Джонатан Литэм

Помутнение

Jonathan Lethem

A gambler’s anatomy

Copyright © 2016 by Jonathan Lethem

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается Биллу Томасу

Книга первая

Один

I

Оно было, когда он проснулся. Вероятно, оно возникло, когда он спал. Мутное пятно перед глазами. Стоя в одиночестве на корме полупустого парома на Кладов, укрытого, к счастью, армированным стеклом от зябкого вечернего бриза с озера, Александер Бруно не мог не замечать теперь уже постоянно застившее зрение расползшееся пятно, от которого удаляющийся берег казался размытым. Из-за этого пятна он напрягал зрение, пытаясь скосить взгляд и разглядеть очертания особнячков и пивных садов, полоску песка на старинном пляже и крытые брезентом яхты на причалах. Двумя неделями ранее он прибыл в Берлин, облетев половину земного шара, сам толком не зная зачем: чтобы увернуться от судьбы или ввериться ей.

Он предавался безделью в Шарлоттенбурге, завтракал в тихих кафе, лениво наблюдая, как удлиняются дни, случайно подслушивая английскую речь – чаще, чем хотелось бы, – и спуская последние деньги. Его выходной костюм – смокинг, белая рубашка и брюки со стрелкой – оставался в портпледе, его чемоданчик с комплектом для триктрака был заперт на оба замка. И все это время мутное пятно было где-то внутри головы, ничем не выдавало своего тайного присутствия. И Бруно носил его в себе, даже не догадываясь об этом. Он пронес его через таможню с беззастенчивостью невольного контрабандиста: «Нечего декларировать». И только после того, как он наконец позвонил по номеру, данному Эдгаром Фальком, и согласился отправиться в дом одного богача в Кладове, когда открыл портплед и смахнул пыль с чемоданчика с триктраком, только проснувшись наутро, он уже не мог игнорировать это мутное пятно. Оно было как старый друг, с которым никогда раньше не встречался, но сразу узнал.

С чего это он так переполошился? А вдруг он умирает?

Плавное скольжение городской электрички по бесконечной череде станций от Вестэнда до Ванзее показалось охваченному внезапным страхом смерти Бруно таким же долгим, как перелет из Сингапура в Берлин. Этот немецкий город, с его граффити на стенах, с многочисленными стройплощадками, лентами парковых зон и торчащих над землей розовых водопроводных труб, гигантским овалом распластался по земле. Берлин неторопливо плелся сквозь время, занимаясь своими делами. В ванзейской электричке высокие девушки в черных легинсах с велосипедами и беспроводными наушниками – в Шарлоттенбурге и Митте такие встречались на каждом шагу – вышли из вагона, и их сменили хмурые прусские бизнесмены и любопытные бабули, возвращавшиеся домой с портфелями и набитыми сумками из супермаркета. На пароме мало что могло разрушить навязчивую иллюзию, будто город был только что завоеван и нарезан на сектора и что его тягостное безмолвие и сумрачность порождены совестливым раскаянием и нищетой, поразившими город не семьдесят лет тому назад, а совсем недавно – примерно когда появились высящиеся повсюду горы щебня.

Когда Бруно позвонил пригласившему его человеку и поинтересовался, как добраться до Кладова, тот посоветовал сесть на вечерний паром через озеро – мол, это незабываемое путешествие. Он посоветовал Бруно глядеть в оба и не пропустить две главные достопримечательности: справа – Страндбад Ванзее, старый пляж, а слева – некую виллу. Как объяснил Бруно консьерж отеля, там проходила Ванзейская конференция, на которой был представлен план «окончательного решения». Разумеется, ища взглядом знаменитую виллу, Бруно понятия не имел, как распознать ее среди множества одинаковых особняков, выстроившихся на западном берегу озера, к тому же все они проваливались в мутную яму, образовавшуюся в центре его поля зрения.

Сколько Бруно уверял себя, будто это пятно – всего лишь внезапно проявившееся помутнение стекловидного тела или досадный признак его невнимания к своему здоровью? Ведь глупо было не связывать это пятно с преследовавшими его в последнее время головными болями – такими, что, когда он шагал от Ванзейского вокзала под горку через парк по направлению к паромному причалу, эта боль вынудила его нащупать во внутреннем кармане смокинга коробочку с парацетамолом, британским вариантом аспирина, на котором он вырос и от которого зависел. Он проглотил пару таблеток, хотя запить их было нечем – кроме переливающейся поверхности озера, никакой воды не было. Он бы согласился с любым дурацким диагнозом, если бы парацетамол мог восстановить нормальное зрение. Если бы окружающий мир, который сейчас представлялся ему в виде бублика с мутным провалом посередине, мог превратиться в кекс. Он поднял руку. Из-за мутного пятна ладонь была размыта, как раньше берег озера. И тут Бруно заметил, что потерял запонку.

– Прошу прощения, – обратился он к высокой девушке в черных легинсах – она ехала с ним в электричке от фешенебельного Митте до конечной станции и села на тот же паром. Девушка вкатила свой велосипед в рамку паромной велопарковки, а сама встала рядом на застекленной корме. Бруно извинился за то, что нагнулся перед ней, и стал шарить пальцами по полу, надеясь, что запонка упала прямо под ноги. Безнадежная попытка – как в том анекдоте про пьяного, который, забредя ночью в переулок и обнаружив, что потерял ключи от дома, начинает искать связку не где ее выронил, а под фонарем – просто потому, что там светло.

Этот анекдот пришел ему на ум, потому что девушка тоже нагнулась и принялась помогать ему в поисках, даже не зная, что он ищет. В том анекдоте пьяному вызвался помочь полицейский, который подошел и тоже стал искать потерянные ключи под фонарем. Когда пассажирка нагнулась и Бруно рассмотрел ее получше, он понял, что слово «девушка» к ней вряд ли применимо. Ее исчерченное морщинками лицо было одновременно грубоватым и привлекательным. В Берлине многие женщины имели стройную спортивную фигуру и были одеты в полуспортивные костюмы, так что, если судить по внешности, определить их возраст было невозможно.

– Kontaktlinsen?[1]

– Нет-нет…

В массе своей берлинцы говорили по-английски, и даже те, кто не говорил, могли понять смысл сказанного. Вот в Сингапуре чужие его слуху китайский, малайский и тамильский языки позволяли ему счастливо пребывать в непроницаемом коконе непонимания. Решила ли она, что у него проблемы со зрением, потому что он, точно слепой, шарил по полу?

– Kuffenlinksen…[2] – произнес он наобум, похлопав себя ладонью по манжету рубашки.

Вряд ли это слово что-то значит на каком-либо языке. Кроме того, я, вероятно, очень скоро умру, добавил он мысленно, переходя на телепатическую коммуникацию, просто чтобы проверить, слышит ли она его. Но она ничем не выдала, что сумела прочитать его мысли. Ему полегчало. Александер Бруно много лет назад, в начале пубертатного периода, перестал практиковать передачу мыслей на расстоянии. Но все же решил не расслабляться.

– Англичанин? – предположила пассажирка.

Бруно понравилось, что его приняли за британца. Он был рослый, с высокими скулами, и ему говорили, что он похож на Роджера Мура или на бас-гитариста «Дюран Дюран». Впрочем, она скорее всего имела в виду английский язык.

– Да, – ответил он. – Я уронил ювелирное изделие. Извините, я не знаю, как это сказать по-немецки. Мужское украшение. – С этими словами он продемонстрировал ей оставшуюся запонку, поцарапанную и слегка сплющенную от частой глажки в гостиничных прачечных. Пусть поглядит.

Бруно знал точно, что секрет его привлекательности – поблекший лоск. Его шея и линия челюсти, которые он недавно рассматривал в зеркале, навеяли ему мысли об отце, которого он никогда не видел. Кожа на подбородке натягивалась, как когда-то в юности, но только после того, как он слегка выпячивал челюсть и откидывал назад голову – вставая в позу, которую считал типичной для тщеславного мужчины среднего возраста. Он частенько ловил себя на том, что принимал ее.

Но теперь-то он смотрел не в зеркало, а в лицо потенциальной спасительницы его несуществующих контактных линз. Седоватые пряди волос вперемешку с соломенными. Аппетитные губы, обрамленные глубокими складками, – с точки зрения Бруно, весьма выразительными, хотя ее они, скорее всего, огорчали. Два взрослых, давно переживших пору расцвета, но не сдающихся. Ему пришлось скосить взгляд, чтобы хоть как-то ее разглядеть, и от этого он, вероятно, мог показаться ей более застенчивым, чем на самом деле.

– Неважно, – заметил Бруно. – Наверняка я потерял ее в электричке.

Цель флирта была непринужденно достигнута – благодаря упоминанию об электричке. И не имело смысла уточнять, что за электричка. Обоим и так было ясно. Они приехали сюда в одном поезде и теперь оказались на одном пароме. Хотя тысячи таких же, как она, за последние две недели могли прошагать мимо окна его кафе в Шарлоттенбурге, но конечная станция, куда направлялись они оба, внесла свою крошечную магическую лепту в успех флирта. К тому же оба высокого роста. Этих мелочей было достаточно, чтобы оправдать похоть судьбой.

Бруно не раз представлял себе день, когда он избавится от своего почти патологического внимания к женскому полу. Однако с приближением пятидесятилетнего возраста окно его интереса распахивалось все шире и шире. Женщины, которые оставались для юного Бруно в слепой зоне, внезапно стали пламенеть в его воображении. Это внимание было не чисто эротического свойства. Бруно все еще был способен испытывать желание к женщинам значительно моложе себя, которые – по большей части – никак не реагировали на его страстные взгляды. Но женщины его возраста, чью неизбывную готовность к страстным игрищам он научился распознавать, в последнее время привлекали его куда сильнее – мощной аурой не то слепого вожделения, не то полного безрассудства. Неужели когда-то наступит момент, когда его станут привлекать даже бабушки? Возможно, к этому времени помутнение в глазу обернется полной слепотой, которая дарует ему полную свободу.

Они стояли в неловком молчании.

– Я Александер, – представился он, протянув руку.

Она ее пожала.

– Мэдхен.

Он вновь задался вопросом, на каком языке им продолжать испытывать свою судьбу. На английском или… Но только не на немецком, которого Бруно совсем не знал. На английском или на безъязыком языке, который он предпочитал. Он заговорил медленно и уверенно, но стараясь при этом, чтобы ни у кого из них не создалось ощущения идиотизма происходящего.

– У меня встреча в Кладове. В частном доме. Меня там ждут одного, но хозяин, безусловно, обрадуется, если я приду туда с вами в качестве гостьи.

– Прошу прощения, – она улыбнулась. – Вы хотите…

– Я надеюсь, вы составите мне компанию, Мэдхен.

– На ужин, ja? Простите мой плохой английский.

– Это я должен просить у вас прощения. Я гость в вашей стране. Это не совсем ужин. Это… встреча. – И он приподнял оформленную в виде чемоданчика доску для триктрака. Если она приняла его за портфель с деловыми бумагами, то не совсем ошиблась. Там лежал инвентарь для его бизнеса. – И если вы голодны, что-то поесть нам наверняка предложат. Или сходим поужинаем после.

Я не стану тебя обманывать, пообещал он безмолвно, снова надеясь, что она его услышит. В жизни Бруно довелось встретить очень немногих, кто обладал способностью к телепатии, которую сам он давно отверг. Впрочем, никогда не знаешь…

– Это очень мило, что вы меня попросили, но, думаю, я не смогу.

– Вам будут очень рады.

– Это связано с вашей работой?

– Я профессиональный игрок, – произнес он. – И вы будете моим талисманом.

Настойчивость и уверенность – старые испытанные методы Бруно. Он не позволит помутнению сетчатки заставить себя суетиться.

Она ничего не сказала, но снова улыбнулась, на сей раз смущенно.

– Вы красивая, – продолжал он.

Какая жалость, что на этом пароме нет бара и что этот паром не пересекает океан. Путешествие заканчивалось. Паром обогнул островок и вошел в гавань Кладова. Пассажиры столпились у дверей салона.

– Или я мог бы, – он не хотел упускать свой шанс, – позвонить вам, когда закончу. – Он махнул рукой на объятый сумерками городок за паромным причалом. – У вас есть здесь любимое местечко для вечернего бокала?

– В Кладове? – Похоже, его вопрос развеселил Мэдхен.

Она приподняла переднее колесо велосипеда, чтобы выкатить его из парковочной рамки.

Он вынул телефон из внутреннего кармана смокинга.

– Дайте мне свой номер!

Она подняла брови, поглядела в сторону. Потом взяла телефон из его ладони и, сосредоточенно нахмурившись, торопливо ввела вереницу цифр, после чего вернула ему гаджет. Паром быстро опустел. Кормовой отсек подняли, пассажиры гуськом прошли по короткому пирсу, где уже выстроилась очередь желающих отправиться на том же пароме в обратный рейс. Под причалом Кладова покачивалось на волнах лебединое семейство. А дальше, за пришвартованными судами, он заметил ныряющего баклана. Вид птицы вызвал у Бруно какие-то невнятные воспоминания, которые никак не хотели обрести четкие очертания.

Он скользнул взглядом по набережной в поисках машины, которую богач обещал за ним прислать. Представший его взору пейзаж подтвердил мощь парома в функции машины времени, которая перенесла их из фешенебельного Митте, вальяжного космополитичного Берлина в прижавшийся к склонам холма Старый Кладов, который скорее смахивал на сонную деревушку XIX века. Возможно, именно здесь и можно было обнаружить истинную немецкую жизнь со старинными каминами, упрямо остающимися достоянием истории.

Только теперь Бруно осознал, чем так развеселило Мэдхен его предложение зайти куда-нибудь выпить попозже. Хотя вдоль берега виднелись уютные пивные садики, он бы удивился, узнав, что в среду все они не закрылись сразу после заката. Пассажиры парома, опустив головы, гурьбой брели мимо массивных деревянных дверей пивных садиков, самозабвенно торопясь поскорее пересечь финишную линию своего маршрута и очутиться дома.

– Вы здесь живете? – спросил он.

Она покачала головой.

– Я приезжаю как… киндерситтер. Сижу с дочкой моей сестры.

– С вашей племянницей.

– Да.

Они перешли на противоположную сторону улицы. Мэдхен катила велосипед, придерживая его одной рукой. Они миновали рабочего, который стоял на коленях среди груды квадратных камней и один за другим вбивал их киянкой в землю, выкладывая из них сетчатый узор, знакомый Бруно по мощеным берлинским тротуарам. Бруно до сей минуты никогда не видел рассыпанные по земле камни брусчатки. Они были похожи на кости триктрака – и напомнили ему о цели приезда сюда. Тротуары Берлина были выложены бесчисленными игральными костями без цифр, накрепко забитыми деревянными молотками.

Когда несколько машин, дожидавшихся пассажиров парома, уехали, а толпа пешеходов разбрелась кто куда по городку на холме, Бруно заметил автомобиль, который он ожидал увидеть, – его прислали за ним. «Мерседес-Бенц», двадцатилетний, но в безупречном состоянии. Еще один результат действия машины времени. Шофер, с короткой стрижкой, с толстой шеей, просканировал Бруно, чей вид в точности соответствовал описанию, которое он дал богачу, с той только разницей, что сейчас он был не один. Бруно поднял палец, тот понимающе кивнул и поднял свое стекло. Мэдхен проследила за взглядом Бруно.

– Мэдхен… – Он осторожно зажал ее подбородок большим и указательным пальцами, точно выравнивал висящую на стене картину. Чем ближе он придвигал ее лицо к своему, тем меньше ему мешало пятно. Такое было впечатление, что он приглашает ее заглянуть внутрь, за мутную занавеску.

– Один поцелуй, на удачу.

Она закрыла глаза, а он наклонился к ней вплотную и слегка провел своими губами по ее. Бруно ощутил странную бесчувственность своих губ. Он и не заметил, как ему стало холодно. Тебя, Мэдхен, поцеловал призрак в смокинге. Хотя и не столь хорошо сохранившийся, как присланный за ним автомобиль.

– Я позвоню, когда закончу. – Он подумал о данном ей обещании. Одно подкрепляло другое.

Мэдхен сделала шаг назад, одарила его напоследок удивленной улыбкой, потом оседлала велосипед и исчезла, сначала провалившись в мутное пятно в его глазах, а потом взлетев по дороге вверх по склону. Когда Бруно опустился на заднее сиденье автомобиля, ее уже не было видно. Он снова обернулся на берег, оглядел плавающих в гавани лебедей и подпрыгивающего на волнах бесстрашного баклана и кивнул шоферу. «Мерседес» стал карабкаться вверх по склону, по той самой дороге, по которой она уехала, – единственной, ведущей в Старый Кладов.

II

Вольф-Дирк Кёлер, богач, сам открыл дверь своего кабинета. Шофер провел Александера Бруно в дом, в шикарный вестибюль, купающийся в приглушенном свете, и тихо постучал в дверь, которая сразу открылась, выпустив волну света, тепла и дымного аромата горящих поленьев. В камине полыхал огонь. Кёлер, которого Эдгар Фальк назвал «сказочно жирным китом»[3], едва доходил Бруно до подбородка. А он давно уже привык ничему не удивляться. Наивные простофили, страдающие гемофилией транжиры, азартные игроки с непомерным тщеславием – за долгие годы все эти типажи прошли перед ним разноликой чередой. Кит мог напоминать кита – или кильку. Истинный размер тела Кёлера демонстрировал его роскошный особняк. А истинную одежду – его деньги. Бруно приехал сюда, чтобы по возможности раздеть его за один вечер. Деньги не могут никого облагородить, за исключением тех ситуаций, когда ты в них сильно нуждаешься. А после всего, что случилось в Сингапуре, после его бегства в этот город, представлявший собой сомнительное убежище, Бруно отчаянно нуждался в деньгах.

– Эдгар обожает тайны, – заявил Кёлер на безупречном английском. Он протянул руку и улыбнулся, этакий лысеющий домовой в синем бархатном пиджаке. – Я мечтал встретиться с вами. Вы же настоящий король триктрака, так утверждает Эдгар. Прошу, входите!

– Фарт – наш король, – произнес Бруно. – А я лишь его слуга.

Он не в первый раз употреблял эту фразу – в разных вариантах: фарт – повелитель, фарт – господин, фарт – чародей, калиф, самурай или брамин, а он, Бруно, – лишь его лакей, ученик, паломник…

– Ха-ха! Отлично! Полагаю, вы выиграли первое очко. Входите же, входите!

Кабинет был заставлен шкафами с книгами в кожаных переплетах, мягкой мебелью, стены обшиты дубовыми панелями, в воздухе витал дух старины и легкий сигарный аромат. Бруно заметил сервировочный столик на колесиках, на котором стоял оловянный поднос с хрустальными штофами, наполненными янтарной жидкостью, стаканами и ведерком со льдом. Взгляд Бруно скользнул к столу, на нем лежала раскрытая доска для триктрака, отделанная сукном и кожей. У стола стояли два удобных стула.

– Вы принесли свою доску, – заметил Кёлер, подняв брови. – Очаровательно.

– Она всегда при мне. Никогда не знаешь, когда может понадобиться. Но я с удовольствием сыграю на вашей.

– Играть только на своей доске – суеверно.

– В этом нет необходимости, – уклончиво сказал Бруно.

Он, разумеется, предпочитал свою доску, ее изящные инкрустированные треугольники пунктов, простые деревянные фишки, покрытые светлым и темным лаком. Все очень скромно: ни фишек из слоновой кости или фарфора, ни суконной обивки и кожаной отделки доски – всего того, что придает игре фальшивый лоск или комфорт. Сухой стук фишек на простой деревянной доске в напряженной тишине был музыкой честных намерений и аккомпанировал прихотливому выбору судьбы, повинующейся числу точек на игральных костях. Всю жизнь игра в триктрак была для Бруно синонимом честности, и кости не столько определяли судьбу игрока, сколько выявляли его характер.

Деревянная доска Бруно служила базовым рубежом, защитой. Любая другая, вроде обшитой кожей и сукном роскошной игрушки этого немецкого бизнесмена, была эвфемизмом истинной реальности. А его доска, просто находясь рядом с ним в этой комнате, служила талисманом.

– Я больше не могу играть со своими знакомыми, – признался Кёлер. В его голосе послышалась сладострастная интонация. Эта жадность его сегодня и погубит. – Дело не в ставках. Хотя в отсутствие их все мы быстро теряем интерес к игре.

– Да, я вас понимаю, – заметил Бруно с деланым сочувствием. – Обычно в таких ситуациях люди прибегают к моим услугам.

Он не стал добавлять, что знал нескольких праздных джентльменов, которые переоценили свое мастерство, достигнутое в играх с приятелями, и не обладали уровнем, необходимым, чтобы продержаться весь вечер, играя с Александером Бруно. Они навсегда оставили игру в триктрак. Освобождать таких людей от иллюзий – вот в чем заключались услуги Бруно.

Предсказуемость Кёлера лишь укрепила его уверенность. Черт с ним, с помутнением сетчатки.

– Какая ставка вас может заинтересовать? – произнес Бруно будничным тоном. Тут ему самому придется держать себя в узде: он уже учуял запах крови. – Начнем с сотни евро за очко?

Бруно не располагал начальным капиталом для игры, в кармане у него было меньше шестидесяти евро. Ему кровь из носу надо было выиграть первую партию, а потом и все остальные.

– Лучше поставим тысячу, если не возражаете.

Такая ставка должна была больно кольнуть богача, но не до крови. Пока нет.

– Вы торопитесь! – Но Кёлер явно воодушевился. – Хотите выпить? Могу предложить вам великолепный скотч, у меня тут несколько сортов, или сами выберите себе выпивку.

– Я буду то же, что и вы.

– Тогда присядьте, – Кёлер указал на стул перед камином.

Выходит, он предпочел играть черными фишками, которые двигались по часовой стрелке. Это было очередным признаком его уязвимости. За исключением деревянной доски, которую Бруно аккуратно поставил на пол рядом со своим стулом, он сознательно избегал любых предпочтений.

Скотч был хорош. Бруно вертел в руке стакан, не поинтересовавшись ни названием виски, ни сроком выдержки. Он выиграл первые три партии, откинувшись на спинку стула, позволив языкам пламени в камине плясать на кромке мутного пятна, застившего ему зрение, и наблюдая, как отблески огня озаряют дугообразный край склоненной головы противника. Бруно в основном играл блиц, просто набирая очки и не стремясь делать праймы[4], и так выиграл у богача три раза подряд, но не на поле, а используя преимущество удваивающего кубика[5]. Бруно предлагал повысить ставки, когда его собственная позиция вовсе не казалась многообещающей, и «делал бобра» – то есть моментально учетверял ставку, чтобы перехватить инициативу, – всякий раз когда Кёлер решался использовать удваивающий кубик.

Кёлер был, что называется, бесхитростным игроком. Он азартно продвигал фишки на свободные треугольники и пытался их там прикрыть, стараясь делать праймы с несокрушимой целеустремленностью, присущей тем, кто уверен, что постиг тайную систему или взломал секретный код. Бруно сразу догадался об этой черте его характера, окунувшись в вязкую атмосферу ритуальности и фетишизма, царящую в кабинете богача. Он судил по тому, как педантично ровно были расставлены книги на полках, по хрустальным, без единой пылинки, штофам с выдержанными виски, по тяжелым портьерам, благодаря которым сумрачная комната выглядела надежным убежищем. Он мог бы догадаться об этом уже при виде автомобиля Кёлера, если бы уделил больше внимания ему, а не удаляющемуся велосипеду своей попутчицы.

Этот стиль пережил свой апогей где-то в 1970-е. Сам Бруно отказался от него в возрасте семнадцати лет. Возможно, бесхитростная игра была вполне хороша для Кёлера, привыкшего обдирать своих богатых соотечественников по вечерам в клубе, где витали ароматы сигар и скотча. А может быть, и в этом самом кабинете. Бруно мог бы удивиться, но он уже отвык от этого. Уровень игроков в Берлине едва ли мог сравниться с таковым в Сингапуре, или Лондоне, или Дубае, хотя Бруно не мог придумать причину, почему это могло быть так. Может быть, соотечественники Кёлера все как один болваны или Кёлера просто перепугала перспектива оказаться за одной доской с таким игроком, как Бруно. А возможно, этот Кёлер просто мазохист. Пока что, во всяком случае, он играл как снулая рыба. Кёлер еще не слишком щедро наполнил карман Бруно, чтобы оправдать репутацию «сказочного кита».

– Мальчики! – торжествующе воскликнул Кёлер, выбросив две шестерки, хотя никакой выгоды ему это не принесло. Потом он воскликнул: – Девочки! – когда выпали две пятерки. – Я танцую, – печально изрек он, когда ему не удалось снять фишку с бара[6]. Этот толстосум обожал жаргон. А как же иначе, коли он назубок знал полный набор этих выражений и на английском, и на немецком. Первые две партии он не закрывал рта ни на секунду. Он знал, в чем разница между «игрой сзади»[7], когда его фишки занимали множество пунктов в «доме» противника, и «игрой на удержание», когда занятые его фишками пункты оказывались далеко на внешнем поле – впрочем, это знание не давало ему никакого преимущества в игре против Бруно. Незащищенную фишку, стоящую в одиночестве на треугольном поле, Кёлер называл «блот». Этот термин был известен любому игроку в триктрак, и Бруно не раз слышал его из уст ближневосточных шейхов и панамских наркобаронов, то есть тех, кто не знал, как сказать по-английски «спасибо» или «твою мать!». И разумеется, для Бруно теперь этот термин обрел еще одно значение[8]. Он, кстати, никогда не уснащал свою игру словесными побрякушками, популярными в игорных клубах или на состязаниях по триктраку. Этот жаргон с наступлением эпохи онлайн-игр стал своего рода эсперанто игорных сайтов. Но он ничего не сообщал об истинном опыте игрока, сидящего перед тобой.

К концу третьей партии немец погрузился в молчание. А в четвертой он, к немалому изумлению Бруно, отказался от логичного признания поражения. Бруно с помощью кубика довел ставки до восьмикратных значений и начал играть, при этом богач-немец явно полагал, что вот теперь-то он сможет быстро сбросить свои фишки. Но Бруно стал недосягаем для противника. Либо Кёлер надеялся на несколько дублей подряд, что могло бы оправдать его решение, либо же он просто плохо считал очки и не мог точно предугадать, сколько ему еще надо набрать для победного хода. Впрочем, сам Бруно уже перестал вести счет очкам. Ему было достаточно одного взгляда на кости. Тем не менее, после того как Кёлер согласился на повторное удвоение ставок, Бруно пришлось-таки слегка повертеть головой, чтобы оценить общую позицию на доске вокруг «блота» – незащищенной фишки. Он хотел быть уверен, что ничего не проморгал, настолько слабеньким было тактическое решение Кёлера. Нет, ничего он не пропустил.

Бруно продолжал кидать кости и набирать очки, позволяющие ему снять с доски свои последние фишки – конечно, он выкинул несколько дублей, – пока неудачная игра его противника не привела к ожидаемому итогу: Кёлер с досадой крякнул и резко встал из-за стола. Его небольшая голова теперь казалась слишком узкой – точно его череп сжали в тисках.

– Сколько я вам должен?

– Двадцать восемь тысяч евро, – без колебаний ответил Бруно, понимая, что еще больнее оскорбит немца, если попытается смягчить удар. – Я надеюсь, Эдгар предупредил вас, что я предпочел бы получить выигрыш наличными. Я недолго пробуду в Берлине. – По правде сказать, Бруно еще не решил, куда он отправится дальше и когда. – Я не имею обыкновения обналичивать крупные чеки.

– Я всегда выплачиваю проигрыши.

– Мне очень жаль, что приходится об этом говорить.

– Нет, нет! – воскликнул Кёлер, снова впав в свойственную ему экзальтацию. – Вы меня обставили вчистую! Поглядим, что с этим можно сделать.

Он налил себе второй стакан скотча и добавил Бруно.

– Не возражаете, если я включу музыку?

Немец подошел к инкрустированному секретеру и поднял крышку, под которой обнаружился старинный фонограф.

– Конечно, нет.

– Шеллачные грампластинки на семьдесят восемь оборотов, – объявил Кёлер. – Я их коллекционирую. С их звучанием ничто не сравнится.

– Вы коллекционируете какой-то конкретный жанр? Или просто старинные грампластинки?

– Я считаю, что джаз умер вместе с Чарли Паркером. Он был революционером, чьи инновации следовало бы решительно запретить.

– И с чем бы мы остались?

– О! Да вы верите в прогресс!

Бруно просто произносил первое, что приходило на ум. Он понятия не имел, что нового привнес в джаз Чарли Паркер, да это его и не интересовало. Если Кёлер предложил послушать музыку из стратегических соображений, в надежде, что музыка вкупе с виски отвлечет соперника от игры, то Бруно и бровью не повел. С тех пор как в шестнадцать лет он открыл для себя триктрак, эта игра служила ему лучшим способом сфокусировать внимание, позволяя отвлечься от всех тайн и соблазнов мира вне доски с фишками и треугольными полями-пунктами. Хотя, скорее всего, прослушивание граммофонных пластинок было для Кёлера очередным проявлением – наряду с дорогим скотчем, бурбоном и жаргоном – склонности к тяжеловесной атмосфере роскоши.

Бруно решил проиграть следующую партию. С двойной целью: во-первых, чтобы дать Кёлеру небольшую отсрочку перед опустошительным набегом на его кошелек и, во-вторых, немного выждать, когда немец расслабится, чтобы в этот момент и нанести ему сокрушительный удар. Бруно играл беспечно и безрассудно, применяя свою излюбленную тактику намеренных промахов: он заманивал противника в сети. Этим вечером он явно был королем фарта. Кёлеру выпадали очень неудачные комбинации, и ему не удалось побить ни одну из незащищенных фишек Бруно. Довольно скоро Бруно выставил три фишки Кёлера на бар и сделал прайм. Во время блица Бруно удваивающий кубик лежал нетронутым, но теперь он предложил противнику применить его, надеясь, что тот откажется и партия быстро сведется к милосердному финалу. Однако Кёлер согласился и продолжал играть.

После следующего броска костей у Бруно выпало две четверки, и он смог закрыть последнее поле в своем «доме». Если бы он так не сыграл, противник сразу бы это заметил и воспринял бы как проявление даже не жалости, а чего-то более обидного. Презрения. И Бруно передвинул половину своих фишек, а затем открыл для запертой фишки Кёлера путь к спасению. Джазовая пьеса давно уже закончилась, но черная пластинка продолжала крутиться вхолостую, и иголка фонографа скрипела и подпрыгивала на последней бороздке. На этом фоне тихое кряхтение Кёлера звучало особенно громко всякий раз, когда он, надеясь на чудо, кидал кости. Но чуда не происходило. Бруно закончил сбрасывать фишки с доски до того, как последняя фишка Кёлера перекочевала в его «дом».

«Знаю: я играл как последний болван». Бруно направил Кёлеру мысленный луч, хотя едва ли в мире нашелся бы менее подходящий кандидат для восприятия телепатического дара Бруно, который, впрочем, он давненько не практиковал. Кёлер был неуязвим в святилище своего «я». «По правде сказать, я старался вам подыгрывать. Но кости всячески мне препятствовали. Вы им не слишком нравитесь».

Проигрыш с двойным счетом – «гаммон» – довел общий долг Кёлера до тридцати шести тысяч. Но Бруно не допускал мысли, что тем самым нанес богачу существенный урон. Его бы не удивило, узнай он, что граммофонные раритеты в коллекции Кёлера обошлись тому в половину этой суммы. Тем не менее это был первый удачный вечер Бруно за последние два месяца. Если бы он ушел прямо сейчас, то смог бы вернуть Эдгару свой долг и оплатить гостиничный счет. И еще осталось бы достаточно, чтобы спокойно обдумать на досуге следующие шаги и перспективы обретения подлинной независимости от Фалька.

Результат игры был слишком хороший – причем все случилось чересчур быстро. За ту кучу денег, которую он вытянул из немца сегодня, он должен подарить Кёлеру минутку удовольствия, некий утешительный приз, проблеск надежды в качестве компенсации за столь катастрофический разгром. Сложившаяся ситуация обнажила наименее приятную сторону профессии Бруно. В такие моменты он становился своего рода куртизанкой. Юношей-гейшей, готовым сделать клиенту полный массаж тщеславия – перед тем, как преспокойно исчезнуть с добычей. Красота игры в триктрак заключалась в ее честности. В отличие от покера тут не было ни скрытых карт, ни блефа. Но в связи с тем, что в игре используются кости, триктрак также отличается и от шахмат: никакой гений игры не может предугадать двенадцать или тридцать ходов заранее. Каждая позиция в триктраке была уникальной, существующей только в данный момент ситуацией, обреченной на то, чтобы никогда не повторяться, и в таких ситуациях возможность обмана сводилась к нулю. Каждый новый бросок костей создавал новую ситуацию. Единственный подлинный инструмент рискованной игры – удваивающий ставки кубик – служил выражением чистой воли. Но теперь, чтобы вновь завлечь немца в игру и хоть как-то продлить приятный вечер, Бруно нужно было проявить свой театральный талант.

– Вы потеряли запонку! – сказал Кёлер.

– Уронил на пароме… или в электричке.

Бруно вдруг ощутил невыносимую усталость. Он приехал сюда, имея в запасе то, что могло бы стать достаточной форой: полосу невезения, почти пустые карманы, помутнение в глазах, пугающе похожее на темный туннель, к которому он приблизился и куда, очень может быть, скоро провалится. Чем еще он мог соблазнить богача, чтобы тот согласился вновь сесть с ним за доску? Играть с завязанными глазами? Если бы он мог бросать кости во сне, Бруно с превеликим удовольствием прижал бы голову к высокой мягкой спинке стула. Испив сполна горькую чашу неудач в Сингапуре, он снова оказался в выигрыше, и это должно было бы его взбодрить. Однако победа лишь ввергла Бруно в объятия усталости, больше похожей на отчаяние. Он глотнул скотча, вообразив, что спиртное ударит в голову и удалит мутное пятно, как это делает растворитель с пятнами грязи на мебели.

– Флетчер Хендерсон, – произнес Кёлер, стоя спиной к Бруно: он менял пластинку на граммофоне.

– Угу, – отозвался Бруно, расставляя фишки на исходные позиции.

– Может быть, повысим ставки?

Бруно пожал плечами, скрывая удивление. Не стоит быть наивным. Если немец и впрямь не уязвлен столь крупным проигрышем, это лишь значит, что по-настоящему большие деньги, которыми Бруно не суждено обладать, поистине неисчислимы. Поскольку Бруно не мог, извинившись, покинуть эту комнату, он мог, по крайней мере, взбодриться, развеять усталость и попытаться нащупать тот предел проигрыша, который Кёлер не был готов перейти, чтобы наконец стереть с губ богача его змеиную улыбочку.

– Удвоим? Утроим?

– Повысим в пять раз.

Бруно кивнул. В это мгновение воздух в комнате стал как будто наэлектризованным.

– Мистер Кёлер, позвольте узнать, каким бизнесом вы занимаетесь? Эдгар об этом умолчал, когда направил меня к вам. – Бруно пришел к выводу, что основой этого сплава показной роскоши, самодовольства и инертности являются старые фамильные деньги – по крайней мере, часть семейного богатства. Самолично добытые состояния обыкновенно сколачиваются агрессивными, если не сказать безжалостными, дельцами. Не то чтобы Бруно ждал исповеди. Но передающиеся по наследству состояния, как правило, облекаются в лощеные россказни о трудолюбии и усердии предков.

– Зовите меня просто Дирк, пожалуйста. А я могу ли звать вас…

– Александер.

– Александер, вы смотрели телевизор в 1989 году, когда ломали Antifaschistischer Schutzwall?[9]

– Простите…

– Berliner Mauer[10], – уточнил Кёлер, улыбаясь во всю ширь рта. – Стену.

– А, ну да.

– Ну, не смущайтесь. Многие немцы, которые не выбежали тогда на улицу с кайлом или паяльной лампой, сидели на диване и смотрели телевизор – кроме меня. Я говорил по телефону! – Кёлер снова сел за стол и, бросив кость, получил право первого хода, так как ему выпало 6–4. Начал он, как обычно, бросив кубики на домашнее поле.

– Я тогда был связан с консорциумом акционеров, которые какое-то время скупали то, что многие считали не имеющими никакой ценности активами, – права собственности на землю в разных районах вдоль Стены.

– Недвижимость. Так вы девелопер, – Бруно бросил кости, не задев незащищенные фишки Кёлера. Он пошел своими задними фишками, решив для разнообразия как можно быстрее выдвинуть их вперед. Возможно, ему следовало бы проиграть эту партию, хотя сдавать дебютную игру после повышения ставок очень не хотелось.

– Да, можно и так сказать. Девелопер.

– Значит, это вы построили там эти дома?

– Забавно, но между восточным периметром и знаменитой Стеной западного воображения, покрытой граффити, лежали тысячи и тысячи квадратных метров.

Бруно намеревался слегка польстить Кёлеру, заставить немного рассказать о себе и о своем состоянии, от которого сегодня вечером он откусит кусочек. Но Кёлер, было видно, пришел в необычайную ажитацию. Он вещал без запинки, словно читал невидимые субтитры.

– Эти заброшенные участки земли были сплошь утыканы разрушенными постройками, там повсюду тянулись рвы с водой, были расставлены ловушки для перебежчиков, стояли сторожевые вышки – в общем, так называемая ничейная земля. И все это, естественно, на восточной стороне. Правительство считало эту территорию общей. А настоящие владельцы сидели тихо и помалкивали до поры до времени – семейства, которые и в Берлине-то уже не жили, но очень хотели ее продать… Нам потребовались услуги множества юристов! Сам я ничего не построил, у меня нет аппетита к подобному бизнесу, но любому, кто хотел застроить там какой-то участок, рано или поздно пришлось вступить в переговоры со мной и моими партнерами.

– То есть вы сорвали куш.

– Со Стеной? Да! Я и мечтать не могу о второй такой удаче. Но у меня есть способы продолжать извлекать прибыль. В этом городе уделяется особое внимание защите прав арендаторов и сквоттеров и привилегиям отдельных районов оставаться в состоянии мемориальной разрухи. Мало кто обладает искусством терпения: это ведь очень медленная игра. Но знаете ли, даже могилам со временем приходится уступать место для новой застройки.

