсь, что к обеду будет рыба, – сказала Эдна, отправляясь на пляж, – но не делайте специально для меня, если вы сами не собирались ее готовить.

– Сбегай и приведи мать Филомель, – обратился Виктор к Мариките. – А я пойду на кухню и посмотрю, что можно сделать. Бог мой! Эти женщины никогда ни о чем не думают! Она могла бы предупредить меня.

Эдна машинально шагала по дороге к пляжу, не замечая ничего, кроме палящего солнца. Ее мысли ни на чем не задерживались подолгу. Все, о чем нужно было подумать, после того как Роберт ушел, уже было обдумано, когда бедняжка лежала на диване без сна до самого утра.

Эдна повторяла самой себе: «Сегодня это Аробин, завтра кто-то еще. Мне совершенно все равно. Не важно, что будет с Леонсом Понтелье, но Рауль и Этьен!» Теперь она отчетливо понимала, что имела в виду тогда, давно, когда говорила Адель Ратиньоль, что готова отказаться от несущественного.

Отчаяние навалилось на Эдну в ту бессонную ночь и так и не отступило. Она ничего не хотела, ей ничего не было нужно. Она не хотела ни с кем быть рядом, кроме Роберта. И более того, она поняла, что наступит день, и Роберт тоже будет ей не нужен, даже мысль о нем истает, оставив ее в покое. Перед Эдной являлись дети как препятствия в ее действиях, они одолевали ее, побеждали и стремились затянуть ее душу в рабство до конца дней. Но Эдна знала способ ускользнуть от них. Она не думала обо всем этом, когда шла к пляжу.

Водная гладь залива простиралась перед молодой женщиной, сверкая мириадами солнечных бликов. Голос моря беспрестанно искушал, шептал, требовал, бормотал, приглашая душу побродить в безднах одиночества. На пляже на всем его протяжении не было видно ни единого живого существа. В небе наверху билась птица со сломанным крылом, она беспомощно качалась в воздухе и спускалась кругами вниз, к воде.

Старый выцветший купальный костюм Эдны по-прежнему висел на вешалке. Она надела его, оставив одежду в купальном домике. Но когда она оказалась у моря, совершенно одна, она сбросила с себя неприятно давящую на нее вещь и впервые в жизни оказалась полностью обнаженной под отрытым небом, предоставленная солнцу, обдувающему ее тело ветру и зовущим волнам.

Как странно и страшно было стоять обнаженной под небом! И как прекрасно! Эдна переживала чувство заново рожденного существа, впервые открывающего глаза на знакомый мир.

Мелкие пенистые волны омывали ей ступни и обвивались, как змеи, вокруг лодыжек. Эдна пошла вперед. Вода была холодной, но она продолжала идти. Уже было глубоко, и Эдна поплыла, делая широкие взмахи. Прикосновения волн были очень чувственными, море, обволакивая тело Эдны, погружало его в свои мягкие тесные объятия.

Она плыла и плыла. Ей вспомнилась ночь, когда она заплыла далеко в море, и тот ужас, который охватил ее при мысли о том, что она не сможет вернуться к берегу.

Теперь Эдна не смотрела на берег, но продолжала плыть, думая о луге с голубой травой, по которому любила бегать, когда была совсем маленькой. Она думала тогда, что у него нет ни начала, ни конца.

Руки и ноги Эдны начали уставать.

Она подумала о Леонсе и детях. Они были частью ее жизни. Но не нужно, чтобы они думали, что могут обладать ее телом и душой. Как мадемуазель Рейц бы смеялась над ней: «И вы называете себя художником! Какие претензии! Художник должен обладать мужественной душой, которая никому не повинуется».

Силы покинули Эдну.

«Прощайте, потому что я люблю вас». Роберт ничего не понял. И никогда не поймет. Возможно, доктор Манделе понял, если бы она пришла к нему, но теперь было уже слишком поздно. Берег далеко, да и силы иссякли.

Эдна смотрела вдаль, и на мгновение в ней воспламенился старый ужас, но сразу исчез. Эдна услышала голоса отца и сестры Маргарет… Она слышала лай старой собаки, посаженной на цепь… Раздалось бряцанье шпор кавалерийского офицера на крыльце… Послышалось гудение пчел, и терпкий аромат гвоздик разлился в воздухе…

Рассказы

За ручьем

Изгиб ручья, похожий на лунный серп, обтекал клочок земли, на котором стояла хижина Чокнутой. Между руслом и хижиной лежало большое заброшенное поле, где пасли скот, когда в ручье оказалось достаточно воды для животных. Когда-то женщина мысленно провела линию через лес, который простирался через неведомые ей земли, и никогда не ступала за этот круг. В этом и состояло ее единственное помешательство.

Это была высокая костлявая чернокожая женщина лет тридцати пяти с небольшим. На самом деле ее звали Жаклин, но никто на плантации не обращался к ней иначе как Чокнутая, потому что в детстве ее напугали буквально до потери рассудка, и потом бедняжка так его и не обрела.

Это произошло во время перестрелки, когда весь день в лесу орудовали снайперы. Близился вечер, когда в хижину матери Жаклин ввалился Пти Мэтр, черный от пороха и красный от крови. За ним по пятам гнались преследователи. Зрелище помутило ее детский разум. Теперь она обитала одна в своей одинокой хижине – все остальные домишки из этого места перенесли куда-то за пределы ее поля зрения и представления о мире.

Физической силы Чокнутой было не занимать, и она обрабатывала свои участки хлопка, кукурузы и табака не хуже самых сильных мужчин. Но о том, что происходило по ту сторону ручья, она ничего не знала, кроме того, что подсказывало ей больное воображение.

Люди в Белиссиме привыкли к ней и ее чудачествам и не задумывались об этом. Даже когда умерла Старая Мис, их не удивило, что Чокнутая не перешла через ручей, но стояла на своей стороне, завывая и причитая.

Пти Мэтр стал теперь собственником Белиссима. Это был человек средних лет, отец красивых дочерей и маленького сынишки, которого Чокнутая любила как родного. Она звала его Шери[44], а вслед за ней так мальчугана стали называть и все остальные.

Ни одна из девочек не была для несчастной тем, чем был Шери. Ребятишки все любили приходить к ней и слушать ее удивительные рассказы, в которых все происходило всегда «а там, за ручьем». Но ни одна из девчушек не гладила ее черную руку так, как это делал Шери, никто не клал с таким доверием голову ей на колени, не засыпал в ее объятиях, как раньше это делал он.

Раньше – потому что теперь уже Шери вряд ли это делал, с тех пор как он стал гордым обладателем ружья и ему обстригли черные кудри. Тем летом – летом, когда Шери принес Чокнутой два своих черных локона, перевязанных красной ленточкой, – воды в ручье стало так мало, что даже малыши из Белиссима переходили его вброд, а скот отогнали пастись дальше, вниз по реке. Чокнутая жалела, что животные ушли – она любила этих своих безмолвных соседей, ей нравилось ощущать их рядом, слышать, как они бродят ночью рядом с ее оградой.

В тот субботний день на полях никого не было. Мужчины съехались на еженедельную ярмарку в соседнюю деревню, а женщины занимались домашними делами, и Чокнутая тоже. Она починила и перестирала свою немногочисленную одежку, вымыла пол в доме и занялась выпечкой.

Она никогда не забывала Шери, когда пекла что-нибудь. В этот день она слепила сдобные печеньица самых причудливых форм. И когда она увидела, как мальчик пробирается через старое поле с блестящей маленькой винтовкой на плече, она весело окликнула его: «Шери! Шери!» Но его не нужно было звать – он направлялся прямо к ней. Карманы у него были набиты миндалем и изюмом, и еще у него был апельсин, который он сохранил для нее с того самого прекрасного обеда, который давали в тот день в отцовском доме.

Это был мальчуган десяти лет с ясным, как солнышко, лицом. Когда он выпотрошил свои карманы, Чокнутая погладила его по щеке, вытерла замасленные руки о фартук и потрепала его по волосам. А потом она долго смотрела, как мальчик, зажав печенье в кулачке, пробрался за занавеску сзади ее хижины и исчез в лесу.

Шери тогда бахвалился, собираясь много чего сделать с помощью ружья.

– Ты думаешь, Чокнутая, в лесу много оленей? – требовательно спрашивал он с видом опытного охотника, подсчитывающего возможную добычу.

– Нет, нет! – смеялась женщина. – И не думай про оленей, Шери. Олень – он большой. А вот принеси-ка Чокнутой хорошенькую жирную белку, чтоб приготовить завтра на обед. Уж как она будет довольна!

– Одна белка – это на один зуб. Я принесу тебе побольше, Чокнутая, – с важным видом похвастался мальчуган, удаляясь.

Поэтому, когда час спустя женщина услышала звук выстрела на краю леса, она не подумала бы ничего плохого, если бы не громкий вопль, последовавший сразу же за выстрелом.

Чокнутая вытащила руки из таза с мыльной пеной, куда она погрузила их, вытерла о фартук и на трясущихся ногах как можно скорее заторопилась к месту, откуда донесся зловещий выстрел.

Произошло то, чего она опасалась. Она нашла Шери, распростертого на земле. Рядом валялась винтовка. Он жалобно стонал:

– Я умер, Чокнутая! Я умер! Со мной все кончено!

– Нет, нет! – убежденно крикнула она. – Положь-ка ручонку на шею Чокнутой, Шери. Ничего! Ничего! Все будет хорошо.

Она подняла его мощными руками.

Шери нес ружье дулом вниз. Он споткнулся, сам не понял как. Он только знал, что всадил себе пулю в ногу, и думал, что настал его конец. И теперь, когда голова его лежала на плече женщины, он стонал и плакал от боли и страха:

– А-а, Чокнутая! Чокнутая! Так сильно болит. Я не вынесу, Чокнутая!

– Не плачь, mon bebe, mon bebe, mon Cheri![45] – успокаивала ребенка женщина, большими шагами двигаясь вперед. – Чокнутая отнесет тебя домой, доктор Бонфиль придет и поможет, чтобы моему Шери снова было хорошо.

Чокнутая дошла до брошенного поля. Пока она пересекала его со своей драгоценной ношей на руках, она то и дело беспокойно кидала взгляды по сторонам. Внутри нее поднимался невыносимый страх – страх перед тем, что там, за ручьем, она столкнется с тем безумным ужасом, который с детства жил в ней. Она встала на краю ручья и начала звать на помощь так, как будто от ее крика зависела жизнь:

– А-а-а! Пти Мэтр! Пти Мэтр! Venez donc! Au secours!

Au secours![46]

Ответа не было. Горячие слезы Шери обжигали женщине шею. Она звала всех по очереди, кто жил здесь, но никто не отозвался.

– Oh, P’tit Maitre! P’tit Maitre! Venez donc! Au secours! Au secours!

Чокнутая кричала, она выла, но, то ли ее голос никто не слышал, то ли призывы ее остались незамеченными, никакого ответа на ее исступленные крики не последовало. Все это время Шери стонал и плакал, умоляя отнести его домой к матери.