– Вы имеете в виду городскую реновацию.

– Да, вы, американцы, придумали чудесный термин для этого. Городская реновация. Все должно быть на своем месте. – У Кёлера второй раз подряд выпали шесть и четыре, и он сделал тройной прайм перед выдвинутыми вперед фишками Бруно. После того как бросок костей Бруно не улучшил его проблемную позицию, немец потянулся к удваивающему кубику.

Бруно принял предложение, и они повысили ставки до десяти тысяч евро, и в этой партии кубик взял Бруно. Сейчас ему надо либо нанести Кёлеру чувствительный удар, либо позволить ему вернуться назад и приготовиться к неспешной игре, чтобы в конце сорвать приличный куш. Пусть все решают кости. Бруно собрался выдвигать вперед задние фишки до тех пор, пока общий счет очков не укажет ему другой план действий. Но сейчас Кёлер вознамерился ударить по двум незащищенным фишкам Бруно, и тот не смог снять свои фишки с бара.

– Теперь танцуете вы! – с детским восторгом воскликнул Кёлер. – Я вас запер?

Раздраженный Бруно ответил удваивающим кубиком. Ставки подскочили до двадцати тысяч. Если он сейчас проиграет, то потеряет половину выигрыша – в такой ситуации ему приходилось оказываться не раз, и он прекрасно знал, что дело тут не в таланте противника. Но сейчас игральные кости были на стороне Бруно. Неважно. Кёлер уже показал, что его можно побить. Бруно повертел головой, изучая позицию на доске. Забудь ты о своем пятне, велел он себе, словно оно было прыщом, который можно сковырнуть. Пятно было куда менее важно, чем прыщ, ведь кроме Бруно его никто не мог видеть.

– Кстати, об аппетите, – заметил Кёлер. – Я попросил на кухне приготовить сэндвичи на ужин. Нам их принесут прямо сюда, чтобы мы не прерывали нашу изумительную игру.

– Благодарю.

– Александер, вы любите женщин?

– Да.

– Тогда у меня есть еще один прелестный сюрприз для вас.

Да ходи же наконец! Кёлер, перестав играть, вызвал у Бруно сильное раздражение. При нынешней ставке Бруно не терпелось перехватить инициативу. Ему предстояло втянуть противника в изнурительно затяжную игру, и он хотел как можно скорее добиться в этом успеха. Или он допустил промах? Кёлер потянулся не к костям, а к удваивающему кубику. Промах, точно. Бруно смирился с этим, напомнив себе, что намеревался вновь пробудить у немца азарт, а для этого богач нуждался в поощрении, чтобы продолжать игру. Но сейчас Кёлер был менее всего похож на жертву. Крупный куш, на который нацелился Бруно, оказался чуть дальше, чем он предполагал.

Кровь застучала в висках. Партия, в которой Бруно должен был второй раз проиграть, вступила в завершающую фазу, когда в кабинет вошла женщина. На ней была элегантная кожаная маска с узкими прорезями для глаз и ноздрей и застегнутая молния на губах. Кроме маски на ней была черная мужская рубашка, застегнутая на все пуговицы, а ниже – ничего, не считая черных туфелек. У нее были изящные гладкие длинные ноги, сиявшие в полумраке комнаты, точно подсвеченные прожектором. Треугольник коротко подстриженных волос между ног был светло-коричневого цвета. Когда женщина опустила на стол серебряный поднос с горкой крошечных бутербродов, Бруно различил между ее коленей оранжевый отблеск камина. Благодаря мутному пятну его взгляд как будто был направлен вбок.

Две фишки Бруно лежали на баре, сведя на нет возможности для рискованной игры.

– После вас, – произнес Кёлер.

Он зажал в руке стаканчик с костями, не торопясь продолжать игру, которой он пожертвовал ради блистательного представления. Бруно взял с подноса треугольничек тоста без корки с креветкой, крошечной подковкой лежащей в облачке сливочного крема на салатном листочке.

– Благодарю, – произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно, а вернее обращаясь одновременно к талии женщины, принесшей им канапе, и к ухмылке хозяина. И тут его взгляд упал на стоящий у ножки стула чемоданчик с комплектом для триктрака. Он откусил уголок бутербродика, но язык ощутил вкус не креветки, а сладкого сливочного крема. Он сунул остаток сэндвича в рот и запил глотком скотча. Его губы опять странным образом занемели, точно на морозе, хотя в комнате было довольно жарко.

– Видите ли, все дело в том, на чем сосредоточено внимание, – заметил Кёлер.

– Прошу прощения?

Богач без всякого смущения указал рукой на женщину.

– Когда лицо и грудь прикрыты, больше не на что смотреть. Вот она, головокружительная тайна, – прямо перед вами!

Бруно, кажется, понял, что тот имел в виду. Если бы Кёлер мог подать на серебряном блюде тело обезглавленной женщины, он бы так и сделал. Бруно пришло в голову: а можно было бы счесть актом солидарности, если бы он взглянул не на талию длинноногой женщины, а выше, если бы он попытался установить с ней контакт глазами сквозь маску, или эта попытка лишь обострила бы ее чувство стыда? Но в любом случае Бруно вообще не мог ни на что устремить взгляд: пульсирующая боль, сковавшая поначалу его виски, теперь переместилась на лоб, в точку между бровями, словно третий глаз – способный, в отличие от других двух, видеть реальность сквозь мутное пятно – тщился вылезти на поверхность лица.

– Можете ее потрогать, если хотите!

– Я буду это иметь в виду, – отозвался Бруно.

– Да-да, не стоит торопиться…

– Так мы играем? – раздраженно спросил Бруно, видя, как Кёлер снова встал из-за стола и отправился к фонографу. Немец поставил пластинку, настолько заигранную, что под иглой звукоснимателя она нещадно скрипела.

Женщина в черной рубашке молча отступила в сторону, держа поднос перед собой так, что он словно поделил ее туловище пополам, и полы рубашки не скрывали ничего ниже талии. Бруно мысленно представил серебряный прямоугольник в виде доски для игры в триктрак, а бутербродики – вытянутыми треугольниками пунктов. Ни одно из подношений Кёлера его не привлекло, ему хотелось лишь одного – играть, вернуться к костям и фишкам, которые были единственным, что интересовало его в этот вечер. Ясное дело, он вел себя невежливо. Но и Кёлер делал все исключительно ради его забавы, освобождая гостя от всех обязанностей кроме одного – вытянуть из Кёлера денег.

Но сегодня вечером что-то пошло не так. Джазовая пластинка визжала и кудахтала. Кёлер хищно прыгнул на стул, схватил стаканчик с костями, энергично потряс им и выкатил на доску две шестерки. Его фишки скользнули мимо несостоявшегося прайма Бруно. И когда Кёлер предложил удвоить ставку, Бруно согласился.

– Бикс Бейдербек! – крикнул Кёлер.

Богач, подумал Бруно, явно вспомнил какую-то мудреную колкость на родном языке[11].

– Давайте еще раз! – пробормотал Бруно.

– Конечно! – осклабился Кёлер.

Но странно: он встал и, в то время как Бруно расставлял фишки на исходные позиции, вернул иголку фонографа к началу пластинки. Женщина тем временем продолжала неподвижно стоять с подносом, и ее голые ноги, озаряемые оранжевыми всполохами тлеющих углей в камине, покрылись гусиной кожей. А Бруно теперь согрелся. Кёлер вернулся к столу, бросил кость, чтобы начать игру, и крикнул ей:

– Подойди ближе!

Она шагнула вперед, держа перед собой поднос, на котором сложенная из бутербродиков пирамида осталась нетронутой, за исключением одного треугольничка, съеденного Бруно. И он почувствовал, что, если его сейчас овеет сильным запахом укропа, он извергнет съеденный треугольный тост с креветкой прямехонько на его место в пирамиде. Он получил право начать партию благодаря слабому преимуществу выпавших четыре-одно, но воспользовался им, чтобы двинуть вперед разные фишки. Кёлер тотчас принялся бить по ним в ходе беспорядочной блицатаки. Теперь они с Бруно оказались в зеркальных позициях. Кёлер вел себя непредсказуемо.

Бруно, машинально обернувшись на женщину, вдруг понял, что ее губы шевелятся под черной кожей, туго стянутой молнией. И как прикажете это понимать? Бруно должен прочитать ее послание по губам? Она молит его о помощи? Нет, нельзя быть наивным. Она профессионалка – как и сам Бруно. И это Берлин. Тут существуют традиции, которые он должен принять как само собой разумеющееся. Тогда что это? Предупреждение? Хозяин дома все еще не притронулся ни к одному бутербродику. Неужели он отравил Бруно?

Кёлер завершил партию «гаммоном» – двойным выигрышем. Фарт Бруно – вот что было отравлено. Его деньги, которые, впрочем, никогда не принадлежали ему, да и по сути не были деньгами, испарились. Он даже остался немного должен. Он плохо соображал, что происходит. В его голове роились числа, но проигрыш в общем был невелик. Игра джентльменов, на товарищеских условиях, которые были прекрасно известны Бруно: акула, кит. Бруно надо взять себя в руки и продолжать игру. Тут не могло быть как недавно в Сингапуре, он бы этого не допустил. Он же взбунтовался против Фалька, сбежал в Европу, и теперь надо все исправить, надо продолжать этот игровой вечер, снова отыграть свои деньги. При таких ставках игра не слишком затянется. Он выбросил кость, чтобы начать очередную партию, и посмотрел, что выпало: три очка.

Кёлер протянул руку, вроде бы к подносу с бутербродиками, но нет: он потер пальцами ягодицы женщины, словно они были его талисманом, и подпел горячечной мелодии, которую виртуозно извлекал солист из трубы. Затем он выбросил кость, и на ней тоже выпало четыре, он получил право первого хода и бросил две кости. Бруно, точно ужаленный змеей, не сумел побить его фишки. Кёлер изумленно склонил голову, когда Бруно не смог с прежней уверенностью выбрать ход после этой бесполезной комбинации костей: четыре и одно. Уж не собрался ли немец снова взяться за удваивающий кубик? Он что, издевается над ним?

Но Кёлер вдруг спросил:

– Александер, вы себя нормально чувствуете?

– А что?

– Мне показалось, у вас что-то со зрением…

– Да нет.

– Такое впечатление, что вы… слушаете стук костей и фишек. Может быть, это обычная практика у игроков вашего калибра? Признаюсь, такой метод мне незнаком.

Бруно постарался сосредоточиться. Его голова почти упала на доску. Он вообразил, что этот жест, если Кёлер обратит на него внимание, будет воспринят как попытка скрыть язвительную ухмылку. Или брошенный украдкой взгляд на космическую тайну, спрятанную между голых ляжек женщины в маске. Теперь к нему пришло полное понимание: он изо всех сил тщился отвергнуть мысль о помутнении в глазах. Сколько же недель он боялся признаться себе в своем недуге? Это помутнение уже преследовало его в Сингапуре, хотя сейчас стало еще хуже. Да, сейчас все было намного хуже.

Бруно, сам того не осознавая, давал бесплатные уроки мастерства. Если такая мелкая рыба, как этот немец, был способен впитать и имитировать приемы Бруно, просто изучая их со стороны, какие его секреты сумели похитить куда более ушлые игроки в Сингапуре? Впрочем, Кёлер вряд ли был такой же легкомысленный. Этот так называемый кит больно уж смахивал на акулу. Бруно проиграл все, включая начальную ставку, которой у него даже и не было, когда он сел за этот стол. Он попытался подсчитать в уме общую сумму проигрыша здесь и в Сингапуре, но не смог. Однако, напомнил себе Бруно, Фальк пообещал сделать все, чтобы его сингапурский позор испарился. И его теперь беспокоил только сегодняшний вечер.

– В их перестуке я слышу шум моря, – небрежно произнес Бруно.

Ты можешь сделать эту чертову музыку потише?

– Ich habe die Meerjungfrauen einander zusingen horen[12], – продекламировал Кёлер. Он вывернул запястье, бросил кости, и ему выпала идеальная комбинация. Немец теперь делал праймы один за другим.

– Прошу прощения, – не понял Бруно.

Его бросок принес очередной катастрофический результат. Удача ему изменила, стоило лишь дотронуться до костей, как становилось ясно, что под его пальцами разверзлась бездна невезения. Как правило, только в одиночных партиях в триктрак могла происходить подобная резкая перемена, когда полоса везения вдруг сменялась полосой неудач. Вот и теперь вечер, столь триумфально начавшийся, неотвратимо катился к тотальному разгрому.

– Цитата. Я слышал, как русалки пели песнь одну за другой. Томас Стернз Элиот.

Теперь немец сам протянул ему удваивающий кубик.

– …Пели песнь друг дружке[13], – поправил Бруно, когда знакомая строка вдруг вынырнула из трясины памяти.

Он отмахнулся от кубика – с него довольно. Еще пять тысяч на ветер. Но они забыли о сыгранной партии ради того, чтобы сыграть по новой. Бруно полез во внутренний карман смокинга, нащупал там таблетку парацетамола и незаметно сунул ее себе в рот. Чтобы запить таблетку, он глотнул скотча, но онемевший язык ничего не почувствовал.

– Еще партию?

Женщина в маске повернулась к Бруно. Она провела пальцем по застегнутой молнии, тронув себя за незримые ноздри. Еще тайный знак? Или ей просто захотелось чихнуть? И как бы это у нее получилось с тугой маской на лице? И вместо необычайной красоты или ужасающего уродства, скрытого под кожаной личиной, Бруно теперь представил себе ее глаза, набрякшие и слезящиеся, воспаленные носовые пазухи, из которых слизь сочилась в глотку, подавленный приступ кашля. Такова жизнь профессиональной полуголой служанки в маске, обычный рабочий день.

Но нет. Дело было не в ее носе, а в его собственном. Он ощутил холодную струйку на верхней губе, и тут Кёлер заговорил:

– Ваш нос, Александер. Из него идет кровь.

– Не страшно. – И Бруно попытался кончиками пальцев стереть алую струйку. Но куда? И в следующее мгновение поймал себя на том, что глядит на Кёлера и на женщину в маске откуда-то снизу, с ковра на полу. Он приподнялся на локтях – но куда же делся стул? Его нет. Он не заметил, что между моментом, когда он сидел на стуле, и моментом, когда он оказался на ковре, прошло какое-то время. А когда его обессиленные локти перестали подпирать тело и подогнулись, он обнаружил, что у него под головой лежит большая подушка. Над ним стоял Кёлер со смартфоном в руке. Фонограф милостиво затих. Но зато Кёлер и женщина громко говорили по-немецки. Судя по интонациям, они спорили – или любая беседа немцев всегда кажется препирательством?

– Ich kenne ihn. Ich kann ihm helfen.

– Halt dich zurück, Schlampe. Bitte!

– Lass mich ihm doch…

– Ich lass ihn in die Charité einweisen. Da wird man sich um ihn kümmern.

– Ich fahre mit ihm…

– Das wirst du nicht tun! Ich werde mich nicht noch einmal wiederholen[14].

Кровь на кончиках пальцев Бруно запеклась тонкой корочкой. Когда он тронул нос снова, пальцы окрасили кожу кроваво-алым цветом. Кровь запачкала его белую рубашку и, наверное, черный смокинг, хотя он был распахнут и, скорее всего, не пострадал. Женщина стояла совсем близко – длинные ноги и непроницаемая тайна. Теперь ее вид казался абсурдным, но больше всего Бруно смущало то, как она держалась – безо всякого смущения, точно кровоточащий нос лишил его признаков принадлежности к мужскому полу.

Заметив, что Бруно снова приподнял голову с подушки, Кёлер опустился на колени и заговорил, тщательно выговаривая английские слова:

– Послушайте, Александер. С вами случился припадок. Вы помните, где находитесь?

– Да.

– Шофер, который привез вас сюда от парома, сейчас приедет за вами.

– Со мной все в порядке – мы можем возобновить игру. – Все дело в музыке, хотелось ему сказать. Но Кёлер проигнорировал его слова. – Он отвезет вас в отделение скорой помощи. Сейчас поздно, и поездка на автомобиле до больницы не займет много времени. Больница называется «Шаритэ». Там за вами будет надлежащий уход…

– Я не имею отношения к благотворительности[15].

– Нет, нет, это только название. «Шаритэ» – одна из крупнейших клиник Европы.

Ну, конечно, подумал Бруно в отчаянии. Если клиника, то никак не меньше, чем крупнейшая.

* * *

Пребывая в слепом полузабытьи, Бруно тем не менее понял, что снова оказался на заднем сиденье лимузина, который везет его из Кладова окольным маршрутом – минуя паромную переправу. Он лежал на сиденье и видел, как сквозь стеклянную крышу мелькают огни. И тут к нему вернулась память – в образе океанской птицы, баклана.

…В шестилетнем возрасте Бруно вместе с матерью – ее звали Джун – переехал из коммуны хиппи в округе Марин в Беркли. Он мало что помнил о жизни до Беркли, что вполне его устраивало – если бы мог, он бы вычеркнул из памяти и Беркли, и вообще всю жизнь в Калифорнии. Саму же коммуну, располагавшуюся в Сан-Рафеле, он вспоминал отрывочно, какими-то смутными вспышками: сообщество хиппи за коллективными ужинами перед тазиком дымящихся спагетти, их громкие голоса и откровения, постоянно нарушавшие его личное пространство, и еще душевые кабинки под открытым небом, где мать и другие члены секты устраивали коллективные помывки для него и стаи чумазых ребятишек. Самым ярким воспоминанием Бруно, до того как мать увезла его из той ужасной коммуны, была прогулка, которую он совершил вдвоем с маминым бородатым гуру на Стинсон-Бич – в то холодное утро они стояли одни на целом пляже. Если и было какое-то объяснение или причина того, почему гуру уделил мальчику особое внимание, ему об этом никогда – ни тогда, ни потом – не рассказывали.

Но сейчас, в машине Кёлера, Бруно вспомнил о том дне: гуру показал ему бакланов, облюбовавших скалистые утесы, что торчали над бескрайней гладью Тихого океана.

– Ты очень необычный ребенок, Александер, – сказал ему тогда гуру, пытаясь поймать его взгляд, а Бруно неотрывно смотрел на прибой и на черную птицу, качающуюся на волнах у берега. – Я вижу, как ты смотришь на Джун. Я вижу, как ты смотришь на всех. Ты глубокий.

Не хочу быть глубоким, подумал тогда ребенок. Хочу сделать потише голоса, эти безумные истеричные голоса всех вас, включая Джун. Хочу быть как та птица.

III

Проведя пять, если не шесть долгих часов в приемном покое отделения скорой помощи, прижав чемоданчик с комплектом для триктрака к заляпанной кровью белой рубашке и упершись затылком в твердую спинку стула, в позе, которая не давала ни малейшей возможности поспать, Александер Бруно зациклился на одной мысли: зачем эти красные отпечатки подошв на полу? Они были то ли нарисованы, то ли наклеены и тянулись куда-то внутрь здания. Он сидел, задумчиво рассматривая эти следы, щурясь от яркого сияния флуоресцентных ламп на потолке, за столом с твердой пластиковой столешницей, в помещении, стены которого были обшиты виниловыми панелями под дерево, под плоским телеэкраном с приглушенным звуком, на котором мелькали кадры новостей Германии, а за его спиной были двустворчатые двери в травмпункт. Минуты умирали одна за другой, превращаясь в часы.

Вместе с Бруно в приемном покое неизвестно почему находились в основном престарелые дамы – их было четыре или пять в разное время. Он мог бы вести мысленный учет их приходов и уходов, оценивать, кто из них насколько серьезно болен, а кто просто дожидался доставленного на скорой родственника, подмечать едва заметные различия в их поведении, но нет. Все они слились в один унылый портрет – точнее, в серию вариантов одного и того же портрета: «Престарелая дама в приемном покое». Ну и, конечно, помутнение, из-за которого картинка перед глазами была размыта, не позволяло ему четко разглядеть их лица.

Однообразие их компании нарушила молодая пара с завернутым в простынку младенцем: но после того, как они появились в приемном покое, их быстро куда-то увели, и больше они уже не вернулись. За это время он видел пару полицейских, стремительно продефилировавших по залу, массу усталых санитаров с нескрываемым выражением скуки на лицах – эти явно никуда не спешили. В столь поздний или, скорее, ранний час они просто отбывали тягостную повинность ночного дежурства. Похоже, никто в Берлине не получил удар ножом или пулю и не попал в автомобильную аварию. Во всяком случае, этой ночью. Кровавые пятна на рубашке Бруно выглядели тут странной аномалией. Если бы он удосужился выучить хотя бы одну полезную фразу на немецком, чего он, разумеется, не сделал, то мог бы сказать: «Это всего лишь кровь из носа».

Изоляция сознания от человеческого языка была полной – о большем он и мечтать не мог. Никто не вымолвил ни слова. А если кто-то заговаривал, то неслышно. Если же ему и удавалось расслышать слова, то все равно их говорили по-немецки. В памяти Бруно промелькнуло воспоминание о пребывании в подобном заведении, но это было вроде бы много лет назад. Его появление произвело здесь некоторый фурор, и он напряг память. Когда шофер Кёлера привел его сюда, все сочли, что он перенес инсульт. Дежурная медсестра показала его доктору, доктор натужно поговорил с ним по-английски с сильным акцентом, задав несколько стандартных вопросов, на которые Бруно смог ответить почти уверенно. Сильное впечатление произвело упоминание о мутном пятне перед глазами – как и о его коротком обмороке или припадке. Об этом мог бы чуть подробнее рассказать немец-толстосум, но его не оказалось рядом, когда же Бруно спросили, что тот имел в виду под словом «припадок», он вдруг понял, что и сам толком не знает.

Врач проверил его глаза. То, что раньше было личным секретом Бруно, о котором он с тревогой размышлял, теперь стало всеобщим достоянием. Во всем прочем, как ему казалось, он разочаровал врача. Конечности немеют, ощущаете там покалывание? Нет. С трудом вспоминаете нужные слова? Простите, нет. Не можете совершать простые привычные действия, с трудом ходите и поднимаете руки? Нет. К сожалению, Бруно был способен производить любые простые действия. Выполняя команды врача, после которых тому нечего или почти нечего было вписать в анкету нового пациента, Бруно ощутил, как поначалу напряженная атмосфера в смотровой рассеивается. Он еще больше разочаровал врача, признавшись в головных болях, в том, что накануне вечером перепил неразбавленного скотча, заев его немалой – по правде сказать, чрезмерной – дозой парацетамола. В последний момент, когда врач уже был готов его отпустить, Бруно упомянул об онемении губ. Врач поднял бровь. Неужели заинтересовался? Увы, нет. Бруно описал очень мало симптомов, характерных для инсульта, так что можно сказать, для отделения скорой помощи он как бы перестал существовать. Его вывели обратно в приемный покой.

Вопрос, что означает эта цепочка красных следов от подошв, которые тянулись от входных дверей через весь приемный покой и затем по одному из коридоров клиники, теперь стал для Бруно единственным занятием и утешением. Больше размышлять было не о чем. То есть не о чем, кроме мутного пятна или о том, как неудачно сложился у него вечер в доме Кёлера – но это был хоть какой-то, но результат, даже если его причины оставались загадочными. Внезапно обрушившееся на него невезение совпало с решением Кёлера повышать ставки: а что, если Кёлер просто-напросто хитрил, чтобы выпотрошить Бруно? Но это же невозможно. И тем не менее Бруно не мог избавиться от иррациональной убежденности в том, что Кёлер на деле был акулой. И теперь он стал подозревать, что хитрюга-немец пришел на игру с такой же мелочью в кармане, что и Бруно. Может быть, и особняк в Кладове не принадлежал ему. А может быть, и фамилия того, с кем Бруно играл в этот вечер, вовсе не «Кёлер». Это было чистое безумие, все эти мысли, что лезли ему в голову, – уж лучше сосредоточиться на красных отпечатках подошв. На полу в приемном покое были, надо сказать, и желтые отпечатки, которые вели в другом направлении. Бруно решил во что бы то ни стало разгадать тайну этих следов. А почему бы и нет? Времени у него было хоть отбавляй, и талантом он не был обделен – талантом добираться до глубинного смысла любой ситуации, в том числе собственной жизни.

Двери в отделение скорой помощи располагались под пешеходным мостом, и в стерильное чистилище приемного покоя свет с улицы почти не попадал. И все же первые проблески зари вползли в сумрачное помещение. Электрические часы на стене показывали 4:45. Он напряг слух, и ему показалось, что до ушей донеслось птичье чириканье. Пожилые фрау сидели не шевелясь, хотя они, как и Бруно, за всю ночь почти не сомкнули глаз. Когда из дверей вышел молоденький врач в ярко-зеленом халате с папкой в руках, с виду явный интерн, и встал перед сидящим Бруно, тот не сразу осознал, что вновь стал видимым для персонала клиники. Интерн был тощий, с соломенными кудряшками. Длинная ночь не оставила на его свежем лице ни следа. Возможно, он только что заступил на смену или взбодрился, поспав часок-другой на операционном столе. Интересно, есть ли в немецком слово «интерн»?

– Мистер Бруно? – Молоденький врач протянул руку.

– Да.

– Простите, что вам пришлось ждать так долго. Вас следовало отпустить гораздо раньше.

– Вы американец?

Интерн улыбнулся.

– Нет, я немец, но спасибо. Я учился в Коламбусе, штат Огайо, и потом недолго в Шотландии.

– Ясно. – Бруно, оставаясь на стуле, смотрел на интерна снизу вверх, и мутное пятно перед его глазами превратило молодого немца, свободно говорящего по-английски, в безликого арийского ангела, а его светлые кудряшки – в солнечный нимб вокруг головы.

– Вы, верно, утомлены. Давайте обсудим результаты обследования, после чего я вас отпущу: я вижу, вы указали свой отель.

– Да.

Врач сел за пластиковый столик напротив Бруно и раскрыл папку, которую держал в руках. Ему хватило одного взгляда, чтобы увидеть там все, что нужно.

– Уровень сахара в крови нормальный. Врач, который проводил осмотр, уверенно исключил вероятность инсульта.

– Да, – повторил Бруно.

– Раньше вам не говорили, что у вас мигрень, вызывающая нарушения зрительного восприятия?

– Такого диагноза мне не ставили. Но меня мучают головные боли.

– Приступы мигрени могут возникать в более позднем возрасте.

Более поздний возраст – так вот в чем дело. Следующий этап – билеты в кино со скидкой для пожилых.

– Хорошо, но кроме того, – продолжал врач, – при описанных вами нарушениях зрения есть вероятность временного артериита – воспаления капилляров глазного яблока. Но это только предварительный диагноз. Я вам оставлю координаты двух специалистов, которым вам хорошо бы незамедлительно показаться. Один – Augenarzt, офтальмолог. Другой – невролог.

– Но… у меня был припадок.

– Да, однако анализ ваших рефлексов показал, что никакого припадка не было. – Врач снова поглядел в папку. – Тут сказано, что вы потеряли сознание, увидев кровь из носа. Это так?

– Да.

– А потом снова не теряли сознание?

– Нет… нет.

– Врач, который вас осматривал, предположил, что это вазовагальный обморок. Он это с вами обсуждал?

– Нет.

– Вам знаком этот термин?

– К сожалению, нет.

– Ясно. При вазовагальном обмороке человек может потерять сознание при виде собственной крови. Это автономная реакция, и ее невозможно предотвратить усилием воли. В ходе обычных процедур это может представлять большое неудобство – у нас, например, бывают случаи, когда пациенты теряют сознание при заборе крови из вены. Но это безобидная аномалия, не имеющая никаких последствий.

Безобидная аномалия? Бруно променял бы ее на смертный приговор. Молодой врач не скрывал улыбки: она была различима даже сквозь мутное пятно. Была ли его необычная вежливость всего лишь ложным впечатлением, создаваемым его безупречным английским? А возможно, это чары Бруно заставили его размякнуть, как Патти Херст в ее шкафу[16].

– Прошу вас, поймите меня правильно. Диагноз «мигрень» – это только предположение, мы настоятельно рекомендуем вам обратиться к указанным здесь специалистам, хорошо? Но факт остается фактом: головная боль и носовое кровотечение, единичный случай обморока. Ясно одно: здесь вам находиться уже нет необходимости.

– Хорошо.

– Вы проездом в Германии, мистер Бруно?

– Да.

– И у вас нет никакой страховки.

– Нет.

– Тем не менее пусть это обстоятельство не помешает вам записаться на прием к этим специалистам. Если же вы собираетесь уехать, обратитесь к своему врачу в Штатах.

– Я… не планирую возвращаться.

Бруно вновь устыдился и своего поношенного смокинга, и перепачканной кровавыми пятнами рубашки, и рукава без запонки, и загадочного деревянного ящичка, который он, все еще сжимая в руке, держал на коленях. Как будто в нем лежали радиоактивные изотопы или шпионские микрофильмы. Или пачки банкнот неизвестно какой валюты. Он приобрел этот комплект для триктрака с инкрустированной доской в игорной лавке в Цюрихе, когда грудь ему грел лежащий в кармане смокинга свежий чек на тринадцать тысяч швейцарских франков. В теперешней ситуации тот триумф казался Бруно таким же экзотичным, как микрофильмы или изотопы.

– Вы сможете добраться отсюда до вашего отеля?

Может быть, этот ангелоподобный интерн тоже изучал Бруно. В конце концов у него взяли анализ крови и обнаружили следы парацетамола и дорогого скотча Вольфа-Дирка Кёлера. И, если отбросить словесную шелуху вроде «вазовагальный» и «мигрень», поставленный интерном диагноз мог просто гласить: алкогольное отравление. Если учесть, что толпы мужиков бродят по берлинским улицам среди бела дня, а в их животах булькают бессчетные литры пива, этому отделению скорой помощи безусловно знакомы пациенты с подобным диагнозом.

– Если вы подскажете, как мне дойти до станции электрички, я не пропаду.

– Мы находимся как раз напротив центрального вокзала, он на противоположном берегу реки. Вам предстоит приятная прогулка мимо старых корпусов клиники – пойдемте, я покажу вам дорогу.

Очередная ангельская услуга? Возможно, интерн просто хотел понаблюдать, как Бруно переставляет ноги, прежде чем отпустить его на все четыре стороны. Идя к раздвижным дверям отделения скорой помощи, они пересекли полосу красных отпечатков ног.

– Для чего они?

– Прошу прошения?

Бруно махнул рукой под ноги.

– Такое впечатление, что эти следы никуда не ведут.

– Ах это! Красные ведут в красную зону, а желтые – в желтую зону. Когда это необходимо.

– Не понимаю.

Оказавшись на воздухе, Бруно был ошеломлен натиском вновь обрушившегося на него мира: смрад выхлопных газов и прелой скошенной травы, сияние солнечных лучей, косо пробивающихся сквозь деревья, люди c целью в жизни, спешащие куда-то с картонными стаканчиками кофе в руках. Они с интерном все шли и шли по нескончаемой брусчатке, похожей на россыпь игральных костей, пока наконец не вынырнули из-под пешеходного моста.

– Да, они выглядят странно. Но на них никто не обращает внимания. Это некий план на случай катастрофы, которая будет слишком серьезной для нашей системы. Следы показывают, куда следует направлять тяжелораненых, куда – легкораненых. – Эти объяснения потребовали от молодого врача усилий, и он заговорил с сильным акцентом. – У нас там есть и зеленая зона, для тех, кому не требуется медицинская помощь, но кто пришел в клинику, чтобы спастись или сдать кровь, ну и так далее.

Они вышли из мрачного современного комплекса и попали в другую, более безмятежную эпоху. Старая часть клиники представляла собой краснокирпичные здания в старом английском стиле c арками и галереями, стоящие на зеленых лужайках. Рассветные лучи рассыпались по широким дорожкам, бледно-розовое небо виднелось сквозь кроны деревьев, над головой щебетал неисчислимый хор птиц. Но когда Бруно задрал голову вверх, чтобы поглядеть на ветки, мутное облако опять повисло перед глазами. Оно затуманивало верхнюю часть поля зрения больше, чем нижнюю. Не удивительно, что он охотнее смотрел себе под ноги.

Его провожатый остановился посреди мощеной дорожки и, порывшись в карманах халата, вынул пачку сигарет – должно быть, в этом и крылась истинная причина его желания выйти из отделения скорой помощи на воздух.

– Ну вот, теперь идите все время прямо, – закурив, произнес интерн. – Прямо по этой дороге мимо старых корпусов «Шаритэ» вы выйдете к реке. И сразу увидите здание вокзала. Перейдите реку по мосту – и будете на месте.

– Какой очаровательный уголок.

– «Шаритэ» изначально была чумным изолятором. Так что сейчас это своего рода город в городе.

– Приятный получился заповедник.

– Ага, – интерн криво усмехнулся, – где множество улиц и зданий носит имена знаменитых врачей-нацистов.

Берлин – город-склеп. Тут куда ни пойди, везде наступишь на могилу, вход в подземный бункер или призрачный фундамент Стены. То же касается и красных отпечатков ног на полу: будущие катастрофы четко спланированы, а маршруты движения жертв «грязных бомб» и чумных зомби продуманы.

Между затяжками сигареты и банальными тевтонскими шуточками этот блондин-интерн утратил свой ангельский шарм, но не все ли равно. Он вывел Бруно из пограничного состояния в этот мини-рай, оглашаемый птичьими трелями. Бруно был готов к расставанию с ним.

– Со мной все будет в порядке.

– Не сомневаюсь.

Когда Бруно остался один, его охватила обманчивая экзальтация. Это состояние могло стать результатом ночного проигрыша напыщенному магнату или королю недвижимости, каким ему виделся Вольф-Дирк Кёлер (который, как теперь Бруно понял, был вполне искренен и в своем самодовольстве, и в своей роскоши и всего лишь поймал фарт в финальной стадии игры). Не впервые в жизни он бродил на рассвете по улицам чужого города, точно вампир, хоронящийся от дневного света. С той лишь разницей, что у него сейчас не было денег, которые он мог бы предъявить. Но что деньги?

Бруно шагал, приветливо улыбаясь прохожим и помахивая чемоданчиком. Студенты-медики, один моложе другого, удивленно встречали его улыбку и, вопреки прусской невозмутимости, поднимали брови. Кто-то даже бросил ему смущенное Morgen!

Вооружившись свежей рубашкой и двойным эспрессо, Бруно мог бы и не спать, хотя теперь ничего, кроме короткой поездки на электричке в Шарлоттенбург, где находился его отель, не могло отвлечь его от восьми- или даже пятнадцатичасового сна в номере с зашторенным окном. Он мог бы даже избавиться во сне от мутного пятна, так ему сейчас казалось. А почему бы и нет? Хотя ему нечем было оплатить гостиничный счет, он понадеялся, что электронный ключ-карточка, лежащий в его кармане, еще не отключен.

Перейдя по мосту через реку и глядя на высящееся впереди здание центрального вокзала, Бруно ощутил невероятный эмоциональный подъем. Равнодушие широко раскинувшегося Берлина и неприглядное великолепие его испещренного подъемными кранами пейзажа освободило его. Возможно, ему надо упустить шанс в Кладове, который дал ему Эдгар Фальк, и выдержать потом многочасовое ночное бдение в клинике, чтобы оценить это ощущение. Ему захотелось избавиться от уз, связывающих его с Фальком, а не восстановить их. И пускай все это абсурдное приключение – с проигрышем и кровотечением из носа – будет воспринято как его прощальное «да пошел ты!».

Он смешался с толпой, спешащей к переливающемуся на утреннем солнце стеклянному атриуму вокзала. Он тоже представлялся городом в городе, чья освежающая прохлада и анонимный комфорт казались щедрее, чем в средневековом городке «Шаритэ», и в то же время все тут казалось таким знакомым: и закусочные «Суши-Экспресс», и «Бургер-Кинг», и киоски иностранной прессы, и десятки путей, ведущих неведомо в какие дали, куда он мог бы умчаться, спастись… После этих головокружительных попыток спасения от смерти, после решения забыть о прежней профессии Бруно понял, что ему теперь лишь требуется обзавестись новым именем. Мистер Муттнопяттен. Пяттенштейн. Пяттенбург…

И тут он упал. Не на пороге центрального вокзала, а перед ним, сразу за ограждением стройплощадки около входа со стороны реки. Он споткнулся о выбоину в брусчатке, попав ногой в пустоту там, где камни были вынуты и была видна земля. Горка гранитных кубиков, вывороченных из мостовой, лежала рядом, попав теперь в его деформированное поле зрения. Но своих ног Бруно не видел. И даже не пытался встать. Из-за мутного пятна картина мира была полностью смазана, он потерял ориентацию в пространстве. Но он все еще – или снова – крепко прижимал к груди чемоданчик с комплектом для триктрака. Впереди сверкало огнями здание вокзала – как недостижимая цель из парадокса Зенона. Он был ближе к ней, когда стоял на другом берегу реки. Его нос опять кровоточил. Он шевельнул ногами, но лишь беспомощно загреб песок и щебенку. Никто не обращал на него внимания. Он ощутил запахи пыли, грязи, солнечного света и жареных сосисок, и от их столь неуместного ранним утром запаха его чуть не вырвало.

Будь у него деревянный молоток, он мог бы притвориться дорожным рабочим. Интересно, все эти старые гранитные бруски бесконечно переносят по всему Берлину из одного района в другой, выворачивают в одних местах и теми же камнями покрывают мостовые в других местах? Или же всякий раз добывают гранит на каменоломнях и высекают из него новые бруски? А что, если стащить один камень, вывести его из оборота? Интересно, система рухнет? Бруно мог бы бесконечно любоваться геометрией грубых каменных кубиков, которые буквально пленили его воображение, – если бы не лежал на боку и не наблюдал, как кровь из носа капает на сухую землю, если бы с ним не случился прилюдно такой конфуз. В любом случае «бесконечно» было теперь понятием относительным. Время ускользало от него, обращаясь в мимолетные помутнения сознания, как в фильме, где смазанное изображение одного персонажа сменялось другим таким же смазанным персонажем – быстрым монтажом. Ну не ирония ли, подумал он, что далеко позади, на том берегу, в идиллическом кирпичном городке, упавший на землю человек тотчас бы привлек к себе участливое внимание десятков случайных пешеходов – сбежались бы студенты-медики, желая продемонстрировать свои знания. А на этой стороне моста, у подножия величественной громады вокзала, он лежал, не удостоенный ничьего внимания, напоминая очередной отброс общества, презренного бродягу, какие всегда стекаются к большим вокзалам во всех столицах мира.

Он получил справедливую компенсацию за свой легкий флирт в поезде – желание исчезнуть. Ради забавы Бруно протянул руку и стал трогать каменные кубики. Но результат оказался вовсе не таким, какого он мог бы ожидать. Он же бессознательно ощупал нос и губу, поэтому пальцы оставили на камнях соцветие кровавых отпечатков. Три отпечатка пальцев на одном камне и отпечаток большого на другом. Три-одно – всегда прекрасный выброс костей в начале игры. Почти так называемый «золотой пункт»[17] в твоем «доме», хотя недавно этот термин стал предметом дискуссий, после того как компьютерные алгоритмы подтвердили, что это поле не так ценно, как «пункт у бара»[18]. Но ведь Бруно принял решение бросить триктрак, так что теперь это уже не имело значения. Он придвинул перепачканный кровью камень поближе к себе. Он снова тронул себя за нос – сколько же крови! – и аккуратно поставил кровавые точки на других сторонах каменного кубика: две, три, четыре, пять и шесть. Под ярким солнцем пятна свежей крови на гранитной поверхности почти мгновенно высохли. Теперь главное не размазать кровавые кляксочки. Бруно вытер кончики пальцев о рубашку, с которой он мысленно распрощался несколько часов назад. Занятие было само по себе достаточно странным, и он не беспокоился о том, что подумают о нем спешащие мимо пешеходы и посмотрят ли они на него или нет. Закончив ставить кровавые точки на каменном кубике, он повертел его и, стараясь глядеть мимо мутного пятна, удостоверился, что не допустил ошибки. Не допустил. Каменная кость получилась идеальной. Бруно даже удовлетворенно хмыкнул. Потом он раскрыл доску для триктрака, испещренную красными отпечатками пальцев, и добавил к набору деревянных игральных костей – двум светлым, двум темным и удваивающему кубику – только что изготовленную им большую каменную кость. Он с трудом закрыл чемоданчик, защелкнув оба замка, и выпустил его из ослабевших рук на вспоротый тротуар, в дорожную пыль. Бруно не сомневался, что каменные углы исцарапают треугольные инкрустации из мягкого дерева. Но ему было наплевать. Возможно, этот кубик брусчатки – сейчас самое ценное его имущество. По крайней мере, он был вещественным доказательством того, что Берлин в принципе отказывался принять: что Бруно существует – здесь, сейчас.

IV

Бруно очнулся в больничной палате. Его время от времени будили для рентгена, компьютерной и магнитно-резонансной томографии головного мозга, и теперь, проснувшись, он понял, что является заложником немецких санитаров и техников, слабо заинтересованных в том, чтобы произносить по-английски слова утешения или просто объяснять пациенту цель изготовления этих серийных изображений тканей внутри лица и черепной коробки. Между сеансами он проваливался в сон, пил горячий бульон, пробовал есть безвкусное мясо и овощи из тарелок на подносе, появление и исчезновение которого он не замечал, учился пользоваться больничной уткой. Интересно, эта сонливость была результатом болезни или его просто напичкали транквилизаторами? Он счел, что обессилел из-за всех своих злоключений, после бессонной ночи в «Шаритэ». По сути, впечатление, что он провел в полузабытьи несколько дней, было иллюзией, вызванной вневременной пустотой палаты без окон и частыми приходами медсестер, которые будили его, чтобы проверить жизненные показатели. Эта рутина нарушалась более драматичными событиями, когда его препровождали на каталке в процедурные кабинеты и вталкивали в пасти гигантских урчащих машин. Когда же к Бруно полностью вернулось сознание, оказалось, что он провел здесь всего лишь сутки.

Его набор для триктрака лежал на полке внутри прикроватной тумбочки. Он раскрыл чемоданчик и обнаружил там каменный кубик с кровавыми точками. Это послужило убедительным подтверждением того, что он все же покинул клинику «Шаритэ», – потому что короткая прогулка по мосту через реку до сих пор представлялась ему сном или галлюцинацией. Выдвинув ящик тумбочки, он нашел свои бумажник и паспорт, а также сотовый телефон – севший. Жизнь аккумулятора символизировала крошечная иконка песочных часов, и он не уследил, как пиксельный песок ссыпался в нижнюю часть колбы. И еще он нащупал в ящике клочок бумаги с именами и телефонами двух специалистов, к которым ему посоветовали обратиться. Бруно показал бумажку дежурному врачу во время обхода, но тот, похоже, не впечатлился. Диагноз, поставленный Бруно в отделении скорой помощи, вполне мог оказаться поспешным и неверным, лишь поводом отделаться от докучливого пациента. Теперь же он оказался в совершенно иной ситуации – только бы знать в какой.

Эта вторая, более ясная фаза его госпитализации началась вечером в четверг. Бруно сообщили, что утром в понедельник его осмотрит der Onkologe – онколог. Ему предстояло чем-то занимать себя весь уик-энд. Вторая кровать в его палате, к счастью, пустовала. Бруно попросил медсестру выключить постоянно бормочущий по-немецки телевизор, где мыльные оперы перемежались репортажами с футбольных матчей и боевиками с Мелом Гибсоном. Языковой барьер мучил его, и Бруно хотелось одного – тишины. Он взял каменный кубик, спрятал его под одеялом и принялся гладить правой ладонью, наотрез отказываясь от любезных предложений медсестер забрать его и вымыть.

И мутное пятно никуда не делось, хотя и оставалось невидимым для окружающих. Впрочем, может, и нет: ведь машины сделали снимки недр его головы. И Бруно терпеливо ждал, что скажут врачи. Тем временем каменный кубик был словно уродливым, навязчивым близнецом мутного пятна. В компании этих двух спутников Бруно провел два дня, размышляя о таинственной перемене его взаимоотношений с удачей. С больничной койки оба его провала – в Сингапуре и Кладове – казались выдающимися достижениями, священными вехами исчезнувшего существования. Он бы с радостью сдал Кёлеру хоть тысячу партий, с радостью бы вернулся в его особняк, распластался бы на его ковре и даже был готов качаться на волнах чудовищного джаза на скрипучих пластинках. Будь у него в запасе вечность, Бруно мог бы провести ее в сожалении, что он так и не потрогал обнаженный зад женщины в маске – а ведь в тот момент этот зад показался ему непристойным и отталкивающим, а в его теперешнем положении представился святым местом, которое он не удостоил поклонением. Жаль, что он тогда не съел свою порцию бутербродиков с креветками и укропом, казавшихся теперь, в сравнении с больничной кормежкой, манной небесной. Такое было впечатление, словно Бруно кинул кость и ему выпало невозможное число: зеро. Вероятно, именно в этом и заключался глубокий смысл каменного кубика. В Германии игральные кости бросают тебя!

* * *

Не было ли это лишь игрой воображения Бруно – то, что медсестры ухаживали за ним с особым тщанием, перестилали постель, аккуратно раскладывали его вещи на тумбочке – так риелторы наводят порядок в доме перед продажей. И не случайно, разумеется, они подвозили его в кресле-каталке к раковине с низко висящим зеркалом, чтобы ему было удобно бриться, и приносили чистые одноразовые лезвия. Медсестры явно хотели преподнести его онкологу в лучшем виде. Со своей стороны Бруно наотрез отказался пользоваться судном и настоял на самостоятельном хождении в туалет. Одержав эту маленькую победу, он преисполнился восторгом. Сейчас, когда время застыло на бегу, все его существо изнывало в предвкушении некоего важного события, пускай это была бы даже смерть. Возможно, эти медсестры больше смахивали на монахинь, готовивших себя или его к свиданию с Господом.

Утром в назначенный день его высокий визитер был готов к встрече. Точнее, визитеров оказалось два. Der Onkologe, доктор Шеель, был привлекательный господин, с крепко сжатыми губами, черной с проседью шевелюрой, с виду моложе Бруно, выказывавший признаки нетерпения с первой же минуты нахождения в палате. Его костюм, коричневая фланелевая тройка, был самой изысканной вещью из всех, которые Бруно видел в этой больнице. В руках у онколога был большой плоский конверт. Внутри, вероятно, лежал приговор пациенту.

Доктор Шеель не владел английским, во всяком случае, никоим образом не выказал знания. Переводить ему пришел второй визитер – Клаудиа Бенедикт. Она была старше онколога, довольно высокая, в придававших ей сходство с совой очках под платиновыми прядями, с морщинистыми впалыми щеками, отчего у нее был довольно суровый вид. Но она, к радости Бруно, заговорила с ним на его родном языке.

– Доктор Шеель попросил меня присутствовать при беседе, чтобы исключить возможность недопонимания, – объяснила она причину своего присутствия. – Вообще-то я англичанка, но прожила в Берлине больше двадцати лет.

– Я очень рад нашей встрече, доктор Бенедикт, – сказал Бруно.

Доктор Шеель молча пожал Бруно руку, потом отступил от кровати, дожидаясь окончания обмена любезностями.

– Прошу простить мой внешний вид, – продолжал Бруно. – Эти больничные пижамы весьма непрезентабельны.

С этими словами он махнул рукой на узкий шкаф для одежды, где висел его выходной костюм, как бы намекая, что у казенной пижамы есть более пристойная альтернатива. Бруно проверял: его окровавленную рубашку выстирали. Он счел, что в этой больнице к кровавым пятнам относились с особым интересом.

– Вообще-то я терапевт, – сообщила доктор Бенедикт, – но у меня нет лицензии для работы в Германии. Поймите правильно: я не ваш лечащий врач!

А моей мамой вы можете быть? Бруно просиял, как бы проверяя ее. Но если Клаудиа Бенедикт и была способна читать мысли, она этого никак не выказала, ни ласковым, ни презрительным взглядом.

– Доктор Шеель говорит, что тщательно изучил ваш случай, и он считает ваше заболевание весьма серьезным. Я ознакомилась с его письменным заключением и готова ответить на любые ваши вопросы, если они возникнут, но я нахожусь здесь исключительно в роли переводчика.

Интересно, у доктора Бенедикт такой напуганный вид не потому ли, что она увидела перед собой мертвеца, который сам еще не понял, что умер? Она повернулась к Шеелю. Онколог коротко кивнул, и оба врача обменялись быстрыми репликами на немецком.

– …Frag ihn, ob er die radiologischen Befunde selbst sehen möchte, oder ob die mundliche Diagnose ausreicht. In solchen Fallen irritieren die Aufnahmen einen Patienten oft…[19]

Услышав от Шееля эти слова, Бенедикт замолчала и обернулась к Бруно.

– Да… м-м-м… доктор Шеель интересуется, вы хотите сами взглянуть на снимки или вас устроит простое описание ситуации? Он опасается, что снимки могут вас расстроить.

– Вы имеете в виду, посмотреть томограммы и тому подобное?

– Да.

Он отреагировал на ее слова храброй, как он надеялся, улыбкой.

– Я готов увидеть себя крупным планом, мистер Демилль[20].

Ни она, ни немец не поняли шутки. Бруно пришло в голову, что его подготавливают к тому моменту, когда выяснится, что все в тебе, достойное любви, – лишь замок на песке, который порывом ветра сметет в океанский прибой. Это может стать вдвойне верным, если у тебя нет ни семьи, ни друзей, то есть по большому счету те черты твоего характера, которые могли бы вызывать любовь, нравились только тебе и больше никому.

Доктор Шеель вытряхнул из конверта рентгеновские снимки и разложил поверх простыни. Бруно увидел серо-черные бесформенные кляксы, похожие на лужицы грязи, извивающиеся белые ниточки, точно минеральные вкрапления в горной породе – но в этих призрачных изображениях не было ничего общего ни с ним самим, ни с иным человеческим существом. Снимки были испещрены стрелочками и скобочками, а также мелкими рукописными надписями, нанесенными красной шариковой ручкой. Пока Бруно притворялся, будто рассматривает снимки, Шеель что-то тихо бормотал по-немецки, иногда делая паузы, чтобы Бенедикт могла перевести.

– Доктор Шеель полагает, что у вас образовалась менингиома – опухоль, затронувшая центральную нервную систему. Вам знаком этот термин?

– Нет.

– Обычно менингиомы поражают головной мозг, но так бывает не всегда. Такие опухоли… прошу прощения, это слишком далеко от моей специализации. Они часто возникают на стволе центральной доли мозга, интракраниально, то есть внутри черепной коробки. – Она приложила костяшку согнутого пальца ко лбу. – У вас опухоль возникла в необычном месте, хотя нельзя сказать, что это совсем неизвестный в медицине случай, – а именно в передней черепной ямке, заполнив при этом обонятельную борозду. Она размещается… позади ваших глаз, что и является причиной расстройства зрения, о котором вы говорили.

– Помутнения.

– Да… извините. – Она повернулась к Шеелю и быстро, пулеметной очередью, заговорила по-немецки. Потом обратилась к Бруно: – Он говорит, что вы, вероятно, утратили способность воспринимать запахи, хотя часто пациенты не отдают себе в этом отчета, пока им не укажут на это.

– Скажите ему, что он ошибается. Я чувствую запахи очень отчетливо. Вот, скажем, я чувствую, что нам готовят на обед – могу сказать, что это жареные сосиски.

Бенедикт и Шеель переглянулись и обменялись раздраженными, как показалось Бруно, репликами.

– Боюсь, мы не чувствуем запаха жареных сосисок.

– Ну вот, видите! – воскликнул Бруно. – А моя обонятельная бороздка достаточно широка, чтобы нормально функционировать! – Он сказал это таким тоном, будто опровергал новое в своем лексиконе слово – менингиома, хотя при этом ни разу его не произнес.

– К сожалению, не исключаются обонятельные галлюцинации, – заметила Бенедикт, вложив в свои слова максимум уместного в данной ситуации сочувствия. – Хотя подобные проявления случаются крайне редко…

Тут Бенедикт осеклась. А Шеель шагнул к кровати и, ткнув пальцем в один из рентгеновских снимков, зашептал ей на ухо по-немецки – наверное, подумал Бруно, что-то на профессиональном или военном жаргоне. Онколог снова постучал пальцем по пластмассовому листу, правда не глядя на Бруно. Имея рядом переводчицу, Шеелю вроде как и не было нужды удостаивать пациента своим вниманием. Дело касалось исключительно Шееля и мутного пятна.

– Он надеется, что вы вполне осознаете всю серьезность вашего заболевания, – произнесла Бенедикт, когда ей было позволено вступить в беседу. – Многие подобные опухоли являются доброкачественными и вылечиваются с помощью резекции – хирургического удаления. Доктор Шеель с сожалением констатирует, что местоположение и размер опухоли в вашем случае делают ее неоперабельной. Он также говорит, что это экстраординарный случай – то, что обнаружена опухоль, развившаяся до столь существенного размера. Он удивлен, что ранее вы не жаловались ни на какие симптомы.

– Давайте уточним, правильно ли я его понял, – вспылил Бруно. Он почувствовал сильное головокружение, которое было вызвано странной беседой втроем и перспективой умереть по причине помутнения зрения. – Я виноват в том, что не известил доктора Шееля о симптомах моего охренительно редкого и разросшегося до исполинских размеров беспрецедентного диковинного рака в носу, так?

– Мистер Бруно…

– Простите, что я так вольно пользуюсь медицинской терминологией, но именно это у меня обнаружено, да?

– Герр Бруно… – Теперь в разговор встрял доктор Шеель.

– Потому что, прошу вас, сообщите чертовому доктору Шеелю: мне очень жаль, что я ничего не заметил, просто раньше у меня никогда не возникала гигантская раковая опухоль в носу, вот я и не распознал ее симптомы.

– Герр Бруно… – встав между Бенедикт и кроватью, Шеель кончиком ручки постучал по рентгеновским снимкам, веером лежащим на одеяле. – Я немного понимаю английский.

– А! – воскликнул Бруно без тени смущения.

Он заметил, что медсестры улетучились. Об их исчезновении ему сообщила вибрация воздуха. Они, должно быть, выбежали из отделения, а то и из здания больницы.

– Вы неверно интерпретировали факты, – продолжал Шеель, – если полагаете, что опухоль в носу. Речь не о носе.

– То есть вы хотите сказать, что дело не в моем носе, а в другом обонятельном органе?

– Nein. Вот смотрите. Вы сами попросили показать вам снимки, но не стали смотреть. – Пластиковым колпачком шариковой ручки Шеель несколько раз обвел черную кляксу, заметную на одном из снимков. – Вот, bitte. Вы видите эту фигуру?

– Надо срочно вызвать доктора Роршаха! Она похожа на мечехвоста! Ответ верный?

– Это не в носу. Это между костями черепной коробки, понимаете, и вашим лицом. Новообразование давит на ваше лицо изнутри. Оно расположено позади ваших глаз и тканей всего вашего Antlitz – вашего лица.

– Как мне не повезло!

– Очень!

– Потому что, если бы это был обычный гребаный рак носа, вы могли бы просто отрезать мне нос – и дело с концом! Но тут не все так просто.

– Nein. Совсем непросто.

Шеель внезапно стал выглядеть усталым – противостоять гневу пациента на английском было непросто. И он забормотал по-немецки:

– Er kann den Rat eines Chirurgen einholen, wenn er möchte, aber das andert auch nichts. Es gibt jedoch verschiedene Palliativtherapien, die unmittelbaren Symptome lindern können…[21]

Бенедикт вновь заговорила, но на сей раз не приблизилась к кровати, точно статус Шееля требовал того, чтобы она выказала ему почтение и не выходила вперед. Ее голос звучал тихо и отрешенно, как монотонный бубнеж переводчика по радио, старающегося притушить запальчивость речи террориста или диктатора.

– Доктор Шеель говорит, что вы можете проконсультироваться с хирургом, хотя он сомневается, что кто-нибудь согласится серьезно рассматривать возможность подобной операции. Он рекомендует… паллиативное лечение. Он полагает, что ваши симптомы можно купировать, по крайней мере, временно. – Бенедикт замолчала. А когда снова заговорила, было понятно, что теперь она обращается к нему от себя лично, проявив наконец врожденную гуманность, которую он в ней угадал, стоило ей войти в палату. – Я так понимаю, мистер Бруно, что у вас нет страховки. И нет родственников в Германии.

– Нет.

– У вас есть тут друзья?

Он подумал о попутчице на пароме. Привет, Мэдхен, у меня рак!

– Никого, если не считать двух милых людей, стоящих сейчас передо мной.

Шеель выдавил из себя еще немного английских слов.

– В чем причина?

Вопрос озадачил Бруно. Причина рака?

– Прошу прощения…

– По какой причине вы здесь? Какое дело привело вас в страну?

– Вот что привело меня сюда! – Бруно вынул из-под одеяла каменный кубик и отбросил его в сторону Шееля. Пусть этот осязаемый атрибут разверстой могилы, каковой предстал перед ним Берлин, станет ответом на вопрос зануды-врача. И тут, словно по некоему заранее предусмотренному сигналу, в палату стайкой впорхнули медсестры. Бруно ошибся: они все это время торчали поблизости, прямо за дверью палаты, дожидаясь указания измерить ему температуру и кровяное давление и выдать пригоршню лекарств, предназначение которых ему никто не объяснил. Возможно, медсестры опять попытаются забрать у него камень и отмыть его.

Шеель, с выражением неприязни на лице, перенесся на миллион миль прочь отсюда еще до того, как скрылся за дверью. Напоследок он обратился к пациенту через переводчицу, которая вначале приняла груз отрывистых немецких фраз, а затем обернулась к Бруно и произнесла:

– Ваш лечащий врач получит рекомендации доктора Шееля. Лечение в любом случае будет минимальным, поскольку его цель заключается лишь в том, чтобы… уменьшить ваш дискомфорт. Он весьма сожалеет.

Шеель бросил на Бенедикт укоризненный взгляд, как будто вся эта финальная тирада была ее импровизацией.

– Я могу их забрать с собой? – спросил Бруно, положив ладонь на разбросанные по одеялу изображения.

– Ja, – Шеель равнодушно махнул рукой.

Естественно, все эти снимки остались у них в больничных компьютерах, надежно спрятанные на жестких дисках.

Бруно сунул снимки вместе с камнем в ящик прикроватной тумбочки. К этому моменту Шеель уже ушел. Бруно вверил себя заботам трех пар рук, и медсестры с невероятной ловкостью творили чудеса, умудрившись поменять ему постель прямо под ним, не поднимая его с кровати. Ему намеренно внушили ощущение собственной беспомощности, а на самом деле это была ложь, потому что он по-прежнему мог ходить, говорить, а возможно, и трахаться. Он ретировался за свое мутное пятно и погрузился в печаль. Клаудиа Бенедикт сказала ему на прощание пару вежливых слов, коротко взяла его за руку, после чего выскользнула в коридор.

Он отказался от обеда и, должно быть, задремал. Медсестры тотчас устроили ему в палате искусственную ночь, никоим образом не связанную с временем суток во внешнем мире. Он искал утешения в мысли о смерти в старой части «Шаритэ», в бывшем чумном изоляторе – идея умереть в этом простерилизованном современном крыле ему совсем не нравилась. Может быть, его выпустят на улицу и он сможет испустить дух на лужайке перед краснокирпичным домом девятнадцатого века, носящим имя какого-то нацистского врача, или на груде брусчатки. Ему хотелось думать, что Берлин выбрал его на роль Гамлета, живого человека среди грязных рассуждающих черепов, но все было наоборот. Он – Йорик, отброшенный за ненадобностью.

* * *

Следующим утром Клаудиа Бенедикт вернулась. На сей раз одна.

– Мистер Бруно, я могу с вами поговорить?

– А я-то решил, что вы не врач, а всего лишь кукла чревовещателя. – Его самого покоробила столь нескрываемая грубость.

– Верно, у меня в этой больнице нет никаких прав. Просто мне захотелось дать вам совет.

– Чем заняться в Берлине перед смертью?

– Я не думаю, что вам стоит оставаться в Берлине.

Так вот она, награда за его надменное нежелание говорить по-немецки. Жалость высшего порядка – о большем он сейчас не мог и мечтать. Может быть, она заметила отглаженный смокинг в его гардеробе и была этим сильно впечатлена, бедняжка. А может быть, ей просто одиноко.

– Посмотреть мир? – заметил он. – Ну нет, по-моему, Берлин – подходящее место, чтобы встретить смерть.

– Мистер Бруно, вы прожили довольно долго со своей болезнью и, вероятно, проживете еще. Я вчера вечером погуглила современные исследования менингиомы и поговорила со знакомым хирургом в Лондоне.

– Он возьмет меня?

– Нет. Но есть один врач, кто мог бы взять, по крайней мере, вам стоит с ним увидеться. – Она вынула из кармана жакета распечатку статьи и протянула ему. «Хирургический подход к комплексной интраорбитальной менингиоме». Пять или шесть скрепленных листков в формате PDF из сетевого «Журнала хирургии головы и шеи», том XXI, апрель 2011 года. После титульного листа следовали колонки скучного текста, перемежающегося черно-белыми снимками, куда более отчетливыми и оттого пугающими, чем цифровые сканы его мутного пятна, так что Бруно поспешно перелистнул статью обратно. Бенедикт обратила его внимание на фамилию автора статьи: «Ноа Р. Берингер, док. мед., член амер. хирург. коллегии».

– Он старший научный сотрудник отделения хирургии в клинике на Западном побережье Штатов, это очень далеко отсюда. Я о нем не слышала, но он некогда произвел фурор, проведя ряд радикальных операций на тканях в области лица. Мне кажется, у вас в данной ситуации есть шанс его заинтересовать, причем именно потому, что многие врачи, подобно Шеелю, сочтут ваш случай безнадежным для хирургического вмешательства.

– На Западном побережье?

– Прекрасная клиника в Сан-Франциско. Сама я там не бывала.

Северная Калифорния, куда Бруно меньше всего на свете хотел бы вернуться. Но он не подал виду, что для него этот город имеет особое значение.

– У «Шаритэ» рабочие связи с этой клиникой?

– «Шаритэ» вряд ли может вам чем-то помочь, мистер Бруно. Вы – американец, и, уж простите меня, кажется, без средств. Вы для них бродяга.

– Я бы предпочел определения «гуляка» или «потаскун».

Она вздернула бровь.

– Берлин терпимо относится к наплыву молодых иммигрантов и бедных туристов, которые ежедневно прибывают в город, но те полагаются только на себя.

– Мне почти пятьдесят.

– Ваше поведение вчера утром об этом не свидетельствует. То, как к вам отнесся онколог, боюсь, вряд ли можно назвать возмутительным. Вы слышали когда-нибудь о немецкой концепции therapie hoheit – терапевтическом суверенитете?

– Нет.

– Говоря в общих чертах, это право врача на то, чтобы никто не подвергал сомнению его диагноз. Вы не найдете здесь никого, кто охотно порекомендовал бы пациенту обратиться к калифорнийскому хирургу, особенно с бородкой и конским хвостиком.

– Вы мне поможете?

– Хотя я уже вышла за рамки своих полномочий, я думаю… что личное обращение к соотечественнику будет иметь больше пользы, честно говоря.

– То есть вы предлагаете доверить мою босяцкую жизнь доктору Бородингеру?

Она пропустила шутку мимо ушей.

– Могу я предложить еще кое-что? Когда вас будут отсюда выписывать, не забудьте попросить у них компакт-диск с полным комплектом ваших снимков. В любом случае вам не могут отказать, но, если вы выйдете отсюда, не имея на руках эти снимки, потом могут возникнуть бюрократические проволочки.

Бруно охватила волна тихой симпатии к Бенедикт, именно в ту секунду, когда ей больше нечего было ему предложить. Он вел себя как неблагодарная свинья. Да и рассуждал словно мертвец. А теперь она обогатила и обременила простой человеческой надеждой, именным сертификатом на участие в его судьбе других людей. Бенедикт не могла знать, как мало интересовало пациента все это до смертного приговора.

– Благодарю вас, так я и сделаю.

– И еще. Человеку свойственно искать виноватого или винить самого себя, чтобы сделать выводы или вывести мораль из постигшего его несчастья.

– Я не стану. Не буду.

– Но соблазн окажется велик. Но лучше, если вы смиритесь с мыслью, что это чистая случайность.

– Да. Конечно.

– Мистер Бруно, я ухожу. Вам есть на что купить билет в Америку?

– Я справлюсь.

– Может быть, кто-то смог бы вам помочь вернуться? У вас есть друзья в Сан-Франциско?

Я не один год, мог бы ответить ей Бруно, потратил на то, чтобы их не иметь. Это случилось до Сингапура.

Два

I

Он узнал Кита Столарски, но не раньше, чем подумал: «И как сюда пропустили этого оборванца?» Затрапезный прикид западных туристов не вызывал осуждения в Сингапуре, если он состоял из цветастых маек, полосатых рубашек поло с крокодильчиком «Лакост», новеньких спортивных костюмов или широченных штанов в стиле хип-хоп, ветровок «Джуси кутюр» и так далее. Нечто подобное он и увидел. Не одежду. А согнувшегося вопросительным знаком американца, напялившего на себя несколько слоев одежды из пузырящегося, нестираного черного полиэстера, туго обтягивающего его брюхо, в ветровке, черных джинсах и стоптанных кроссовках – он как будто выпрыгнул из игры «Подземелья и драконы». Его лохмы, слипшиеся над ушами, были зачесаны назад от клинообразного хохолка на темени, по обеим сторонам от которого блестел нездоровым блеском голый скальп. Щеки и подбородок покрывала пятидневная щетина. Разумеется, уже то, что эта внешность привлекла внимание Бруно, возможно, говорило среди прочего о том, что он пробыл в Сингапуре слишком долго. В Америке этот человек оставался бы незаметным в толпе, если бы только не затеял с тобой нудный разговор, тряся табличкой «Подайте на еду».

А потом и черты лица, и манера держаться, и эта кривая усмешечка, и прыгающая птичья походка обрели облик Кита Столарски, которого Бруно знал с детства. В следующие несколько дней, которые он частично провел в компании Столарски, Бруно был невольно изумлен коварной ясностью вернувшихся воспоминаний. Если бы этот человек не вошел в «Сигарный клуб», Бруно в жизни бы не поверил, что он когда-нибудь вспомнит о ребенке, или, вернее, подростке, по имени Кит Столарски. На самом деле он умышленно позабыл о Столарски, как и о многом другом. Но теперь, в его присутствии, все забытые жесты и интонации бывшего соученика вмиг выбрались из запасников памяти в надежде, что настал час ими воспользоваться. При этом Столарски каким-то магическим образом удвоился под взглядом Бруно. Он одновременно был и старой развалиной, в свои-то сорок семь лет – они ходили в одну школу в Беркли, и Столарски, как сразу вспомнил Бруно, был на класс его младше, – и шебутным тринадцати- или четырнадцатилетним озорником, который компенсировал отставание в физическом развитии коварным умом и умением пролезть без мыла в любую дыру.

– Твой знакомый? – поинтересовался Эдгар Фальк, как только Бруно преодолел первый шок узнавания. Ничего не ускользало от внимания Фалька. Впрочем, скрывать ему было нечего.

– Да, – кивнул Бруно. – Давнишний.

– Игрок?

– Понятия не имею.

Впрочем, Бруно задал себе тот же вопрос, что и Фальк. Что человек с внешностью Кита Столарски здесь забыл? «Сигарный клуб» был не просто ВИП-залом, это было секретное логово азартных игроков, не фигурирующее ни в одном путеводителе по Сингапуру, ни даже в брошюрах казино «Марина Бэй Сэндз». Сюда так просто с улицы было не войти. Про это место узнавали из доверительных разговоров шепотом и попадали сюда только по приглашению. Этот клуб в отличие от торговых моллов, отеля и казино этого фешенебельного торгово-гостиничного комплекса отказался от стерильного шика в пользу старомодного гламура: полированных деревянных панелей, бронзовой фурнитуры, толстых зеркал со скошенной кромкой. Клубы сигарного дыма висели в алькове над карточными столами, где разыгрывались нескончаемые покерные партии, в ходе которых мужчины наконец-то распускали узлы галстуков, набрасывали пиджаки на спинки стульев, демонстрируя подтяжки и даже пятна пота, закатывали рукава, открывая швейцарские часы. В другом углу зала было менее людно, там вокруг бильярдного стола расхаживала пара англичан-толстячков, сдабривавших свое странное увлечение стаканами эля. И все же этот клуб в итоге был не менее стерильным, чем казино. Прихотливая подсветка столов делала лица игроков похожими на ломти ростбифа, выложенные на богатом шведском столе.

Что касается Фалька и Бруно, то они пришли в «Сигарный клуб» для встречи с Билли Ик Тхо Лимом, бывшим начальником местного управления внутренней безопасности – сингапурской тайной полиции. Ик Тхо Лим был вовлечен в долгосрочную инвестицию Фалька – договорные футбольные матчи в Корее, но в этих делах Бруно не участвовал. Однако в процессе переговоров бывший начальник заявил Фальку, что хочет сразиться с гением триктрака, о ком тот ему все уши прожужжал.

Этот поединок Фальк готовил несколько недель. Эдгар не впервые появился в закрытом клубе, как и Бруно: он уже играл здесь, и сейчас его чемоданчик с комплектом для триктрака лежал рядом с ним, хотя серьезные сражения обычно происходили в других местах. Он очень сомневался, что такой человек, как Ик Тхо Лим, станет играть на глазах у зевак. А уж явление Кита Столарски могло совсем его спугнуть.

Столарски пришел не один. Его сопровождала женщина – темноволосая, неотразимо привлекательная, ей было не меньше сорока, судя по морщинкам в уголках рта, но пышущая здоровьем – не в пример скрюченному Столарски. Женщина тоже была вся в черном, но ее наряд производил иное впечатление, нежели бедняцкий облик ее спутника. Обтягивающий свитер и облегающие джинсы придавали ей сходство с кинозвездой, одетой для роли подружки джазового музыканта или поэта-битника. Свитер был заткнут за широкий ремень с большой серебряной пряжкой, и ее откровенное нежелание скрыть широкую, с валиками по бокам, талию придавало ей дополнительный дерзкий шарм. И эта женщина, с одновременно вопросительным и властным взглядом, служила безошибочным свидетельством того, что старый знакомый Бруно далеко не уличный голодранец.

– Пригласи их к нам, – предложил Фальк.

– Это еще зачем?

– Ради забавы.

– Он меня не узнал. И, возможно, даже не вспомнит.

– Сомневаюсь.

– Мы не виделись с детства.

Бруно понял, что это слово не подходит для описания того времени, когда он в последний раз видел Столарски, покинув Беркли навсегда. Словно откликаясь на его мысли, Фальк заметил с нескрываемой иронией:

– Ты никогда не был ребенком. – И добавил: – Этот парень тебя узнал, просто он этого еще не осознал.

Наверное, именно эта черта сразу заставила Бруно почувствовать себя комфортно в компании Эдгара Фалька: он прочитывал мысли любого человека, не только Бруно. Но не акцентировал на этом внимания, считая свою способность залогом более глубоких стремлений. Характер же более глубоких стремлений Фалька, даже после их долгого знакомства, неизменно оставался тайной, покрытой мраком.

Итак, решение было принято за него. Они с Фальком сидели довольно близко к проходу, ведущему от дверей к бару, так что Кит Столарски со своей спутницей прошагали мимо их столика.

– Не может быть, твою мать!

– Привет, Кит! – произнес Бруно насколько мог беззаботно.

– Александер Бруно, – проговорил Столарски. – Почему я не удивлен, встретив тебя в таком месте? – Он повернулся к женщине в черном. – Я как-то рассказывал тебе про этого парня, когда мы обедали в Chez Panisse[22], помнишь? Я говорил, что учился в школе с мальчуганом, который работал там официантом и в которого были влюблены все мамаши наших учеников. А потом он просто исчез. И вот этот парень.

– Я Эдгар Фальк. – Фальк протянул руку.

Столарски изучающе оглядел ее, словно не зная, что с ней делать. Его руки были засунуты в карманы, и он медленно вытащил правую. И хотя рукопожатием с другом его детства обменивался Фальк, Бруно отчетливо вспомнил прикосновение вялой и скользкой, как лапка у крысы, ладони Столарски.

– Кит, – представился тот. – А это Тира.

Женщина протянула руку, и Бруно немного помедлил, прежде чем взяться за теплую и сильную ладонь и пожать.

– Тира Харпаз, – произнесла она.

Интересно, Тира назвала свою фамилию в пику невоспитанному Столарски? Если и так, то это его отнюдь не смутило.

– Что за гребаная дыра, можешь мне сказать? – обратился он к Бруно.

– Ты про «Сигарный клуб»?

– Ну да. И про «Марина Бэй Сэндз», и про Сингапур, про всю эту хрень.

– Я так и подумал. – Бруно выпустил руку Тиры Харпаз и поднялся со стула. – Прошу, садитесь, что будете пить? – Он старался вести себя в соответствии с любой легендой, которая сложилась о нем в средней школе Беркли. Столарски и Фальк имели возможность наблюдать, каждый со своего ракурса, как Бруно шел к единственному достижению в жизни – своей личности. И он не опасался, что оба начнут сравнивать свои наблюдения, потому что всегда был идеально последователен. А вот для женщины Бруно был готов дать эффектное представление, потому что она была новым пустым экраном, на который он мог бы себя спроецировать.

– Не, присядь! Я сам куплю выпить. Хочу тут осмотреться. Вам что взять?

– То же самое – пиво, которое называется «Тайгер». Я пойду к бару с тобой. Мисс Харпаз, прошу вас… – Бруно выдвинул стул.

Фальк махнул рукой над своим стаканом, в котором, Бруно это знал, был налит клюквенный сок с содовой.

– Я тоже буду «Тайгер», – произнесла Тира Харпаз, опускаясь на стул.

– Вы остановились в «Сэндз»? – поинтересовался Бруно, невинно вынуждая Столарски и его спутницу прояснить их отношения. Если они не пара, то это станет ясно из ответа. «Я знаком с вашим спутником с тех самых пор, когда у него волосы росли только на голове», сообщил он глазами Тире Харпаз. Готов поспорить, что сейчас волосы у него растут во многих местах тела.

– В этом клоповнике? Никогда! – фыркнул Столарски. – Я бы там чувствовал себя как крыса в клетке у зоопсихолога.

При слове «крыса» Бруно инстинктивно сжался. Неужели Столарски прочитал его мысли? Но тот как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать:

– Мы в «Раффлз». После муравейников в Таиланде и на Шри-Ланке мы решили, что пора переключиться на маленькие пятизвездники. Этот отель – просто кайф, там все пропитано духом Киплинга.

– Неудивительно, – ввернул Фальк. – Он ведь там жил.

Столарски снова запнулся, мысленно оценивая Фалька. Бруно даже ему посочувствовал. Он вспомнил свое первое впечатление о Фальке, когда познакомился с ним в великосветском клубе «Уайтс» в Лондоне. Бруно оказался там по прихоти английского пэра, из которого он вытряс более тридцати тысяч фунтов и которому просто захотелось посмотреть, как Бруно проделывает то же самое с его друзьями, посчитав это достойной компенсацией своего проигрыша. Великосветские приятели пэра изрядно развеселились, когда Фальк был представлен Бруно как «другой американец». Бруно тогда поразило, что, несмотря на крашеные и явно налаченные волосы и нарумяненные щеки, Фальку на вид можно было дать хорошо за шестьдесят, и смахивал он на стареющую, но изо всех сил молодящуюся «королеву».

Теперь же, спустя десять лет, Фальк, кажется, не постарел ни на день. Бруно давно понял, что эта маска театра кабуки и есть истинное лицо Эдгара, и никогда не пытался под нее заглянуть. И чем дольше Бруно знал Фалька, тем меньшую значимость приобретало его первое впечатление о нем: Фальк внешне не старел и, может быть, даже не был «королевой». Но Бруно знал точно, что в глазах других Фальк представлялся именно таким, чем и пользовался.

– Да, естественно, – произнес Столарски.

И, судя по его виду, решил не озвучивать следующую мысль. Вместо этого он развернулся и в сопровождении Бруно направился к бару, оставив Фалька и Тиру Харпаз у сверкающего столика.

– Черт, ничем не лучше «Будвайзера», – изрек Столарски, отпив изрядный глоток «Тайгера» из стакана Тиры.