Чокнутая бросила вокруг себя последний, полный отчаяния взгляд. Ею владел запредельный ужас. Она крепко притиснула ребенка к груди, так что тот мог чувствовать, как приглушенно бьется ее сердце. Затем, закрыв глаза, она бросилась вниз к пологому берегу ручья и бежала, не останавливаясь, до тех пор, пока не взобралась на противоположный берег.

Она остановилась на секунду, дрожа, и открыла глаза. И сразу бросилась вперед по тропе, ведущей через лес.

Она больше не говорила с Шери, но только постоянно бормотала:

– Bon Dieu, ayez pitie La Folle! Bon Dieu, ayez pitie moi![47]

Чокнутая, казалось, была ведома чутьем. Когда тропа стала достаточно широкой и ровной, она снова крепко закрыла глаза, чтобы не выносить вида этого незнакомого пугающего мира.

Какой-то ребенок, играя в траве, увидел, как она приближается к поселку. Малыш издал испуганный крик.

– Чокнутая! – завопил он пронзительным дискантом. – Чокнутая пересекла ручей!

Вопль мгновенно облетел улицу:

– Эй-эй! Чокнутая пересекла ручей!

Дети, старики и старухи, молодые хозяйки с детьми на руках приникли к дверям и окнам, чтобы с благоговейным трепетом наблюдать это зрелище. Большинство жителей тряслись от суеверного страха, усматривая в происшедшем плохое предзнаменование.

– Она тащит Шери! – кричали некоторые.

Те, кто был посмелее, окружили Чокнутую и следовали за ней по пятам, только чтобы заново поддаться ужасу при виде ее перекошенного лица, обращенного к ним. Глаза несчастной были налиты кровью, слюна белой пеной капала с черных губ.

Кто-то обогнал ее, прибежав к дому, где Пти Мэтр сидел вместе с семьей и гостями на галерее:

– Пти Мэтр! Чокнутая пересекла ручей! Смотрите на нее! Смотрите, она тащит Шери!

Зловещее предзнаменование – вот было первое, о чем все подумали при появлении чернокожей женщины.

А она уже была совсем рядом. Она шла большими шагами, глаза ее были устремлены прямо перед собой. Она дышала тяжело, как загнанный вол. Около лестницы, на которую она не смогла бы подняться, Чокнутая передала ребенка на руки отцу. И тогда этот мир, который раньше казался ей красным, вдруг почернел, как в тот день, когда она увидела порох и кровь. Она пошатнулась и, прежде чем руки людей могли подхватить ее, рухнула на землю.

Когда Чокнутая пришла в себя, она снова была у себя дома, на своей кровати в своей хижине. Через открытые окна и дверь внутрь проникал лунный свет, освещая комнату достаточно хорошо, чтобы старуха негритянка смогла приготовить настой из душистых трав. Было уже очень поздно.

Остальные, кто приходил раньше, увидели, что беспамятство не покидает бедняжку, и снова ушли. Пти Мэтр был здесь вместе с доктором Бонфилем, который сказал, что Чокнутая может умереть.

Но смерть обошла ее стороной. И она говорила с тетушкой Лизетт, варившей настой в уголке, ясным и твердым голосом:

– Коли ты дашь мне хорошего настою, тетушка Лизетт, я точно засну, разрази меня Господь.

И она заснула таким глубоким, таким здоровым сном, что старая Лизетт без колебаний тихонько улизнула через залитые лунным светом поля и пробралась в новый поселок к себе домой.

Чокнутая проснулась на рассвете прохладного серого утра. Она встала очень спокойно, как будто и не было той бури, что пронеслась накануне и угрожала самому ее существованию. Но это было вчера. Она оделась в новый голубой ситцевый халат и белый фартук, поскольку помнила, что было воскресенье. После того как она приготовила себе чашку крепкого черного кофе и, смакуя, выпила его, она вышла из хижины и снова отправилась через старое знакомое поле к берегу ручья.

Она не остановилась там, как всегда делала раньше, но пересекла его широким, твердым шагом, как будто всю жизнь только здесь и ходила.

Когда женщина пробралась сквозь тополиную поросль на противоположном берегу, она очутилась на краю поля, где лопались белые коробочки хлопчатника, покрытого росой, и блестели во все стороны на многие акры, как иней на рассвете.

Чокнутая делала глубокие долгие вздохи, озираясь по сторонам. Она шла медленно и неуверенно, как будто не знала, как это делать, и смотрела себе под ноги.

В домиках, откуда вчера за ней следовал хор голосов, теперь было тихо. Никто еще не вставал в Белиссиме. Только птицы проснулись на ветках и метались туда-сюда, перелетая с изгороди на изгородь и щебеча свои утренние песни.

Когда Чокнутая добралась до широкой бархатистой лужайки перед домом, она замедлила шаг, с наслаждением ступая по упругому дерну, который так мягко пружинил под ее ногами.

Она остановилась, чтобы понять, откуда доносятся эти ароматы, что пробудили в ней воспоминания давно минувших дней.

Вот они подкрадываются к ней из-под тысяч синих фиалок, кивающих с зеленых пышных клумб. А вот они низвергаются с крупных восковых чашечек магнолий над ее головой и с растущих повсюду кустов жасмина.

И конечно, там были розы без числа. А справа и слева раскинулись широкими изящными дугами пальмы. Все это было похоже на волшебство под искрящимся блеском росы.

Когда Чокнутая медленно и осторожно взобралась по высоким ступенькам, ведущим на веранду, она обернулась, чтобы посмотреть на страшный подъем, который она одолела, и тогда ее глазам открылась река, изгибающаяся, как серебряный лук, внизу, рядом с Белиссимом. Восторг овладел ее душой.

Она тихонько постучала в дверь. Вскоре ей осторожно открыла мать Шери. Увидев Чокнутую, она быстро и умело скрыла удивление:

– А, Чокнутая! Это ты, так рано?

– Да, мадам. Я так рано, чтоб узнать, как там мой бедный Шери поживает утречком.

– Ему лучше, спасибо, Чокнутая. Доктор Бонфиль говорит, ничего серьезного. Мальчик спит сейчас. Ты придешь, когда он проснется?

– Не, мадам. Я уж подожду, когда вы велите Шери просыпаться.

Чокнутая присела на верхнюю ступеньку веранды.

Восторг и глубокое удовлетворение проступило на ее лице, когда она впервые увидела восход солнца над этим новым, прекрасным миром за ручьем.

Мэ’эм Пелажи

I

Когда началась война, на Кот Жуаёз стоял величественный особняк красного кирпича, сложенный как Пантеон. Его окружала роща царственных дубов.

Через тридцать лет на этом месте остались только стены, и тусклый красный кирпич местами проглядывал сквозь разросшиеся виноградные плети. Нетронутыми остались огромные круглые колонны и в определенной степени каменный пол зала и портика. В прежние времена на всем Кот Жуаёз не было столь представительного дома. Все знали это, как знали и то, что его постройка обошлась Филиппу Вальме в шестьдесят тысяч долларов – тогда, в 1840 году. Никому не грозило забыть этот факт, пока жива была его дочь Пелажи. Это была седовласая женщина лет пятидесяти с горделивой осанкой королевы. «Мэ’эм Пелажи» – так ее называли, хотя она не была замужем, как и ее сестра Полин, дитя в глазах мэ’эм Пелажи, тридцатипятилетнее дитя.

Обе женщины жили в домике, состоящем из трех комнат, можно сказать, в тени развалин. Они жили мечтой – то есть мечтой мэ’эм Пелажи – заново отстроить старый дом.

Рассказ о том, как были потрачены их дни, отданные во имя достижения этой цели, как эти тридцать лет копились доллары, как складывались в тайник медяки, вызвал бы сострадание. И все же не было накоплено даже половины! Но мэ’эм Пелажи не сомневалась, что у нее впереди еще двадцать лет жизни, а у ее сестры и того больше. А чего только не происходит за двадцать, а тем более за сорок лет!

Частенько в теплое послеобеденное время обе посиживали за черным кофе, расположившись в вымощенном каменными плитами портике, крышей которому служило синее небо Луизианы. Они любили сидеть в тишине вдвоем, и только блестящие любопытные ящерицы сновали тут и там, составляя им компанию. Сестры беседовали о старых временах и планировали будущее, а легкий ветерок чуть шевелил растрепанные плети винограда на самом верху колонн, где гнездились совы.

– Мы не можем надеяться, что сделаем все так, как прежде, Полин, – рассуждала мэ’эм Пелажи. – И возможно, мраморные колонны в салоне придется заменить на деревянные. И хрустальных канделябров больше нет. Ты согласна, Полин?

– О, да, сестрица, я согласна.

Бедняжка мам’зель Полин отвечала всегда только: «Да, сестрица». Или: «Нет, сестрица». Или «Как хочешь, сестрица». Ведь что она могла помнить из прежней жизни и прежнего великолепия? У нее остались только слабые проблески отдельных воспоминаний: сначала едва осознанное, не отмеченное особыми событиями существование юного существа, а потом полный крах. Иными словами, приближение войны, восстание рабов, неразбериха и, наконец, огонь, через который сильные руки Пелажи благополучно пронесли малышку в бревенчатую хижину, которая с тех пор стала их домом. Брат их, Леандр, знал об этих временах больше, чем Полин, но меньше, чем Пелажи.

Он оставил управление плантацией вместе с воспоминаниями и традициями своей старшей сестре, уехал и жил с тех пор в городе. Это было много лет назад. А теперь бизнес Леандра требует от него частых и долгих отлучек. Поэтому его оставшаяся без матери дочь приедет, чтобы пожить со своими тетями на Кот Жуаёз.

Сестры говорили об этом, попивая кофе среди руин портика. Мам’зель Полин была страшно возбуждена: об этом свидетельствовала краска, проступившая на ее бледном чувствительном лице. Она без конца сплетала и расплетала тонкие пальцы.

– Но что мы будем делать с La petite[48], сестрица? Куда мы ее поместим? Как мы будем ее забавлять? Ах, господи!

– Она будет спать на раскладушке в соседней комнате, – отвечала мэ’эм Пелажи, – и жить так же, как мы. Она знает, как мы живем и почему мы так живем. Ее отец рассказал ей. Она знает, что у нас есть деньги и что мы могли бы тратить их, если бы захотели. Не волнуйся, Полин, будем надеяться, что La petite – настоящая Вальме.

Затем мэ’эм Пелажи поднялась с величественной неторопливостью и отправилась седлать лошадь, поскольку ей предстояло совершить последний объезд по полям, а мам’зель Полин медленно побрела сквозь густую траву к хижине.

Приезд La Petite принес с собой ощущение вызова со стороны внешнего, малопонятного мира и потряс до основания жизнь этих двух женщин, проживавших ее в состоянии полусна. Девочка оказалась такой же высокой, как и ее тетя Пелажи. В темных глазах ее светилась радость существования, подобно тому как в тихой воде отражается свет звезд; круглые щеки краснели, как розовый мирт. Мам’зель Полин поцеловала девочку и задрожала. Мэ’эм Пелажи испытующе заглянула ей в глаза, она, казалось, стремилась найти родство с прошлым в живом настоящем. И сестры освободили между собой пространство для этой юной жизни.