Он сделал это у бара, не обращая внимания на пришедшего в замешательство бармена и не спеша отнести пиво своей спутнице или любовнице. Себе же он заказал двойную порцию водки «Грей гуз магнум» и торопливо запил ею разочарование от азиатского пива, оставившего полоску пены на седой щетине его верхней губы.

– Каждый народ нуждается в своем «Будвайзере»! – заметил Бруно.

– Ладно, ладно. А теперь слушай меня, Флэшмен, – сказал Столарски. Он заговорил так, словно они довольно долго, многие годы, откладывали важный разговор. – Надо расставить точки над i.

– Флэшмен?

– А то ты не помнишь, как подсадил меня на эти книжки в школе. Джордж Макдональд Фрейзер[23], забыл? Флэшмен, трус, негодяй и прохвост? Да ведь ты всю свою жизнь старался копировать этого героя. Черт побери, это было ясно уже в одиннадцатом классе.

Бруно сейчас смутно помнил книги Фрейзера. Ему было куда интереснее понять, как этот человеческий огрызок, эта развалюха, этот ходячий драндулет умудрился выработать иммунитет к смущению.

– У меня сохранилась вся подборка первых изданий, приятель. Я вспоминаю о тебе всякий раз, когда открываю одну из его книжонок. Ну, и кого ты чуть не убил за свой смокинг, а, Алекс? Только, умоляю, не говори, что ты милый друг этого престарелого гомика.

– Прости, что?

– Мне надо перевести? Ты его, как бы это сказать, содержанец?

– Ну и словечко!

– Так признайся: да или нет! Ты – протеже Либераче[24] или нет?

– Нет, – отрезал Бруно, не испытывая ни капли стыда. Уже не в первый раз он слышал такое предположение. И если Столарски ему не поверил, то и это случилось не впервые.

– Значит, он твой куратор из ЦРУ? Ты собираешься провернуть здесь какую-то грандиозную операцию? – Притом что Столарски говорил нарочито сардоническим тоном, его вопрос требовал ответа. Точно таким же был его тон – не только сардоническим, но и ультимативным, – когда он то ли в двенадцать, то ли в тринадцать лет расспрашивал Бруно о его опыте общения с девочками. Вот так, вызвав массу ассоциаций, этот доходяга, именовавшийся Китом Столарски, заставил Бруно вновь вернуться в малоприятное прошлое.

И все же в столь обостренном внимании Столарски было нечто такое, что подмывало Бруно его подразнить.

– Нет, – помотал Бруно головой. – И тут ошибочка.

– Я понял: ты под прикрытием, и я могу тебя спалить, ага?

– Это невозможно, потому что я давно спалился.

– Теперь ты просто наш человек в смокинге, который случайно оказался в тайном клубе сингапурского отеля «Сэндз»? А тебе известно, что эта груда сверкающего дерьма и нескончаемых водопадов является самым дорогим зданием в истории человечества?

– Не слышал.

– Если ты не устал от моих догадок, могу предложить тебе еще порцию оскорбительных вариантов. Ты здесь официант, так? Не, ты уборщик?

– Я делаю уборку время от времени.

– Да пошел ты на хрен! Ты жиголо, вот ты кто! Я могу купить тебя для Тиры за пять сотен сингапурских долларов, верно? А ты неплохо сохранился. Ты, конечно, не Дориан Грей, но и не его портрет. Сразу видно: твоя жизнь сложилась удачно, и, пока у тебя еще встает, можно немного покуролесить. Ты трудишься как вол, чтобы прилично заработать. Как все в этом здании, ты вкладываешь каждый гребаный цент в дело.

– Думаешь, на этот раз ты угадал?

– Естественно! Конечно, угадал. Я даже угадал твою кликуху в этом бизнесе. Тебя называют Бездонный Бассейн. Потому что женщина может заглянуть тебе в глаза, и ей почудится, что она тонет, к тому же ты охренительно дорогой жиголо.

– И ты в самом деле мог бы купить меня для Тиры?

– Ну да! Но с условием: мне должно быть позволено наблюдать. А она должна получить все, что захочет.

– Типа пива?

– Я рад, что ты готов до смертного одра корчить из себя Бивиса и Баттхеда, и ты бы меня сильно разочаровал, если бы перестал. Но ты попал в точку. Пойдем. Готов поспорить, она уже выдоила из твоего старичка-актера всю важнейшую информацию о тебе. И не исключаю, что она узнала твой номер соцстрахования и все пароли доступа куда надо, пока я тут разговоры разговариваю, пытаясь подобрать к тебе ключик.

– Ты хочешь сказать, что вы с ней пара жуликов?

Тут чаши весов поменялись местами. В глубине душе Бруно хохотал, хотя его лицо осталось непроницаемым. Столарски не имел над ним власти. Школьный приятель Бруно был никчемным человечишкой, который всю жизнь копил по мелочи на это путешествие в Юго-Восточную Азию по предоплаченному турпакету, и он был вовсе не умелым секс-туристом, а всего лишь дутой фигурой, пустомелей, который обманом проник в этот клуб, отвалив щедрые чаевые гостиничному консьержу.

– Ну да, Алекс, точно, мы – Борис и Наташа Баденовы[25] – ты меня раскусил!

– Я сомневаюсь, что мой партнер окажется ей по зубам.

– Твой кто? Партнер? Да ты, мать твою, меня без ножа зарезал!

– Я профессиональный игрок, Кит. Я избавляю богатых людей от иллюзии, что они мастера игры в триктрак.

– Так ты обчищаешь лохов в настольных играх? Правда?

– Правда. – И тут вдруг Бруно почувствовал, что может говорить со Столарски не так, словно тот все еще настырный и пугливый придурок-подросток, которого он помнил по школе, а как с ребенком. – Давай отнесем Тире ее азиатский «Будвайзер» и просто от души поболтаем минуту-другую, после чего я буду тебе очень признателен, если ты куда-то испаришься.

Бруно просто осознал, что ему очень не хочется терять время, наблюдая за тем, как Столарски и Фальк оценивают друг друга, или слушать, как они соревнуются в дурацких описаниях его темперамента.

Тира Харпаз по-прежнему щекотала его любопытство, но с этим можно было повременить.

– Ты меня отшиваешь?

– Иди сыграй в покер, или чем ты хотел заняться в этом клубе. Понимаешь ли, я не был вполне откровенен, когда сказал, что меня невозможно спалить. По правде говоря, мой партнер организовал мне встречу с одним очень опасным и коррумпированным чиновником, одним из тех, кто обожает участвовать в дорогих состязаниях, в которых победа зависит от удачи. Он – лакомая добыча, и я не хочу его спугнуть.

– Господи, твою мать, Флэшмен, ты же парень мечты любой провинциалки, все при тебе!

– В общем, если хочешь, я зайду за тобой и Тирой в отель завтра днем и покажу вам места в Сингапуре… с характерной экзотикой. А потом ты мне расскажешь, чем жил все эти годы.

– Потому что на самом деле тебе на это наплевать.

– Наоборот, жду не дождусь услышать.

– Так я тебе и поверил.

II

Войдя с залитой слепящим солнцем Бич-роуд в вестибюль отеля «Раффлз», Бруно еще не понял, настроен он выслушивать утомительную болтовню Кита Столарски или нет. Он не стал спешить с выводом, решив дать самому Столарски возможность ответить на этот вопрос. Этим утром вчерашнее присутствие его бывшего школьного приятеля в «Сигарном клубе» больше смахивало на явление призрака: Бруно пообещал Киту зайти за ними в отель, не только чтобы подтвердить реальность его присутствия в Сингапуре, но и из желания пообщаться с занятной парой, а может, и по какой-то еще причине.

И когда призрак не появился, он не знал, что и думать. Тира Харпаз спустилась в вестибюль одна и поприветствовала Бруно, восседающего на диване в загончике для гостей, куда его отправила привратница. Он был вынужден остаться позади барьера с табличкой «Проход только для постояльцев», хотя, невзирая на жару, надел пиджак, дабы его внешний вид соответствовал гостиничному дресс-коду. «Раффлз» олицетворял скучную строгость старых колониальных фантазий Сингапура о самом себе. Бруно гадал, как персонал гостиницы относится к расхристанному виду Столарски, но, скорее всего, тот ухитрился разделаться с этой проблемой, прибегнув к помощи универсальной денежной отмычки.

Тира Харпаз приготовилась к поединку со знойным сингапурским солнцем, вооружившись широкополой соломенной шляпой, так что Бруно с чистым сердцем повел ее на прогулку по авеню, вместо того чтобы пригласить в гостиничный ресторан или поймать такси. Да и сама она, как ему показалось, не возражала. На нем была мягкая фетровая шляпа с полями, тень от которых прикрывала ему глаза, но он уже ощущал, как под ненужным пиджаком липкая пленка пота приклеила рубашку к ребрам. Когда Бруно бросил вопросительный взгляд на окна гостиницы, она пожала плечами:

– Мой сотовый здесь работает. Так что Кит нас найдет, если, конечно, проснется…

– Чудесно. Мы можем дойти до Лау-Па-Сат[26] и купить там еды с лотков. Или же, если хотите, можем двинуться в противоположном направлении, к Орчард-роуд[27].

– Он сказал, что вы обещали устроить нам тур по подпольным заведениям, уж не знаю, что входит в это понятие.

– Надеюсь, я не ввел его в заблуждение. Честно говоря, если сравнивать с Таиландом и Шри-Ланкой, вы будете ужасно разочарованы здешней подпольной жизнью.

– Ни злачных мест? – насмешливо спросила она. – Ни запретных оргий с жевательной резинкой?[28] Ничего такого?

– В «Орчард-плаза» имеется магазин презервативов. Еще тут есть массажные салоны, но вы вряд ли проделали такой долгий путь ради того, чтобы испытать удовольствие от хорошей концовки, не так ли?

– О, кто же откажется от удовольствия хорошо кончить? – произнесла она загадочно, но игриво.

Бруно снова мотнул головой в сторону «Раффлз».

– Поздно заснули вчера?

– Он что-то там стонал про ранний восход солнца и нахлобучил подушку на голову.

– А, выходит, вы без меня прошлись по злачным местам? Или это Кит прошелся?

– Нет. Он всю ночь просидел в номере и выдул весь «Ред Булл» из мини-бара. Играл в интернете в триктрак с компьютерами и людьми, а потом спорил на игровых форумах с полуночниками из разных стран по поводу стратегии. За восемь или девять часов он создал свое второе «я» – игрока в триктрак. Образ получился до странности типичный. Он разбудил меня в два часа ночи и стал уговаривать сыграть с ним, сказал, что, мол, разобрался во всех тонкостях. Ясное дело, я послала его куда подальше. Но он явно лелеет надежду сразиться с вами.

– В интернете за восемь или девять часов об игре в триктрак можно узнать все, за малым исключением – как обыграть такого профи, как я.

– Скажите это Киту – ему понравится!

– Я не сажусь играть меньше, чем по пятьсот сингапурских долларов за очко.

Бруно и сам не понял, зачем он так задрал планку. В последнее время он нередко играл по куда более низким ставкам. За пятьсот долларов, подумал он, Столарски предложил ему купить Тиру на ночь.

– Ну, он может себе это позволить. – А теперь ее сардонический тон в кого был нацелен? Бруно так и не понял. – По такой ставке вы играли вчера? Кит сказал, у вас был поединок с азиатским Эдгаром Гувером.

– Моя игра вчера не состоялась.

То ли напуганный видом странной американской пары, то ли по какой-либо иной, неизвестной, причине, Ик Тхо Лим направил к Фальку эмиссара с извинениями, попросив перенести сражение на более поздний срок.

– Мне жаль это слышать. Боже, ну и жарища! Это уже наша пятнадцатая страна, и я, честно говоря, исчерпала желание гулять на таком жутком солнцепеке. Я не прочь выпить кофе со льдом.

Он все же неверно истолковал намерения Тиры, несмотря на ее стремление покинуть отель. Возможно, она думала, что он заедет на машине.

– Поймаем такси, – поспешил он ее успокоить. – Свожу вас на рынок. На это стоит посмотреть.

Они пересекли Брас-Баса-роуд, к шеренге других отелей, где поймать такси было нетрудно.

– Полагаю, когда я окажусь в тени, у меня пробудится аппетит. Не обижайтесь, но если не знать, где мы, то я бы подумала, что иду по Лос-Анджелесу, представляете? – Она обвела рукой ряд почти игрушечных небоскребов и, подойдя поближе, кивнула на пустую узкую мостовую, окаймленную деревьями с чахлыми кронами.

– Я не в обиде. – Он вспомнил, что символизирует Лос-Анджелес для обитателя Северной Калифорнии: отвратительный апофеоз интеллектуальной пустоты и дурного вкуса, где пешком ходят только уборщицы-мексиканки. Патриоты Сан-Франциско и окрестностей были убеждены в превосходстве своего стиля жизни. Но для Бруно оба конца штата казались почти одинаковыми.

– Не стану оспаривать вашего мнения о Сингапуре. Я и сам его невысоко ставлю.

– Тогда в чем его притягательность? В том, что «девушки дешевы, а юноши еще дешевле»?

– Я не знаю расценок ни на тех, ни на других. В Сингапуре мне нравится то, как мало он интересуется мной. Он горд тем, что говорит на трех или четырех официальных языках, что здесь сложилась смесь разных культур и так далее, но, по правде сказать, он абсолютно безвкусный.

– Хотите УЖО-жвачку?

– Жвачку? – И он вдруг ощутил иррациональный, неимоверный приступ панического страха, как будто Кит Столарски и Тира Харпаз в качестве двух агентов под прикрытием были подосланы к нему с каким-то тайным заданием.

– Ага, УЖО-жвачку. Уже жеванную и облизанную. Простите, сама не знаю, что в голову лезет. Я читала в путеводителе, что здесь запрещена жевательная резинка, а вы напомнили мне старую штуку из летнего лагеря в Сономе, года эдак восемьдесят восьмого.

– А, безвкусная, потому что жеваная, понятно.

– Вы от кого-то скрываетесь?

– Да, так, чтобы меня все видели.

– Тогда что вас тут держит?

– Да ничего. Вы встретили меня здесь просто потому, что никакой другой город мира меня не держит.

– О, мое собственное турне теперь выглядит довольно многообещающим! – воскликнула она с шутливым негодованием.

– Можем где-то присесть и поболтать. Я бы не возражал. – Произнеся эти слова, Бруно невольно удивился. Он свернул влево, увлекая ее за собой, ко входу в «Свиссотель». – Сюда! Нам вызовут такси на ресепшене.

– Хрен с ним, с такси. Пойдемте обследуем их бар. Мне не нужно горячительное, мне нужен кондиционер.

Войдя внутрь, они примостились в пустом уголке авангардно оформленного вестибюля «Свиссотеля» и заказали у скучающей официантки кофе со льдом. От единственного занятого диванчика доносилось жужжание невнятного разговора – там что-то обсуждали японцы-бизнесмены. Тира отправила Столарски эсэмэску, сообщив, где они, потом положила смартфон на столик между ними в ожидании ответа, но экран гаджета так и остался темным. Бруно откинулся на спинку диванчика, приятно расслабившись, немного возбудившись и как бы качаясь на мягком облачке беззаботности.

– Поглядите-ка, – сказала Тира. Она дотронулась до декольте и продемонстрировала свежую полосу загара между воротничком и красной чашечкой бюстгальтера, из которой выпукло выступала часть груди. – Я вчера вышла на улицу в новой блузке без крема от солнца. Я защитой пользуюсь регулярно, как верующий читает молитвы, но сочла, что за пятнадцать минут со мной ничего не случится, – ну и вот результат. Реклама Сингапура может звучать так: «Не хотите ждать глобального потепления еще сто лет? Приезжайте в Сингапур!»

– У вас бледная кожа, так что защита вам нужна.

– Верно. Мы с подругами какое-то время баловались готским стилем, они волосы красили под вороново крыло, а потом по полчаса стояли перед зеркалом, забеляя лицо, чтобы быть похожими на вампиров. А мне с моими черными волосами и белой кожей нужно было только губы накрасить кроваво-красной помадой – и вуаля!

Люди готовы, сами того не желая, выложить вам всю свою подноготную – надо только дать им шанс. Это неизменно поражало Бруно, хотя он часто не мог понять, утомляло его это или будоражило. Но Тира оказалась случаем из ряда вон выходящим.

– Я уверен, вы были пугающе прекрасны! – проговорил он.

– Видели бы вы меня до этого загара. В Таиланде мужики на меня пялились, точно я радиоактивная. Наверное, то же самое чувствуют натуральные блондинки.

И все же она так и не сказала самого главного. Вообще мало кто это делал без посторонней помощи.

– А вы в самом деле секс-туристы? – спросил Бруно с невинным видом. – Или вроде свингеров?

Вопрос звучал бы глупо, если бы до этого Кит Столарски и Тира Харпаз не рассыпали перед ним сто намеков.

– Ха! – Ее короткий смешок напоминал лай морского котика.

– Что? – Ему показалось, что он воскликнул словно извиняющимся тоном.

– Дело в том, что там, откуда я родом, а именно в Сан-Франциско, в двадцатом веке, или, кажется, сейчас уже двадцать первый, мы используем термин «открытые отношения». И на вопрос, который вы мне задали в такой уклончивой манере, я бы ответила: «Ну да, наверное, иногда, это так и есть». Кит в основном занимается тем, что ему нравится, а я к этому отношусь по-разному и достаточно спокойно. Но, Александер, я уж точно не свингер. Я даже не уверена, встречала ли я когда-нибудь настоящего свингера, но точно не под таким названием. Боже, эта бурда похожа на кленовый сироп. – Тира уже выпила полстакана ледяного кофе, который в середине ее монолога принесла официантка.

– Они по-другому не умеют, – сказал он. – И простите, если обидел.

Она снова залаяла.

– Все нормально, Кита обвиняли в вещах куда худших, чем секс-туризм! И я осуждала, просто зная в общих чертах о его делах.

«Делах»? Это слово резануло слух Бруно.

– А каков источник его денег?

– Вы шутите? Вы когда вообще виделись в последний раз?

– В средней школе.

– Но вы же бывали в Беркли в последние… мм… тридцать лет, да?

– Ни разу! – Это, вероятно, было почти самым выдающимся достижением в жизни Бруно. Медленно возникающий, почти неосязаемый акт перформанс-арта: Александер Невозвращающийся (р. 1981, подручный материал).

– Думаю, этого лучше не знать. Кит владеет половиной Телеграф-авеню. Вам же известно заведение «Зодиак-медиа», да?

– Нет.

– Супермаркет. Электроника, видеоигры, майки – вся эта хрень. А «Зомби-Бургер»?

– Тоже нет.

– Ну, это все его предприятия. Источник его бабла, раз уж вам интересно. Империя Кита занимает целый квартал, где когда-то были, ну, знаете, табачные лавки, книжные магазинчики, афганские забегаловки, в общем, вся эта контркультурная фигня, которой так славился Беркли. Это все называется «Звезда смерти». А Кита в вашем родном городе, Александер, считают кем-то вроде Дарта Вейдера, вот почему я и решила, что вам все известно.

Бруно пожал плечами. Она бросила на него испытующий взгляд.

– Если я ничего не путаю… вы ведь росли там, да?

– Я переехал с матерью в Беркли в шестилетнем возрасте. До этого мы жили в округе Марин.

– Значит…

Он был волен излить душу, как любой другой. Вопрос Тиры был очевиден, даже если она не смогла его сформулировать. И Бруно мог либо ответить, либо увильнуть. Он попытался вспомнить, когда в последний раз отвечал на такой вопрос без обиняков.

– Я не знаю, жива ли Джун, моя мать, или нет. Хотя я бы очень удивился, если бы от нее что-то осталось. Она сбежала из Сан-Рафела, спасаясь от домогательств своего гуру, мне тогда, как я уже сказал, было шесть. Ей захотелось залечь на дно в Беркли, чтобы со временем тяга к наркоте прошла, а она уже была в очень плохой форме. Ну то есть умственно. Мы сняли убогую комнатушку в кондоминиуме, она делала лепнину для частных архитектурных проектов, на Сан-Пабло-авеню. Интересно, существует ли еще это бюро.

Бруно не стал описывать двух надменных геев-толстяков, руливших архитектурной фирмой, где изготавливались бетонные цоколи и гипсовые потолочные узоры для реставрируемых викторианских особняков. Один был итальянец, другой американец, оба бородатые, с неисчерпаемым запасом марихуаны, которой они делились и с Джун, что ей отнюдь не шло на пользу, и как они довели ее до слез, когда она разбила одну очень сложную гипсовую конструкцию, только вынутую из формы, и целый день кропотливой работы пошел насмарку.

– В седьмом классе я нанялся мыть посуду в ресторане «Спенгерз фиш гротто», и скоро мне доверили уносить грязные тарелки со столиков, но я положил глаз на «Гетто гурманов» – оно еще сохранилось?

– Конечно! – Тира смотрела на него широко раскрытыми глазами. – «Сырная тарелка», да? Кит сказал, вы работали в Chez Panisse. Когда учились в старших классах.

– Да.

– То есть вы что, сбежали из дома?

– Я не жил дома. Джун была не в состоянии вести домашнее хозяйство и вообще была ни на что не годна. Ее тогда поместили в городской приют, и еще я частенько видел ее в Пиплз-парке[29], она жила там как… дикое животное.

Тогдашним бойфрендом Джун был бездомный мужик, который везде таскался с тележкой из супермаркета и говорил скрежещущим голосом, словно через маленький мегафон, спрятанный у него под одеждой на груди. На переменах Бруно не раз слышал этот голос со школьного двора, где мужик подбирал пустые пластиковые бутылки и пакеты.

– Мне жаль.

– А мне не о чем жалеть.

– Вы жили в приюте?

– Я снимал пустующие комнаты в домах у приятелей, в Беркли в то время это практиковалось. Может, и сейчас практикуется.

– Ого! А у Кита в доме вы жили?

– Под приятелями я не имею в виду школьных знакомых. Это были знакомые по ресторану – официанты и прочие.

– То есть вы были просто легендарным подростком. Странно, что Кит никогда не рассказывал мне об этой части вашей жизни.

– Кит об этом даже не подозревал.

– Потому что вы… для средней школы были слишком круты, парень не промах, как ни крути, и одевались как денди, боже прости? Надо же, я уже о вас говорю стихами, вы заметили?

Он с улыбкой отмахнулся.

– Кит, не забудьте, был младше меня на год. А я задолго до нашего с ним знакомства научился не посвящать Джун в свои отношения… с другими детьми.

Лежащий на стеклянной столешнице телефон Тиры завибрировал. Она схватила его и прочитала эсэмэску.

– Наконец он едет. Интересно, будет ли он переживать из-за того, что пропустил вашу исповедь.

Опасение, что Кит Столарски вдруг узнает всю правду о его матери сейчас, когда со времени жизни в Беркли прошло сто лет и целый континент отделял его от Калифорнии, хоть и показалось ему абсурдным, но подействовало так, будто ему веревку затянули вокруг шеи.

– Можете изложить ему краткое содержание, – произнес сквозь зубы Бруно. – Но только не в моем присутствии, я не хочу это слышать. И пожалуйста, пусть он считает, что эта исповедь стоила мне больших душевных терзаний, что я не просто так выплеснул ее на вас. У меня ведь репутация очень скрытного человека.

Помещение внезапно как бы уменьшилось в размерах. Ему даже показалось, что японцы за соседним столиком прервали беседу и прислушались к нему.

– Я же не силой вытянула из вас эту исповедь? Или… – Тира приложила кулак к губам и ткнула кончиком языка себя в щеку, словно имитируя минет.

– Осторожней, – вырвалось у Бруно, который постарался ничем не выдать удивления. – Этот жест может быть запрещен в Сингапуре.

– А как бы свое намерение выразила немая девушка?

Тира, похоже, решила ускорить события, словно спешила до прихода Кита подтвердить свое владение искусством двусмысленностей с сексуальным подтекстом.

– Она могла бы написать свое предложение на бумажке.

– А если бедняжка еще и неграмотная?

Эта невинная болтовня немного утомила, но в то же время удивила или даже приятно возбудила Бруно.

– Мне бы следовало, по крайней мере, порасспрашивать и вас, в порядке компенсации. Ведь я не узнал о вас почти ничего, кроме зловещего увлечения готским стилем в юности.

– Я практически такая, какой выгляжу. Типичная. Уроженка Израиля, выросла в Сент-Луисе, закончила факультет риторики в Беркли, но диссертацию так и не написала, избавилась от увлечения готами и стала секс-туристкой.

– Выходит, я вас раскусил.

– Если встретите одну такую, как я, считайте, что познакомились со всеми.

Кит Столарски прошел вразвалочку через вестибюль, присел за их столик, и беседа оборвалась – как отрезало. А вместе с беседой рассеялась и атмосфера откровенности и легких сексуальных шуточек, которые всплывали в их беседе, как кувшинки на поверхности пруда. Столарски вроде бы совершенно не интересовало, чем они тут занимались в его отсутствие, будто он точно знал, что ничего важного и не произошло. И не стал задавать вопросы на тему, так его заинтересовавшую накануне вечером в «Сигарном клубе».

– Ладно, неудачник, сегодня я ем за твой счет.

– Ты голоден? – спросил Бруно.

– Да, но я не о том. Мы сыграем в триктрак вечером или днем, когда будешь готов. Посмотрим, сможешь ли ты меня удивить.

– Я играю на деньги.

Столарски причмокнул и закатил глаза.

– Ну что ж, все ясно с тобой. Запланируем игру, – сказал Бруно.

Ему не раз встречались люди, которые считали себя за игроков, охваченные лихорадкой алчности, когда вдруг открывали для себя существование такой игры с высокими ставками, как триктрак, и увлеченные романтическим азартом, воплощением которого представлялся им Бруно, в чьей шкуре они мечтали оказаться. В том, что подобная страсть овладела Столарски, не было ничего необычного, даже невзирая на необычные обстоятельства ее возникновения.

– Ты все еще хочешь ударить по стрит-фуду в Лау-Па-Сате?

– Конечно! Вы только посмотрите на него: спокоен как удав. Веди нас, Флэшмен!

– Схожу на ресепшен, попрошу вызвать нам такси, – сказал Бруно. – Солнце уже печет вовсю.

В самом деле, приход Столарски в бар «Свиссотеля» ознаменовал резкий разворот в знакомстве Бруно с Тирой. Не на тот самый момент, а на весь период проживания Тиры и Кита в Сингапуре. У Бруно был отрезан путь к новым контактам с ней. Двусмысленные шуточки, демонстрация груди под бюстгальтером, стишки про крутых денди – теперь на этом можно было поставить точку. Бруно снова ощутил приятную сладость финальной части их беседы – похожую на вкус последних капель сгущенного молока на дне пустого стакана, которые обволокли ему губы только после того, как он допил кофе со льдом.

– Ты небось поклонник Пола Магрила?[30] – спросил Столарски, когда они вошли на крытый рынок и двинулись вдоль лотков с едой. – Я так понимаю, он вроде Джерома Сэлинджера в области триктрака, да? Эта его байда когда-то была популярной, но кажется такой старомодной теперь, после изобретения компьютерных игр, не думаешь?

– Турнирная игра, может быть, в чем-то стала другой. Но игра на деньги едва ли.

– А ты играл с лучшими программами? «Медуза», «Снежинка»?

– Нет.

– А против Магрила когда-нибудь играл?

– Не имел возможности.

Всю дорогу, пока они ехали в такси, и здесь, на рынке, Столарски небрежно сыпал терминами. Осталось проверить, действительно ли у него был талант или он просто как попугай зазубрил игрецкий жаргон. Хотя одно другого не исключает. Оба свойства вполне могли ужиться в таком приставучем зануде, каким Бруно запомнился старый знакомый по школе в Беркли.

– Ух ты! Да это же клевое местечко! Можно было бы забацать нечто подобное на Телеграф-авеню, собрать с улицы ораву чумазых торговцев под одной крышей, оформить им лицензии, а потом снимать сливки с их торговли. И назвать это дело «Атриум в Пиплз-парке». Ха!

Столарски взглянул на Тиру. Та лишь нехотя хмыкнула в ответ.

– Естественно, у нас там не будет по-настоящему крутой муниципальной полиции, чтобы строго следить за соблюдением гигиены. И очень жаль, да, Флэшмен?

Под чутким руководством Бруно они продегустировали жареную рисовую лапшу с креветками и филе ската в банановом листе, смыв остроту специй холодным светлым пивом. На десерт взяли черный рисовый пудинг. Бруно заметил, что у Тиры Харпаз не вызвали никакого восторга ни экзотическая еда, ни его компания, ни что бы то ни было еще. В присутствии Столарски она казалась пришибленной, просто отбывающей номер. Может быть, их отношения недавно разладились, может, они поссорились из-за отеля в джунглях Камбоджи или в Ханое? А может быть, нарочитая холодность, которую оба проявляли, маскировала какую-то свежую рану, может, это был пластырь, наложенный на недавнюю измену? Или они были поглощены медленно вызревавшей любовью-ненавистью, заражены общим психозом, о котором никто, кроме них самих, не догадывался? Бруно хватило жизненного опыта, чтобы не вообразить, будто он понимает, что между ними происходит.

III

Около девяти вечера, перед вторым визитом в «Раффлз», Бруно заскочил к Эдгару Фальку пропустить стаканчик.

После плотного обеда и малоприятной встречи с Тирой и Столарски он весь день проспал глубоким сном у себя в отеле. Он спал без сновидений, а проснувшись, приуныл. Пробудиться от дневного сна прямо перед самым закатом, когда солнце напоследок озаряет горизонт живыми лучами, удовольствие небольшое. Впрочем, пока Бруно стоял и ждал, когда дворецкий Фалька откроет ему дверь, он понял, что ему снилось: не ситуация, не давно забытый знакомый или город, но всего лишь образ. Бруно увидел во сне негатив заката: черное закатное солнце.

Черное солнце тонуло в желтом поле. Вокруг солнца виднелся лиловатый нимб, переливчатый, как узор из электромагнитных волн или намагниченных металлических опилок. Во сне Бруно видел этот черно-лиловый призрак, заваливающийся за желтый горизонт, потом на короткое время вновь появляющийся в его поле зрения и опять стремительно падающий вниз одиноким диском. Вот почему это видение и погрузило его в глубокую печаль, и оно же – когда он проснулся и откинул оконную штору, и вот почему оранжевый шар над сингапурским заливом выглядел зловещим посланцем из других миров.

Потом он будет вспоминать этот призрак как первое предвестье внезапно возникшего помутнения.

Сингапурский «дворецкий» Фалька был обычным коридорным, которого менеджер отеля поначалу выделил для оказания услуг гостю и которого Фальк очень быстро прибрал к рукам для своих нужд. Уже в который раз Бруно напрочь забыл его имя. Коридорный прислуживал Фальку с почтением, очевидно закрывая глаза на порок и аккуратно исполняя бесчисленные просьбы о подпольном обмене больших сумм сингапурских долларов, помимо прочих сомнительных с точки зрения закона операций. Бруно вряд ли бы удивился, узнав, что мальчик также регулярно стучал незримым властям, которые затем сами связывались с Фальком. Фальк дирижировал невидимым оркестром взяток и откатов и повторял как мантру, что все это «взносы за ведение бизнеса». Особенно в Юго-Восточной Азии Фальк ограждал деликатные операции Бруно от посягательств местных чиновников и бандитов, которых всегда соблазняла добыча в виде нетрезвого богача после очередного крупного выигрыша в рискованной игре, где можно было либо победить с двойным счетом, либо проиграться вчистую, заставив противника играть в долг, порой достигавший астрономической суммы. Потом, когда Бруно отбывал из отеля в аэропорт, чтобы перелететь на новое пастбище, Фальк оставался улаживать все дела и собирать все долги. Фальк всегда собирал долги. Бруно полагал, что здесь регулярные инвестиции в местную полицию были делом первейшей необходимости. Без сомнения, Фальк не раз спасал Бруно от тюрьмы, о чем тот даже не знал.

– Миста Эдгар на массаз.

– Он просил меня зайти. Я могу подождать или прийти попозже…

– Нет, он хосет, стобы вы засли.

Разумеется, он зашел. Фальку, похоже, нравилось демонстрировать свою наготу Бруно или любому другому, будь то в парной или в частном бассейне, везде, где можно было бы устроить такую демонстрацию. Выставляя напоказ свою дряхлеющую плоть, Фальк использовал власть времени в свою пользу, больно уязвляя молодых видом того, во что им неизбежно суждено превратиться. Если уж я с этим смирился, то и тебе придется. Бруно шагнул мимо дворецкого и вошел в тускло освещенную спальню Фалька. Он учуял запах шафрана – видимо, ароматное масло или дымная палочка. Наброшенное полотенце прикрывало тощие ягодицы Фалька, лежащего ничком на массажном столе. Наверное, оно сползет на пол еще до окончания их беседы. Массажистка-малайка пощипывала дряблую, в коричневых пятнышках, тонкую кожу на лопатках. Она отвела взгляд от Бруно.

– Александер! – Фальк не поднял головы.

Его глухой возглас величественно воспарил от подушки в форме пончика, на которой покоилось лицо. Как будто он сунул голову в сиденье унитаза, подумал вдруг Бруно.

– Да?

– Я пил кофе с Билли Лимом. Он извинился за вчерашнее. Он сказал, что его… сильно задержали.

Фальк произнес это ничего не объясняющее объяснение таким сладким тоном, как будто такая интонация вполне соответствовала его представлениям об учтивости.

Ясное дело, Фальк и Ик Тхо Лим обсуждали свой любимый проект – договорной футбольный матч. Но Фальк об этом не упомянул.

– Изворотливый тип.

– Прояви снисходительность. Мы договорились на вечер пятницы. Он хочет устроить небольшой прием в каком-то ресторане.

– В приватном кабинете?

– Думаю, он забронировал весь ресторан.

– Звучит внушительно.

– Надеюсь. Он мне рассказал, как однажды выиграл в покер бенгальского тигра – он играл с директором сингапурского зоопарка.

– Теперь этот тигр с ним неотлучно – куда он, туда и зверь?

– Билли его съел для обретения силы, – Фальк пробурчал эту загадочную фразу между вздохами, словно массаж выдавливал из него слова. Массажистка заложила локоть Фалька себе за плечо, обнажив его покрытую седой порослью подмышку и впившись большими пальцами в его мышцы.

Бруно, немного разморенный в шафранных сумерках комнаты, так и не понял, был ли съеденный тигр хвастливой шуткой или примером остроумия Ик Тхо Лима – или же остроумия Фалька, глумящегося над Лимом. Но, привычный к мракобесным сентенциям Фалька, он не стал просить разъяснений. Как бы там ни было, пора было брать быка за рога.

– Слушай, Эдгар, я сам удивляюсь, как это получилось, но сегодня вечером у меня игра с тем американцем, который, помнишь, вперся в…

Вот зачем Бруно собирался вернуться в «Раффлз». Кит Столарски снял отдельный номер для, как он выразился вчера на прощание, «эпической ночной рубки».

– Твой старинный друг. Да, знаю.

Значит, Фальк уже в курсе. Кто же рассказал? Дворецкий? Массажистка? Он вполне мог об этом узнать из десятка разных источников. Столарски не стал бы утруждать себя, чтобы скрыть свои приготовления к игре, а если бы и стал, эти ухищрения вряд ли бы ему помогли – уж в этом городе точно.

– То есть ты рад, что Билли Лим не предложил играть сегодня, да?

– Я от тебя ничего не скрывал.

– Знаю.

– Для меня это стало полной неожиданностью, – Бруно это уже говорил.

– Я не сомневаюсь. Будет битва?

– Думаю, будет. Он, я полагаю, богат, хотя по нему не скажешь.

– Торговля, наверное?

Теперь массажистка умастила конечности Фалька то ли пыльцой, то ли пудрой. Ну и, разумеется, полотенце было снято – чтобы можно было добраться до труднодоступных мест. Судя по запаху, это был порошок карри, смешавшийся с ароматом шафрана. Она что, готовила Фалька для запекания в тандури? В последнее время Бруно везде чудился дух жареного мяса.

– Да. Он вроде продает студентам сотовые телефоны или видеоигры.

– Ты бы не хотел, чтобы я присутствовал?

– Мне все равно, Эдгар, будешь ты там или нет. Но вряд ли твое присутствие обрадует Кита. Но ты, разумеется, в доле…

– Больше ни слова.

Бруно указали на дверь. В подтверждение чего Фальк громко пукнул и шумно выдохнул – так обмякает и выпускает воздух умершее тело. Бруно понял, что, как всегда, разочаровал Фалька, ничего другого он и не ожидал. Что бы их ни связывало раньше, в том числе взаимная симпатия, его давно уже лишили иллюзорной гордости. Старый шакал видел отражение молодого в безжалостном зеркале. И у Бруно в запасе осталось не так много трюков: он чересчур долго сам зависел от трюков Фалька. Если в снятом Китом Столарски номере будет хотя бы один сотрудник «Раффлз», Фальку мгновенно станет известно каждое произнесенное там слово. Чтобы этого не допустить, нужно было попросить Столарски никого не впускать в номер. С другой стороны, стоило нанять кого-то из обслуги, кто мог бы дать ему полный отчет о происходящем – раньше он всегда так поступал. Его отвращение к подобной практике выдавало в нем раба. Не пора ли обрести свободу?

Оставшись наедине с мальчиком-дворецким, проводившим его до дверей, Бруно не сказал ему ни слова, и тот тоже хранил молчание.

* * *

Спустя час Бруно вошел в «Раффлз». Он был одет в неформальный белый костюм, подобающий для душной ночи, держа под мышкой чемоданчик с комплектом для триктрака. На сей раз персонал любезно его поприветствовал – видно, их щедро подмаслили. Его проводили до дверей именного люкса.

– Я решил снять для Тиры другой номер на эту ночь. На хрена ей три телика и сейф, если ей там только продрыхнуть до утра.

Столарски был облачен в замызганные черные шорты и в фуфайку с красно-золотой эмблемой футбольного клуба «Сан-Франциско Форти Найнерс», которая была не пришита, а приклеена к ткани. А белый халат и махровые тапки, по всей вероятности, прилагались к его люксу. Бруно поразило, как, несмотря на весь помпезный шик викторианского декора «Раффлз», присутствие в нем Столарски быстро низвело роскошный люкс до уровня комнатушки в низкопробном клоповнике, словно, открыв дверь, Бруно отвалил камень от лаза в кротовую нору. Войдя внутрь, он бессознательно съежился, чтобы, уменьшившись в размерах, вписаться в этот блошиный цирк. В комнатах было кое-как, для вида, прибрано, зажженные лампы освещали разбросанные повсюду горки кассовых чеков, мятых банкнот и прочий хлам. Дверь в спальню была закрыта.

– Как видишь, мы тут все устроили под себя, – заговорил Столарски. – В конце концов, я же выложил за этот номер кучу денег.

– Она уже спит?

– Не, носится где-то с занудой из Канзас-Сити, с которой познакомилась в баре. Уроженцы Миссури не могут пропустить родную душу. Просила передать тебе, что заскочит на минутку, но думаю, она злится, что наш последний вечер в городе я не посвятил ей и не показал здешнюю ночную жизнь, если тут есть что показывать. Клево, ты притащил свой комплект, а то я попросил консьержа раздобыть мне доску, так он стал чесать репу. Ну, может, еще принесет. Я весь день никуда не выходил, только играл онлайн, и теперь у меня такое ощущение, будто мне в глаза залили «Доместос».

– Ты говоришь, ваш последний вечер?

– Да, мы поменяли билеты. Устали носиться галопом по Азии. Не знаю, как ты сам это выдерживаешь.

– Да мне тут так же, как и везде.

– Ладно, Magister ludi[31], я понял твою суть. Тебя не интересует ничего за пределами доски. Но я намерен влезть в твой уютный японский садик – поглядим, смогу ли я тебя слегка взъерошить.

– Я правда не пойму, о чем ты. Позволь я налью себе выпить.

– Твой секретный садик, хранилище тайны. Арена, на которой ты пытаешься сам направлять указующий перст судьбы – свою удачу в триктраке. Я бросаю тебе вызов, мастер блефа, мой дружбан, дружок, кореш. Сделай и меня, если ты на это способен.

Бруно налил «Макаллан» в два стакана.

– В триктраке невозможно блефовать.

– Э, много не наливай, оставь место для льда. А как насчет удваивающего кубика? Пытаешься усыпить мое внимание, гребаный шулер!

– Я бы не стал добавлять лед. Удваивание ставки – это не блеф. Ведь оба игрока видят позицию на доске.

– Правильно, не стоит разбавлять льдом хороший скотч. Наверное, ты и «Доктора Пеппера» не захочешь себе плеснуть. Да шучу я. В любом случае я не имею в виду блефовать, расставляя ловушки на доске, Александер. Я имею в виду блефовать, скрывая свои намерения.

Бруно вытаращил глаза. И проверил, не вторгся ли Столарски в его мысли. Нет. Он передал Киту стакан с виски. Так, надо вспомнить, не обсуждал ли он с Китом в школе возможности телепатии? Это была бы грандиозная глупость. Потуги Столарски спровоцировать его были настолько жалкими, что Бруно не о чем было беспокоиться.

Столарски усмехнулся и поднял стакан, провозглашая безмолвный тост.

– Я как открытая книга, – заявил Бруно с нарочито равнодушным видом. – Если ты намерен обнаружить у меня в голове нечто, что может изменить реальную позицию фишек на доске, флаг тебе в руки! Ну что, начнем?

До первого перерыва Бруно пришел к выводу, что манера игры Столарски, пусть он и освоил ее, полазав по интернет-сайтам и сыграв с компьютерными программами или даже с реальными игроками, поднаторевшими в триктраке таким же образом, не была совсем уж негодной. Столарски показал способность схватывать все на лету и не был зациклен на одной-двух тактиках в зависимости от очков, выпавших на игральных костях. Тем не менее из семи партий Бруно выиграл пять и уже тешил себя мыслью, что сам еще ни разу не дотронулся до удваивающего кубика – чем выводил Столарски из себя. Тем самым он ни разу не подал сопернику знака, когда тому стоит сдаться.

– Что-то я не въезжаю, почему ты не удваиваешь? – проговорил Столарски в ходе восьмой партии, когда его фишка оказалась на баре. Сам он уже удвоил, как и в двух предыдущих случаях. А Бруно решил пока что принимать все его дубли – в этом и заключалась его тактика. Это был его способ уколоть новичка, чтобы выяснить, из какого он теста. По настоянию Бруно они начали игру со ставки в сто долларов за очко, в прямом противоречии с тем, что он говорил Тире Харпаз. И они могли либо повышать ставку, либо оставить ее как есть. Он уже опережал противника на восемьсот.

А сейчас в ответ на реплику Столарски он только пожал плечами.

– Ты хочешь сказать, что у меня есть еще одна попытка? Я не вижу где.

– Попытка есть всегда.

– Ты опять меня дурачишь!

– Сдавайся, если хочешь.

– Ну тебя на фиг, приятель! – Столарски выбросил кости.

И – словно кости вступили в сговор с Бруно с целью показать сопернику, каким прихотливым может оказаться расклад возможностей, – Кит с первой же попытки снял свою фишку с бара, да еще и ударил по одинокой неприкрытой фишке Бруно.

– Ну вот, видишь, – изрек Бруно.

– Уверен, ты заранее знал, что так будет, – Столарски произнес это саркастически, но не смог скрыть удовольствия от столь благоприятного поворота судьбы, но это было желание неудачника насладиться вкусом, который ему не суждено ощутить.

– Нет, но я раньше видел такое.

И тут раздался переливчатый звонок в дверь. Это был коридорный, в сопровождении которого пришел доставщик с горячей едой в пакете. Шпион Эдгара Фалька? Возможно, хотя Столарски сказал, что ужин заказал он. Расплатившись с доставщиком, он бросил, не распечатав, пакет на барную стойку. Они вновь остались вдвоем.

– Что там? – спросил Бруно.

– Бургеры из «Омакасе». Я слышал, они там офигенные, надеюсь, меня не обманули.

– Едва ли.

– Вот и славно! Надо заправиться перед дальней дорогой. Но я тебя не спущу с крючка, Флэшмен. Бросай кости!

Бруно ухитрился продуть, но не раньше, чем согласился с удвоением ставки, после чего Столарски непонятно зачем объявил «бобра». В результате они почти сравнялись по очкам: после часа игры Бруно опережал противника всего на четыреста. Джентльменская игра, то есть скукотища. Маниакальная зацикленность Столарски на перемещении фишек отвлекла его от хаотичного метания между разными игровыми приемами. Попутно улетучился и поток причудливых воспоминаний, обуревавших Бруно весь вечер. Он стал думать, удастся ли ему найти повод открыть дверь в спальню и заглянуть туда. Осмотр личных вещей Тиры мог бы дать ему дополнительный ключ – но к чему? Что бы он хотел о ней узнать? Но по крайней мере, уж коли он ощутил это неодолимое желание, оно могло бы отвлечь его от скучной игры.

Столарски вынул из пакета два бургера и выложил их на стол перед собой. Бруно тоже залез в пакет и взял один, почти не нарушив кладку бургерной пирамиды. И успел съесть половину, когда Столарски уже разделался со своими двумя. Он рыгнул, вздохнул, облизал губы и, откинувшись на спинку стула, потянулся, чтобы размять затекшую спину. Перед ним на столе медленно росла куча оберток от гамбургеров и смятых салфеток.

– Хорошо, ты готов?

Бруно кивнул в знак согласия.

– Тебе со мной играть не очень интересно, да? – Столарски глотнул «Макаллана» так, словно это был ополаскиватель для полости рта, поморщился и провел кончиком языка по зубам.

– Не невероятно.

– О, как деликатно ты выражаешься. И что же может нарушить твое равновесие, а, мистер Невероятный? Что может представляться невероятно интересным для такого аса, как ты? Предупреждаю: я намерен вставить тебе фитиль в задний проход.

– Пятьсот за очко – такая ставка помогла бы мне избавиться от сонливости.

– Тебе нужен боевой настрой. И если тебя беспокоит сонливость, то есть разные способы решить эту проблему.

Столарски выбросил кость, чтобы начать новую партию.

– Выпить пять кружек кофе?

– К черту кофе. У меня есть кое-что получше. Все равно перед полетом мне следует принять.

Они вдохнули по дорожке кокаина с мраморного журнального столика, предварительно сняв с него лампу и телефон. Стоящая на ковре лампа с плотным абажуром отбрасывала вокруг слабые тени, в которых четче был виден царящий в комнате беспорядок – к скомканным оберткам от бургеров теперь прибавилась смятая фольга и кучки белого порошка, сброшенный махровый халат свисал со спинки кушетки, а рассыпанные кубики льда таяли на барной стойке. У Столарски, несмотря на щадяще работающий кондиционер, похоже, в организме случился термостатический сбой. Нависнув над доской с фишками, он то и дело вытирал рукавами пот с висков и со лба. Напрасно он набросился на третий бургер, хищно вгрызшись в его пухлый центр, а поджаристую корочку отбросил, словно это был хрустящий край куска пиццы. При ставке пятьсот за очко в битву наконец вступил главный боец. Столарски выиграл две партии, прежде чем Бруно снова его разгромил, и обильно потеющий соперник играл на пределе своих способностей, которые прямо на глазах разрастались до немыслимых масштабов. Бруно несколько раз выиграл у Столарски на удвоении, но лишь потому, что тот ошибся в подсчете очков и по-глупому сам схватился за удваивающий кубик, за что был наказан проигрышем четырех тысяч долларов.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – на разные лады пропел Столарски и начал выставлять фишки на стартовую позицию.

– Торопиться некуда.

– О, есть куда! Ты считаешь бабки, которые я тебе уже проиграл?

– Я не собьюсь.

– Ай, молодец, Флэш! Не сомневаюсь, ты аккуратно ведешь счет, даже когда проигрываешь.

– Наверное, да. Я не знаю.

– Выброси кость, неудачник!

Бруно подошел к журнальному столику и нюхнул еще дорожку. Под действием кокаина комната расширилась – как и череп Бруно. Бездна разверзлась между ним и доской, а также между его мозгом и глазами. Бруно жутко захотелось забросить этого чудотворного белого порошка в открывшиеся ему пространства. Столарски вывалил на столик, как тогда показалось Бруно, неимоверное количество кокса. Но теперь он уже сомневался, достаточно ли этого будет.

– Какого… хрена… ты… побил…там… мою фишку?

То ли Столарски заговорил очень медленно, то ли реакции Бруно ускорились. Противник задал вовсе не наивный вопрос: Бруно ударил одинокую заднюю фишку на первом пункте, притом что его фишка на пятом пункте была прикрыта. Только если ему удастся выбросить кости так, чтобы выпали две шестерки, Бруно сможет выбить Столарски – в любом другом случае тот либо побьет фишку Бруно, либо продвинется вперед, усилив свою позицию.

– Я же тебе не тренер. Я соперник…

– От… вали!

– …и я все собирался спросить: никто из твоих онлайн-консультантов не упоминал про «игру в темпе»?

– Так, а теперь я хочу у тебя спросить: почему вся терминология триктрака напоминает «Камасутру»? «Оголенная, зажатая в позиции бобра» – что за хрень?

– То, что ты сейчас произнес, полная бессмыслица!

– Да, но ты же меня понял: эти словечки звучат как секс-шифр!

– Тому есть очевидное объяснение. Половой акт был однажды изобретен парой скучающих игроков в триктрак. Они просто воспользовались известным им языком.

– У тебя извращенное чувство юмора, Флэшмен. Черт побери, я что, проиграю этот турнир?

Бруно пожал плечами.

– Кидай кости, и поглядим.

Его немного удивило, какую странную метаморфозу претерпело его самоощущение в присутствии Столарски: он словно увеличился в масштабе. Бруно приписал это действию наркотика, правда, точно такое же чувство у него возникло накануне вечером: словно нечто новое, чужеродное появилось в поле его зрения – пятно или что-то еще, искажающее картинку перед глазами, преграда, которую ему пришлось или обходить, или игнорировать. Но пока Бруно выигрывал партию за партией, он оставался самим собой. Его не волновало, на что Столарски силился его раскрутить своей дурацкой болтовней. Бруно снес свою первую фишку, и Столарски раздраженно всплеснул руками.

– Тебе надо было предложить мне удвоить ставку, чтобы я сдался.

– Я предпочел этого не делать.

– А я все равно сдаюсь.

– Почему бы не продолжить игру?

– Потому что я проиграл на хрен!

В номер вошли две женщины. Тира Харпаз и Синтия Джэлтер – так она представилась, – семейный психолог из Канзас-Сити, которая не училась вместе с Тирой, но ее школа играла в хоккей на траве против школы Тиры, и обе были уверены, что в то время наверняка участвовали в одном из многих ожесточенных сражений в толпе благовоспитанных девчонок из состоятельных семей, которые молотили локтями и доводили друг друга до бинтов и гипса и многонедельных сеансов лечебной физкультуры; и разве не забавно, что они четверо, две пары бывших соучеников, оказались в шикарном отеле в Сингапуре, а в это самое время муж Синтии, Ричард, адвокат по делам о наследстве и холодный, как рыба, человек – Синтия Джэлтер отлично владела жаргоном семейных психологов, – кемарил внизу. Тира и Синтия нюхнули кокаина – причем Бруно пришел в замешательство, видя, как в их ноздрях исчезает добро, – и вся эта информация была вывалена в один присест.

– Неужели вы выдоили из Кита сумму, равную вашей полугодовой зарплате? Или стали владельцем одного из его магазинов? – Тира, похоже, пыталась пустить стрелы своих шуток в обоих мужчин, но ее настроение явно улучшилось с тех пор, как Бруно виделся с ней в последний раз.

– Я не получаю зарплаты.

– А, вы просто разделите выигрыш со своим инспектором по условно-досрочному или чем он там занимается?

– Конечно!

– И все же, во что это выльется? Киту придется продать свой «ягуар»? – Обе фыркнули и захохотали, упав от хохота на кушетку. Может быть, это только в присутствии Синтии обычно молчаливая Тира превратилась в говорливую провинциалку, или же она просто была пьяна – вообще-то была, – или опьянела от встречи с родственной душой. Бруно не знал Тиру достаточно хорошо и мог бы сказать себе: да перестань ты думать о том, как выстроить с ней отношения.

Столарски со стоическим молчанием дожидался вердикта Бруно. Может быть, его угнетала мысль о последнем проигрыше? И речь тут шла не о деньгах. Он наклонился над стеклянным столиком, насыпал пару дорожек кокаина и нюхнул по-быстрому, пока женщины его не опередили, и стал расставлять фишки для новой партии.

– Он неплохой игрок, – заметил Бруно. – Мы все еще прощупываем друг друга.

Он, несколько рисуясь, специально избрал этот, так сказать, невозмутимо-величавый тон, раз уж Тира со своей новообретенной старой приятельницей привнесли в комнату атмосферу безудержного веселья. Утомленная величавость – вот какое первое впечатление старался производить Бруно везде и всегда.

– О, как это восхитительно, что вы прощупываете друг друга! Уже обнаружили что-то… твердое? – Тут обе зашлись визгливым хохотом. – Потому что мы и сами искали что-то подобное, но отсутствие сигары порой оказывается просто отсутствием сигары!

Тира вскочила с кушетки, нацелившись запрыгнуть на колени Столарски, но при этом задела доску, и фишки со стуком разлетелись по полу – хорошо еще, что они стояли пока на исходных позициях. Столарски быстро раздвинул ноги, и Тира грохнулась на ковер.

– Эй, ты чего?

– Остынь!

– Я поняла – ты хотел, чтобы я оказалась тут! – Она опустилась на колени между раздвинутых ног Столарски и оттянула резинку на его шортах.

Он шлепнул ее по рукам.

– Перестань, Тира!

– Я просто тебя прощупываю! А вы, ребята, можете смотреть, если хотите!

– На что смотреть?

Синтия Джэлтер, стоя позади Бруно, обвила руками его плечи и прошептала театральным шепотом:

– Она мне сказала, что у вас внешность Джеймса Бонда, но я не поверила.

– Хорош пороть чушь! – рявкнул Столарски. Он отдернул ладони Тиры от своих шортов и принялся снова расставлять фишки на доске. – На сегодняшний день Джеймса Бонда сыграли… сколько… двенадцать разных актеров, которые представляют собой стандартный мужской типаж. Я так думаю, Александер именно таков, так что отчасти ты права, и это первое, что пришло тебе на ум.

Пока что не произошло ничего существенного. Бруно, впрочем, убедился в своем ханжестве, когда он испугался, что Тире удастся стянуть со Столарски шорты, и он ужаснулся мысли, что ему придется лицезреть мужские трусы, если, конечно, этот мужчина их вообще носил; и немало удивился тому, что походя Столарски оскорбил женщину, которую впервые увидел всего несколько минут назад. С другой же стороны, хотя он сам, увидев Синтию Джэлтер, сразу счел ее высветленные волосы и скуластое, щедро нарумяненное лицо непривлекательными, прикосновения ее рук и бюста вовсе не были ему неприятны.

Он упивался своим двадцатичетырехчасовым падением – с момента, когда он содрогнулся, заметив Столарски в «Сигарном клубе», до этой домашней по-американски невинной оргии. Бруно никогда не бывал в Миссури, но теперь ему почудилось, что он сейчас там и находится.

Они сделали по шесть или семь ходов в новой партии, от которой ему приходилось то и дело отвлекаться, как вдруг он понял, что три фишки Столарски стоят на баре, а его собственный язык проник глубоко в рот Синтии Джэлтер. При такой близости он не видел в ее лице ничего отталкивающего, хотя она в любой момент могла откусить ему язык у самого корня.

– Ты ко мне слишком снисходителен, – заявил Столарски. – Забирай мои гребаные бабки, раз уж они лежат на столе.

– Я слегка отвлекся…

– Вот, я кладу удваивающий кубик ей за вырез блузки – можешь его оттуда вытащить.

– М-м-м-м-м-м… – Синтия долго не могла отлепиться от его лица, потом прошептала: – Возьми его деньги, малыш, именно это мы и хотим увидеть. Я никуда не уйду-у-у-у… – В доказательство чего она нагнулась и начала насасывать ему шею с такой силой, словно была фанаткой игры на трубе или валторне.

– Да, Александер, – добавила Тира. – Ради всего святого, избавь его от страданий.

Бруно предположил, что Синтия Джэлтер никак не может быть кротом Эдгара Фалька, но, как всегда, решил не терять бдительности.

– Ладно, я удваиваю.

– Принимаю. Бросай кости.

– Ну, зачем, зачем, зачем вы это делаете? – вскричала Тира.

– Это называется рециркуляция[32], милая, так поступают при игре сзади, так что оставь свои комментарии при себе.

– Я бы сказала другое, если бы хотела прокомментировать.

– Игра сзади? – ахнула Синтия и судорожно вдохнула. – Давненько я не занималась такими играми. Может быть, сегодня ночью удастся тряхнуть стариной.

– Вы играете в триктрак? – спросил Бруно.

Его вопрос всех рассмешил.

IV

Когда они ехали в такси к особняку Билли Ик Тхо Лима на острове Сентоза, встречная машина ярко осветила фарами сидящих на заднем сиденье, и Эдгар Фальк, нагнувшись к Бруно, стал внимательно изучать его шею.

– Водитель, включите верхний свет! – попросил Фальк.

– Что там? – спросил Бруно, потирая кожу в районе кадыка. – Укус комара?

Потом до него дошло, что так привлекло внимание Фалька.

– Покраснение. Сиди спокойно. – Фальк залез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда крошечную баночку. Он открыл крышку и достал из-под нее пуховку, зачерпнув немного маслянистой пудры телесного цвета.

– Ты что, накладываешь мне на кожу тональный крем?

– Именно это я и делаю.

– Не знал, что ты носишь его с собой.

– Рано или поздно, Александер, и тебе придется его носить. С возрастом неизбежно сталкиваешься с этой проблемой. – Если Фальк и догадался, что синяк на горле у Бруно – это след от засоса, а он явно догадался, то не подал вида. Он молча стал глядеть в окно. – А я вот старею.

– Да.

– Я бы мог уйти на покой и поселиться здесь, – размышлял Фальк вслух. – Мне тут нравится. Именно в бухте Сентозы.

– На покой прямо сейчас?

Фальк не ответил.

В конце концов Бруно и Джэлтер остались в одежде. Она только целовала взасос его шею и схватила за член через штаны, а он проиграл последние шесть партий подряд, то ли нарочно, то ли нет, он и сам не понял, позволив Столарски всякий раз удваивать ставку и выигрывать, и в результате тот вернул почти все проигранные им тысячи сингапурских долларов, чему был несказанно рад. Да и Бруно не собирался обчищать Столарски – почему, он и сам не мог себе объяснить. Сдав последние шесть партий, он предложил на этом закончить. Кокаина больше не осталось, и в его сознании, и перед глазами образовалась зияющая пустота. Вот тогда-то, после игры со Столарски, строго говоря, у Бруно и началась полоса невезения, чего он тогда еще не осознал, и возникли первые симптомы помутнения сетчатки.

Бруно покинул люкс, стараясь не встречаться взглядом с Тирой Харпаз, и это, в конечном счете, показалось ему главным итогом бурной ночи.

А в пляжном доме Билли Ик Тхо Лима только после того, как Бруно проиграл ему больше ста тысяч, хозяин дома заметил кровоподтек на шее гостя. То ли Бруно так сильно потел, что пот смыл наложенный Фальком тон, то ли он сам его стер, нервно потирая кожу в ходе игры. Или, возможно, Ик Тхо Лим сразу заметил макияж, но решил упомянуть о нем спустя несколько часов. На боку у Ик Тхо Лима висел пистолет в кобуре, которую он не снял, а всего в комнате их было два, точнее сказать, два на видном месте, так как его телохранитель тоже был вооружен пистолетом. Пляжный дом соседствовал с особняками, выстроившимися плотной шеренгой вдоль пляжа, и не отличался особым шиком или удобством: он стоял довольно близко к морю, и, когда раздвижные двери крытой веранды были открыты, в комнату врывался шум прибоя. Бруно представил, как шум волн мог бы заглушать человеческие крики, но потом решил, что это полная чушь. Ик Тхо Лим ушел в отставку, и это был его домик для отдыха, хотя и весьма скромный, и теперь отставной начальник тайной полиции занимался лишь организацией футбольных договорняков.

– Вам что-то не очень везет, – заметил Ик Тхо Лим, не комментируя его засос на шее. Бывший начальник полиции, как и все местные чиновники, говорил на подчеркнуто правильном английском, но как бы намекая на что-то.

– Сейчас нет, – согласился Бруно.

– Вам бы сегодня не стоило играть, – усмехнулся Ик Тхо Лим. – Вас в шею поцеловал осьминог, – и с этими словами он указал пальцем на кровоподтек.

Спустя два часа, после ряда удачных для Бруно партий и множества ужасных, у него кончились все деньги, выданные ему в долг Эдгаром Фальком.

А через неделю Бруно вылетел в Берлин.

Четыре

I

Теперь, когда Бруно покидал Берлин через те же самые воздушные ворота, через какие попал в город, его багаж состоял только из вещей, хранившихся в его больничной палате: бумажник, паспорт, сдохший смартфон и чемоданчик с доской для триктрака с окровавленным камнем внутри. Все остальное он оставил в отеле в Шарлоттенбурге – в счет оплаты. Санитарки вернули ему из чистки смокинг, который он и надел на отстиранную от кровавых пятен рубашку. Он шел по терминалу Е аэропорта Тегель к выходу на короткий рейс до Амстердама.

Из Амстердама ему предстояло лететь в Сан-Франциско. Кит Столарски забронировал ему билет и даже заплатил за него, когда Бруно позвонил тому из больницы. Столарски пообещал встретить его в аэропорту и даже обеспечить его ночлегом в Беркли. Кредитная карта, последняя надежда Бруно, платежи по которой были гарантированы привязкой к счету Эдгара Фалька, оказалась заблокирована. Бруно узнал об этом от больничного бухгалтера, который подтвердил ее бесполезность, разрезав ножницами пополам и выбросив пластиковые останки в мусорную корзину. Так порвалась последняя ниточка, связывавшая его с прежней жизнью, с Сингапуром – если, конечно, Фальк все еще находился в Сингапуре.

Хотя после грубой больничной чистки смокинг, вообще-то говоря, должен был бы сесть, на Бруно он болтался довольно свободно, несколько потяжелев. Не пройдя еще курс облучения или химиотерапии, Бруно приобрел мертвенную бледность ракового больного и, судя по всему, похудел. Или это после объемистых больничных халатов он сейчас ощущал собственную одежду как легкую накидку на теле, которое в любой момент могут раздеть и отправить в ванную. Пробираясь в смокинге сквозь заполонившие терминал толпы и ловя на себе удивленные взгляды мужчин, считавших, наверное, его вид странным или зловещим, и женщин, которые тщились обнаружить в нем нечто большее, чем зловещее или странное – ведь утром, накануне выписки из «Шаритэ», он тщательно побрился, высвободив из-под недельной бороды эффектные черты лица, – он никак не мог избавиться от предательского ощущения, будто у него лопнули штаны на ягодицах.

При регистрации на рейс ему пришлось глядеть на представительницу авиакомпании, слегка отвернув от нее голову, чтобы ее лицо вынырнуло из мутного пятна.

– Багаж будете сдавать?

– Только ручная кладь.

Она и так это поняла. Он вдруг почувствовал себя невесомым, как призрак, способный перелететь через океан без всякого самолета. Даже при досмотре случилась лишь минутная задержка. Он положил в пластиковый поддон ботинки и мертвый смартфон, а рядом – компакт-диск со сканами головы, которые Клаудиа Бенедикт посоветовала ему выцарапать из больницы. Потом положил на ленту чемоданчик с комплектом для триктрака.

– Откройте фаш компютр.

Немцы, занимая любую должность, обожают корчить из себя начальников. У этого даже акцент выдавал упоение властью.

– Это не компьютер.

– Откройт, пжалста!

Толпившиеся за Бруно пассажиры недовольно зашушукались, когда он щелкнул замочками и продемонстрировал деревянную доску с фишками и каменным кубиком, который безжалостно исцарапал игровую поверхность. Бруно приготовился к очередным вопросам, но нет. Офицер безопасности взмахом руки сообщил, что он может закрыть чемоданчик, и пропустил его. Это компьютер для игр с судьбой, так и подмывало его сказать. А камень – компьютерный вирус.

А я – ходячая опухоль, которая может заразить весь самолет.

Он не представлял никакой опасности, и они это знали. Бруно завязал шнурки на ботинках. Ему ничего другого не оставалось, кроме как ждать, быть пассивным и послушным, и в этом смысле аэропорт представлял собой всего лишь разновидность больницы. Медсестры «Шаритэ» отлично его выдрессировали. Он мог бродить по воздушным коридорам как тихий пациент, не протестуя, а лишь моля о милосердии. Но он не ошибется, надеясь найти это милосердие здесь. Он сел недалеко от стойки выхода к самолету и сложил руки на животе.

Новизна вновь обретенной анонимности международных авиаперелетов была ему в удовольствие, которого вполне могло бы хватить до Амстердама. Вот только он проголодался. Не имея ни гроша в кармане, Бруно решил дождаться обеда над Атлантикой. Может быть, после еды ему удастся поспать. Остальные пассажиры, дожидающиеся объявления о посадке, прилипли к экранам своих смартфонов, чем только усугубляли отчужденность Бруно. И все же он не мог представить себя более одиноким, чем они все, тщетно пялящиеся в свои пустые отражения. Потом он заметил у стойки для зарядки телефонов студентку-толстушку, подключившую свой мобильник к одному из гнезд.

– Простите, я могу воспользоваться вашим проводом? – Бруно помахал своим смартфоном, точь-в-точь таким же, как у нее. – Мой телефон совсем сел. А я сдал кабель в багаж. – Неважно, что никакого кабеля не было и в помине. Если она летит его рейсом через Амстердам до Сан-Франциско, то на выдаче багажа его обман обязательно вскроется. Но каковы шансы на такой расклад?

Она вопросительно взглянула на него.

– Я подключу его только на пару минут, чтобы посмотреть сообщения.

– Коне-е-е-ечно… – Девушка изучающе оглядывала его, пока растягивала слог. Бруно улыбнулся на звук голоса, прозвучавший из-за мутного пятна, и понадеялся, что отглаженный смокинг рассеет недоверие, которое могло бы у нее возникнуть. «Моя ложь абсолютно безвредна», – добавил он про себя на тот случай, если она могла влезть в его мысли.

– Только на минутку!

– Да не спешите.

Девушка передала ему свободный конец кабеля, и тут объявили посадку. Сначала экран его смартфона так и остался темным. Потом на нем возникла иконка пустой батареи с просьбой не отключаться от сети.

– Мне пора, – сказала девушка.

– Еще минуту! – взмолился он.

Следующие две минуты, пока заряжался телефон, она не спускала с него злобного взгляда, а потом резко сунула кабель в рюкзак. Когда они встали в конец быстро укорачивающейся очереди, Бруно пропустил ее перед собой. Ему не надо сражаться с соседями за место на полке для багажа, так что он вполне мог зайти в салон последним.

Так он и сделал. Девушки, одолжившей ему кабель, нигде не было видно. Бруно равнодушно улыбался, протискиваясь по проходу мимо людей, которые теперь могли беззастенчиво оглядывать его, осмелев от малого, но верного морального превосходства перед ним – ведь им удалось первыми занять удобные места. В самолете висел запах запеченного мяса, что странно: не станут же подавать запеченное мясо на коротком рейсе до Амстердама! Бруно нашел место у окна, поставил чемоданчик под ноги и принялся изучать смартфон. Фальк не звонил, но было три пропущенных звонка с одного и того же неизвестного номера. Слабый заряд позволил все же войти в голосовую почту и прослушать единственное сообщение.

– Александер, на этот раз я решила оставить вам сообщение.

Голос женский, с немецким акцентом, несколько взволнованный. Медсестра из «Шаритэ»? Или администратор отеля, отчаявшаяся его разыскать. Неужели он был настолько глуп, что дал им этот номер?

– Я пыталась связаться с вами в клинике, но мне неизвестна ваша фамилия. – И потом она добавила, словно в ответ на его немой вопрос. – Это Мэдхен. Надеюсь, вы не против, что я звоню.

Велосипедистка с парома! Сто лет тому назад.

– Я была там, когда вы заболели, но не могла говорить, – продолжала она. Он не вполне понял смысл сказанного – наверное, Мэдхен не слишком хорошо владела английским. Но упоминание о болезни его смутило. Если только она не приходила в клинику – но когда и как?

Секундного размышления ему хватило, чтобы разгадать эту загадку. Мэдхен пересекла Ванзее на пароме вовсе не для того, чтобы нянчить малолетнюю племянницу. Она приехала в Кладов работать – сыграть роль прислуги у Вольфа-Дирка Кёлера, таинственной женщины в маске и с голым задом. Тут к Бруно наклонилась стюардесса и попросила выключить смартфон, отчего он не разобрал последних слов голосового сообщения.

Когда самолет пошел на снижение перед аэропортом Схипхол и в иллюминаторе показались пригороды Амстердама, Бруно сыграл в привычную игру при посадке, в тайный поединок с самим собой: заметить первую человеческую фигуру до того, как самолет причалит к своему рукаву. Зримое свидетельство того, что в мире, куда прибыл самолет, человеческая жизнь не исчезла за время полета. Это было непросто даже в самых благоприятных условиях, что уж говорить сейчас, когда мутное пятно так исказило его зрение. Увидеть мчащийся вдали грузовик на грунтовке между вспаханными полями – это не редкость, но это можно исключить – где гарантия, что этот грузовик не управляется дистанционно?

Как выяснилось, человеческих существ было раз-два и обчелся: они, по всей видимости, сидели по домам: ну вот, качни глыбу мира, и муравьи отказываются вылезать из своих муравейников. Совершая посадки в разных городах, Бруно чаще проигрывал в эту игру. Сегодня, буквально в последнюю секунду перед тем, как самолет уже пролетал над оградой летного поля, из темного зева гигантского ангара на погрузочной платформе, возле которой скопилась по меньшей мере сотня грузовиков, показался силуэт. Мужчина. Наверное, вышел покурить. Бруно прильнул к иллюминатору и стал вертеть головой, чтобы сместить мутное пятно, мешающее разглядеть фигуру.

Мужчина задрал голову, когда тень от лайнера пересекла бетонную площадку перед ним. Он был рослый – и в смокинге. Такое возможно?

Ну да, подумал Бруно, мысленно обращаясь к своему двойнику на погрузочной платформе. Я прилетел сюда только затем, чтобы пересесть на стыковочный рейс. Я покидаю большой мир и возвращаюсь на родину – в страну травли, психоза и дурновкусия.

Прошу меня простить. Это сугубо медицинский случай.

Когда самолет вырулил на перрон, а старший бортпроводник разрешил включить гаджеты и сотня сотовых вмиг ожила, Бруно вновь попытался прослушать сообщение немецкой проститутки, но батарея опять села.

II

Океан Бруно пересек, сидя в середине ряда. Он уснул, не снимая ботинок, прижав к груди чемоданчик, и, когда ненадолго просыпался, все ломал голову, как бы засунуть его под впереди стоящее кресло. Его охватила неодолимая усталость – отложенная расплата за все недавние муки. Обед он проспал. Какое бы там мясо ни запекали – судя по запаху, его пронесли из берлинского самолета через весь аэропорт и загрузили в трансатлантический лайнер.

К тому моменту, как стюардесса его растолкала, самолет уже опустел. Наверное, она неоднократно пыталась его разбудить во время полета. Сочащаяся изо рта слюна замочила ему подбородок и весь воротничок рубашки, а губы и веки казались намертво склеенными. Самолет так долго летел в кромешной тьме, что ее хватило бы на несколько ночей, но теперь, когда шторки на иллюминаторах были подняты, темноту в салоне рассек, словно острым скальпелем, солнечный калифорнийский день. Стюардесса вложила карту прибытия между его рукавом и чемоданчиком, хотя всем своим поведением он лишил себя права прибыть в этот или любой другой город. Стоя последним в очереди на пограничный контроль, Бруно торопливо заполнил иммиграционную анкету позаимствованной ручкой, то и дело облизывая пересохшие губы и пытаясь сглотнуть тугой комок в горле. По числу плакатиков с различными предупреждениями и инструкциями эти ворота в страну не могли сравниться ни с одним другим аэропортом Европы, Сингапура или Абу-Даби. Он тщетно старался припомнить, щеголяли ли Соединенные Штаты столь же беззастенчиво регалиями полицейского государства в его прошлый приезд, но это было очень давно. В любом случае никто не обратил на него ни малейшего внимания. Строгий костюм могли воспринять как гарантию его безобидности – ну кто бы прилетел в страну с целью провернуть мошенническую операцию в столь эксцентричном наряде? А может быть, просто его мутное пятно разрослось до таких размеров, что стало его плащом-невидимкой?

– Мы с Тирой тянули спички, чтобы решить, кто поедет тебя встретить, и я выиграл, – первое, что сказал ему Кит Столарски, дожидавшийся его позади стойки таможенного контроля. Бруно вышел с ящичком, выделяясь среди пассажиров с тележками, нагруженными чемоданами. – Я подумал, что она вполне может тайком прихватить сумку с вещами и умыкнуть тебя в Биг-Сур, снять номер в общаге института Эсален[33] и изнасиловать в каменной ванне, а потом вас ищи-свищи.

Столарски в черных штанах-карго и косухе на молнии, с сальными, как всегда, волосами выглядел в аэропорту Сан-Франциско так же нелепо, как и в сингапурском казино: он был словно ночной призрак, внезапно материализовавшийся днем. Он протянул руку к воротничку Бруно и подергал, точно намеревался выдрать вылезшую ниточку.

– Ишь как вырядился – надеешься сразить ее, как Кэри, мать его, Грант? А мне остается довольствоваться амплуа Ральфа Беллами[34], так, что ли? Ты подтверждаешь мои худшие подозрения.

Может быть, Столарски пытается шуточками отвлечь его от печальных раздумий о своем состоянии? Надеется разбомбить его опухоль идиотской истерикой? Через два дня у Бруно был запланирован прием у знаменитого хирурга-нонконформиста. И по крайней мере до тех пор Столарски оставался его единственным ангелом-хранителем.

– Где твой багаж? У тебя ничего нет?

– Все осталось в отеле, – севшим голосом сообщил Бруно.

– Сказал бы мне. Я бы выкупил твои вещи. Их могли бы прислать.

– Ты еще можешь.

Столарски ткнул в чемоданчик.

– Твоя счастливая шкатулка с криптонитом[35], с помощью которого ты можешь облапошить весь мир, а? Ты что, обрабатывал стюардесс в полете? Вытриктракивал себе апгрейд в первый класс?

– Я спал.

Или умер, а потом частично возродился.

– Ну конечно!

Этот язвительный неряха-коммерсант, который сначала согласился разыграть на публике долгую историю дружбы с Бруно, с кем его связывало лишь краткое знакомство в школе, а потом из жалости оплатил ему авиабилет, на самом деле не испытывал к нему никакой жалости, а может быть, просто не владел языком, способным эту жалость выразить. И он продолжил с того, на чем остановился, обращаясь с Бруно точно так же, как в Сингапуре. Но теперь он, по крайней мере, проявил великодушие:

– Ты, наверно, голодный? Пошли, покормлю тебя.

– Да, пожалуйста.

– Я заказал нам столик в «Зуни».

Он произнес это так, будто название ресторана было прекрасно знакомо Бруно. Малая родина, куда он вернулся после долгих странствий, теперь казалась островом, отгородившимся от остального мира барьером особенного говора и сленга – как Цюрих или Марракеш. Здесь, как и там, его навигатором были уши.

– Мило, – сказал он.

У Столарски был «ягуар», старый, бронзового цвета, от времени приобретший матовый оттенок. На полу, как заметил Бруно, забравшись в салон, валялись обертки от конфет и смятые картонные стаканчики. Столарски без умолку что-то орал в оглохшие уши Бруно, пока они мчались по шоссе в северном направлении, а мимо проносились холмы с облепившими их склоны похожими на сигарные коробки домиками пастельных цветов и неуместные здесь билборды с рекламой серверов «Бэкблейз», поисковика «Дак-Дак-Гоу» и биткойнов. Назойливые призывы приобрести эти классные продукты смешались в голове Бруно, забитой тревожными мыслями и страхами, с болтовней Столарски. Похоже, во время полета мозг Бруно спрыгнул с парашютом где-то над Атлантикой.