II

La Petite была полна решимости приспособиться к этому странному, скупому существованию, которое, она знала, ждет ее на Кот Жуаёз. Поначалу все складывалось хорошо. Иногда она сопровождала мэ’эм Пелажи в ее поездках по полям и смотрела, как раскрывается хлопок, уже созревший, белый, или училась, как считать початки кукурузы на крепких стеблях. Но чаще она оставалась с тетей Полин, помогая по хозяйству, рассказывая о своем недлинном прошлом, или прогуливалась под руку со старшей тетушкой под покрытыми мхом гигантскими дубами. Этим летом походка мам’зель Полин стала такой бодрой, а глаза – блестящими, как у птицы, но только когда La Petite была рядом. Если же девочка куда-то уходила, свет в ее глазах мерк, и они не выражали ничего, кроме беспокойного ожидания.

Девочка, казалось, платила ей ответной любовью и называла ее нежно «тетушка». Но, по мере того как шло время, La Petite становилась все более тихой – не безучастной, но задумчивой и медленной в движениях. Начали бледнеть ее щеки, они приобрели кремовой оттенок белого мирта, стелющегося среди развалин.

Однажды, когда она сидела в тени этих остатков старого дома – между своими тетями, держа каждую за руку, – она проговорила:

– Тетя Пелажи, я должна вам что-то сказать, вам и тетушке Полин. – Слова эти прозвучали тихо, но ясно и твердо. – Я люблю вас обеих, пожалуйста, помните, что я люблю вас обеих. Но я должна уехать. Я не могу больше жить здесь, на Кот Жуаёз.

Судорога пробежала по хрупкому телу мам’зель Полин. La petite почувствовала, как дернулись гибкие пальцы, переплетенные с ее собственными.

Мэ’эм Пелажи не дрогнула, она оставалась неподвижной. Ни один взгляд не смог бы проникнуть в глубины ее души и увидеть то удовлетворение, которое она испытывала. Она сказала:

– О чем ты говоришь, La petite? Твой отец отправил тебя к нам, и я уверена, что он хочет, чтобы ты оставалась тут.

– Мой отец любит меня, тетя Пелажи, и его желание не останется таковым, если он узнает. О! – продолжала она и беспокойно пошевелилась. – Здесь все как будто давит на меня. Я должна жить другой жизнью, той, которой я жила раньше. Я хочу знать, что происходит каждый день в мире, и слышать, что об этом говорят. Хочу, чтобы меня окружали моя музыка, мои книги, мои друзья. Если бы я не знала, что существует другая жизнь, кроме этой, уединенной, все, наверно, было бы по-другому. Или, если бы я должна была жить этой жизнью, я постаралась бы извлечь из нее все возможное. Но я не должна. И вы знаете, тетя Пелажи, и вы тоже не должны. Мне кажется, – добавила она шепотом, – что это грех против самой себя. Ах, тетушка! Что с тетушкой?

Но ничего не произошло, только небольшая дурнота, которая скоро прошла. Мам’зель Полин умоляла их не обращать внимания, но они принесли ей воды и принялись обмахивать пальмовым листом.

Но когда наступила ночь, в тишине спальни мам’зель Полин сотрясали рыдания, которые ничем нельзя было утешить.

Мэ’эм Пелажи обнимала ее.

– Полин, сестричка Полин, – взмолилась она, – я никогда тебя такой не видела. Ты больше не любишь меня? Разве мы не были счастливы вместе, ты и я?

– Да-да, сестрица.

– Ты плачешь, потому что La petite уезжает?

– Да, сестрица.

– Так она тебе дороже, чем я! – проговорила мэ’эм Пелажи с острой обидой в голосе. – Чем я, которая держала и согревала тебя в своих руках, когда ты родилась; чем я, которая была для тебя матерью, отцом, сестрой – всеми, кто мог любить и заботиться о тебе. Полин, не говори мне, что это так!

Мам’зель Полин пыталась говорить сквозь рыдания:

– Я не могу тебе этого объяснить, сестрица. Я сама себя не понимаю. Я люблю тебя, как всегда любила, после Бога всегда была ты. Но если La petite уедет, я умру. Я не могу это понять. Помоги мне, сестрица. Она… она как будто спасительница, как кто-то, кто пришел и взял меня за руку и повел куда-то – туда, куда я хочу идти.

Мэ’эм Пелажи сидела у кровати в пеньюаре и ночных туфлях. Она держала за руку лежащую сестру и гладила ее по мягким темным волосам. Она не проронила больше ни слова, и тишина прерывалась только рыданиями Полин. Один раз мэ’эм Пелажи встала, чтобы приготовить апельсиновую воду. Она дала напиток сестре, как дала бы нервному, испуганному ребенку.

Почти час прошел, прежде чем Мэ’эм Пелажи снова заговорила:

– Полин, ты должна перестать рыдать немедленно. Засыпай. Ты заболеешь. La Petite не уедет. Ты меня слышишь? Ты поняла? Она останется. Я обещаю.

Мам’зель Полин не могла до конца постичь смысл этих слов, но она безоговорочно верила своей сестре, и, успокоенная обещанием и прикосновением сильной мягкой руки мэ’эм Пелажи, она заснула.

III

Когда мэ’эм Пелажи увидела, что сестра спит, она бесшумно поднялась и направилась в низкий, узкий проход. Не задерживаясь там, она торопливым шагом преодолела расстояние, отделяющее хижину от развалин.

Ночь не была темной, небо казалось ясным, луна сияла. Отнюдь не впервые она незаметно ускользала в ночное время в развалины, когда все на плантации спали, но никогда раньше она не ходила туда с почти разбитым сердцем. И теперь она направлялась туда помечтать в последний раз, пережить еще раз те воспоминания, которые с тех давних пор заполняли ее дни и ночи, и попрощаться с ними навсегда.

Первое воспоминание ожидало ее у главного входа. Крепкий старый седовласый мужчина упрекал ее за позднее возвращение домой. Кто будет развлекать гостей? Разве она не знала об этом? Гости приехали из города и с соседних плантаций. Да, она знает, что уже поздно. Она была с Феликсом, и они не заметили, как быстро прошло время. Феликс здесь, он все объяснит. Он рядом с ней, но она не хочет слышать, что он скажет ее отцу.

Мэ’эм Пелажи опустилась на скамью, где они с сестрой так часто сидели. Оборачиваясь по сторонам, она устремляла взгляд в зияющий провал окна с ее стороны. Пространство внутри развалин было залито светом, но не лунным, едва заметным, по сравнению с тем, другим. Сверкание исходило от хрустального канделябра, который негры, двигаясь вокруг бесшумно и почтительно, поочередно зажигали. Как его блеск отражается и скользит по поверхности полированного мрамора колонн!

Зал вмещает множество гостей. Вот старый мсье Люсьен Сантьен прислонился к колонне и смеется над чем-то, что ему рассказывает мсье Лафирм, да так, что толстые плечи трясутся. Его сын Жюль вместе с ним. Жюль хочет жениться на ней. Она смеется. Интересно, Феликс уже рассказал отцу? Молодой Жером Лафирм на диване играет с Леандром в шашки. Маленькая Полин стоит рядом и надоедает им, мешая игре. Леандр корит ее. Она начинает плакать, но старая черная Клементина, ее няня, недалеко. Она хромает через зал, чтобы забрать и увести ее. Как ранима маленькая!

Но она ходит и действует самостоятельно лучше, чем год или два назад, когда она упала на каменный пол в зале и набила огромное «бо-бо» на лбу. Пелажи переживала и сильно сердилась по этому поводу. Она распорядилась постелить коврики и набросать шкуры бизона на плиты, пока маленькая не начнет ходить достаточно уверенно.

– Il ne faut pas faire mal a Pauline[49].

Она произносит это вслух «faire mal a Pauline»[50] («Полин больно»).

Но вот она устремляет свой взгляд за пределы салона, возвращается в большую столовую, туда, где растет белый мирт. А! Как низко кружит эта летучая мышь. Она на всей скорости ткнулась мэ’эм Пелажи в грудь. Но мэ’эм Пелажи не знает об этом. Она там, в столовой, где ее отец и его друзья сидят за вином. И как всегда, говорят о политике. Как надоело! Она слышит, что они произносят слово «la guerre»[51] чаще, чем один раз. Война. А-а! У них с Феликсом есть поинтереснее темы для разговора – там, под дубами, или в тени олеандров.

Но они были правы! Звуки пушечных выстрелов в Самтере прокатились по Южным Штатам, и их отзвуки слышны были на всем протяжении Кот Жуаёз.

И все-таки Пелажи не верит. Не верит до тех пор, пока перед ней не встанет, уперев голые черные руки в бока, Ла Риканез и с вызывающей наглостью не осыплет ее отборной руганью. Пелажи хочется убить ее. Но она все еще не верит. До тех пор, пока в ее комнату, ту, что над столовой, там еще свисают плети цветущих лиан, не придет Феликс – попрощаться. Ссадины от вдавившихся ей в грудь медных пуговиц его нового серого мундира так и остались на нежной коже. Она сидит на диване, он рядом с ней, оба безмолвны от боли. Комната не должна меняться, даже диван должен быть на том же месте, и мэ’эм Пелажи решила тридцать лет назад, что однажды ляжет на него, когда придет время умирать.

Но нет времени лить слезы, когда враг у двери. И дверь не была для него препятствием. Вот они уже громыхают по залам, пьют вино, бьют хрусталь и стекло, срывают картины со стен.

Один стоит перед ней и приказывает ей покинуть дом. Она отвечает пощечиной. О, какое красное пятно выступает – красное, как кровь, – на его побледневшей щеке! И вот рев огня, отблески пламени обрушиваются на ее подвижную фигуру. Она хочет показать им, как умирает дочь Луизианы на глазах завоевателей. Но за ее колени в ужасе цепляется маленькая Полин. И маленькую Полин надо спасти.

– Il ne faut pas faire mal a Pauline.

И снова она произносит вслух это «faire mal a Pauline».

Ночь близилась к концу. Мэ’эм Пелажи сползла со скамьи, где она долго сидела, и несколько часов лежала ничком без движения на каменном полу. Когда она заставила себя подняться на ноги, то двигалась как во сне. Обошла громадные, величественные колонны, одну за другой, прикоснулась руками и прижалась щекой и губами к бесчувственному кирпичу.

– Adieu, adieu![52] – шептала мэ’эм Пелажи.

Луна больше не светила, чтобы показывать ей дорогу к хижине. Самой яркой точкой на небе теперь была низко висевшая на востоке Венера. Летучие мыши больше не порхали над развалинами. Даже пересмешник, часами заливавшийся в ветвях старого тутового дерева, и тот усыпил себя собственными трелями. Наступал самый темный час перед рассветом. Мэ’эм Пелажи торопливо пошла через мокрую цепкую траву, отмахиваясь от шлепков тяжелого мха, к хижине – к Полин. Она ни разу не обернулась на маячившие позади, как громадное чудовище, развалины – черное пятно в окутавшей их темноте.