– Что бы ты хотел? – спросил Столарски, прорывая окутавшую его сознание пелену тумана.

– Прости, что?

– Что бы ты хотел, безмозглый ты кобелина? Мы должны хоть немного тебя порадовать.

– В ресторане?

– В жизни!

– Дай-ка подумаю.

– Уж подумай, месье Годо, а то, я смотрю, тебя этот вопрос вводит в ступор.

«Зуни» располагался между магазинами, занимавшими два угла в треугольном здании коммерческого центра на Маркет-стрит, – ресторан с панорамными окнами, выходящими на близлежащие улицы, и лакированными потолочными балками, купающимися в слепящих солнечных лучах. Гигантские окна и столики, расставленные так, что невозможно было ни спрятаться, ни уберечь личное пространство, вызывали чувство неловкости от любопытных взглядов посетителей внутри и пешеходов снаружи.

Но никто в ресторане, похоже, не бросил осуждающего взгляда ни на неопрятного мужчину, одетого как бездомный, ни на его спутника в отутюженном смокинге. Наоборот, судя по тому, как к Столарски сразу же подбежал, льстиво улыбаясь, метрдотель, он тут был завсегдатай, а может быть, даже и совладелец. Пообщавшись с метрдотелем, в беседе с которым он ограничился хмыканьем, и не глядя в меню, Столарски заказал бутылку просекко и устрицы, а также жареного цыпленка на двоих.

– Германский посол не ел два дня, – сообщил он официантке, на которой была застегнутая на все пуговки белая блузка, а закатанные выше локтя рукава позволяли увидеть на обеих руках татуировки в виде цветочных узоров.

– Жареного цыпленка придется ждать минут двадцать пять…

– Ясно. Тогда пусть они там на кухне, мать их, включат пятую скорость и постараются побыстрее!

Пузырьки итальянского игристого ударили Бруно в ноздри, и глаза заслезились. Он с трудом разлепил веки и несколько раз моргнул сквозь слезинки и слепящие лучи солнца. Неужели ему опять захотелось спать? Он медленно выговаривал слова, словно невидимый вес придавил ему не только веки, но и язык.

– Ты здесь известная личность.

– Как раз нет. Я приезжаю в Сан-Франциско, чтобы сохранить инкогнито. Уж не знаю, говорила тебе Тира или нет, но я больше не могу показать нос в Бер-зверск-ли из опасений, что меня линчуют мои заклятые враги, а таких тьма – от риелторов до приверженцев пролетарской революции.

– Она говорила, что тебя называют Дартом Вейдером.

– Ха!

Они высасывали устриц из ледяных раковин и раздирали жареного цыпленка, а Бруно тем временем наблюдал за жизнью освещенного солнцем города – курьерами на велосипедах с наброшенными на шею цепями на замочках, мужчинами в деловых костюмах с бритыми головами на скейтбордах, амазонкоподобными транссексуалами, которые, возможно, не были никакими транссексуалами. Ему на мгновение почудилось, что он заметил на улице мужчину в смокинге из амстердамского аэропорта, который вышел на погрузочную платформу и следил за посадкой самолета, но потом понял, что это оптическая иллюзия: в панорамном окне «Зуни» он просто увидел собственное отражение. Бруно нащупал носком ботинка чемоданчик с комплектом для триктрака – просто удостовериться, что ящик там, где он его поставил. Камень из берлинской брусчатки лежал, надежно спрятанный, внутри, подобно опухоли в его голове.

– Знаешь, Александер, с тобой клево есть, но почему ты все время молчишь?

– Извини.

– Да на хрен тебе извиняться, ты же умный, и это мне в тебе нравится.

– Спасибо.

– Слушай, у меня есть план. В здании, которым я владею на Хейст-стрит, пустует квартира. Я дам тебе ключ.

Бруно был нимало удивлен. Столарски ничего об этом не сказал, когда он позвонил ему из берлинской клиники, и тогда Бруно вообразил, что ему предложат стать гостем дома. И сейчас он не мог решить, стоит ему разочароваться или обрадоваться.

– Это великодушное предложение.

– Пустяки. Сейчас купим тебе чего-нибудь из одежды, зубную щетку, шампунь и всякие мелочи на первое время, а потом можешь задать храпака и спать хоть сто лет.

– Как раз этого я и хочу избежать.

– Я же не имел в виду, чтобы ты заснул вечным сном!

– Уверен, что нет.

«Ягуар» Столарски пересек залив по Бей-ридж. Футуристические очертания нового пролета от Трежер-Айленда создавали впечатление, будто этот мост соединяет две планеты. Рядом с новым пролетом темнел его полуразрушенный стальной близнец, который, как подумал Бруно, скоро будет разбомблен с дронов и рухнет в море. На Шэттак-стрит, в паре кварталов от их старой школы, они припарковались перед новой аптекой. Он не узнал этот район. После Европы Беркли показался городом, сплющенным солнечным светом, составленным из бетонных колонн и чужеродных культурных вставок, он был похож на вылезшую из принтера пять минут назад распечатку. Столарски дал ему три двадцатки и подождал в машине, пока он бродил по аптеке и кидал в корзину зубную щетку, мыло, шампунь и пузырек «Тайленола» – аналога его любимого парацетамола. Не успев выйти из аптеки, он проглотил без воды несколько таблеток.

Вернувшись в машину, он бросил под ноги пластиковый пакет с покупками, и его охватило чувство стыда за свою новоприобретенную прискорбную зависимость. Столарски, по-видимому, это почувствовал и воздержался от своих обычных язвительных комментариев. Когда они пересекли еще один мост и, судя по всему, оказались во владениях Столарски, в душе циничного владельца недвижимости пробудилось что-то человеческое. «Ягуар» обогнул кампус Университета Беркли, выехал через Чаннинг-уэй на Телеграф-авеню и притормозил у тротуара там, где парковка была запрещена, перед дверями «Зодиак-медиа». Трехэтажный дворец Столарски был внушительным зданием из неона и стекла. Создавалось впечатление, что это вариация «Зуни» с архитектурной изюминкой – фальшивая скромность стеклянной коробки, явленная в стиле тяжеловесной экстремальности. Впрочем, в отсутствие прозрачных стен-окон зеркальный фасад «Зодиака» отражал блики и силуэты улицы, припаркованный «ягуар» и соседствующие заведения поскромнее: тату-салон, магазин кожаных изделий, табачную лавку – и их самих, на фоне дерзкого солнца, от чьих палящих лучей не было никакого спасения.

Если «Зодиак» походил на калейдоскоп, то расположенный чуть дальше ресторан «Зомби-Бургер» казался упавшим на землю ржавым метеоритом. Или исполинской какашкой с вывеской. Ресторан был сложен из сплющенных неровных стальных балок, выкрашенных ржавчиной в землисто-коричневый цвет. Его фасад был весь испещрен дырками, как бок кита, исколотого гарпунами, и из дырок торчали флагштоки, на которых болтались черные вымпелы с кроваво-красной буквой Z. Здание словно вбирало в себя дневной свет. Его как будто выстроили с таким расчетом, чтобы оно пробуждало ненависть.

– Твой феод, – заметил Бруно.

– Ага, половина улицы моя. Недвижимость падает мне в руки, как дождь падает другим на башку.

Столарски произнес эти слова без всякой гордости.

– Я получил здание, в которое я тебя вселю, в награду за операцию по возврату налогов за склад, идущий под снос. Никто не знает, что сколько стоит.

– Кроме тебя.

– Даже я не знаю. Вот ключи. – Столарски бросил на ладонь Бруно простое кольцо с парой новеньких ключей. – Здание за углом. 2400 по Хейст-стрит. Называется апартаменты «Джек Лондон», в честь того, кто, ну, знаешь, «Белого клыка» сочинил. Увидишь вывеску с золотыми буквами над входом в подъезд. Твоя квартира номер 25. – Он вдруг стал выглядеть утомленным. – Можешь для начала прихватить какую-никакую одежонку в «Зодиаке». Вот, держи. – И следом за ключами он вложил в ладонь Бруно несколько двадцаток.

– Это на одежду?

– Не, возьми что хочешь, бесплатно. Спроси там Бет Деннис, она менеджер торгового зала. Она тебя ждет – я ей позвонил, когда ты был в аптеке. У тебя будет свободный доступ к товарам. А это просто на карманные расходы.

– А квартира… обставлена?

– Там складная кровать. Тира позаботилась о постельном белье и о прочей хренотени.

Столарски не смог скрыть раздражения, его взгляд стал колючим, почти враждебным. Он сидел за рулем, словно черепаха в исполинском панцире. Бруно сложил купюры и сунул в нагрудный карман смокинга. Он не стал спрашивать, собирается ли владелец магазина его сопровождать.

– Большое спасибо тебе за все…

– Хорош сентиментальничать, Флэшмен. Когда ты перестаешь иронизировать, террористы празднуют победу.

Бруно вылез из машины на тротуар, и Столарски тут же укатил прочь. Бруно прошел ко входу в «Зодиак-медиа», пробравшись сквозь стайку расположившихся на бордюре бродяг бандитского вида, очень молодых, очень вонючих. Хотя многие из них держали в руках картонки с рукописными просьбами подать на еду, они казались членами племени из джунглей: не обращая на него ни малейшего внимания, ворковали со щенками на поводках и беседовали друг с другом на каком-то жаргоне, давно утратившем признаки английского языка. Когда давным-давно Бруно покинул Калифорнию, он бы именно среди таких типажей искал бывших знакомых по школе, обдолбанных, в выцветших рубашках, которые никогда не посещали уроки и которым уже в тринадцатилетнем возрасте было рукой подать до тюрьмы, притом что родители привычно будили их по утрам и, накормив завтраком, отправляли с рюкзаком в школу на Гроув-стрит. А теперь и сам Бруно мог бы быть их родителем. Но он бы скорее вывел погулять на поводке любого из этих подростков, чем вступил бы с ними в беседу.

В магазине заспанный охранник лениво мазнул взглядом по Бруно и потребовал, чтобы он сдал в камеру хранения чемоданчик. Ящик с комплектом для триктрака лег на пустую полку рядом с двумя или тремя рюкзаками, и Бруно получил вместо номерка игральную карту – шестерку пик. В два часа дня в отделе электроники на первом этаже было немного клиентов, если так можно было назвать стайку подростков, опробовавших новейшие модели плоских телевизоров и планшетов с гибким экраном. Некоторые из них вполне могли быть сотрудниками магазина, которые рубились в видеоигры или проверяли сообщения в «Твиттере». Бруно поднялся на второй этаж. Второй этаж стеклянной башенки был заполнен рядами вешалок с фланелевыми рубашками, спортивными костюмами и футболками, большинство в сине-золотых цветах, с логотипом Калифорнийского университета. Бруно нашел одинокую продавщицу, стоявшую около кассы, облокотившись о прилавок. Несмотря на фоновую музыку с динамичным пульсирующим ритмом, Бруно показалось, что он попал в могильный склеп. Спящее царство «Звезды смерти».

Это была невысокая опрятно одетая девушка с коротко стриженными и уложенными гелем темными волосами, в темных очках.

– Простите, вы Бет?

– А вы старый друг Кита, да?

– Да.

– Ну, тогда вперед, – она широко развела руками. – Как я понимаю, дом моего босса – ваш дом!

– Простите, что?

Поправив очки, она внимательно оглядела его с головы до ног.

– Любая одежда для вас бесплатно.

– Да, так мне сказали.

– Могу дать вам пару пакетов для покупок. Только мне надо будет все просканировать. Но у нас нет… м-м-м… одежды, к которой вы привыкли.

– Я так и думал. А наверху еще что-то есть?

– Не. Наверху игры, комиксы, игрушки, все такое. В подвале диски «блю-рэй» и аудио. Одежда только здесь.

– Спасибо.

Подойдя к рядам вешалок с черными, мало похожими на спортивные, полиэстеровыми костюмами – на штанинах хоть и отсутствовали банальные полоски, все же была вышита надпись курсивом «Голден Стейт Уорриорз»[36], – Бруно занял место у окна, откуда просматривалась вся Телеграф-авеню до ворот Сейзера, где виднелись церковные колокольни и скудно заросшие желтоватые холмы. А еще дальше, уже вне его поля зрения, располагался район Нортсайд, Юклид-авеню и ресторанчики в «Гетто гурманов». В этом пейзаже, если покопаться, Бруно мог бы обнаружить затаившиеся воспоминания – о первых выкуренных сигаретах и сексуальных подвигах, но все они были где-то далеко, плотно запечатаны за стеклом, а здесь, по эту сторону окна, его окружали чудовищные образцы одежды и пресный музон – монотонные вериги сегодняшней жизни, служащие доказательством не только того, что Бруно умирает, но и что он может это сделать в умилительно-розовой или ядовито-зеленой футболке с надписью вроде «Марилизуйте легахуану» или «Айда на пьянку-гулянку!».

Ощущал ли Бруно себя здесь по-настоящему несчастным? Вряд ли. Опухоль, мстительно взбухающая позади его лица, затмила это тщеславное чувство. Поэтому не все ли равно, что ему тут было не по себе. Ничего в магазине Столарски не могло показаться ему более оскорбительным, чем то, что он мог бы увидеть сегодня по телевизору в отеле, перебирая тысячу каналов. «Зодиак-медиа» никоим образом не осквернял лелеемый в душе образ Беркли, которого у Бруно попросту не было. Телеграф-авеню ничуть не изменилась – такая же запруженная машинами и людьми, такая же непристойная, вечно теряющая былую славу, которую Бруно уже не застал, а если бы и застал, не стал бы ею упиваться.

Он наконец нашел понравившуюся ему футболку, угольно-серого оттенка, с напечатанным на ткани невнятным бело-красно-бронзовым логотипом. На майке был изображен бородатый мужчина средних лет с удрученным выражением лица и чуть улыбающимся ртом, а внизу стояло одно слово «ДЕРЖИСЬ». Буквы казались выгравированными – как на американских банкнотах. Затерявшаяся среди футболок флуоресцентно-пастельных расцветок с бессмысленными или оскорбительными надписями или эмблемами калифорнийских спортивных клубов, футболка с призывом «ДЕРЖИСЬ», казалось, предлагала незаурядный способ выживания. Бруно, не раздумывая, предпочел ее всем прочим товарам в коллекции Столарски, причем набрал целый ворох таких маек: четыре размера L и две – M. К ним он добавил толстовку на молнии и с капюшоном, хотя в его нынешнем положении едва ли стоило ограничивать периферическое зрение.

– Вам эта понравилась? – спросила Бет, просканировав шесть футболок и сложив их в пакет, куда отправились толстовка и выбранные им штаны, носки и шорты. Девушка явно сочла Бруно занятным чуваком, который тяжкой обузой повис на шее у ее малоприятного работодателя. Решение Столарски не сопровождать Бруно во время шопинга теперь выглядело милосердным.

– Да, понравилась, – Бруно упрятал юную лесбиянку за мутное пятно и в попытке сохранить остатки собственного достоинства скроил притворную улыбку в ответ на ее снисходительное замечание. Бет, настанет день, когда тебя тоже призовут держаться. Но она либо не сумела прочитать его мысль, либо ее абсолютно не беспокоило его положение.

– Еще кое-что, – продолжал он. – У вас в магазине случайно не продается зарядный кабель к такому телефону?

– Отдел аксессуаров внизу. Это другая касса, другой учет. Я им эсэмэсну, попрошу обслужить вас.

– Спасибо!

Апартаменты «Джек Лондон» располагались в здании, мимо которого он наверняка много раз ходил в стародавнюю пору детства, но не обращал внимания: многоэтажка довоенной постройки, обложенная коричневыми панелями по фасаду, с деревянным лифтом. Но он не поехал на лифте, а поднялся по скрипучим ступеням на второй этаж, нашел там пустующую квартиру 25 – студию с холодными деревянными полами и обещанной складной кроватью, которая днем убиралась в стену. Закрыв за собой дверь, Бруно поставил на пол чемоданчик с комплектом для триктрака и яркий пакет с одеждой из «Зодиак-медиа». Он достал только зарядный кабель, вынул его из пластиковой коробки и, подключив к смартфону, сунул вилку в стенной штепсель. На свою новую одежду он еще не мог смотреть, не привык пока.

Кровать он тоже не стал раскладывать, поскольку она заняла бы полкомнаты. Он подошел к окнам, выходившим на тихий внутренний дворик – дальше начинался парк, и ничего не напоминало о неугомонной Телеграф-авеню в полквартала отсюда. Очередной подарок судьбы. Что-то сегодня она слишком щедра на милости. Бруно уловил аромат жасмина и жимолости – и жареного мяса. Он отвернулся, не желая вторгаться в безмятежный пейзаж. В ванной кто-то – наверное, Тира Харпаз – оставил стопку чистого постельного белья, подушку, пара выстиранных полотенец лежала на крышке унитаза – единственном возвышении во всей квартирке, не считая кухонной стойки у дальней стены комнаты. Бруно сбросил полотенца на пол, поднял крышку, и его вырвало – его постоянно тошнило с тех пор, как он проснулся в самолете после посадки, – в эту белую чашу радужной смесью устриц, жареного цыпленка и просекко.

III

Он не сразу понял, который час, пробудившись в ужасе, когда ему приснилось, будто кто-то вошел в комнату. Ему почудилось, что он все еще находится в «Шаритэ». Но нет. Трансатлантический рейс, Сан-Франциско, апартаменты «Джек Лондон» – все это мгновенно вернулось к нему, словно сумеречный свет, проникший с улицы в комнату через незашторенное окно и очертивший абрис голой батареи и пола, его ног под простыней. Видимо, когда он разложил кровать и, рухнув на нее, тотчас провалился в сон, было часов пять, а теперь уже стемнело. Жуткий сон начался смутно, словно с середины, без всякой связи с предыдущими событиями, а потом сфокусировался и вызвал безотчетную панику: в комнату явно проник кто-то чужой. Он тронул себя за лицо, за веки. Помутнение в глазах было словно фрагментом ночи, который он не мог стереть. И в этот момент он уловил вздох, обычно предшествующий звуку голоса, и этот вздох издал живой человек, но не он. Это уже был не сон, кто-то определенно находился в комнате. Женский голос произнес его имя: «Александер». Она стояла в дверях. Это была Тира Харпаз.

– Я открыла своим ключом.

– Зачем?

– Я думала, тебя нет. Принесла поесть.

– Который час?

– Около десяти.

– Я встаю.

– Мне уйти?

– Нет, оставайся. Я приму душ.

Завернувшись в простыню, он забрал пакет с покупками в ванную и включил там свет – голую лампочку на проводе. Тира осталась одна в темноте. Душ окончательно пробудил его от жуткого сна. Открыв дверь и появившись в затейливом прикиде из магазина Столарски: застегнутая толстовка поверх футболки со словом «ДЕРЖИСЬ», которая позволила ему согреться, – Бруно обнаружил Тиру в кухонной зоне. Она чем-то была занята, склонившись над стойкой, которую освещал свет уличных фонарей.

– Я все убрала в холодильник: йогурт, хлеб, мясная нарезка и еще какая-то фигня. Апельсиновый сок. На Телеграф нет супермаркетов.

Он открыл дверцу холодильника и, щурясь на яркую подсветку, заглянул внутрь.

– О, мини-пончики! – Капли воды с его мокрых волос упали на белые носки.

– Ага, – ответила она извиняющимся тоном. – Настоящая здоровая еда. Я не знала, что ты любишь. Да и по магазинам ходить не очень люблю.

– Я тебе благодарен.

– Не хочу навязываться… – Она замолчала. «Оробела», – подумал он.

Молчание в пустой квартире казалось гнетущим. Бруно не возражал бы сейчас против распахнутого на шумную улицу окна. В комнате ничего, кроме кровати, не было, поэтому они оставались в кухонной зоне. Бруно мысленно – какой абсурд! – благодарил судьбу и за свою болезнь, из-за которой все вокруг утратило четкость и расплывалось невнятными кляксами, и за наивное влечение к немолодой подружке Кита Столарски, а главное, за свое возвращение в Беркли. Возможно, его опухоль возникла из необходимости каким-то образом упорядочить его аморфную жизнь. И по большому счету, чем занимался Бруно до назначенного ему приема у чудотворца-хирурга в Сан-Франциско, не имело никакого значения.

– Как тебе квартира? Подходит? – спросила Тира.

– Вполне. – Он был тронут ее участием.

Ее беспокоило, не слишком ли простое для него это жилище, в то время как он стоял перед ней, облаченный в спортивные штаны и не сочетающуюся с ними толстовку.

– Тут пахнет рвотой.

– Немного, да. – С горячим паром из душевой вырвалась застоявшаяся вонь. Надо будет обследовать пол вокруг унитаза.

– Я думала, Кит наймет уборщицу, чтобы тут все вымыть.

– Может быть, это с улицы несет?

Она нахмурилась.

– Хочешь, прогуляемся вокруг квартала?

Они поняли друг друга: надо было побыстрее покинуть квартиру: очень уж призывно выглядела одинокая кровать посреди пустой комнаты. У Бруно не было никакой обуви, кроме его элегантных ботинок итальянской кожи, которые дико смотрелись со спортивным костюмом. Но он их надел, а что делать: завтра надо будет потратить немного «карманных денег» и купить себе простенькие кроссовки, чтобы добавить последний штрих к своему преображению.

Вслушавшись в тишину во внутреннем дворе дома и потеряв ориентацию во времени, Бруно подумал, что сейчас часа три ночи, хотя Тира пыталась его разубедить. Они вышли со двора многоэтажки «Джек Лондон» и, свернув за угол, оказались на Телеграф-авеню – там было куда оживленнее, чем днем, когда Бруно сюда привезли. Число уличных торговцев удвоилось, их тележки облепили все тротуары. Стайки студентов и туристов, обследующих злачные места, перемещались от одного магазина к другому, лавируя между сидящих на тротуаре бездомных, облюбовавших все дверные проемы и лестницы в подъездах. Что же до «Зодиак-медиа», то световое шоу на фасаде придавало ему сходство с ночным клубом, все его три этажа больше не отражали свет, а превратились в гигантский медиафасад с тройным экраном, причем, удивительное дело, отдел одежды был заполнен людьми, словно, пока Бруно лежал в забытьи в пустой квартире, захудалый трикотаж на вешалках заменили каким-то более ходовым товаром.

Ресторан «Зомби-Бургер» тоже ожил. Сумрачное коричневое здание по-прежнему торчало посреди улицы как бельмо на глазу – как мутное пятно общего пользования для всех тех, у кого не было своего собственного. Но теперь красные, похожие на лазерные, лучи били из множества дырок в стене, незаметных при свете дня, словно в этом метеорите кипящая лава пробила крохотные кратеры. Перед входом крысиным хвостом извивалась гомонящая очередь студентов с мобильниками в руках, и когда из заведения вываливалась группка насытившихся, им на смену вваливалась новая порция оголодавших. Выскочив на тротуар, посетители с пакетами еды на вынос тотчас вгрызались в невообразимо огромные, истекающие кетчупом бургеры: едоки были поглощены процессом, ссутулившись и расставив локти в тщетной попытке не замарать одежду.

Бруно неосознанно остановился перед рестораном. Проследив за его взглядом, Тира взяла его за руку:

– Обещай, что ты туда никогда не войдешь.

– Извини, но это здание выглядит так, как будто великан навалил кучу, то есть, конечно, с архитектурной точки зрения.

– Это здание выстроено в виде бургера, Александер. Прожаренного с кровью, с вытекающим мясным соком.

– А, то есть это не фекалии. Я немного торможу. Мне это напоминает картину Иеронимуса Босха, как по-твоему?

– Ты попал в точку. «Сисястые в аду». Так Кит сам его называет.

– Извини… а почему сисястые?

– Боже, ты и вправду такое невинное дитя?

– Просто объясни.

– Кит нанимает сюда официантками девушек с большущими сиськами, comprende?[37]

– Ну, я же не с другой планеты сюда прибыл. Но ведь это незаконно, разве нет?

– На сей счет нет никакого законодательства, хотя ты прав: это было бы незаконно, если бы такие законы были, но всякий, кто заходит туда, сразу все просекает. Интерьер ресторана освещен красными фонариками, да еще ультрафиолетовыми лампами, и все официантки ходят в белых обтягивающих майках, так что внутри заведение похоже на адскую пещеру, где подают блестящие красные бургеры, и куда ни кинь взгляд, везде эти грудастые девки в белых майках, ясно?

– Тебя это раздражает?

– Иногда да. Как, например, сегодня. Понимаешь, Кит мне как-то сказал, что подбирал их так, чтобы все они были похожи на меня образца пятнадцатилетней давности, когда мы с ним познакомились. Темненькая, небольшая – ну, не считая грудей. Когда-то я была такой. А теперь пообещай, что не зайдешь туда!

Они миновали вход в ресторан, но Тира прижалась к Бруно и вцепилась ему в предплечье, этим жестом подкрепив свою просьбу. Интересно, что Бруно для нее? Неужели Тира опасалась, что он начнет ее сравнивать с юными грудастыми двойниками – и это сравнение будет не в ее пользу? Он согнул локоть, позволив Тире взять себя под руку и тем самым превратив ее прикосновение в нечто более формальное, а еще избавив себя и от ее неуклюжей мольбы о поддержке, и от необходимости проявить галантность.

– Даю слово.

– Даже не заглядывай!

– А бургеры, должно быть, хорошие, судя по этой очереди. Я помню, как в Сингапуре Кит чуть было не затеял международный конкурс на лучший гамбургер.

– Как раз наоборот: его гамбургеры – барахло! Студенты сожрут что угодно, лишь бы это было большим и стоило четыре бакса. Ноздреватая булка, плавленый сыр да ломтик пластикового помидора из супермаркета. Выглядит этот гамбургер огромным, но просто Кит заставляет поваров плющить котлеты на гриле, отчего они расползаются вширь, и подают их обжигающе горячими. Сам Кит ни за что не стал бы там есть, хоть ты ему приплати.

– Он ест гамбургеры только за границей?

Они шли под руку, расслабленные, и так пересекли Чаннинг-уэй, оставив позади «Звезду смерти». Тротуары здесь тоже были запружены народом, но Бруно и Тира, не обращая внимания на окружающих, быстро продвигались сквозь толпу, точно воздушные пузырьки в пробирке с водой.

– На Дьюран-авеню, ближе к Баудич-стрит, есть закусочная «Слайдеры[38] Кропоткина», не знаешь ее? Это как бы панк-рокерская альтернатива «Зомби». Вот где Кит обычно ест, лицемер! Можем туда пойти, если хочешь.

– Да нет, я не голоден.

– Что, заторможен после трансатлантического перелета?

– Заторможен по многим причинам. Перелет – наименее существенная.

– Ты что-то принимаешь?

– Ничего особенного. «Тайленол».

– Думаю, ты мечтаешь о по-настоящему действенных лекарствах…

– Обещаю поделиться с тобой, когда получу их.

– После того как умер отец, я выпила целый пузырек морфина. Он перед смертью получил новый по рецепту. Я как раз познакомилась с Китом и была тогда похожа на девок из «Зомби». И сама была как зомби. Думаю, у Кита острый нюх на мертвых, ну то есть на тех, кто уже одной ногой в могиле. Он усадил меня в свой роскошный кабриолет и отвез в Биг-Сур, мы с ним на пару оприходовали папин пузырь морфина, поехали в Эсален и там трахались в горячей ванне на утесе, пока нас оттуда не выперли. А мы только хохотали до упаду.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Они свернули с авеню на Чаннинг и пошли под кронами эвкалиптов. Тира повернулась к нему, но руку не отняла, и они оказались словно сцеплены, как дверь и косяк.

– Я заканчивала школу, здесь недалеко, Александер. И ты ворвался в мою жизнь, в этом глупом городе. Если ты не хотел меня видеть, не надо было сюда приезжать. – Но ее аргументы были слабыми. Им не хватало убедительности. Встретились они в Сингапуре. Но он, впрочем, прекрасно ее понял.

– Строго говоря, я приехал сюда не по своей воле. – Бруно постарался сохранять безразличный тон, надеясь не показаться жестоким. Он просто не мог себе позволить согласиться с легендой, которую Тира вроде как сочиняла для них обоих. Пока нет.

– Зачем ты позвонил Киту, Александер?

– А он разве не говорил?

– Конечно, говорил. Ты хочешь показаться врачу.

– Да.

– И так уж вышло, что врач находится здесь.

– В Сан-Франциско. Это весьма необычный врач.

– Но ты же мог остановиться в Сан-Франциско.

Да, Бруно был бы рад так и сделать, но простая учтивость не позволила ему в этом признаться. Они зашагали дальше, вышли из-под крон эвкалиптов на угол Баудич и опять остановились. Если бы они свернули не в ту сторону, то могли бы прямиком дойти до Пиплз-парка, убогого пристанища ораторов-самоучек и отхожего места для городских бродяг, где Бруно в последний раз видел мать с ее дружком – в тот самый день, когда тщетно пытался донести до них мысль, что уезжает.

– Но Кит же платит, – как бы объяснил он свое решение. – За все.

– Он и про это мне сказал, а я не поверила.

– Так и есть.

– Вы только поглядите на него! И откуда ты такой взялся? Ты вообще существуешь?

– Самую малость. – «Я – призрак», – подумал он. Вот кем он хотел быть – призраком ее желания, тем, кто не может ни разочаровать, ни исчезнуть. Он чувствовал себя обреченным и на то, и на другое.

– Ты умираешь?

– Мне нужна сложная операция.

– Тебя будут резать?

– Очаг глубоко внутри, там, куда трудно добраться.

Она подняла палец, коснулась кончика его носа, потом приложила к его губам, точно моля замолчать. При этом жесте ее рука полностью утонула в мутном пятне. И Бруно вдруг охватил приступ ярости, ему захотелось продемонстрировать ей рентгеновские снимки на компакт-диске, засунутом во внутренний карман смокинга, который валялся на полу рядом с кроватью. Под влиянием этой безотчетной ярости он хотел, чтобы Тира воочию увидела его тайное «я», скрывающееся за маской лица, позади носа и верхней губы. Его истинное «я». Несомненно, именно это «я» и погнало его сюда, откуда было рукой подать до Пиплз-парка, «общественного туалета», как презрительно именовали в ресторане Chez Panisse этот жалкий кусок городской территории, куда его, к счастью, не забросила жизнь – чем не достижение, которым можно гордиться!

И это тело в комичной одежонке, влекомое Тирой Харпаз сквозь прохладную ночь, сквозь дурманящее облако, в котором перемешались пряный аромат эвкалиптов, вонь мочи и сладкое амбре сигарет с гвоздикой, но которое не могло перебить смрад жареных гамбургеров, изготовленных на дрянном мясокомбинате Столарски, в этой темнице с грудастыми арестантками, освещенной мерцающими ультрафиолетовыми огнями, – эта внешняя оболочка Бруно служила лишь футляром для мутного пятна, предназначенного для доставки по нужному адресу, в кабинет хирурга-чудотворца.

И в этой трансконтинентальной трансакции деньги Столарски были лишь смазочным материалом, топливом для транспортировки мутного пятна через океан. И покуда не прояснится, что именно за этим Столарски и вызвал его сюда, Бруно не собирался трогать Тиру Харпаз. Ее же игра, напротив, была ему пока не вполне ясна. Вполне возможно, это было не вполне ясно и ей самой. Лишь в такой щедрый вариант он бы согласился поверить.

– Мне надо поспать, – заявил он.

– Я провожу тебя обратно.

– Я знаю дорогу. – Он подавил гнев или понадеялся, что ему это удалось. – Отдай мне свой ключ от квартиры, пожалуйста! – Попытка гарантировать неприкосновенность личного пространства – не слишком большая наглость, даже для неимущего. В конце концов, апартаменты «Джек Лондон» – не Пиплз-парк.

– Что?

– Ключ! – Нет, она его прекрасно поняла, так что объяснений, по сути, и не требовалось.

– Ну разумеется.

Она сочла необходимым появиться в квартире, купить для него мини-пончиков – ей так захотелось. Ее желания были порождением воли Столарски, так что она могла выдавать себя за его обиженную рабыню. Они представляли собой идеальную пару партнеров.

Если болезнь и унижение освободили Бруно от всех обязательств, то начало этому освобождению было положено именно сейчас. Похоже, Тира и это поняла. Она сдернула ключ с кольца и вложила ему в ладонь.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Ты знаешь, как меня найти? – спросила она тихо.

– У меня есть телефон. – Но его гордость стоила так же дешево, как и его нынешняя одежда. Он понятия не имел, продолжает ли Эдгар Фальк оплачивать его мобильный. Тоненькая ниточка, все еще связывавшая Бруно с большим миром, крепко держала его на привязи у старых обязательств. Правда, он так и не проверил, звонила ли Мэдхен еще раз. Наверное, ее тоже следует оставить в прошлом, как и все, что случилось с ним в Европе. Какая же свобода ему нужна, в его нынешнем положении? Непонятно. Кроме одного: он освободился от Тиры Харпаз, прежде чем купиться на ее жалость.

Бруно положил ключ в карман. Они стояли молча, пока он не произнес:

– Мне проводить тебя до машины?

Вечный пленник учтивости.

Но теперь была ее очередь огрызнуться.

– Стоянка всего в квартале отсюда.

– Ну конечно.

Он вернулся в «Джек Лондон» и почти сразу же провалился в глубокий сон без сновидений.

* * *

Он проснулся в темноте, комната была освещена лишь луной, висящей над внутренним двором, и тусклым сиянием экрана смартфона, на котором светящиеся цифры насмешливо сообщали о времени. С трех до пяти он неподвижно пролежал на складной кровати, ради эксперимента передвигая мутное пятно по широкому белому полю потолка. В шесть рассвело, и он решил выпить апельсинового сока и поесть мини-пончиков. В семь он спустился по лестнице вниз и, выйдя из подъезда, прошел мимо парня, поливающего из шланга тротуар перед магазином «Амеба мьюзик», и увидел, что кафе «Медитерранеум» только открылось. Он с удовольствием заглотнул залпом латте из тяжелой стеклянной кружки, чьи стенки были покрыты сотнями царапинок, оставленных клиентами за несколько десятилетий.

Проходя мимо закрытой книжной лавки, он выудил из стоящей на пороге коробки книжку в бумажной обложке, оставленную здесь, верно, каким-то покупателем. Пожертвование, не иначе. Книжка оказалась боевиком. Он отправился на территорию кампуса Беркли и, сев на траву, стал рассеянно читать, то и дело отрываясь поглазеть на студентов, потом книга ему наскучила, и он оставил ее на низкой бетонной стене. Он лениво зашагал к Нортсайду, туда, где начиналась Юклид-стрит и, извиваясь, убегала к дальним холмам, потом вернулся, решив там не светиться. В своем нынешнем виде он лучше вписывался в Телеграф-авеню. Дойдя до кампуса, он забежал в спортивный магазин и, чтобы нанести завершающий мазок на своем портрете, купил за пятнадцать долларов кеды, надел их в примерочной, а выходные туфли убрал в пакет.

Телеграф-авеню в этот ранний час вновь выглядела безобидной, точно беззубая псина, как накануне, когда Столарски довез его сюда и оставил на тротуаре перед «Зодиаком». Птицы пели в кронах деревьев, щенки на поводках лизали грязные ногти своих хозяев в поисках липких остатков хумуса или спокойно дремали на асфальте. Казавшийся вчера вечером гигантским, трехэтажный магазин при дневном свете как-то съежился, а «Зомби», без лазерных лучей и очереди у входа, производил впечатление архитектурного дурачества. Тем не менее он уважил просьбу Тиры, хотя ему страшно захотелось чего-то мясного, с дымком, потому что этот аромат преследовал его, кажется, целую вечность. И в тот самый момент, когда Бруно остро почувствовал голод, он оказался на углу Баудич-стрит. И сразу увидел вывеску «Слайдеры Кропоткина». Кафешка располагалась в помещении, смахивающем на большой стенной шкаф. Все поверхности в помещении – прилавок, высокие табуреты, полочка с бутылками кетчупа, горчицы и желто-зеленого соуса – были заляпаны маслянистыми потеками и кляксами, хотя стальной лист, на котором обжаривались бургеры, размещался у дальней стены с большим зеркалом, которому на вид было лет сто и которое тоже было все заляпано жирными каплями, летевшими от скворчащих котлеток. Панорамное окно, которое должно было пропускать внутрь дневной свет и из которого должен был открываться красивый вид на улицу, было плотно увешано приклеенными скотчем листовками и объявлениями, написанными от руки или напечатанными на пишущей машинке и потом кое-как ксерокопированными, как будто оригиналы этих посланий были утрачены. Бруно не удосужился прочитать ни слова в этих листках, явно написанных людьми, помешанными на магии и мистике.

Человек, занимавшийся изготовлением слайдеров – крошечных гамбургеров в пухлых булочках, – стоял к нему спиной и сверкал чисто выбритой головой, хотя мать-природа явно наделила его буйной шевелюрой. На нем была выношенная серая футболка, из коротких рукавов его руки торчали и болтались, как у скелета. Широкая белая лента, прикрывавшая весь его торс и нижнюю часть туловища, была завязана на узел поверх черных джинсов и заменяла фартук. Не оборачиваясь, он крикнул:

– С сыром или с дополнительным луком, и сколько?

Можно было предположить, что продавец фиксировал приход новых клиентов, глядя в замызганное зеркало на стене.

– А что посоветуете?

– Я ничего не навязываю.

– А что у вас самое популярное?

– Я сделаю вам пару с дополнительным луком. С собой?

– Можно я поем тут? – В половине двенадцатого посетителей не было.

– Кто же может вам не позволить?

И все это он говорил, не оборачиваясь. Продавец взмахнул широкой лопаткой и смахнул с нее мясные кружочки на стальной лист, так что котлетки, упав на подушку луковых колец, заскользили по дымящейся поверхности от холодного края листа к раскаленному краю, где они быстро прожаривались до нужной кондиции. Затем он вонзил лопатку в горку свежих луковых колец и острым ребром быстро-быстро их измельчил. Затем с дымящегося подноса были сняты булочки и разрезаны пополам все той же лопаткой, после чего обе половинки оседлали обжариваемые котлетки, чтобы нагреться от них. Бруно был буквально загипнотизирован размеренными и точными действиями, за которыми он наблюдал, неотрывно глядя в запотевшее зеркало.