IV

Чуть больше года прошло с тех пор, как старое поместье Вальме подверглось преобразованию и стало предметом обсуждения и восторгов всего Кот Жуаёз. Напрасно кто-то стал бы теперь искать развалины – они исчезли. Не было больше и бревенчатой хижины. На открытом пространстве, освещенное лучами солнца, обдуваемое ветром, высилось стройное здание, построенное из древесины лучших сортов, какие только поставлялись в этот штат. Здание покоилось на прочном кирпичном фундаменте. В одном из уголков симпатичной галереи сидел Леандр и курил свою послеобеденную сигару, болтая с соседями. Дом предназначался для того, чтобы стать его временным пристанищем, здесь жили его сестры и дочь.

Смех молодежи доносился из-под деревьев неподалеку и из самого дома, где La petite играла на рояле. С рвением молодого музыканта она извлекала из клавиш мелодии, казавшиеся чудесными уху восхищенной мам’зель Полин.

Восстановление дома Вальме коснулось мам’зель Полин. Ее щеки теперь были такими же круглыми и почти такими же румяными, как у La petite. Прожитые годы становились все меньше заметны на ее лице.

Мэ’эм Пелажи беседовала с братом и его друзьями.

Потом она повернулась и ушла, останавливаясь, только чтобы послушать, как играет La Petite, но на секунду, не больше. Она обошла веранду и очутилась одна. Она стояла очень прямо и держалась за перила, спокойно глядя на расстилавшиеся вдали поля. Она была в черном, только белый платок повязан на груди. Густые блестящие волосы серебристой диадемой поднимались ото лба. В глубине темных глаз тлел огонь костров, которые уже никогда не воспламенятся. Она сильно постарела. Казалось, не месяцы, а годы прошли с той ночи, когда она распрощалась со своими мечтами.

Бедная мэ’эм Пелажи! Могло ли быть по-другому? В то время как вызов наступающей радостной юности заставил ее повернуть стопы к свету, душа ее осталась жить под сенью развалин.

Ребенок Дезире

День выдался хороший, и мадам Вальмонд отправилась в Л’Абри повидать Дезире и ее ребенка.

При мысли о Дезире с малышом она рассмеялась. Кажется, совсем недавно Дезире сама была не намного старше, когда мсье, проезжая верхом в ворота особняка Вальмонд, нашел ее спящей в тени высокой каменной колонны.

Малышка проснулась у него на руках и закричала: «Папа». Это было все, что она могла тогда сделать или сказать. Некоторые предполагали, что она могла просто заблудиться, поскольку уже умела ходить. Однако большинство склонялись к тому, что ее намеренно бросила здесь группа техасцев, чей крытый фургон ближе к вечеру переправился на другой берег на пароме, который держал Котон Маис чуть ниже плантации. Со временем мадам Вальмонд утвердилась во мнение: Дезире была ей послана милостью Провидения, чтобы она могла любить девочку, поскольку у нее не было ребенка от плоти своей. Девочка росла красивой и ласковой, любящей и искренней, она стала любимицей Вальмондов.

Поэтому неудивительно, что однажды, когда она стояла, прислонившись к той самой каменной колонне, где ее когда-то нашли спящей, восемнадцать лет спустя проезжавший мимо Арман Обиньи увидел ее и сразу же влюбился. Все Обиньи были такими: влюблялись, как от выстрела из пистолета. Удивительно было только, что он не влюбился в нее раньше, поскольку знал ее еще с тех пор, когда отец привез его, восьмилетнего мальчика, домой из Парижа, после того как его мать умерла. Страсть, проснувшаяся в нем с того дня, когда он увидел Дезире возле ворот, настигла его, как лавина, или как степной пожар, или как что-то, что заставляет бросаться очертя голову вперед и сметать все препятствия на своем пути.

Мсье Вальмонд старался рассуждать здраво и считал, что следует все хорошо обдумать. А именно – неясное происхождение девушки. Арман смотрел Дезире в глаза: ему было все равно. Ему напомнили, что у нее нет фамилии. Ну и что, он даст ей одну из самых старых и достойных фамилий в Луизиане. Он заказал в Париже свадебный подарок и, как мог, запасся терпением. Когда подарок прибыл, они поженились.

Мадам Вальмонд месяц не видела Дезире и ребенка. Когда она добралась до Л’Абри, она содрогнулась, как всегда, при виде этого дома. Это было печальное место, где много лет не чувствовалось благоприятного влияния хозяйки. Старый мсье Обиньи женился и похоронил свою жену в Париже, а она была слишком привязана к родной земле, чтобы уехать. Крыша покосилась и почернела, будто покрытая сажей, она выступала далеко за край галереи, опоясывающей покрытый желтой штукатуркой дом. Близко к дому росли высокие величественные дубы, и их раскидистые ветви с плотными листьями затеняли его, как надгробным покрывалом. Порядок, заведенный молодым Обиньи, был к тому же строгим, и под его управлением негры забыли, что такое радость и веселье, как это было во времена добродушного, снисходительного старого хозяина.

Молодая мать медленно оправлялась от родов, и теперь она лежала, вытянувшись во весь рост, на кушетке среди белого муслина и кружев. Младенец лежал рядом у нее на руке, у груди, и спал. Цветная няня сидела рядом у окна, обмахиваясь веером.

Мадам Вальмонд склонилась дородным телом над Дезире и поцеловала ее, нежно обняв. Затем она повернулась к младенцу.

– Но это не тот ребенок! – воскликнула она пораженным тоном. В те дни Вальмонды говорили на французском.

– Я знала, что ты удивишься, – засмеялась Дезире. – Он так вырос. Маленький cochon de lait![53] Посмотри на его ножки, мама, и ручки и ноготки… настоящие ноготки. Сандрин подстригла их сегодня утром. Правда, Сандрин?

Женщина в тюрбане величественно наклонила голову:

– Mais si, Madame[54].

– А как он кричит, – продолжала Дезире, – просто оглушающе. Арман позавчера услышал его крики уже около хижины Ла Бланш.

Мадам Вальмонд не отводила глаз от ребенка. Она подняла его и поднесла к окну, где было больше света. Она пристально изучала младенца, затем испытующе взглянула на Сандрин, лицо которой было обращено к полям.

– Да, ребенок подрос, он изменился, – медленно произнесла мадам Вальмонд, возвращая его на место рядом с матерью. – А что говорит Арман?

Лицо Дезире запылало счастливым румянцем.

– О, Арман – самый гордый отец в приходе, главным образом потому, я думаю, что это мальчик и он будет носить его имя, хотя он и говорит, что точно так же любил бы девочку. Но я знаю, что это неправда. Он говорит это, чтобы доставить мне удовольствие. И, мама, – добавила она, потянув мадам Вальмонд к себе, – он не наказал ни одного из них – ни одного! – с тех пор как малыш появился на свет. Даже Негрийона, который притворялся, что обжег себе ногу, чтобы отлынивать от работы. Он только засмеялся и сказал, что Негрийон – большой плут. Ох, мама, я так счастлива, что мне страшно.

Так оно и было: супружество и последующее рождение ребенка значительно смягчили властный, требовательный характер Армана. Именно это делало мягкую, нежную Дезире такой счастливой, поскольку она отчаянно любила мужа. Когда он хмурился, она трепетала, но любила его. Когда он улыбался, она не могла требовать большей милости от Бога. И с того дня, когда Арман влюбился в нее, на его темном, красивом лице редко появлялась хмурая гримаса.

Малышу исполнилось три месяца, и однажды Дезире проснулась с ощущением, что в воздухе витает угроза ее счастью и покою. Поначалу все это было трудноуловимо: какие-то тревожные намеки, черные ходили с таинственным видом, потом последовали визиты отдаленных соседей, которые едва ли могли предложить достойный предлог для своего прихода. А дальше произошла странная, ужасная перемена в поведении ее мужа, которую она не посмела просить объяснить. Когда он говорил с ней, то отводил глаза, из которых выветрился прежний свет любви. Он отсутствовал дома, а когда появлялся, то избегал присутствия ее и ребенка без каких-либо объяснений. И кажется, сам сатана внезапно вселился в него, когда он имел дело с рабами. Дезире была так несчастна, что ей хотелось умереть.

Она сидела в своей комнате в пеньюаре, безучастно теребя пальцами локоны длинных темных волос, рассыпавшихся по ее плечам. Стоял жаркий день. Полуголый малыш спал на ее огромной кровати красного дерева, похожей на роскошный трон под атласным балдахином. Один из мальчиков-квартеронов Ла Бланш, тоже полуголый, медленно обмахивал ребенка веером из павлиньих перьев. Взгляд Дезире, отсутствующий и печальный, был устремлен на младенца, в то время как сама она продолжала свои попытки проникнуть под пелену тумана, грозно сгущавшегося вокруг нее. Она переводила глаза с ребенка на мальчика, стоявшего около него, потом снова и снова на ребенка. «А!» – этот крик вырвался у нее против воли. Она даже не отдавала себе отчета, что издала его. Кровь заледенела у нее в жилах, лицо покрыла липкая влага.

Дезире попыталась заговорить с маленьким квартероном, но ни звука не исторглось поначалу из ее груди. Когда наконец мальчик услышал свое имя, он поднял глаза и увидел, что его госпожа указывает на дверь. Он положил большой мягкий веер и послушно покинул комнату, ступая на цыпочках по гладкому полу.

Она не шевелилась и не сводила глаз с ребенка. На лице ее застыл ужас.

Мгновение спустя в комнату вошел ее муж и, не замечая ее присутствия, подошел к столу и начал рыться в набросанных там бумагах.

– Арман, – позвала Дезире голосом, который должен был бы пригвоздить его к месту, если бы он был человеком. Но он не обращал на нее внимания. – Арман, – снова позвала она.

Она встала и пошла к мужу.

– Арман, – задыхаясь, снова обратилась Дезире к нему, сжимая его плечо. – Посмотри на наше дитя. Что это значит? Скажи мне.

Арман холодно, но мягко отвел ее пальцы от своего плеча и отбросил ее руку.

– Скажи мне, что это значит! – крикнула Дезире в отчаянии.

– Это значит, – ответил муж небрежно, – что ребенок не белый, а значит, и ты не белая.

Мгновенное осознание того, что эти слова означали для нее, придало Дезире несвойственное мужество отрицать обвинение.

– Это ложь, это неправда, я белая! Посмотри на мои волосы, они не черные. У меня серые глаза. Арман, ты знаешь, что они серые. И у меня белая кожа. – Дезире схватила мужа запястье. – Посмотри на мою руку, она белее, чем у тебя, Арман. – Она истерически смеялась.

– Такая же белая, как у Ла Бланш, – отрезал Арман и вышел, оставив жену одну с младенцем.

Когда Дезире смогла удерживать ручку в пальцах, она написала мадам Вальмонд письмо, полное глубокого отчаяния:

«Моя дорогая матушка, говорят, что я не белая. Арман сказал мне, что я не белая. Ради бога, скажи, что это неправда. Ты ведь должна знать, что это неправда. Я умру. Я должна умереть. Я не могу быть такой несчастной и продолжать жить».

Ответ, который она получила, был кратким:

«Моя родная Дезире, возвращайся домой в Вальмонд, к любящей тебя матери. Приезжай вместе с ребенком».

Когда письмо пришло, Дезире отправилась с ним в кабинет мужа и положила его перед ним на стол. Она была похожа на каменное изваяние – молчаливая, бледная, неподвижная.

Не говоря ни слова, Арман пробежал холодными глазами по строчкам.

Последовало молчание.

– Мне ехать, Арман? – В голосе Дезире прозвучали ноты, резкие от мучительного ожидания.

– Да, езжай.

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

– Да, я хочу, чтобы ты уехала.

Арман думал, что Всемогущий Господь поступил с ним жестоко и несправедливо, и каким-то образом считал, что он платит Ему той же монетой, пронзая этими словами душу своей жены. Более того, он больше не любил ее, потому что она, пусть и не желая этого, нанесла оскорбление его дому и его имени.

Как оглушенная, Дезире повернулась и медленно пошла к двери, надеясь, что муж позовет ее.

– Прощай, Арман, – со стоном проговорила она.

Он не ответил. Это был его последний удар по судьбе.

Дезире отправилась за ребенком. Сандрин ходила взад-вперед, держа его на руках, по темной галерее. Дезире, ничего не объясняя, взяла малыша из рук няни и, спустившись по ступенькам, пошла прочь, под тень дубовых ветвей.

Стоял октябрь; солнце только начало садиться. На полях негры убирали хлопок. Дезире шла все в том же тонком белом одеянии, на ногах у нее по-прежнему были надеты домашние туфли. Голова ее осталась не покрыта, и солнечные лучи придавали золотистый блеск ее волосам. Она не пошла по широкой ровной дороге к удаленной плантации Вальмондов, а двинулась напрямую через брошенное поле, где сухие стебли ранили ее нежные, едва обутые ноги и изорвали в клочья ее платье.

Дезире исчезла среди тростника и ивовой поросли, что так густо росла по берегам глубокого, неторопливого ручья, и больше не вернулась.

Несколько недель спустя в Л’Абри можно было наблюдать любопытную сцену. Посреди чисто выметенного двора горел большой костер. Арман Обиньи сидел в большой прихожей, откуда он мог хорошо все видеть, и передавал нескольким неграм вещи, которые надлежало бросить в огонь.

Наверху этого погребального костра, уже поглотившего бесценное приданое младенца, лежала плетеная колыбелька со всеми своими изящными дополнениями. Далее последовали шелковые платья, к ним добавились бархатные и атласные. Там были кружева и вышивка, шляпки и перчатки – тот свадебный подарок был богатым.

Последним, что оставалось отправить в костер, была связка писем – невинных маленьких записочек, написанных Дезире в дни их супружества. В глубине ящика, откуда Арман вынул их, оставался обрывок какого-то письма. Но почерк не принадлежал Дезире. Это было письмо, когда-то написанное его матерью отцу. Он начал читать. Она благодарила Бога за любовь к ней ее мужа.

«Но превыше всего, – писала она, – днями и ночами я благодарю Господа за то, что Он устроил нашу жизнь так, что наш дорогой Арман никогда не узнает, что его мать, которая обожает его, принадлежит к про клятой расе, заклейменной печатью рабства».

Приличная женщина

Миссис Барода немного рассердилась, когда узнала, что ее муж ожидает в гости своего друга, Гувернейла, который проведет у них на плантации пару недель. Супруги неплохо провели время зимой, большей частью в Новом Орлеане, предаваясь умеренному расточительству в самых разных формах. И теперь она с нетерпением ждала минут отдыха наедине с мужем, ничем и никем не нарушаемого. И вот он сообщает ей, что этот Гувернейл приезжает на две недели.

Об этом человеке миссис Барода много слышала, но никогда не видела. С ее мужем они были друзьями, когда учились в колледже. Журналист, никоим образом не светский человек или прожигатель жизни, почему, вероятно, она никогда раньше его не встречала. В воображении она уже создала его образ: высокий, худой, циничный, в очках, руки в карманах. Таким он ей не нравился. Гувернейл оказался достаточно худощавым, но он не был ни очень высоким, ни циничным; он также не носил очки и не держал руки в карманах. Когда он первые предстал перед ней, он ей, пожалуй, понравился.

Почему – она и сама не могла удовлетворительно объяс нить, даже самой себе, хотя и частично пыталась. Ей не удалось обнаружить в нем ни одной из тех ярких, интересных черт, которые Гастон, ее муж, описывал как непременную составляющую его личности. Наоборот, он был скорее молчалив и восприимчив к ее несколько болтливому стремлению обеспечить ему как можно больше удобства и искреннему многословному гостеприимству Гастона. По отношению к ней он был исключительно вежлив – самая требовательная женщина не могла бы ожидать большего, – и он не пытался, во всяком случае прямо, произвести на нее благоприятное впечатление и не рассчитывал получить хотя бы какую-то оценку.

Поселившись у них на плантации, он предпочитал сидеть в просторном портике в тени одной из высоких коринфских колонн, лениво покуривая сигару, и с интересом слушал рассказы Гастона о его опыте владельца сахарной плантации.

– Вот это я называю жизнью, – высказывался он с глубоким удовлетворением в голосе.

Ветерок, прилетевший с тростниковых полей, ласково касался его лица теплым благоуханным опахалом. Он также с удовольствием познакомился с крупными собаками, бродившими вокруг, и они подходили и дружелюбно терлись о его ноги.

Он не интересовался рыбалкой и не выражал никакого желания пойти пострелять канюков, когда Гастон предложил ему эти развлечения.

Личность Гувернейла представляла загадку для миссис Бароды, но он ей нравился. Действительно, это был симпатичный, покладистый человек. Спустя несколько дней, когда обнаружилось, что она понимает его не лучше, чем в самом начале, она бросила свои попытки, хотя осталась озадаченной. Пребывая в этом настроении, она большую часть времени оставляла мужа и его гостя одних. Но, поняв, что Гувернейл не имеет никаких возражений против ее поведения, она стала навязывать ему свое общество, сопровождая в бесцельных прогулках к мельнице и блужданиях по болотам. Она упорно пыталась проникнуть сквозь завесу сдержанности, которой он, сам того не осознавая, себя окружил.

– Когда он уедет, этот твой друг? – спросила она мужа в один из дней. – Что до меня, то он страшно меня утомляет.

– Не раньше чем через неделю, дорогая. Но я не понимаю – он же не создает тебе никаких хлопот.

– Это верно. Но я бы предпочла, чтобы создавал, чтобы он был такой, как все, и я могла бы придумывать что-то, чтобы обеспечить ему комфорт и развлечения.

Гастон обхватил ладонями хорошенькое личико жены и с нежной насмешкой заглянул в ее встревоженные глаза.

Они приводили себя в порядок в туалетной комнате миссис Бароды.

– Ты – сплошной сюрприз, ma belle[55], – сказал Гастон. – Я даже не могу предвидеть, как ты поведешь себя в тех или иных обстоятельствах.

Он поцеловал ее и повернулся к зеркалу, чтобы завязать галстук.

– Вот, пожалуйста, – продолжал он, – ты воспринимаешь бедного Гувернейла всерьез и устраиваешь суету вокруг него, хотя это последнее, чего бы он желал или ожидал.

– Суету! – возмутилась его жена. – Чепуха! Как ты можешь это говорить? Надо же, суету! Но, знаешь, ты говорил, что он умный.

– Так оно и есть. Но бедняга чертовски измучен своей работой. Вот почему я и пригласил его сюда отдохнуть.

– Ты говорил, что он изобретательный человек, – возразила женщина, отнюдь не умиротворенная. – Я ожидала, что с ним, по крайней мере, будет интересно.

Завтра утром я собираюсь в город – мне нужно переделать платья к весне. Сообщи, когда мистер Гувернейл уедет, а я пока остановлюсь у тети Октавии.

Поздно вечером она вышла в сад и села на скамью под дубом в самом конце посыпанной гравием дорожки. Никогда еще ее мысли и намерения не пребывали в таком смятении. Ей не удалось сделать никаких выводов, кроме отчетливого ощущения необходимости уехать утром из дому.

Миссис Барода услышала хруст шагов по гравию. В темноте она могла различить только приближающийся красный огонек сигары. Она поняла, что это Гувернейл, поскольку ее муж не курил. Она надеялась остаться незамеченной, но белое платье выдавало ее присутствие. Он выбросил сигару и сел рядом с ней на скамью, нимало не заботясь о том, что она может возражать против его присутствия.

– Ваш муж попросил меня принести вам, миссис Барода, – сказал он, передавая ей тонкий белый шарф, которым она иногда покрывала голову и плечи.

Она взяла шарф, пробормотав слова благодарности, и оставила лежать на коленях.

Он высказал какие-то общепринятые замечания насчет вредных последствий ночной прохлады в этот сезон. Устремив взгляд в темноту, он пробормотал почти себе под нос:

– Ночь, у тебя южные ветры, ночь, у тебя крупные и редкие звезды!

Тихая дремотная ночь…[56]

Она не ответила на эти строчки, обращенные к ночи, а не к ней.

Гувернейл никоим образом не был человеком робким, но не был он и самоуверенным. Периоды сдержанности не были свойственны ему по натуре, а были скорее плодом настроения. Он сидел рядом с миссис Бародой, и его молчаливость на время отступила.

Он говорил свободно и доверительно, тихим, протяжным голосом, не лишенным приятности. Он рассказывал о прежних временах, когда они с Гастоном учились в колледже и много друг для друга значили, – о временах яростных амбиций и грандиозных планов. Теперь же с ним осталось, во всяком случае, философское согласие с существующим порядком вещей и одно только желание – чтобы ему было дозволено существовать и время от времени ощущать легкое дуновение подлинной жизни, а именно такое он ощущал сейчас.

До нее смутно доходил смысл его слов. В этот момент преобладало ее физическое «я». Упиваясь звуком его голоса, она не думала о словах. Ей хотелось протянуть руку в темноте и коснуться чуткими пальцами его щеки или губ, хотелось придвинуться к нему совсем близко, что-то прошептать у его лица – неважно что, – и она бы так и сделала, если бы не была приличной женщиной.

Чем сильнее становилось желание придвинуться к нему, тем дальше она отодвигалась от него. И как только позволили приличия, поскольку ей не хотелось показаться невежливой, она встала и ушла, оставив его одного.

Еще до того, как она дошла до дома, Гувернейл закурил новую сигару и договорил строчки, посвященные ночи.

Той ночью миссис Барода испытывала сильное искушение рассказать мужу, который был ей также и другом, о безумии, которое тогда охватило ее. Но она не поддалась этому искушению. Помимо того что она была приличной женщиной, она к тому же отличалась здравомыслием и знала, что есть битвы в этой жизни, в которых человек должен сражаться один.

Когда Гастон проснулся утром, его жена уже отбыла. Она села на ранний поезд до города. И не вернулась, пока Гувернейл не покинул ее гостеприимный кров.

В течение лета супруги вели какие-то разговоры насчет того, чтобы он снова приехал. То есть этого сильно желал Гастон. Но это его желание отступило перед упрямым сопротивлением его жены.

Однако еще не закончился год, как она предложила, целиком в соответствии с собственным желанием, пригласить Гувернейла снова приехать к ним в гости. Муж был приятно удивлен этим ее предложением.