Продавец обернулся к нему, только чтобы преподнести плод своих трудов – пару крошечных бургеров на картонной тарелочке. Взглянув продавцу в лицо, Бруно увидел, что тот гораздо моложе, чем ему показалось вначале, хотя половину лица скрывали очки с толстыми стеклами в крупной оправе, что придавало мужчине сходство с фермером предпенсионного возраста. Нервные, мелкие черты лица сбились к центру. Глаза за стеклами очков выглядели укрупненными, отчего казались приблизившимися к лицу Бруно.

– Пять баксов.

Бруно протянул последнюю двадцатку из выданных ему Столарски.

– Мельче нет?

– Извините.

Пока продавец отсчитывал сдачу, Бруно рылся в карманах новых штанов в поисках монеток, чтобы бросить их в банку для чаевых, где на прозрачном пластике виднелась надпись черным маркером «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЗАПРЕЩАТЬ». Продавец уже грозно поднял лопатку, напоминавшую орудие казни, и принялся аккуратно раскладывать на стальном листе будущие слайдеры, после чего соскреб окалину и ссыпал ее в технический желоб гриля. Бруно, подхватив картонку с бургерами, отправился к полочке с приправами и выдавил на край тарелки красный и желтый плевочки.

– Респект любителю макать!

– Простите, что?

– Говорю, я реально уважаю тех, кто выдавливает соус на край, а не на бургеры. Так удобнее отмерять нужное количество: макнул – куснул, макнул – куснул. И продукт не пропадает, и булочка не размокает. Но в этом деле высший пилотаж – это вообще исключить соус.

– Вообще исключить соус? – Но Бруно понял, что имел в виду продавец. Он повторил просто, чтобы услышать, как это звучит.

– Вот именно.

– То есть вы считаете, что одного лука достаточно?

– Побольше лука, соли да перца от души – кто знает, тот понимает! – Продавец полез под прилавок, выудил оттуда два стеклянных сосуда – солонку и перечницу – с завинчивающимися металлическими колпачками, смахивающие на шахматные ладьи.

– Вы же вроде ничего не навязываете.

– Так ведь я сразу вижу, с кем имею дело.

– Я польщен.

Подняв верхние половинки миниатюрных булочек, Бруно обильно посолил и поперчил измельченный лук.

– Остановились в «Джеке Лондоне»?

Продавец, который настолько удивил своим вопросом Бруно, что тот даже перестал жевать, выжидательно застыл за прилавком, и его пронзительные, как у хорька, глаза за толстыми стеклами очков стали глядеть мимо посетителя.

Бруно сглотнул прожеванный кусок и заговорил:

– Временно. А откуда вы знаете?

– Я там живу. И видел, как вы выходили.

– Кит сдал мне одну из пустующих квартир.

– Просто Кит? Вы приятели, да?

– Он мой старый друг.

– Крупный домовладелец и землевладелец.

– Мы… школьные друзья.

– Придется мне считать вас шпионом или кротом, пока не будет доказано обратное.

– Ладно, – выдохнул Бруно, ощутив вдруг жуткую усталость. – Ничего, что я тут ем?

– В этих стенах вы обладаете максимумом свободы, друг мой. Главное – взаимопомощь, этот принцип применим даже к предполагаемым шпионам и кротам.

Бруно жадно сжевал маленькие бургеры, то макая их в желтую и красную лужицы, то нет, настолько неуверенно он вдруг себя почувствовал. Этот продавец был колоритным субъектом – в старомодных очках, с бритой головой и костистыми локтями, с нелепой грубоватой интонацией, – но Бруно не собирался утруждать себя попытками сложить вместе все элементы и дать этому персонажу подходящее название. Тем не менее его слайдеры и правда были очень вкусными, даже вне зависимости от того, уснащал он их соусом или нет. Аппетит у Бруно проснулся с опозданием.

По чему же он изголодался? По возможности жить? Очень может быть, что и так. Если бы вот сейчас Тира Харпаз оказалась в его комнате, он бы не раздумывая завалил ее на складную кровать, а не сбежал бы на улицу.

Продавец протянул грозную лопатку над прилавком, удерживая на ней третий слайдер. Он изящно скинул его на перемазанную мясным соком тарелку Бруно.

– У меня нет денег на это.

– Этот – за мой счет, товарищ! Как старому другу врага народа!

IV

Он раньше времени приехал на прием к хирургу, чей кабинет располагался в несимпатичном корпусе медицинского факультета Калифорнийского университета в Сан-Франциско, похожем на коробку сухого завтрака. Парнассус-авеню оказалась продуваемой всеми ветрами, словно мост, а не улица, обреченная извращенной топографией Сан-Франциско быть вечным вместилищем тумана и ветра – здесь было по меньшей мере на десять градусов холоднее, чем на Маркет-стрит, где он пересел с городской электрички на трамвай. Корпуса клиники занимали отдельную территорию, вместе с парой кофеен и цветочной лавкой. Кофе для посетителей и цветочные лепестки, чтобы рассыпать по полу в больничной палате после их ухода…

Трясясь от холода, в неподходящей для такой погоды одежде, Бруно поспешно вошел в здание.

Второй этаж больничного крыла казался заброшенным. Но, пройдя по длинному пустому коридору и свернув за угол, он обнаружил в регистратуре медсестру, которой заранее сообщили о его приходе. «Да, мистер Бруно, доктор Берингер примет вас менее чем через час, и вы можете подождать там», – с этими словами она указала на застекленный закуток, где стояли одинаковые стулья, заваленные журналами столики и кулер. Однако всем своим видом медсестра дала ему понять, что идея не слишком удачная и она не советует ему так поступить. Он все же сел в закутке. Людей там не было – если не считать лиц на журнальных обложках. Бруно попытался получить удовольствие от тишины и скуки этого оазиса, где завершилось его долгое путешествие навстречу медицинскому вердикту – сначала на электричке из Беркли, потом на трамвае от Маркет-стрит. Сан-Франциско показался ему футуристическим шаржем на сонный уютный город, который он помнил по далекому детству. Новый город был ему чужим и выглядел кричаще гламурным, как Абу-Даби, это если обращать внимание на сверкающий фасад с его оснащенными блютус-гарнитурами и Гугл-очками киборгами, копошащимися под сенью стеклянных небоскребов. С изнанки же город был непригляден, как Мумбай, и в скоростном трамвае, следующем по Девятой и Джуда-стрит, не было никого, кроме представителей касты неприкасаемых, выглядящих как фотопортреты Уокера Эванса[39], выдержанные в сумрачных тонах. Бруно и сам, вероятно, скатился до уровня неприкасаемого.

Он высунул голову из-за угла посмотреть, не покинула ли медсестра свой пост. Она торопливо набирала двумя пальцами текст сообщения, отвлеклась от экрана телефона и поймала его взгляд.

– Да?

– Нет, ничего. Я жду.

– Вы слишком рано приехали. А доктор запаздывает.

Ее укоризненная интонация касалась и врача, и пациента. Но как раз в этот момент доктор и появился. Ноа Берингер был ниже Бруно и упитаннее. Он выскочил из лифта – рюкзак на плече, джинсы и сандалии. Его белые волосы были сплетены в косичку, борода была темной, без единого седого волоса, как будто волосы на голове и на подбородке принадлежали людям разного возраста. Берингера нельзя было назвать красавцем. Его глубоко посаженные и асимметричные глаза излучали доброту. Ничто в его облике, кроме белого халата, не говорило, что он имеет какие-либо основания и права находиться в здании клиники, да и белый халат можно приобрести на любом блошином рынке или в лавке маскарадных костюмов.

– Александер Бруно. – Хирург уронил рюкзак на пол и обеими руками обхватил пациента за плечи. Пальцы длинные, хватка убедительная. – А вы на снимках совсем другой. Последние несколько дней я буквально жил внутри вашего лица. Странный способ знакомства.

– Не понимаю. – Компакт-диск с полным набором рентгеноснимков лежал в заднем кармане его темных треников. Он не взял с собой чемоданчик с комплектом для триктрака и окровавленным камнем и отправился в путь через залив только со смартфоном и сканами из «Шаритэ».

– После нашего разговора моя ассистентка Кейт связалась с вашим врачом в Германии, с онкологом, и мы получили все ваши снимки. Она гений, моя Кейт, она найдет что угодно. – Сказав это, Берингер, похоже, о чем-то вспомнил. Он выпустил Бруно из объятий, отвернулся и, цепко обхватив ладонь дежурной медсестры обеими руками, энергично ее затряс. Та выглядела удивленной.

– Спасибо, что пришла так рано и открыла отделение, – поблагодарил он медсестру и добавил, обращаясь к Бруно: – Я потерял свой ключ.

– Да ничего страшного, доктор, – заметила медсестра.

Но ее тон противоречил сказанному, и все равно она глядела на хирурга с беспомощным восхищением. Бруно счел ее взгляд обнадеживающим знаком. Если этот хирург чокнутый, но при этом блестящий специалист, то, возможно, его блестящее мастерство и требует от него поведения чокнутого.

– Входите, входите, я довольно редко пользуюсь этим кабинетом, я почти уверен, что это зона бедствия. Мое рабочее место – у меня дома. Присядьте!

Бруно сел. В кабинете царил беспорядок. Толстые пыльные фолианты стояли на полках наперекосяк, в позах, грозивших сломать им корешки, письменный стол был завален рукописями и папками с бумагами. И вместе с тем офис доктора Берингера казался не столь устрашающе нелепым, как сам доктор Берингер, а просто хаотичным, как и многие больничные офисы. Единственной аномалией, коль скоро Бруно мог вообще обнаружить тут нечто аномальное, казался постер с Джими Хендриксом с автографом, который, по предположению Бруно, был настоящим.

– Я даже побеседовал с британской дамой, Бенедикт, – сообщил Берингер. – Яичко не простое, а золотое, правда? Яйцо Бенедикт – удачное было бы прозвище. Ваши снимки впечатляют. Какая четкость! Немецкая аппаратура просто обалденная. Наша, конечно, лучше.

– То есть… вы уже видели? – Бруно устыдился того, что снимки его помутнения – этого пятна Роршаха, как краб клешнями вцепившегося в глазные яблоки, – бесконтрольно распространяются по миру, словно фоторобот разыскиваемого преступника.

– Да. Я, конечно, закажу новые. Кейт сообщит вам даты обследований, вы будете приезжать к нам каждый день. Кейт станет распоряжаться вашей жизнью, как она распоряжается моей.

– Кейт – это медсестра в регистратуре?

– Вы о ком, о той нелюбезной женщине? Я даже не знаю ее имени, она просто медсестра с ключом от моего кабинета. А Кейт – мой ассистент, она работает только с моими пациентами, она – моя нелюбезная женщина.

– Ясно.

– Мы с ней встречаемся сегодня. Но вот что я вам скажу – слушайте! Я совершил увлекательное путешествие в глубь вашего черепа, за носовую кость и глазницы – в глазные яблоки. Но как же здорово увидеть наконец поверхность. Она безупречна, и я обязуюсь отнестись к ней с великим тщанием. Яйцо Бенедикт посвятила вас в мой метод?

– Лучше, если это сделаете вы.

– Представьте, что ваше лицо – это дверь, – оживился Берингер. – И ее никогда не отворяли. – Если врачи, как правило, озадачивают пациента профессиональным жаргоном, то Берингер предпочитал изъясняться шарадами, помогая себе мимикой и жестами. – Так вот, мы ее отворим, очень нежно. Потом мы снимем дверь с петель и отложим в сторону – целой и невредимой. Это ведь куда лучше, чем сверлить и пилить саму дверь, как считаете? – Хирург подкреплял объяснения жестами, изображая длинными выразительными пальцами то дверь, то петли, то сверло и пилу и демонстрируя этапы этих плотницких работ на голове Бруно.

– Глаза? – переспросил Бруно. – Вы собираетесь… вынуть мои глаза?

– Нет, если, конечно, вы не хотите остаться слепым. Нет-нет, сохранение зрительных нервов – мой приоритет. Мы, конечно, до некоторой степени извлечем их из глазниц и временно перережем некоторые глазодвигательные мышцы, чтобы переместить глазные яблоки и получить возможность проникнуть внутрь…

– Очень хорошо, спасибо. – Хорошо, что Берингер не прибегнул к еще более метафорическим образам. – И когда мы удалим раковую опухоль?

– Торопиться не надо. И, кстати говоря, опухоль не злокачественная, в строгом смысле, это не рак, во всяком случае, крайне маловероятно, что это рак. Впрочем, это можно будет утверждать с большей долей уверенности после пункции. Но чутье мне подсказывает, что у вас атипичная менингиома.

Если бы я знал, что она у меня есть, я бы с радостью от нее отказался. Бруно попытался проникнуть в мысли Ноа Берингера и проверить, уловил ли тот мысленную фразу и как на нее отреагировал, – это был его обычный тест. Явно не уловил.

– В каком смысле атипичная? – спросил Бруно.

– Если это менингиома, то мы увидим признаки радикального разрушения клеток с образованием метастаз. – Хирург с некоторым опозданием перешел на профессиональный жаргон. – Мы не можем делать какие-то предположения, имея дело с неоплазмой в столь радикальной степени развития, но представляется, что она достаточно дифференцирована…

Тут Бруно начал уплывать в дрему, внимание его рассеялось, как это случалось очень давно, когда женщины в коммуне хиппи назойливо предлагали предсказать ему судьбу с помощью карт Таро или астрологических таблиц. Все эти мудреные термины словно отделяли его внутреннее «я» от физической оболочки.

– «Дифференцирована», – повторил он. – Это хорошо?

– Это очень хорошо. Слово «атипичная» означает состояние опухоли между злокачественной и доброкачественной – вы, наверное, даже не знали, что такое бывает?

– Не знал.

– Как и многое другое, рак – это своего рода спектр.

– Ого!

– Можно даже сказать, что все мы живем в этом спектре, в диапазоне между раком и не-раком.

– Ого.

– Вы просто живете в таком диапазоне немного более интенсивно, вот и все. Но таких, как вы, масса.

– И незачем торопиться ее удалять?

– Мы, конечно, прооперируем вас как можно скорее. Но в этом нет острой необходимости. Немецкие снимки отличного качества, но я хочу взглянуть с другого ракурса. Подумайте об этом вот с какой точки зрения, Александер. Я могу называть вас Александер? Или Алекс?

– Как угодно.

Хотя хирург был не сильно старше Бруно, но с этими сандалиями, и джинсами, и портретом Джими Хендрикса он почему-то казался одного поля ягодой с Джун. И в этом плане он олицетворял то, что так ненавидел Бруно и от чего сбежал из Калифорнии. Но сейчас он взглянул на него глазами матери – и увидел обаятельного чувака. Сандалии, рюкзак, борода – все это действовало успокаивающе на Бруно, в чьей душе сразу проклюнулась любовь.

– Подумайте об этом вот как. То, что сидит внутри, за вашим лицом, много лет сидело там тихо, прежде чем попасть на встречу со мной. И все эти годы я готовился к такой встрече, совершенствуя изобретенную мной технологию. Не хочу выглядеть доктором Франкенштейном или кем-то подобным. Но моя технология судьбоносна!

– Ваша технология в том, что надо открыть дверь и… отложить лицо в сторонку?

– Именно так!

– Ну, конечно, доктор, не торопитесь.

– Называйте меня Ноа.

– Вот только… в настоящее время я вынужден зависеть от щедрости друга. Доктор Бенедикт объяснила вам…

Берингер взмахнул рукой.

– Я откажусь от гонорара, и это единственное, чем я распоряжаюсь. Я буду рад сделать эту операцию. Больничные расходы – другое дело, их отменить нельзя, и честно говоря, при операции по иссечению опухоли, которую мы будем проводить, они могут быть астрономическими. У нас будет команда врачей и сестер, которые будут работать посменно, операция может занять часов двенадцать-четырнадцать.

– Простите… Четырнадцать часов?

– Да, по меньшей мере.

– Бригада… а что они будут делать?

– Грубо говоря, удалять ваше лицо, как я и сказал. Чтобы я смог его выскрести медными ложечками – скажите, когда вам станет невмоготу все это слушать. Потом мы вас соберем обратно, а это требует времени. В операции будут принимать участие операционные медсестры, анестезиологи, их вам, я думаю, понадобится трое, ну и так далее. Мои сотрудники делают разрезы, каутеризируют артерии и тому подобное, все они приходят в операционную и уходят, едят и спят посменно, но вы не волнуйтесь. Крутить штурвал буду я, а я никогда не покидаю капитанский мостик.

– Когда же вы едите и спите?

– После операции. Это моя особенность: я не чувствую голода и усталости, пока не доведу операцию до конца.

Тут у Бруно закралось подозрение, что хирург хочет произвести впечатление на пациента. Его хвастливое заявление вызвало догадку об их профессиональном родстве. Бруно много раз играл всю ночь напролет и затем весь день без передышки, не испытывая ни чувства голода, ни желания поспать, пока не покидал поле битвы. Он иногда даже в туалет не отлучался. Правда, он больше не хотел ничего слышать о каутеризации артерий, но решил не подавать вида.

– Значит, отряду ваших помощников, которые утирают вам пот со лба и прочее, придется заплатить.

– Через бухгалтерию клиники, да. Вам требуется дорогостоящая операция, дружище. По моим прикидкам, она может обойтись в три-четыре тысячи долларов в час. А потом еще процесс реабилитации, сразу после операции вас поместят в палату интенсивной терапии, их услуги тоже недешевы. Но ваш друг Кит уже мне звонил. Он покроет все эти расходы, полностью. Вам повезло иметь такого потрясающего друга, Александер!

– Спасибо. И прошу простить меня за то, что я не смогу выплатить вам гонорар.

Спасибо и простите, спасибо и простите – у Бруно теперь был новый статус кающегося грешника, но долго ли он в нем пробудет?

– Слушайте, забудьте об этом. Хвала Иисусу, что вы меня нашли. В смысле: хвала Яйцу Бенедикт!

– Я пошлю ей букет цветов, коробку конфет или что-то в таком роде, – сказал Бруно. – Но сейчас у меня маловато наличности.

Хотя он был морально готов к дальнейшему получению финансовой помощи и вмешательству в свою личную жизнь, ни Кит Столарски, ни Тира Харпаз в клинике сегодня не появились. Бруно купил бы себе еще кружку латте в кафе «Медитерранеум», но, вспомнив, что на эти последние доллары ему придется покупать билет на городскую электричку, когда он снова поедет на консультацию к Берингеру, решил ограничиться сэндвичами с колбасой и сыром из пакета с провизией, оставленного Тирой в его холодильнике.

– Может быть, вам нужна ссуда? – Порывшись в нагрудном кармане халата, Берингер выудил рулончик банкнот и бросил на стол. Он явно не привык пользоваться бумажником.

– Вот… – Хирург вытянул три двадцатки, ровно столько же Столарски выдал ему два дня назад. Шестьдесят долларов, стандартное подаяние, которым при случае могут обменяться уважающие друг друга приятели.

– Я не хотел бы вас обременять…

– Прошу вас! – Берингер хлопнул по банкнотам и подтолкнул их к Бруно.

– Еще раз спасибо!

Стыд Бруно потонул в чувстве злобы. Его внезапно озлобившаяся душа ненавидела Ноа Берингера, как он сам теперь ненавидел любого здорового человека, и это чувство мало отличалось от той ненависти, с которой он смотрел на богача за игральной доской, потому что у того были деньги, а у Бруно – нет, и эта ненависть позволила ему взять подачку. Он истратит эти доллары с омерзением, пойдет и купит на них слайдеры Кропоткина с прожаренными до канцерогенной черноты котлетками и посолит их своими горючими слезами. Или просадит эти шестьдесят долларов в кино на Шэттак-стрит, принесет в кинозал исполинское ведро попкорна на пальмовом масле, или гигантскую коробку шоколадного драже, или мятных леденцов. Прижимая к груди ведро или коробку, он будет пробираться во тьме, сквозь исходящие от экрана волны какой-нибудь секс-комедии с участием американских актеров вдвое моложе его, но изображающих взрослых людей. Все это создаст обстановку, в которой можно умереть. Или даже желательно.

– Послушайте, Алекс, я прознал у Яйца, что вы, гм, не привычны к… должностным авторитетам. Она сказала, что вы как-то не очень поладили с тем немцем-онкологом. И решила, что он вам надолго отбил охоту иметь дело с врачами.

– Это правда.

– Я не собираюсь вас за это осуждать. Чем бы вы ни занимались, я отнесусь ко всему спокойно.

– Я вас не понимаю.

– Вы наркодилер, верно?

– Нет. Я играю в триктрак. На деньги.

– Фантастика! Это просто фантастика. – Берингер, похоже, пришел в восторг, хотя Бруно так и не понял почему: хирург счел его слова то ли немыслимой правдой, то ли дерзкой ложью. – Послушайте, вам не обязательно даже намекать мне, чем вы занимаетесь. Люди воспринимают хирургов так, словно это какие-то всемогущие боги, и многим хирургам это очень нравится. Но мне плевать на авторитет. Я просто хочу починить вам голову, ясно? Вы выйдете за дверь клиники и вернетесь к привычной жизни, и я буду этому только рад.

Оказывается, Бруно не обязательно быть в смокинге, чтобы возбуждать у людей странные фантазии. Благодаря доктору Бенедикт он пересек Атлантику, прикрывшись завесой тайны, возможно, именно в этом и заключается его единственный истинный талант. Так что пусть этот хирург упивается любыми слухами, дошедшими до него из Европы. Видимо, это и обеспечило ему операцию. Или же все дело в необычайной природе помутнения, которое так заинтересовало врача?

В любом случае Бруно не мог долго испытывать ненависть к Берингеру. Возможно, ему было суждено его полюбить.

– Спасибо.

– Не за что. Вот моя визитка. Позвоните по этому номеру завтра, я никогда не беру трубку, ее возьмет Кейт и запишет вас на все консультации. Так скажите, я могу вам еще чем-нибудь помочь сегодня?

Бруно подумал, что неплохо бы узнать, каковы его шансы. Или спросить про лицо, про внешность – останется ли что-нибудь после операции? Но язык онемел. Ему вспомнился анекдот: в бар входит мужик с лягушкой на голове. И когда бармен спросил, давно ли возник этот уродливый нарост, лягушка ответила: «Все началось год назад с прыщика у меня на заднице». И сейчас мутное пятно смазало вопросительный взгляд Берингера. Легко ли будет от него отделаться? А что, если в этом помутнении таится подлинное «я» Бруно, или его нерожденный близнец, или талант к триктраку? Что, если это помутнение подавило его нежелательный дар к телепатии, точно так же, как оно блокировало его зрение. И после его удаления не взорвется ли мир вокруг него тысячами непрошеных оглушительных голосов, как досаждавший ему в детстве гомон обитателей коммуны? Бруно очень боялся, что тот гомон может вернуться. И да, он очень боялся за свое лицо. Но вместе с тем отчаянно хотел избавиться от нароста. Отворите мое лицо, подобно двери! Снимите его с петель и отложите. Он сидел молча.

– Спросите меня, о чем хотите! – подбодрил его Берингер. Его сочувствие казалось безграничным, как море, в котором Бруно мог бы раствориться.

– Я тут все думал, может быть, вы сможете ответить… – Бруно тронул свою футболку с бородачом и надписью «ДЕРЖИСЬ».

– Да?

– Куда бы я ни пришел, меня все называют «чувак» или говорят «тот чувак». Я давно не был в Калифорнии… – Такое с ним случилось вчера раз семь или восемь, когда он слонялся в одиночестве по Телеграф-авеню. И сегодня утром, когда он шагал через кампус к станции городской электрички, трое юнцов поприветствовали его протяжным, как мычание, «чува-а-ак!». И потом еще раз, когда он входил в здание клиники со стороны Парнассус.

– Да, конечно! – воскликнул Берингер. – Этому есть простое объяснение.

– Все дело в моей майке, да?

– Именно. Алекс, она про фильм. Называется «Большой Лебовски». Этот мужчина на вашей майке – Лебовски. Он просил, чтобы его называли «Чувак». Он весьма… гм… неформальный.

– Лебовски. – Ну разумеется, хирург сразу узнал эту физиономию: бородач бородача видит издалека.

– А вы что думали?

– Мне понравился цвет. И… надпись.

– Это хорошее слово. Просто изумительное. Я еще чем-то могу помочь?

– Нет, – ответил Бруно. – Это пока все.

* * *

Бредя сквозь порывы солоноватого ветра к остановке трамвая, Бруно был переполнен радостью, почти ликованием. Такое было чувство, будто лучи света пробивались сквозь щели в его душе. Наверное, он источал блаженство. После того как Ноа Берингер откроет ему лицо, снимет и отложит в сторонку, а потом снова поставит на место, Бруно отрастит себе бороду, чтобы стать похожим на Берингера и Лебовски, кем бы тот ни был. Он примет свою новую судьбу. Он будет изо всех сил держаться, а не просто носить эту майку.

Может быть, именно благодаря лицу Бруно всегда выделялся среди других. То есть его лицо изуродуют, чтобы его спасти. Лицо оказалось таким же тяжким бременем, как и помутнение под ним. Эта мысль показалась неожиданной и абсурдной, но он в нее вцепился. Он стал святым Франциском города Сан-Франциско – и как он раньше не замечал, что один спрятался в другом? Он будет любить всех: и обладателей Гугл-очков, и обитающих на тротуарах бездомных, выуживающих из мусорных баков пустые бутылки, чтобы вернуть их в супермаркет и получить десять центов. Бегунов и скейтбордистов с Телеграф-авеню, татуированных красавцев из южных кварталов Хейт-Эшбери, чьи уши изуродованы пирсингом. Пассажиров городской электрички или скоростного трамвая, тесно прижатых друг к другу в час пик, жалких работяг доцифрового века, уборщиков мусора и доставщиков еды. Вот от кого он сбежал в Европу, сбежал в прошлое, чтобы избежать будущего, теперь он готов принять их всех. Он даже готов пойти в Пиплз-парк и поискать там следы Джун. И может быть, он найдет Джун, живую-здоровую, почему бы и нет. Это же вполне возможно. С бородой, со следами опустошения на стареющем лице, Бруно будет похож на своего утраченного и неведомого отца, безымянного отца. Джун ахнет при виде этого призрака, и Бруно все ей объяснит, и они вновь воссоединятся. Он ощутил прилив любви, безбрежной и идиотской.

Когда подкатил скоростной трамвай маршрута Девятая – Джуда-стрит, чтобы доставить Бруно обратно на Маркет-стрит, на станцию городской электрички, зазвонил его смартфон. Ассистентка хирурга? Так быстро? Нет, это вряд ли. Он взглянул на экран.

Звонила проститутка из Берлина, велосипедистка с ванзейского парома. Мэдхен в черной маске. Четвертая попытка с ним связаться. Почему она так назойливо пыталась ему дозвониться? Больше ему никто не звонил, что не удивительно, поскольку этот мобильный служил последним каналом связи с Фальком, инструментом его власти, а тот, похоже, уже поставил на нем крест. И череда звонков Мэдхен была как пульс, прощупываемый у мертвеца. Значит, Европа о нем не забыла.

Книга вторая

Восемь

I

Операция по иссечению менингиомы у Александера Бруно началась для Ноа Берингера в половине пятого утра апрельского понедельника с разбудившего его звонка Кейт, ассистентки хирургического отделения, которую он волевым решением сделал своим личным ассистентом, тем самым затормозив ее профессиональный рост.

– Привет, дорогая! – просипел он, сняв трубку.

Берингер с вечера оставил включенной лампу на письменном столе, чтобы не искать впотьмах телефон на тумбочке у кровати. Он мысленно похвалил себя за то, что ответил уже после второй трели звонка.

– Вы не спите? – спросила Кейт.

И когда он ответил:

– Нет, я думал о тебе всю ночь, – дала отбой.

Он давно уже отвык ставить будильник, да и, по правде говоря, у него будильника не было. Кейт как-то раз сильно удивила Берингера, сообщив, что в его мобильном есть функция будильника, но не затем, чтобы он им пользовался. Она просто его дразнила.

Берингер спал, конечно, но и не лгал, заявив, что думал о Кейт. Он мастурбировал, думая о своей ассистентке, чтобы заставить себя уснуть. Это был единственный известный ему способ – мастурбировать под эротические фантазии, причем не обязательно о Кейт, чтобы отвлечься от размышлений о смахивающей на гигантского жука неоплазме под лицом этого игрока из Германии. Берингер не смог по внешним признакам определить национальность Бруно, но загадка непонятного акцента и странных повадок его пациента разрешилась, в отсутствие ясности в вопросе о его происхождении, в полученных из Берлина сканах и заключениях. Они валялись вместе с новыми результатами обследований, проведенных в последние несколько недель, по всей квартире Берингера. И он их сейчас изучал. Хирург вовсе не хотел всю ночь видеть сны про анатомические особенности головы, с которой ему предстояло иметь дело в операционной. И что еще хуже: всю ночь лежать без сна и представлять, как все это выглядит внутри. Шестнадцатичасовая операция сама по себе была сном наяву. У него будет достаточно времени внимательно обследовать опухоль этого игрока в трик-трак.

Остановившись на перекрестке Девятой и Джуда-стрит, Берингер заскочил в «Мир пончиков». В этот час круглосуточная лавчонка предлагала свежие пончики в виде витых колец, выложенных на подносах. Он взял их целый пакет, а еще двойной черный кофе в высоком стакане. Залез в оставленную рядом машину и торопливо съел один пончик, затем закрыл пакет и поехал в клинику. Поставив машину под огромными вентиляторами клиники, у подножия крутого, пахнущего дерном и сосновой смолой холма, где он обычно и парковался, хирург взял с собой только пакет с оставшимися пончиками и стакан с кофе. Все документы, все рентгеновские снимки, все подготовительные заметки, сделанные им для предстоящей сегодня операции, Кейт заранее продублировала на рабочем компьютере или распечатала и сброшюровала. Она считала квартиру Берингера – и справедливо – черной дырой, в которой все бесследно исчезало, за исключением самого нейрохирурга.

Руководителю отделения нейрохирургии в крупном медицинском центре, подобном этой клинике, – а о такой карьере Ноа Берингер мечтал всю жизнь, ради нее он многим пожертвовал, к этой вершине шел упорно и терпеливо, пока не увлекся неизлечимыми опухолями в обонятельной борозде, инвазиями в труднодоступные места вокруг носовой полости и глазниц и пациентами с вероятностью спасения даже меньшей, чем у тех, с кем ему доводилось встречаться за время его предыдущей практики, – так вот, руководителю отделения нейрохирургии не пристало бодрствовать в столь ранний час и поедать пончики в предрассветных сумерках. Главный нейрохирург в такой час должен находиться дома, пока анестезиолог готовит пациента к операции. Ему следует наслаждаться сном, или неторопливо принимать горячий душ, или не спеша завтракать, пока его подчиненные делают разрезы, сверлят и смещают кости черепной коробки, пока они каутеризируют, зажимают и отодвигают артерии в первые часы мучительно монотонной краниотомии, чтобы подготовить внутреннюю площадку черепа для выхода на сцену главного персонажа. Нейрохирурги – это своего рода бейсболисты-«чистильщики», асы, которые до поры до времени, пока простые игроки сражаются на поле в поте лица, сидят в раздевалке, готовясь выйти в решающий момент матча.

Таким бы мог стать Берингер. Чистильщиком, звездой бейсбола, который на поле выходит редко, но бьет метко. Он мог бы появляться в операционной в середине операции на несколько часов, иссечь опухоль, клипировать огромную множественную аневризму, восстановить дренирующую вену. Или облажаться, прорезать основную артерию насквозь, случайно разорвать аневризму, повредить нервы речевого и двигательного аппарата, упрямо стремясь добраться до в принципе неизлечимой глиобластомы или астроцитомы[40]. Как Кейси, выбивающий мяч за пределы стадиона или делающий страйк-аут[41]. В любом случае на этом его рабочий день завершается. Ассистенты закрывают и залатывают череп, вне зависимости от того, закончилась ли операция триумфом, о чем можно будет потом кричать на всех углах, или получился новенький «овощ», способный снова дышать, причем не через трубочку, или же на операционном столе остался лежать череп трупа.

Кейт встретила Берингера у лифта. Когда они вошли в кабину, она забрала у него кофе и пакет с оставшимися – их было немного – пончиками. Взамен она передала ему папку со сканами и снимками, а также заметками, которые он надиктовал ей накануне по телефону. Все это было ему не особенно нужно: во-первых, самые качественные снимки он мог воспроизвести на мониторе компьютера в операционной, а во-вторых, он на них даже не взглянет, когда, вооружившись бинокулярным микроскопом, погрузится в глубь черепа. Карта не то, что территория, или как там[42]. В монитор пусть смотрят его сотрудники и изучают метод Берингера, не отвлекая его от работы, пусть укрупняют изображения артерий и нервных узлов, чтобы точнее ассистировать ему во время операции. А весь этот ворох бумаг и снимков – уже дело прошлое. Теперь, с первого надреза кожи, все сведется к взаимодействию между Берингером и плотью пациента под его инструментами.

Ибо и в этом, от чего Берингер мог бы себя избавить – встать ни свет ни заря, мыть и дезинфицировать руки вместе со своими сотрудниками для первого надреза, – в этом он также отличался от всех прочих хирургов. В методе Берингера никакой этап операции не считался рутинным. Проникновение к опухоли внутри черепа само по себе было увлекательным приключением, и все нюансы и сложности этого приключения он всякий раз принимал близко к сердцу. Не то чтобы ему не хватало ассистентов. Молодые интерны считали внезапные вызовы на операции к Берингеру… Да кто их знает, что они считали? Эти интерны сами мечтали стать лучшими из лучших, бойцовскими собаками в области нейрохирургии, они проявляли целеустремленность в маниакальной преданности своей карьере, и, хотя не могли отказать себе в восхищении экстравагантными методами Берингера, его дерзкими погружениями в человеческие лица, они были не в силах испытывать это восхищение постоянно.

Шагая по коридору к раздевалке и душевой, Берингер заметил в окнах занимающийся восход. Теперь он сможет увидеть солнце только следующим утром. Если только во время краткого перерыва не выйдет в коридор передохнуть, продезинфицироваться, сменить хирургический комбинезон и снова тщательно вымыть руки. Его редко что-то беспокоило. В операционную, как в раздевалку и в душевую, солнечные лучи, конечно, не проникали. Ему было достаточно разок продезинфицироваться после двух-трех отлучек в туалет – он немного прихвастнул в разговоре с Александером Бруно – и после длинного сэндвича с тефтелями и пармезаном, который Кейт привозила ему из ресторанчика «Молинари» на Норт-Бич. Ко времени, когда Берингер обычно ужинал, нос, глазницы и верхняя губа Александера Бруно, можно надеяться, начнут аккуратно воссоединяться с его головой. Что же касается еды во время операций, тот тут Берингер был крайне бесчестен со своим пациентом. Как и всегда.

На самом деле, при всем своем непомерном самомнении, Ноа Берингер был типичным представителем нейрохирургической касты. Впрочем, многие коллеги ненавидели Берингера – не только за его экстравагантные методы, но и за его безрассудную дерзость. Всем этим коротышкам-евреям пристало быть ковбоями, Клинтами Иствудами в своих прериях. Нейрохирурги стояли на вершине хирургической иерархии, они закатывали глаза и с презрительными ухмылками косились на всяких там терапевтов, онкологов, флебологов и неврологов. Все прочие специалисты лежали у них под ногами, как дорожная пыль, – включая даже кардиохирургов. Ну, вынули сердце, ну, положили его в контейнер и отправили авиарейсом, и пришили к другому телу. Там можно совершить кучу ошибок – да что там ошибок, сердце можно даже уронить. А у нас одно неверное движение – и мозг умрет. Кардиохирург – он как Скотти[43] в приборно-агрегатном отсеке космического корабля, вечно потный, по локоть в машинном масле. А нейрохирурги – это вулканцы[44].

Но его сравнения, и Берингер это знал, устарели лет на сорок. Скотти больше не копался в ракетном двигателе, и большинство актеров из того сериала, должно быть, уже умерли (это просто чудо, что он умудрился опознать майку с Большим Лебовски, и то лишь благодаря подружке, у которой это был любимый фильм). Быть прискорбно оторванным от всего, кроме медицины, с того самого дня, как он попал в ее жернова, – вот цена его добросовестной работы в этой сфере и профессионального роста, а удовольствия были такими же скромными, как у любого обывателя, несмотря на все попытки прочитать последний бестселлер или «Нью-Йоркер», а не просто каждую неделю вынимать его из почтового ящика а потом, пролистав вечерком, выбрасывать в мусорное ведро, ничего путного оттуда не выудив, кроме публикаций Оливера Сакса или Атула Гаванде[45], потому что в основном страницы журнала были заполнены статьями, подписанными незапоминающимися именами модных авторов и новостями из мира, давно ставшего ему неведомым. Однажды утром, когда Берингер восседал на унитазе, «Нью-Йоркер» сообщил ему, что Джерри Браун вновь стал губернатором Калифорнии[46]. Ну надо же! Интересно, какие еще удивительные события прошли мимо него?

Перед операцией Берингер тщательно мылся, как того требовал древний ритуал: обе руки драил от локтя до кончиков пальцев, и отдельно каждый палец с четырех сторон, и каждый ноготь отчищал раз двадцать, и, пока грязная мыльная вода стекала в сливное отверстие, держал локти на весу, и т. д.

Он, хотя и любил порассказать о своих «писаниях», давно уже превозмог наивные иллюзии стать новым Оливером Саксом. Сочувствие было ему не чуждо, это правда, но конский хвостик на затылке и борода еще не делали его Саксом. А круглые очки не делали Лурией[47]. И экстравагантные приемы отнюдь не превращали его в гуманиста и врачевателя души, да он давно перестал выдавать себя за такового. Легкий флирт Берингера с загадочной концепцией мозга-души завершился после прочтения им пары статей. А когда ему в руки случайно попала книга на эту тему (новинки выходили каждый месяц), у Берингера голова и вовсе пошла кругом. Его интерес к вымышленной субстанции, известной под названием «человеческое сознание», естественным образом свелся к традиционному вместилищу оного. Берингера интересовали лишь проводимые им хирургические операции. Он мог назвать себя словом «солипсист»[48].