– Я рад, chere amie[57], что ты наконец преодолела свою неприязнь к нему. Право же, он ее не заслуживает.

– А-ах! – сказала она, смеясь, после того как прижалась долгим нежным поцелуем к его губам. – Я все преодолела! Вот увидишь. В этот раз я буду с ним очень любезна.

Поцелуй

На улице было еще довольно светло, но комната, где окна были задернуты шторами и в камине чуть теплился слабый неуверенный огонь, тонула в глубоких тенях.

Одна из этих теней окутывала Брентейна, и это его устраивало. Темнота придавала ему смелости, и он не сводил страстного взгляда с девушки, освещенной пламенем камина.

Она была очень красива. Восхитительный, утонченный цвет лица, свойственный брюнеткам, свидетельствовал о хорошем здоровье. Она вполне владела собой и сидела, поглаживая по блестящей шерстке кошку, свернувшуюся у нее на коленях. Время от времени она бросала взгляд в сторону тени, скрывавшей ее собеседника. Они тихо говорили о малозначащих вещах, явно далеких от тех, что занимали их мысли. Она знала, что он любит ее, этот откровенный, громогласный парень, не обладающий достаточным лукавством, чтобы скрывать свои чувства, да и не имевший такого желания.

В последние две недели он нетерпеливо и настойчиво искал ее общества. Она не сомневалась, что он предложит ей руку и сердце, и собиралась принять предложение. Этот невзрачный и непривлекательный Брентейн был сказочно богат, а она стремилась к такой жизни, которую могло обеспечить богатство.

Во время одной из пауз в разговоре о последнем чаепитии и очередной вечеринке дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, которого Брентейн знал достаточно хорошо. Девушка повернула к нему голову. Пара широких шагов – и он уже был около нее и склонился над ее креслом. И прежде чем она могла заподозрить что-то в его намерениях, поскольку не осознавала, что он не заметил ее гостя, он запечатлел на ее губах долгий страстный поцелуй.

Брентейн медленно поднялся, то же самое, но только быстро, сделала и девушка, и новоприбывший оказался между ними. На его лице выражение удовольствия и вызова боролись с некоторым смущением.

– Я полагаю, – запинаясь, проговорил Брентейн, – что слишком долго задерживаю вас. Я… я понятия не имел… то есть я должен попрощаться.

Он смял свою шляпу и, вероятно, не заметил, что она протягивает ему руку. Самообладание не до конца покинуло ее, но она уже не могла полностью доверять своему голосу.

– Убейте меня, если я видел, что он тут сидит, Натти! Я понимаю, получилось чертовски неловко. Но я надеюсь, вы простите мне один раз – я не сдержался. А что, в чем дело?

– Не прикасайтесь ко мне и не подходите ко мне, – резко одернула она нового гостя. – Как это понимать, что вы заходите в дом без звонка?

– Я зашел вместе с вашим братом, как часто делаю, – холодно ответил он, оправдываясь. – Мы прошли через черный вход. Он поднялся наверх, а я вошел, надеясь найти вас. Объяснение вполне простое и должно удовлетворить вас. Так что конфуза было не предотвратить. Но скажите же, что прощаете меня, Натали! – смягчаясь, просил он.

– Простить вас! Вы не знаете, о чем говорите. Дайте мне пройти. Это зависит от многого, смогу ли я вообще когда-нибудь простить вас.

На следующей вечеринке, о которой они говорили тогда с Брентейном, увидев молодого человека, девушка приблизилась к нему с очаровательной непосредственностью.

– Могу ли я коротко поговорить с вами, мистер Брентейн? – обратилась она к нему с обворожительной, но смущенной улыбкой.

Он казался запредельно несчастным, но, когда она взяла его под руку и отвела в сторону в поисках укромного уголка, луч надежды озарил почти комическое выражение страданий на его лице.

Девушка заговорила с подлинной искренностью:

– Возможно, мне не следовало искать беседы с вами, мистер Брентейн, но… ах, мне было так неловко, я почувствовала себя почти несчастной после того случая несколько дней назад. Когда я подумала, что вы могли неправильно понять то, что произошло, и поверить… – Надежда со всей очевидностью одержала верх над печалью на круглом бесхитростном лице Брентейна. – Конечно, я знаю, что для вас это ничего не значит, но просто ради меня я прошу вас понять, что мистер Харви – давний близкий друг, проверенный временем. Мы всегда были как кузены или, можно сказать даже, как брат и сестра. Он самый близкий товарищ моего брата и часто воображает, что имеет право на некоторые привилегии, как если бы он был членом семьи. Ах, я знаю, говорить вам все это нелепо, неуместно и даже недостойно, – бедняжка почти плакала, – но мне так небезразлично, что вы думаете обо мне.

Ее голос звучал очень тихо и взволнованно. Грустное выражение несчастья полностью испарилось с лица Брентейна.

– Так вам и в самом деле не все равно, что я думаю, мисс Натали? Могу я называть вас мисс Натали?

Они завернули в длинный, слабо освещенный коридор, по обе стороны которого виднелись изящных форм высокие растения. Медленно они дошли до самого конца коридора. Когда же они повернулись, чтобы пойти обратно, Брентейн сиял, а на ее лице явственно читалось торжество победы.

На свадьбе Харви был в числе приглашенных гостей. Он отыскал Натали в один из редких моментов, когда она оказалась одна.

– Ваш муж, – сказал он, улыбаясь, – послал меня передать вам поцелуй. – Яркая краска залила лицо и полную гладкую шею новобрачной. – Полагаю, для мужчины естественно чувствовать и действовать в таких случаях со всей щедростью. Он говорит, что не хочет, чтобы его брак полностью оборвал ту приятную близость, которая существовала между вами и мной. Не знаю, что вы ему говорили, – продолжал он с дерзкой улыбкой, – но он послал меня сюда поцеловать вас.

Натали почувствовала себя как игрок в шахматы, который, точно рассчитав позицию фигур, видит, что игра идет по намеченному плану. Ее глаза заблестели, лицо осветила нежная улыбка, когда она взглянула собеседнику в глаза. Губы ее раскрылись и жаждали поцелуя.

– Но вы знаете, – спокойно продолжал он, – я не сказал ему, поскольку это было бы неблагодарностью с моей стороны, но вам я скажу. Я больше не целую женщин – это опасно.

Что ж, у нее остался Брентейн и его миллионы. Нельзя в этой жизни иметь все. И с ее стороны вряд ли было бы разумно на это надеяться.

Пара шелковых чулок

Маленькая миссис Соммерс однажды оказалась неожиданной обладательницей пятнадцати долларов. Деньги показались ей очень большими, и, набивая ими потертый кошелек, она испытала чувство собственной значимости, которого не ощущала уже многие годы.

Ее крайне занимал вопрос вложения этих средств. Несколько дней она бродила в мечтательном на первый взгляд настроении, но на самом деле она была поглощена размышлениями и расчетами. Она не хотела действовать поспешно и сделать что-то, о чем впоследствии могла бы пожалеть. Но в безмолвные ночные часы она лежала без сна, постоянно возвращаясь к планам в своей голове, и, как ей казалось, ясно видела, как правильно и разумно потратить эти деньги.

Пару долларов надо добавить к той цене, которую она обычно платит за башмаки для Джени, что позволит им продержаться намного дольше, чем обычно. Она купит столько-то ярдов перкаля, чтобы сшить новые блузки для мальчиков, Джени и Мэг. Раньше она намеревалась продлить жизнь старым, поставив на них аккуратные заплатки. У Мэг будет новое платье. Она видела кое-какие красивые образцы на витрине, это будет очень выгодная покупка. И останется еще немного, чтобы купить новые чулки – по две пары на каждого, – и это избавит ее от штопки на какое-то время! Она приобретет кепочки для мальчиков и шляпки девочкам.

Миссис Соммерс представляла себе свое маленькое семейство в красивой, изящной и впервые в их жизни новой одежде, и этот образ так взволновал и возбудил ее, что она лежала без сна в предвкушении будущих покупок.

Соседи иногда болтали о неких «лучших днях», которые знавала маленькая миссис Соммерс задолго до того, как она впервые подумала о том, чтобы стать ею. Сама она не предавалась подобным болезненным воспоминаниям. У нее не было ни секунды времени, которое она могла бы уделить прошлому. Нужды сегодняшнего дня полностью поглощали ее внимание. Будущее, подобно смутно маячившему перед глазами суровому монстру, порой ужасало ее, но, по счастью, Бог, коли дал день, даст и пищу.

Миссис Соммерс понимала ценность покупки по сниженной цене. Она могла стоять в очереди часами, постепенно приближаясь к желанной вещи, которая продавалась ниже ее стоимости. Она могла локтями прокладывать себе дорогу, если потребуется; она научилась вцепляться в товар и держать его, не выпуская, с упорством и решимостью, пока не придет ее очередь быть обслуженной, не важно, сколько времени это займет.

Но в этот день она немного ослабела и устала. Она проглотила слишком легкий завтрак – а, нет! Когда она собралась подумать о том, чтобы поесть, между кормлением детей и уборкой, готовясь к походу по магазинам, она на самом деле вообще забыла о завтраке!

Миссис Соммерс села в кресло-вертушку перед каким-то прилавком, где было сравнительно мало народу, собираясь с силами и набираясь смелости, чтобы пробиться сквозь нетерпеливую толпу, осаждавшую столы с грудами мадаполама и тончайшего батиста.

Ею овладело вялое ощущение неудачи, и она бесцельно проводила руками по прилавку. Миссис Соммерс не носила перчатки. Постепенно до ее сознания дошло, что ее рука лежит на чем-то очень гладком, скользящем, очень приятном на ощупь. Она опустила глаза и увидела, что это была груда шелковых чулок. Рядом висело объявление, из которого следовало, что на них снижена цена с двух долларов пятидесяти центов до одного доллара девяноста восьми центов. Девушка, стоявшая за прилавком, поинтересовалась, не желает ли она взглянуть на их ассортимент шелковых чулочных изделий. Миссис Соммерс улыбнулась, как если бы ей предложили полюбоваться бриллиантовой диадемой с конечной целью ее приобретения. Но она продолжала перебирать эти мягкие, блестящие, роскошные вещи – теперь обеими руками, поднимая их так, чтобы они блестели, – и ощущала, как они проскальзывают, подобно змеям, сквозь ее пальцы. На ее бледных щеках внезапно выступили два лихорадочно-красных пятна.

Она подняла глаза на девушку:

– Как вы думаете, есть среди них размер восемь с половиной?

Размера восемь с половиной было полно. На самом деле этого размера было больше, чем любого другого. Здесь была пара светло-голубых чулок, затем цвета лаванды, были черные и различных бронзовых оттенков, а также серые.

Миссис Соммерс выбрала черные и долго и тщательно их разглядывала. Она сделала вид, что изучает плотность ткани, и продавщица уверила ее, что качество отличное.

– Доллар девяносто восемь, – размышляла она вслух. – Пожалуй, я возьму эту пару.

Она дала девушке пятидолларовую купюру и подождала, когда ей дадут сдачу и пакет. Какой маленький! Он, кажется, полностью затерялся в глубинах ее потертой, старой хозяйственной сумки.

Сделав покупку, миссис Соммерс не пошла в отдел товаров по сниженным ценам, а зашла в лифт и поднялась на верхний этаж в дамский зал ожидания. Там, в укромном уголке, она сняла хлопчатобумажные чулки и надела только что купленные шелковые.

В голове у нее не происходило никаких сложных процессов, она не взывала к собственному разуму, не стремилась объяснить, к собственному удовлетворению, мотивы своего поведения. Она вообще ни о чем не думала. Она, казалось, в этот момент отключилась от этой напряженной, утомительной функции и отдалась некоему механическому импульсу, который и направлял ее действия, освобождая от ответственности.

Каким приятным было прикосновение шелка к коже! Женщине захотелось откинуться на подушках кресла и немного насладиться его удобством. Так она и сделала. Потом снова надела туфли, скатала свои простые чулки и засунула их в сумку.

После этого она перешла прямо в обувной отдел и села в примерочное кресло.

Миссис Соммерс была требовательна. Продавец не мог понять, что ей надо, и он не мог подобрать туфли к ее чулкам, а ей нелегко было угодить. Она приподняла юбки и повернула ногу в одну сторону, а голову – в другую, глядя вниз на блестящие остроносые сапожки. Ступни и лодыжки выглядели изумительно. Она даже не отдавала себе отчета в том, что они принадлежали ей, были частью ее самой. Ей нужно, чтобы фасон был красивый и стильный, сказала она молодому продавцу, который ее обслуживал, и она не возражает, если придется добавить пару долларов к цене, если он подберет то, что ей нужно.

Миссис Соммерс давно уже не покупала себе перчатки по руке. В тех редких случаях, когда она все-таки приобретала пару, они всегда были со скидкой и настолько дешевые, что было бы бессмысленно и неразумно ожидать, что они будут хорошо сидеть.

И теперь, сидя в перчаточном отделе, она положила локоть на подушку, а очаровательное и милое юное создание деликатно и умело натягивало удлиненную «лайку» на руку миссис Соммерс. Девушка разгладила перчатку на запястье и аккуратно ее застегнула, и обе они застыли на секунду в восхищении от созерцания изящной, обтянутой кожей ручки. Однако пора посетить другие места, где можно потратить деньги.

В нескольких шагах вниз по улице в витрине киоска были выставлены книги и журналы. Миссис Соммерс купила два дорогих журнала, таких, какие она привыкла читать в те дни, когда и другие приятные вещи были ей привычны. Она не стала их заворачивать. Насколько это было возможно, она поднимала юбки на перекрестках. Ее чулки и сапожки, плотно пригнанные к руке перчатки сотворили чудеса в ее манере держать себя – они придавали ей чувство уверенности, ощущение принадлежности к толпе хорошо одетых людей.

Ей очень хотелось есть. В другой раз она усмирила бы приступ голода до возвращения домой, где заварила бы себе чашку чаю и выпила его с тем, что оказалось под рукой. Но сейчас импульс, который руководил ею, не позволил ей носиться с подобными мыслями.

На углу улицы был ресторан. Она никогда не входила в его двери. С улицы она иногда мельком видела белоснежные скатерти и вспышки света в хрустальных бокалах, наблюдала вкрадчивых официантов, обслуживающих светскую публику.

Когда миссис Соммерс вошла, ее вид не вызвал ни удивления, ни испуга, как она опасалась. Она заняла место за маленьким столиком, одна, и к ней тут же приблизился внимательный официант, готовый принять ее заказ. Она не гонялась за обилием пищи, ей хотелось просто чего-то приятного и вкусного – полдюжины голубых крабов, сочную отбивную с кресс-салатом, что-нибудь сладкое, например охлажденный крем, бокал рейнского и под конец чашечку черного кофе. В ожидании она сняла перчатки, очень неторопливо, и положила их рядом. Потом взяла журнал и принялась его листать, разрезая страницы тупым краем ножа. Все это было очень приятно делать. Скатерть оказалась еще более безупречной, чем она выглядела через окно, а хрусталь сверкал еще ослепительнее. В ресторане сидели другие дамы и господа, очень спокойные, они не заметили миссис Соммерс, занятые едой за своими столиками, такими же маленькими, как ее собственный. Слышалась приятная музыка, через окно в зал влетал легкий ветерок. Она откусила кусочек, прочитала несколько статей из журнала, отпила янтарного вина и пошевелила пальцами в шелковых чулках. Цена всего этого не имела значения. Она рассчиталась с официантом и оставила на его подносе монетку на чай, а он поклонился ей, как особе королевской крови.

В кошельке еще оставались деньги, так что следующее искушение представилось ей в виде афиши дневного спектакля.

Она вошла в театр с небольшим опозданием. Пьеса уже началась, и зал, казалось, был полон. Но там и тут можно было увидеть свободные места, и она заняла одно из них, между дорого одетыми женщинами, которые зашли сюда, чтобы убить время, поесть конфет и показать свои яркие наряды. Были здесь и другие, кто пришел исключительно ради пьесы и игры актеров. Можно было сказать со всей уверенностью, что ни один из присутствующих не относился к окружающему так, как миссис Соммерс. Она собрала все вместе – сцену, актеров и зрителей – в одно общее впечатление, впитала его и наслаждалась им.

Она смеялась над комедией и плакала, как и нарядная женщина рядом с ней, над трагедией. Они немного поговорили об этом. Нарядная женщина вытерла глаза, вдохнула аромат крошечного надушенного кружевного платочка и угостила миссис Соммерс конфетами из большой коробки.

Пьеса закончилась, музыка перестала играть, и публика начала покидать зал. Миссис Соммерс показалось, что ее сон закончился. Люди расходились во всех направлениях. Миссис Соммерс завернула за угол, чтобы подождать трамвая.

Сидевшего напротив нее мужчину с проницательными глазами, казалось, заинтересовало ее маленькое бледное лицо. Ему хотелось разгадать загадку того, что он увидел. По правде говоря, он ничего не увидел, если только не был волшебником в достаточной мере, чтобы распознать мучительно горькое желание, страстную мечту, чтобы трамвай никогда не останавливался и так и продолжал ехать все дальше и дальше, унося ее с собой.

Медальон

I

Однажды осенней ночью несколько мужчин собрались вокруг костра на склоне холма. Они служили в небольшом подразделении вооруженных сил конфедератов и ожидали приказа выступать. Их серая форма был изношена до предела. Один из них разогревал что-то в жестянке на углях. Двое других лежали, вытянувшись, на некотором расстоянии, а четвертый пытался прочитать письмо и с этой целью поднес его поближе к свету. Он расстегнул воротничок и верх фланелевой рубашки.

– Что это у тебя там на шее, Нед? – поинтересовался один из мужчин, лежавших в темноте.

Нед, или Эдмон, машинально застегнул пуговицу рубашки и ничего не ответил. Он продолжал читать письмо.

– Там портрет твоей милой, а?

– Да нет там никакой девчонки, – предположил человек у костра. Он снял оловянную кружку и теперь помешивал ее содержимое тоненькой палочкой. – Там у него что-нибудь от сглаза, все эти колдовские дела. Их попы дают им, чтобы уберечь от беды. Знаем этих католиков. Вот так этот френч и не получил ни царапины, с тех самых пор как он в отряде. Эй, френч! Скажешь, я не прав?

Эдмон рассеянно оторвал взгляд от письма.

– Что такое? – спросил он.

– У тебя ведь там колдовская штучка на шее, скажешь, нет?

– Точно, Ник, – отозвался Эдмон, улыбаясь. – Не знаю, как бы я пережил эти полтора года, если бы не она.

Сердце у него заныло, когда он прочитал письмо, его одолела тоска по дому. Эдмон вытянулся на спине, глядя на мерцающие звезды, но не думал ни о звездах, ни о чем-нибудь еще, а вспоминал весенний день – тогда еще пчелы жужжали в ломоносах, и его девушка попрощалась с ним. Он вспоминал, как она сняла с шеи золотой медальон с миниатюрными портретами ее отца и матери, с их именами и датой свадьбы. Это была ее самая ценная вещь в этом мире. Эдмон снова ощутил складки легкого белого платья девушки, видел, как спадают широкие рукава, когда она обвила прекрасными руками его шею. Ее прелестное лицо, зовущее, печальное, измученное болью расставания, встало перед ним так ярко, как будто она сама, живая, появилась перед ним. Он перевернулся, зарылся лицом в сгиб локтя и лежал тихо и неподвижно.

Глубокая и коварная ночь, тихая и обманчиво мирная, опустилась на лагерь. Эдмону снилось, что красавица Октавия принесла ему письмо. У него не было стула, чтобы предложить ей, и он мучительно стыдился вида своей одежды. Он стыдился и той жалкой пищи, которая составляла его обед, когда он просил ее разделить его с ним.

Ему приснилась змея. Она обвилась вокруг его шеи, а когда он попытался схватить ее, скользкая тварь высвободилась из его хватки и исчезла. А потом его сон прервался криками и шумом.

– Уходим, придурки! Ты! Френч! – Ник ревел ему в ухо.

Это было скорее беспорядочное отступление, чем регулярное перемещение боевого подразделения. Склон холма превратился в шевелящуюся массу, от которой исходили грохот и лязг. Между стволами сосен тут и там появлялись огненные вспышки. На востоке заря уже разгоняла тьму. Ее сияние внизу, в долине, еще было едва различимо.

«Что все это значит?» – гадал большой черный ворон на вершине самого высокого дерева. Это была старая одинокая мудрая птица, но все же не настолько мудрая, чтобы догадаться, что все это значит. Поэтому весь день напролет ворон сидел на верхушке дерева, то открывая глаза, то закрывая, и удивлялся происходящему.

Шум и грохот был слышен намного дальше границ долины, он раздавался на прилежащих холмах, разбудив младенцев, мирно спящих в своих колыбельках. Дым клубился, поднимаясь к солнцу, и равнина погрузилась в темноту, так что глупые птицы подумали, что пойдет дождь. Но тот мудрый ворон понимал, что не в дожде дело.

«Дети играют в свои игры, – думал он. – Мне станет все ясно, если я еще понаблюдаю».

Ближе к ночи затих грохот и дым больше не поднимался в небо. Тогда старый ворон принялся чистить перья. Он наконец понял! Взмахнув большими черными крыльями, он полетел вниз и принялся кружить над долиной.

Человек прокладывал себе путь через долину. На нем было облачение священнослужителя. Его миссией было донести утешение веры до тех распростершихся тел, в коих могла еще теплиться искорка жизни. Его сопровождал негр с ведром воды и фляжкой вина. Раненых здесь не осталось – их уже унесли. Отступление было поспешным, а за мертвыми приглядят стервятники да добрые самаритяне.

Там был солдат, совсем еще мальчик, он лежал, обратив лицо к небу. Пальцы обеих рук вцепились в дерн, под ногти забились грязь и обрывки травы, которые он стиснул, отчаянно хватаясь за жизнь. Мушкета не было, и солдат был без шапки, лицо и одежда испачканы. На шее у него висела золотая цепочка с медальоном. Священник наклонился над несчастным, отстегнул цепочку и снял ее с шеи мертвого солдата. Он давно привык видеть ужасы войны и воспринимал их бестрепетно, но трагичность происходящего всегда вызывала слезы на старых, ослабевших глазах.

В полумиле от долины зазвонил колокол, призывая к молитве. Священник и негр опустились на колени и тихо произнесли вечернее благодарение и поминальную молитву.

II

Красота и покой весеннего дня опустились на землю, как Божье благословение. По тенистой дороге, что вилась вдоль узкого бурного ручья в Центральной Луизиане, громыхал старомодный кабриолет, разбитый в результате частого и безжалостного использования на сельских дорогах и лесных тропах. Раскормленные вороные лошади шли медленной, размеренной поступью, не обращая внимания на постоянное подстегивание со стороны толстого чернокожего кучера. В экипаже сидели белокурая Октавия и ее старый друг и сосед, судья Пилье, который повез девушку на утреннюю прогулку.

Октавия носила простое черное платье, суровое в своей простоте, схваченное узким поясом на талии, рукава были плотно схвачены манжетами на запястьях. Она отказалась от кринолинов, и ее облик не был лишен сходства с монахиней.

В складках ее лифа был спрятан старый медальон. Она теперь никогда его не показывала. Он вернулся к ней освященным, как она считала, и бесценным, какими порой становятся вещи, когда мы навеки связываем их с каким-то значимым событием в жизни.

Сотню раз Октавия перечитывала письмо, которое получила вместе с медальоном. Не далее как этим утром она снова вчитывалась в его строки. Она сидела у окна, разглаживая письмо на коленях, и тяжелые пряные ароматы доносились до нее вместе с пением птиц и гудением насекомых.

Октавия была так молода, а окружающий ее мир так прекрасен, что ее пронзило чувство нереальности, когда она снова и снова перечитывала письмо священника. Он рассказывал ей о том угасающем осеннем дне, когда красно-золотые краски неба побледнели и ночь принесла тень, чтобы покрыть ею лица мертвых. О-о! Ей не верилось, что один из этих мертвых был Эдмон! Лицо его было повернуто к серому небу, и на нем отразилась мольба. Ярость бунтующего протеста поднялась и захлестнула девушку. Зачем эта весна с ее цветами и соблазняющими ароматами, если он мертв?! Зачем она здесь?! Что у нее общего с жизнью и живыми?!

Октавия много раз переживала такие моменты отчаяния, но за ними всегда следовало благословенное смирение. Оно нисходило на нее и окутывало своим покровом.

– Я стану старой, малоподвижной и печальной, как бедная тетушка Тави, – бормотала девушка сама себе, складывая письмо и убирая его в секретер.

Она уже приняла сурово-сдержанный вид, такой как у тети Тави. Она ходила медленной скользящей походкой, бессознательно копируя облик мадемуазель Тави, которую какие-то несчастья в юности лишили земного вознаграждения за страдания, но оставили во власти свойственных молодости иллюзий.

Октавия сидела в старом кабриолете рядом с отцом своего мертвого возлюбленного, и ужасное чувство потери снова пронзило ее, как это часто бывало раньше. Ее юная душа заявляла о своих правах, требовала своей доли земной радости и блаженства. Девушка откинулась назад и сильнее натянула вуаль на лицо. Это была старая вуаль ее тети Тави. Клубы дорожной пыли окутывали кабриолет, и Октавия принялась вытирать лицо и глаза тонким белым вышитым платком, вырезанным из одной из ее старых кисейных юбок.

– Сделайте мне одолжение, Октавия, – обратился к ней судья вежливым тоном, который его никогда не покидал, – уберите эту вуаль. Она некоторым образом противоречит красоте и надеждам этого дня.

Девушка послушно исполнила желание своего старого спутника, отцепила жесткую темную ткань от шляпки, аккуратно сложила ее и положила перед собой на сиденье.

– Вот так-то лучше! Намного лучше! – сказал судья Пилье тоном, выражающим нескрываемое облегчение. – Никогда больше не надевайте ее, дорогая.

Октавия почувствовала себя немного обиженной, как будто он хотел лишить ее доли страданий, возложенных на них всех. И она снова вытащила свой старый кисейный платочек.

Они съехали с большой дороги и повернули на равнину, которая когда-то была старым лугом. Повсюду встречались кусты терновника, великолепного в своем цветении. Вдали скот пасся в тех местах, где трава была самой густой и высокой. В дальнем конце луга виднелась изгородь из сирени, обрамлявшая проезд к дому судьи Пилье, и аромат ее тяжелых соцветий встречал их своими мягкими и нежными объятиями.

Когда они подъехали ближе к дому, старый судья обнял девушку за плечи и, повернув ее лицо к себе, сказал:

– Не кажется ли вам, что в такой день может случиться чудо? Когда земля дышит жизнью, не думаете ли вы, Октавия, что небеса могут в кои-то веки смягчиться и вернуть нам наших мертвых?

Он говорил очень тихо, продуманно и с выражением. В его голосе слышалось дрожание, для него необычное; в чертах лица проступало волнение. Девушка смотрела на судью глазами, полными мольбы и некоего страха в ожидании радости.

Они ехали по дорожке, с одной стороны которой высилась изгородь, а с другой тянулся луг. Лошади немного ускорили свой ленивый шаг. Когда они завернули в проезд, ведущий к входу в дом, целый хор пернатых певцов и певуний внезапно обрушил на них из своих тенистых укрытий настоящий поток мелодичных приветствий.

Октавия испытывала ощущение, будто она перенеслась на ту ступень существования, которая была больше похожа на сон, мучительно сладкий и более реальный, чем сама жизнь. Там был старый дом серого цвета с покатой крышей. Среди расплывчатых очертаний зелени она смутно видела знакомые лица, слышала голоса, как будто доносящиеся издалека. И ее обнимал Эдмон: ее мертвый Эдмон, ее живой Эдмон, – она чувствовала биение его сердца рядом со своим и мучительное упоение его поцелуями, предназначенными разбудить ее. Будто сам дух жизни и пробуждающаяся весна вернули ей душу и велели радоваться и ликовать.

Много часов спустя Октавия достала из лифа медальон и устремила на Эдмона вопрошающий взгляд.

– Это произошло накануне боя, – сказал он, – в спешке во время схватки и при отступлении на следующий день. Я не хватился его, пока не кончилось сражение. Я думал, что потерял его в пылу битвы, но он был украден.

– Украден!

И Октавия, содрогнувшись, подумала о мертвом солдате с лицом, повернутом к небу в немой мольбе.

Эдмон ничего не сказал, он думал о своем товарище, том, который лежал далеко в тени…

Размышление

Есть люди, которые рождаются с жизненной энергией, способной к быстрой реакции. Эта энергия не только помогает им идти в ногу со временем, она также позволяет им снабдить собственную личность изрядной долей движущей силы, необходимой для безумного ритма жизни.

Это счастливые существа. Им не надо постигать суть вещей. Они не устают, не оступаются, не падают со служебной лестницы и не остаются на обочине созерцать движущуюся процессию.

Ах, эта движущаяся процессия, которая оставила меня на обочине! Ее сказочные оттенки сверкают ярче и прекраснее, чем солнце в воде. Что за дело, если души и тела падают под ноги наступающих масс! Процессия движется в гармонии с божественным ритмом сфер. Ее нестройный гул взметается ввысь в едином слаженном звучании и смешивается с музыкой других миров, составляя божественный оркестр.

Она превосходит звезды в своем величии, эта движущаяся процессия человеческой энергии; она превосходит биение земли и всего, что на ней растет. О-о! Я могла бы оплакивать себя на обочине, оставленная с травой и облаками, с бессловесными тварями.

Правда, я чувствую себя хорошо в обществе этих символов неизменности жизни. В этой процессии я бы чувствовала, как оттаптываются ноги, как бьются лбы, ощущала бы безжалостные руки и стесненное дыхание. Я бы не слышала ритма движения.

Храни вас Господь! И ваши немые сердца! Оставьте нас спокойно ждать на обочине.

Сноски

1

Убирайтесь! Убирайтесь! Черт возьми! (фр.) – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Цампа, или Мраморная невеста» – комическая опера французского композитора Л. Герольда.

3

Французского квартала.

4

Friandises – лакомство, сласти (фр.).

5

Ну надо же! (фр.)

6

Проходите! Прощайте! Убирайтесь! (фр.)

7

Враль, шут, скотина, хватит! (фр.)

8

Но это совсем неплохо! Она понимает! У нее неплохой уровень, да! (фр.)

9

Дорогая (фр.).

10

Бедняжка (фр.).

11

Смотрите! (фр.)

12

Так мадам Ратиньоль ревнует! (фр.)

13

Хвастун, насмешник (фр.).

14

Ну, право же! (фр.)

15

До свидания (фр.).

16

Согревающий напиток, обычно с алкоголем.

17

Горькая настойка.

18

Хороший мальчик (фр.).

19

Сверхвозбужденный, взвинченный (фр.).

20

Боже! (фр.)

21

Рисовая пудра (фр.).

22

Баратария – одна из бухт Мексиканского залива в Юго-Восточной Луизиане, США. Бухта использовалась в качестве базы пиратов и каперов во главе с Жаном Лафитом в начале XIX в.

23

Ах, если бы ты знала (фр.).

24

Кукурузный пирог.

25

Условности (фр.).

26

Музыкальные вечера (фр.).

27

«Лучше блюдо зелени и при нем любовь, нежели откормленный бык и при нем ненависть» (Ветхий Завет, Притчи Соломона).

28

Рачительно (фр.).

29

Меблированные комнаты (фр.).

30

«Экспромт» – название пьесы Шопена.

31

Бог ты мой! (фр.)

32

Черт возьми! (фр.)

33

В качестве доброго друга (фр.).

34

До четверга (фр.).

35

Хорошо прожаренное мясо (фр.).

36

Красавица (фр.).

37

Великий ум (фр.).

38

Государственный переворот (фр.).

39

Род морских рыб отряда окунеобразных.

40

Спокойной ночи, моя королева, будьте благоразумны (фр.).

41

Карточная игра «двадцать одно» (фр.).

42

Диалект французского языка.

43

Небольшое парусное судно.

44

Здесь: дружочек (фр.).

45

Мой малютка, мой малютка, мой дружочек! (фр.)

46

Идите же сюда! На помощь! На помощь! (фр.)

47

Господи, помилуй Чокнутую! Господи, помилуй меня! (фр.)

48

Малышкой (фр.).

49

Здесь: «Нельзя, чтобы Полин было больно» (фр.).

50

Здесь: «Полин больно» (фр.).

51

Война (фр.).

52

Прощайте, прощайте (фр.).

53

Молочный поросенок (фр.).

54

Да, мадам (фр.).

55

Моя радость (фр.).

56

У. Уитмен. «Песнь о себе». Пер. К. Чуковского.

57

Милый друг (фр.).

Content

Кейт Шопен
Пробуждение

Пробуждение Повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Рассказы

За ручьем

Мэ’эм Пелажи

I

II

III

IV

Ребенок Дезире

Приличная женщина

Поцелуй

Пара шелковых чулок

Медальон

I

II

Размышление

Сноски