Берингер вошел в операционную, которую никто уже не называл анатомическим театром. Его анестезиолог Макардл, смешливая вульгарная шотландка, встречи с которой его всегда радовали, уже сделала свою работу: немец был без сознания. Ее сменили операционные медсестры и технолог – они взялись готовить пациента к операции: его накрыли простыней, сбрили ему брови и расположили его конечности так, чтобы не возникли никакие преграды для кровотока. Как это обычно бывало в марафонах Берингера, ассистент-невролог должен был отслеживать все риски «удержания в статичном положении», предупреждая случайное повреждение нервных или мышечных тканей пациента вне операционного поля. Берингер никак не мог вспомнить ни имя, ни должность ассистента: для него это был просто еще один член команды, очередной статист. Тем не менее место проведения операции все равно нельзя было назвать театром, так как здесь отсутствовали зрители. Единственным, кто не участвовал в сегодняшнем представлении Берингера и кому придется пропустить все самое интересное, был бесчувственно лежащий на столе немец, чью голову откинули назад и закрепили в нужном положении, а туловище прикрыли простыней. Кислород поступал в его легкие по трубке, засунутой в гортань; Берингеру предстояло аккуратно вторгнуться в его глотку, затем в полости носоглотки и клиновидные пазухи, чтобы не прибегать к интубации трахеи.

Однако вначале, и от одной этой мысли он ощутил прилив возбуждения, – о, наконец-то впрыснута необходимая доза адреналина! – Берингеру нужно было вскрыть глазницы пациента, высвободив его глазные яблоки.

Хирургу и не нужно было превращать операционную в театр, он же не собирался играть тут Гамлета, или Макбета, или Годо, или какого-то другого персонажа, обуреваемого сомнениями и раскаянием. Ему здесь не нужен был ни свидетель, ни помощник, ни партнер, ни Санчо Панса. Благодаря силе бинокулярного микроскопа прорезь в плоти пациента явилась Берингеру в виде инопланетного ландшафта, уходящего вглубь и изрытого извилистыми проходами и пещерами. Здесь существовал только Берингер и его восторг, только его руки и чужое мясо. И честно говоря, даже сто зрителей были бы не в силах вырвать его из этого ландшафта и вернуть обратно в человеческий мир.

Его единственным страховочным тросом была музыка. Теперь пора. Он кивнул Гонсалесу, хирургу-ассистенту, который лучше других знал его вкусы. Гонсалес нажал на кнопку айпода, встроенного в небольшой усилитель с колонками, и, как всегда, раздался «Полет ночной птицы» Джими Хендрикса с альбома «Первые лучи вновь восходящего солнца». Плеер был настроен на уровень громкости, которая не мешала ни работе хирурга, ни обмену указаниями и наблюдениями между членами команды, но при этом музыка звучала ощутимо громко – настолько, что заглушала монотонное гудение насосов и жужжание сверла.

После этого, в последний раз мельком взглянув на монитор, куда были выведены 3D-сканы и его краткие заметки, Берингер попросил подать инструменты, чтобы раскроить лицо немца.

Если кто-то из нейрохирургов его и впрямь ненавидел, то истинная причина таилась в волнах нервозности, разлитой в атмосфере операционной, – непозволительной, неосязаемой, но безошибочно ощущаемой, – которая возникала словно по мановению пальца Берингера, стоило ему приложить заостренное лезвие ко лбу игрока в триктрак и провести дугу там, где недавно еще были брови, а затем направить разрез вниз, вокруг каждой глазницы и ниже висков. Берингер был еретиком, маргиналом. Ни от кого не требовалось искать опухоль за пределами черепной коробки. И то, что есть еще некая тайная полость, расположенная так близко от мозга, «спрятанная у всех на виду», но недосягаемая для традиционных способов хирургического вмешательства, его коллег буквально выбивало из колеи. Бермудский треугольник сознания. Нейрохирурги были бойцовскими собаками. А Берингер – койотом. Причем койотом, который бесстрашно вгрызался прямо в лицо. Никто не любит тех, кто заходит и нападает спереди. Настоящие хирурги уверены, что лицо – рабочая площадка пластических халтурщиков, меркантильных специалистов по подтягиванию кожи и увеличению грудей, облюбовавших южные штаты. От Берингера, он знал, несло этим душком. Что и давало нейрохирургам повод ощущать свое превосходство над ним.

На самом деле они просто трусили. Нейрохирурги закрывали лица пациентов перед операцией, тем самым расчеловечивая их для своего удобства. Они брили им череп, чтобы он выглядел просто как сфера, как яйцо из научно-фантастического фильма. А от одного только вида соединенных лица и черепа становилось дурно даже самым крепким из них. Они отмахивались от одной только мысли об их неразрывном единстве. Снобы, проникающие в глубь тела, игнорировали поверхность и тех, кто ею занимался. А с точки зрения Берингера, это все мясо, будь то внешний покров тела или ткани внутренних органов. Врачи, все до единого, мясники. Конечно, мы созданы из вещества того же, что наши сны[49].Но не сами сны, не эктоплазма, или душа, или святой дух. Эти субстанции не поддаются скальпелю. Не то что хрящи или суставы, нервы и жир. Животные, принявшие выразительные и волнующие формы, созданные из мяса, которое иногда пыталось уничтожить себя в процессе мутаций. Нейрохирурги по сути – те же пластические хирурги, а кроме пластических хирургов никаких других и нет.

II

Хотя он был не настолько стар, чтобы живьем видеть выступления Джими Хендрикса, в молодости Ноа Берингер частенько подрабатывал в качестве «рок-дока» – врача на рок-фестивалях – в медпунктах или за кулисами в «Уинтерленде» и «Уорфилде»[50] в обмен на бесплатное посещение концертов. Там он щедро выписывал рецептурные препараты гастролирующим музыкантам и их рабочим сцены, раздавал обгоревшим на солнце наркошам и умирающим от жажды зрителям обезболивающие и изотоники. В основном в этих рок-концертных медпунктах сидели медсестры-практикантки или несостоявшиеся семейные врачи, и среди них Берингер был единственным нейрохирургом. Начал он этим заниматься в бытность свою интерном, по совету преподавателей, во время гастролей блюз-трио «Хот туна» в конце 80-х.

Музыкальные фанаты казались Берингеру подопытными, достойными серьезного изучения, поскольку среди них была масса инфантильных взрослых с простыми заболеваниями, с которыми он легко мог справиться. А музыканты? Странное дело, они напоминали ему хирургов. Музыканты оставались замкнутыми и недоступными, пока на сцене не вспыхивали софиты и они не превращались в четко знающих свое дело работяг. В арсенале Берингера их интересовали исключительно чистейшие и эффективнейшие дозы амфетамина и уколы витамина В. Все это выглядело так, будто специально было подстроено, чтобы сказать ему: «А ты что здесь делаешь? Займись-ка тем, что ты умеешь лучше всего. Тем, в чем ты звезда». А сама музыка, которую он вроде бы надеялся услышать живьем, его мало интересовала. В тысячный раз слушать через наушники гитарное соло Дейва Гилмора в «Псах войны» доставляло ему куда больше удовольствия, чем любой номер на концертах, которые он обслуживал как презираемый знаменитостями «рок-док» в форменной рубашке, насквозь пропахшей травкой и блевотиной.

В последний раз Берингер работал на шоу, которое состоялось в оклендском «Колизеуме». Выступала группа «Ху», или кто там от нее тогда остался. Администрация бейсбольного стадиона заказала целый отряд врачей, поэтому Берингер во время выступления «Пинболл уизард» на разогреве проник через общий вход в зрительский сектор на поле и потом пробирался сквозь толпу, огибая расстеленные одеяла и складные стульчики, пока не добрался до питчерской горки, плотно затянутой брезентом. Он встал на горку, оглядел сцену и мысленно бросил крученый мяч, обеспечивший победу его команде. Здесь в услугах Берингера не было нужды. И он покинул стадион еще до того, как группа вышла сыграть что-то на бис.

А восемь лет спустя, приехав в Сиэтл на конференцию хирургов, он сбежал со скучнейших семинаров, чтобы посетить недавно открывшийся там аляповатый музей рок-н-ролла, где его заинтересовала экспозиция, посвященная Джими Хендриксу. Там, увидев богоподобные портреты молодого Хендрикса, Берингер вновь ощутил страсть к рок-н-роллу. И в магазине при музее он купил полный комплект Хендрикса на компакт-дисках, со всеми переизданиями и посмертно изданными альбомами, а потом приобрел крутой музыкальный центр, чтобы слушать диски дома. Он увлекся коллекционированием тематической атрибутики – так у него на стенах появились: копия золотой пластинки Хендрикса, билеты на его концерты в рамке, постер с его автографом. Над музыкальным центром висела гитара, хотя и не одна из тех, которой реально касались пальцы Хендрикса, – те оказались безумно дорогими. Можно только гадать, сколько могла стоить гитара, которую его кумир поджег во время концерта.

Берингеру больше не надо было лицезреть деградацию или смерть стареющих рокеров. Музыка Хендрикса не деградировала и не умирала. Звучащая в операционной, она превращала нейрохирурга и гитариста в близнецов: оба воспаряли в сферы, казавшиеся эзотерическими всем прозябавшим внизу. Не это ли вынуждало возрастных медсестер давать себе зарок никогда больше вместе с ним не работать? Отлично, Берингер предпочитал молодых. При звуках его любимой музыки кое-кто из персонала закатывал глаза, хотя в глубине души они тоже ею проникались. Становясь его профессиональной «маской» – Безумный Берингер со своим Хендриксом, – эта музыка избавляла его от необходимости самому найти ей название.

Теперь все внимание Берингера было вновь приковано к пациенту. Лицо немецкого игрока было снято и отложено на поднос, закрепленный между его горлом и грудью. Словно слюнявчик младенца, подумалось вдруг Берингеру. Ассистент Чарлз Кай, специалист в области сосудистой микрохирургии, глядя в бинокулярный микроскоп, – так огранщик алмазов или часовщик заглядывают в лупу – аккуратно передавил артерию и перенаправил основной кровоток по другому руслу, а затем наложил швы толщиной в половину человеческого волоса каждый.

Немец, знай он это, оценил бы, как ему повезло, что молодые и усердные ассистенты выполняют такие прозаические задания. После первого дерзновенного вторжения Берингера в лицо пациента, когда он отнял его нос от орбитальных костей, его ассистенты отогнули оголившуюся плоть словно клапан, который теперь свисал с подбородка немца мясной бородой. Затем мелкие артерии одна за другой были каутеризированы с невероятным тщанием, какого Берингер, с его опытом сотен операций, не мог требовать ни от кого из присутствующих. Круглая часть кости, состоящая из верхнего окоема глазниц и нижнего окоема надбровной дуги, также была удалена и аккуратно отложена в сторону, а осколочки костей, зацепившиеся за лезвие пилы, сохранены для дальнейшего использования в цементном растворе для закрепления восстановленного костного каркаса.

Каверна позади лица немца была готова встретить спелеологическую экспедицию Берингера. Постоянная промывка полости, осуществляемая медсестрами, позволяла ему лучше разглядеть маршрут, определить нужные нервные узлы, чтобы случайно их не задеть. Окружающие мышечные ткани выглядели достаточно расслабленными. Перед ним теперь лежало нечто, ради встречи с чем он и затеял эту операцию. Менингиома, крабовидная опухоль, чернеющая на сканах в виде мутного пятна, которое в ярких лучах хирургических прожекторов приобрело болезненно розоватый оттенок. В ней слабо просматривались венозные прожилки, но, к счастью, с ней не соединялось ни одно ответвление клиновидно-нёбной артерии – другими словами, опухоль не была наполненным кровью мешком, который, чуть что, лопнет, образуя обширное кровоизлияние.

Само новообразование на вид было мягким, во всяком случае, не слишком твердым. Берингер смог разглядеть, даже без микроскопа, фиброзную ткань, вроде бы не представляющую опасности. Центральная часть опухоли претерпела обширную деформацию, высвободившись из заточения позади глазных яблок и лицевых костей. После минимального зондирования стало ясно, что опухоль в самой незначительной степени приросла к окружающим тканям. Сейчас Берингеру надо будет сделать биопсию и взять пункцию из новообразования, чтобы убедиться в правильности диагноза, перед тем как вырезать опухоль, впрочем, у хирурга не было ни тени сомнения в точности диагноза.

Никакую менингиальную опухоль, вырастающую на мозговой оболочке, нельзя удалить полностью. Но чем меньше опухоль вросла в клетки мозга, тем она больше, в процентном отношении, поддается удалению. Медленно разрастаясь, этот интервент может дать о себе знать через десять, а то и пятнадцать лет. Если отслеживать его развитие, то рост можно купировать довольно легко, минимально инвазивным радиохирургическим методом – с помощью гамма-ножа. Но подобные пошлые технологии ни в малейшей степени не занимали Берингера. Проводить такие операции были способны тысячи. Стоящая сегодня перед Берингером задача, на выполнение которой, как ему уже стало понятно, уйдет минимум пять или даже шесть часов кропотливой работы, была по плечу только ему одному.

Вообще-то, благодаря революционным инновациям вроде гамма-ножа, генной терапии и тому подобному, в медицинском мире уже никогда не появится такой исследователь, как Берингер. Этот немецкий наркоторговец должен благодарить судьбу за то, что попал к такому вот нейрохирургу.

– Мистер Гонсалес, – позвал он, не оборачиваясь.

– Да!

– «Красный дом». Тринадцатиминутная версия.

В айподе были загружены только треки Хендрикса. И в частности, порядка десяти версий этой песни. Но Гонсалес, хотя жестокая шутка Берингера и заставила его застонать, точно знал, о чем идет речь. Потому что это была любимая шутка нейрохирурга.

Джими Хендрикс играл еще одну роль в операциях Берингера, помимо того, что служил маской хирурга. Покойный гений еще и олицетворял пациента. После многочасовых блужданий по красной пещере Берингер все больше склонялся к абстракции. Другие хирурги заучивали некоторые факты из биографии своих пациентов, чтобы очеловечивать их и напоминать себе о том, насколько высоки ставки и что сами они висят над бездной, но Берингер не прибегал к такой практике. Он вообще с трудом мог вспомнить имена своих пациентов. И не любил встреч с членами их семей (что, между прочим, было и так невозможно в случае с этим немцем, который, не считая его призрачного спонсора, был один как перст в целом мире). Берингер мог встретиться, если они того хотели, но увещевания родственников не производили на него особого впечатления.

Нет, чтобы не забывать о рисках, Берингер полагался на фантазии. В них он был прежний «рок-док», но куда более высокого уровня, чем молодые интерны из медпункта, раздающие всем желающим лекарства от обезвоживания и тюбики крема от загара. В любой операции мясо, в которое врезался скальпель Берингера, становилось телом великого негритянского гитариста, которого спешно доставили на операционный стол санитары, не дав ему захлебнуться собственной рвотой в номере парижского отеля, потому что ему требовалось срочное удаление новообразования, которое было под силу иссечь лишь самому бесстрашному врачу. И Ноа Берингер, снова и всегда, спасал жизнь Джими Хендриксу. От него и только от него зависело будущее музыки.

III

Лицо Александера Бруно, уже восемь часов фигурировавшее в качестве открытой двери, и на девятый час операции оставалось все в том же положении.

Это лицо было центром грандиозного ритуала. Ассистенты отслеживали состояние оттянутых губ и щек, желобка между верхней губой и носом, кожного покрова носа, следя за скоростью кровотока и измеряя температуру. Особое внимание они уделяли изъятым глазным яблокам, которым легко было нанести непоправимые повреждения, а также носовым костям и хрящу, временно снятым, как крышки с кастрюли, чтобы облегчить хирургу доступ внутрь черепной коробки.

Анестезиолог, шотландка Макардл, контролировала состояние обездвиженного тела. Рядом с ней работал хирург-невролог, который регулярно проверял и стимулировал кровообращение в неподвижных конечностях пациента. Они вдвоем, Макардл и невролог, не были непосредственными участниками действа взорванного лица, оставаясь как бы за кадром, и тем не менее они обеспечивали лицу необходимую поддержку в его приключениях, как невидимая корневая система является необходимым элементом действа расцветающего дерева.

Гонсалес и операционные медсестры, скучившиеся вокруг лица, добросовестно ассистировали хирургу, бесперебойно проводя промывание вскрытой полости, разметку нервных узлов и каутеризацию лопнувших вен, поскольку эти нервы и сосуды мешали продвижению хирурга сквозь неоднородную опухолевую массу.

А в центре событий находился Берингер.

Если бы изъятые глаза пациента каким-то образом могли увидеть инструмент, погрузившийся в каверну позади его лица, они бы приняли бинокулярный микроскоп за пару сильно увеличенных безумных зрачков, омываемых со всех сторон струйками крови, так что свод глазного яблока показался бы прозрачным мячом.

В течение четырех часов Берингер медленно спускался вниз, как спелеолог в узкий лаз, по околоносовым и верхнечелюстным пазухам, в глубь носоглотки, в глазницы, а затем и в само новообразование – через проходы, пробитые им в опухолевой массе. Он утратил чувство масштаба. Его инструменты и материалы – биполярный каутер и стимулятор лицевых нервов, крошечные медные ложечки-черпачки, изогнутые зажимчики и ножнички, нейрохирургические ватные тампоны – выглядели как исполинский инвентарь для строительных работ вроде экскаваторов и землечерпалок, пыхтящих в прорытых каньонах внутри тканей и опухоли.

Гитара Хендрикса не умолкала. Находящиеся в операционной теперь почти не обращали внимания на музыку, замечая лишь зияния тишины при переходах от одного трека к другому или первые аккорды звучащих в пятый или десятый раз «Дитя вуду» или «Слышишь, мой поезд подъезжает». Дважды они вздрагивали от неожиданности, когда нейрохирург выкрикивал: «Эту пропусти, Гонсалес!» – на «Звездно-полосатое знамя» и «Комнату, полную зеркал». Это было единственным признаком того, что для Берингера музыка что-то да значила. А так он только сквозь зубы просил сделать промывание или подать чистый инструмент. Сами же члены операционной бригады старались перешептываться по минимуму, из уважения к главному действующему лицу, хотя разговаривать во время операции не возбранялось. Кроме того, они не просили у него дозволения отлучиться из операционной передохнуть или поесть. Потому что ему было все равно, кто кого подменяет в данный момент. На десятом часе операция вступила в финальную стадию. И все это прочувствовали. Атмосфера в помещении изменилась. Нет, это не был кризисный момент (возможно, его бригада подсознательно и хотела, чтобы случилось нечто, способное нарушить скуку привычных действий и впервые устроить им проверку на мужество), и какой бы перелом в ходе операции ни произошел, он не смог бы поколебать жесткий хирургический ритуал. Скорее всего, они еще несколько часов будут работать, не меняя позы. Но Берингер слегка расслабился. От опухоли остались одни лишь ножки, которые нужно было не удалить, а каутеризировать. Ножки и слой опухолевых клеток, приросших к паутинной оболочке мозга, – к ним так просто не подобраться. У нейрохирурга, достигшего этого места соединения тканей, всегда возникает двоякое чувство – удовлетворенного честолюбия и ущемленного перфекционизма, причем оба они настолько хорошо ему знакомы, что он уже не в силах их различать. Он воспринимает их как одно неделимое чувство.

Начался медленный процесс восстановления лица. Снятые с привычных мест части беззвучно молили о возвращении в исходное состояние. Разрушение клеток, сжатие тканей, повреждение нервов – все это после определенного временного рубежа происходило в ускоренном темпе, вне зависимости от того, насколько умело обращались с ними ассистенты. И этот рубеж уже был пройден. Нейрохирург, несущий ответственность за сохранность всего лица, прекрасно знал, что бег часов диктует ему выбор приоритетных действий: придется кое-какой мусор оставить внутри. Таков неумолимый исход любой подобной операции.

У этого немца (Берингер уже отрешился от своей фантазии, ведь жизнь Джими Хендрикса была им спасена, хотя тот все еще был мертв, и поди разберись, как такое возможно!) опухоль либо вновь вырастет, либо нет, в любом случае процесс будет неспешный и растянется на десятилетия, и прежде чем опухоль вновь заявит о себе, пациент умрет по какой-либо иной причине. А сейчас самое главное – сохранить все функции: зрение, чувствительность кожи, глотательный рефлекс, работу жевательных мышц. Пациент никогда не сможет узнать изнанку своего лица так же хорошо, как Берингер, и никогда не сумеет ни представить, ни даже нафантазировать себе такое знание, не говоря уж о том, чтобы судить о компромиссах, с какими пришлось столкнуться во время подобной операции. Пациент способен оценить успех только в плане восстановления функций его органов.

Разумеется, немец в любом случае не останется таким же, как раньше. Да, его лицо было открытой дверью. Но за этой дверью теперь лежит поле боя. Дверь, вновь закрытая, изложит ему все, что там происходило. Берингер надеялся, что он достаточно четко дал это понять пациенту.

– Кто-нибудь, расскажите историю похабного сексуального содержания, – приказал нейрохирург. – О компрометирующей связи, или ситуации, или предложении, о чем-то, чего вы, услышав, не можете потом выбросить из головы.

Он не оторвал глаз от бинокулярного микроскопа, дав возможность членам бригады пообщаться за его спиной – насколько это им позволяли сделать одни глаза над медицинскими масками. Вообще-то прекрасно позволяли. Молодежь, впервые присутствовавшая на операции, беспомощно жестикулировала, обращаясь к ветеранам команды Берингера: само собой, им не пристало выступать первыми. Ветераны молча отвечали им, что, мол, нефига им показывать друг на друга пальцем и что Берингер раньше не раз заставлял их выставлять напоказ свою личную жизнь, поэтому новичкам ничего не остается, как взять инициативу на себя. Гонсалес и Макардл, которые знали нейрохирурга как облупленного, глазами заверили новичков, что совершенно неважно, кто будет рассказывать и будет ли вообще. Берингер все равно рано или поздно найдет способ потрафить своим предпочтениям.

– Кто-нибудь участвовал в оргии?

Вопрос сопровождался едким запахом жженого мяса, так как теперь Берингер вооружился каутером.

– Ну же, смелее, тройничок? Или пара на пару? Может, даже с родителями?

Молодежь оказалась робкой. Одна сестра даже выбежала из операционной, но такое случалось всегда, хотя он не до конца понимал, почему так происходило.

– Вы меня, народ, разочаровываете. В прошлый раз у нас тут была медсестра, Гонсалес, как ее фамилия? Помнишь ее рассказ про лестницу?

– Кажется, ее фамилия Пак.

– Точно. Кореянка Пак. Наверняка из очень правильной семьи, в школе добилась потрясающих успехов в математике, брала уроки игры на фортепьяно, такие рождаются раз в миллион лет. Помнишь ее рассказ про лестницу, а, Гонсалес?

– Вроде да.

– Мне рассказать ее самому?

– Думаю, у вас получится лучше, чем у меня.

– Так вот. Она выходит на лестницу. Ее пригласили на секс-вечеринку. И для нее эта вечеринка была сплошным разочарованием. Но ее подружка все еще тусуется в квартире, а ей уже хочется уйти. Она просто вышла на лестницу покурить. И парень, у кого она стрельнула сигаретку, был чертовски красив и чертовски мил, и в других обстоятельствах она бы с радостью пошла с ним на свидание. И вот они стоят там, болтают о том о сем, узнают друг друга получше и скоро уже целуются. Нежно, медленно, пока еще совсем невинно, может, они даже обменяются потом телефонами. Ну, я немного приукрашиваю. И тут из квартиры выходит другой парень и видит их на лестнице. Этот парень совсем не красивый, низкорослый, похож на жабу, но у него, думаю, была некая харизма сексуального извращенца. Пак так не выразилась, но думаю, он был из категории уродливых трахалей – женщинам такая категория прекрасно известна.

Только что закончились «Замки из песка», и последние слова Берингера громко прозвучали в наступившей тишине под аккомпанемент глухого гудения электромоторов и смрада горелой плоти. А потом тишину заполнили «Слезы ярости».

– Он видит их и спускается к ним, а Пак сидит на ступеньке, да, забыл уточнить, она в юбке, и этот уродец засовывает голову ей под юбку и начинает работать языком, пока они с красавчиком как ни в чем не бывало продолжают очень целомудренно, но уже довольно страстно целоваться. Нечего говорить, как и многие уродцы, он весьма искусно владел специфической техникой – для него в некоторых ситуациях это как спасательный круг.

Аудитория пока не издала ни звука, только слегка шипел каутер. Слушая рассказ, все, ни слова не говоря, были поглощены каждый своим делом.

– Видите, вот такая история. Но, может быть, мы задаем слишком высокую планку, а то, я смотрю, все смутились.

И тишина. Только Хендрикс.

– Макардл, вы же из Великобритании, не так ли? Шотландия ведь не вышла из состава Соединенного Королевства, когда ей был предоставлен такой шанс?

– Истинная правда, доктор.

– Хорошо, тогда, возможно, вы сумеете для меня кое-что прояснить. Мой знакомый сообщил мне по электронной почте забавную вещь: кто-то в Англии недавно выступил с протестом, некие британские порнозвезды пришли к зданию парламента и устроили демонстрацию в защиту своего права сидеть на лицах. Я правильно понял?

– Я не знаю.

– Я почти уверен, что правильно. Они провели публичную забастовку, сидя на лицах. Я просто подумал, может быть, вы знаете, чего они этим хотели добиться, то есть разве в Великобритании есть закон, который запрещает сидеть на чьем-то лице?

– Возможно, но я не в курсе. Если хотите, я наведу справки. Не сию минуту, конечно.

– Нет, конечно. Я просто подумал, что у вас как гражданина этого государства есть своя точка зрения на данную проблему: – Он добавил более спокойным тоном. – Скоро мы начнем сворачиваться, надеюсь, через полчасика.

Эта ремарка, произнесенная как бы невзначай, все изменила – ничего не изменив: операционную словно перевели в режим ожидания. Длительное странствие лица наконец подошло к концу: на горизонте замаячил далекий берег. Многочисленным размеченным нервам и артериям вскоре предстояло воссоединиться с отлученными от них визави. Трудоемкая сборка лица сама по себе была путешествием, занимавшим, разумеется, еще несколько часов и требовавшим такого же или даже большего тщания, чем иссечение кожного лоскута и снятие лица.

– Но вот что меня мучает, Макардл, вы слушаете?

– Да!

Если кто-то в операционной и понимал, что вся эта болтовня Берингера была способом расслабления, спуском с недосягаемой вершины, то только анестезиолог.

– Вам не кажется, что секрет притягательности позы, когда кто-то садится вам на лицо, или мне следует сказать «восседает на лице»? – так это звучит более по-британски, да? – что в некотором смысле эта притягательность связана с ограничением притока кислорода в легкие? Ну, проще говоря, с недостатком воздуха. Если это так, то тогда вся экзотическая сфера аутоэротической асфиксии предстает в совершенно ином свете, не так ли? Она оказывается сродни самому обычному сексуальному поведению. Я имею в виду оральный секс, в общем и целом.

– Никогда об этом не думала.

– А вы сами когда-нибудь нарушали этот закон, а, Макардл? То есть, если предположить, что мы верно поняли суть этого протеста.

– В свое время я была этим знаменита, доктор.

– Нет, не здесь, а в Великобритании.

– Даже там. Да, я осмеливалась на это, признаюсь.

– Ну вот! Значит, эти женщины, эти протестующие, хотя вы едва ли пойдете протестовать к стенам парламента и, подчеркну, заниматься этим на тротуаре, они ведь, по существу, выступали от вашего имени, Макардл, не так ли?

– Думаю, я должна быть им за это благодарна.

– Да, должны, именно так я и считаю.

– Вы хотите, чтобы я села вам на лицо, доктор?

Операционную, где на протяжении последних десяти часов все старались не дышать, сотряс взрыв коллективного хохота, плохо сдерживаемого масками. Кто-то хрюкнул, кто-то издал невнятный возглас изумления, ну и так далее. Макардл была корпулентная дама.

– Я не хочу сказать прямо сейчас, – добавила она невозмутимо. – Я же вижу, что вы заняты.

Это уточнение лишило его дара речи – но только на мгновение.

IV

Покинув операционную, Берингер прилег отдохнуть на каталку, предназначенную для этой цели, в пустующем кабинете рядом с отделением интенсивной терапии на шестом этаже. Его бригада осталась на финальную стадию операции, им надо было отключить пациента от аппаратуры, благодаря которой он оставался обездвиженным долгие пятнадцать часов, и перевязать разрезы на голове. Теперь пристальное внимание следовало уделить конечностям, чтобы обезопаситься от риска скопления в них лимфы и во избежание послеоперационных гематом и воспаления вен. Но это уже была не забота Берингера, здесь предстояло действовать специалистам. А он уснул.

В последние годы нейрохирурги старались как можно быстрее пробудить пациентов после трепанации черепа. Быстрое восстановление неврологических функций убеждало взволнованных членов семьи в том, что операция прошла без осложнений, к тому же уменьшение действия анестезии на целый час способствовало процессу выздоровления. Но Берингер, после многочасового погружения в глубь лица, все равно предпочитал не торопиться. Такие пациенты, как этот немец, всегда просыпались после наркоза незрячими, и утешить их и развеять страх мог только звучащий рядом голос. У этого пациента не было никого в клинике, кто мог бы его поддержать. Поэтому Берингер распорядился ввести его в искусственную кому на шесть часов, так как хотел лично находиться у койки больного, когда тот очнется. Он попросил Кейт разбудить его после пяти утра.

Она вошла в пустой кабинет с буррито и высоким стаканом с кофе – это он заказал себе на завтрак, – и с бутылкой воды, на которой настояла она. Берингер сел на край каталки и стал медленно продвигаться к освещенному окну, пока Кейт монотонно описывала показатели состояния организма пациента, но он ее не слушал. Она поставила поднос с его завтраком на хирургический столик, и Берингер принялся попеременно брать с него то буррито, то кофе, приходя в себя под ее умиротворяющий монолог. В кабинете запахло мылом, хлором и дымком втихаря выкуренной сигареты.

– Ты волшебное создание, которого я недостоин, и тем не менее ты здесь. Такая близкая и все равно недосягаемая.

Если его попытки домогательства к ней накануне утром были способом успокоить нервы, то сейчас это был знак того, что он существует и что после долгих блужданий с бинокулярным микроскопом по кровавой пещере его связь с внешним миром восстановлена. Все пять часов беспокойного сна Берингеру снилась изнанка лица немца.

– Как-нибудь я затащу тебя в чулан. Мог бы и сегодня, если бы я не был как выжатый лимон.

Кейт пропустила его слова мимо ушей. Пока шла операция, ей удалось выкроить несколько часов на то, чтобы вернуться к, как она это называла, настоящей жизни – о каковой Берингер понятия не имел, – и подготовиться к тяжким обязанностям в первые и решающие сорок восемь часов послеоперационной жизни пациента в палате интенсивной терапии. Кейт никогда не появлялась в хирургии во время операции, что подтверждало ее статус неприкосновенной святыни, принадлежащей лично ему и не оскверненной близостью к сотрудникам Берингера или операционным медсестрам.

– Я чувствую себя как боксер после пятнадцатираундового боя, – простонал он, ожидая от нее слов восхищения и жалости.

– А вы когда-нибудь боксировали?

– Я представляю себе, как может чувствовать себя боксер.

Как бы сильно Берингер ни хотел скинуть с себя оковы операционной, разбить чары охватившего его там транса, он понимал, что они его влекут. И ему не хотелось покидать место своего верховенства, уходить с арены, где он был целиком и полностью вовлечен в захватывающее действо. И где до самого финала он стоял на питчерской горке и бросал победные крученые мячи. А теперь ему придется снова вернуться в прозаические дни простоя между операциями.

– Надо поспешить, – сказала Кейт.

– У меня нет даже времени принять душ и сходить в сортир?

Она покачала головой.

– Мистер Бруно рано проснулся. Его хотели выводить из комы постепенно, но он всех удивил.

Немца пришлось оставить привязанным к кровати, чтобы не дать сопротивляться. Поначалу, как рассказала сестра из интенсивной терапии, он пытался выдернуть катетеры капельниц и выплюнуть дыхательную трубку и все трогал бинты на глазах и на горле после трахеотомии. Теперь же, после умеренной дозы седативных, он лежал беспомощный и слегка опешивший. Кожа пациента там, где она виднелась из-под бинтов, была темно-серого цвета.

Берингер погладил привязанный к койке-каталке локоть пациента с торчащими из-под эластичного бинта катетерами капельниц. Он это сделал, чтобы произвести впечатление на Кейт или на медсестру? Нет, никто не мог комментировать его действия. Жест Берингера был искренним, даже если и смутил его самого.

– Здесь сочли, что, если снизить дозу стероидов, он может стать слишком буйным, – пояснила Кейт. – Но скоро мы снимем смирительные повязки.

– Нет, пусть продолжают давать стероиды. И дайте ему морфина.

– Хорошо, – ответила Кейт, не вступая в пререкания.

– Ты связалась с его другом? Ну, с тем, кто платит?

– Я коротко переговорила с ним.

– Хорошо. Позвоню ему завтра.

Берингер перестал поглаживать безжизненную кожу немца и сунул руку в карман. А затем заговорил, надеясь, что его услышат незабинтованные уши, чьи функции никак не были затронуты в ходе операции.

– Мистер Бруно, я доктор Берингер. Ваша операция прошла успешно. – Немец вряд ли это запомнит, но звук голоса может его усыпить. – Мы удалили вашу опухоль. Теперь вам надо отдыхать.

Вы попросили меня спасти вас, подумал Берингер. Хотя на самом деле этот порочный немец, насколько помнил нейрохирург, никогда не произносил ничего подобного. Вы попросили меня спасти вас, но, чтобы вас спасти, мне пришлось вас уничтожить. Вот что я с вами сделал. Вот чем я занимаюсь.

Шестнадцать

I

Александер Бруно ребенком попал в оклендскую больницу, в ожоговое отделение. Он пролежал там почти месяц, в том числе шесть дней в палате интенсивной терапии.

С тех пор он ни разу не оставался в больнице на ночь, не считая его злоключений в «Шаритэ». Да и вообще он редко показывался врачу. Беспомощное состояние, в котором он сейчас оказался, восстанавливаясь после удаления менингиомы, поначалу показалось ему таким же, как тогда в детстве. Это состояние перепуталось в его воображении с ощущениями, которые могли возникать у Джун в ее зонах реальности – в секте хиппи в округе Марин, в их крошечной квартирке в Беркли, в мастерской по изготовлению гипсовой лепнины на Сан-Пабло-авеню и даже в приюте для бездомных, где он ее навещал после того, как стал жить в квартирах у официантов из Chez Panisse. И теперь казалось, что его силой вынудили погрузиться в воспоминания о том времени.

А где же сегодняшний Бруно? Ответ на невысказанный вопрос то и дело звучал у него в ушах – его произносили голоса, в которых он различал филиппинский, тайский и мексиканский акценты, и звучали эти голоса то сочувственно, то равнодушно и торопливо:

– Вы в больнице, милый. Отдыхайте.

Еще голоса могли добавить:

– Да, верно, ваше лицо забинтовано. Вы на искусственной вентиляции легких. И перестаньте это трогать, а то нам придется опять вас привязать.

Или:

– Вы уже хорошо дышите. Не надо разговаривать.

Какие-то люди ему многократно объясняли его положение, пока он наконец им не поверил и не вспомнил после очередного пробуждения их слова. Тогда-то он и стал осознавать связь между их словами и воспоминаниями о прибытии в эту клинику, где он вверил себя их заботам. Полненькая хохотушка-шотландка, шутливо предлагала Бруно коктейль, а сама вкалывала иглу не в его плоть, а в соцветие пластиковых трубочек, закрепленных у его локтя.

Но вот чего он никак не мог связать с нынешним своим состоянием, так это временами всплывавшие воспоминания о промежутке между его последним вздохом и теперешним обездвиженным положением. Те события представлялись ему сценами из фильма, демонстрируемого во тьме на экране, где мелькали кадры с кровью и бессвязными репликами, а он тщился от них отвлечься. И так, обретаясь в темноте повязок на глазах, обманутый сходством пиканья и гудения приборов у его кровати с такими же давнишними звуками, а еще и дезориентированный во времени и пространстве из-за слепоты, Бруно блаженно впал в транс воспоминаний.

* * *

Он ошпарился кипятком из стеклянной кофеварки. Он завтракал в их квартирке на Честнат-стрит, сидя за кухонной стойкой, и на него опрокинулась кофеварка в форме колбы песочных часов. Это случилось тем летом, когда ему исполнилось одиннадцать, как раз перед бурным наступлением пубертатного периода. Вообще-то это был не кофе, а кипяток, залитый в верхнюю емкость с молотыми зернами и еще не успевший просочиться сквозь фильтр вниз, – этот кипяток и обварил его, когда кофеварка вдруг качнулась.

Джун, которая наполнила верхнюю емкость колбы кипящей водой из чайника, некого было винить, кроме самой себя: и кто бы стал с ней спорить? Но Бруно посчитал, что виноват сам: ведь это он поставил кофеварку на деревянную подставку в виде черепашки на четырех ножках-шариках, один из которых давно потерялся. Эту подставку Бруно смастерил на уроке труда в пятом классе и решил, что мама будет дорожить таким подарком, хотя самому ему было жутко скучно выпиливать по шаблону дощечку в виде черепахи, приклеивать ей ножки и покрывать лаком. Он был не из тех детей, кто любил приносить из школы домой рисунки, открытки с признанием родителям в любви и слепленные из глазурованной глины пепельницы. А шарик-ножка черепахи отвалилась только потому, что Бруно приклеил ее кое-как – правда, как оказалось, себе же и во вред.

Молотый кофе высыпался на тарелку с тостами, не причинив им вреда, а вот кипяток расплескался веером. Обжег мальчику руку, грудь, живот и пах. Вода проникла даже сквозь спортивные трусы, в которых он вместо пижамы спал в душной квартире. Мать, после минутного шока, принялась срочно действовать, без нервной суеты: она стянула с него трусы и отнесла в ванну с холодной водой. Клочья ошпаренной кожи всплыли красными полосками там, где кипяток надолго удержался в толстых швах и здорово обжег ему внутреннюю поверхность ляжек. Все эти воспоминания, а еще как она везла его в отделение скорой помощи, беспорядочно всплывали, точно цветные узоры в детском калейдоскопе. И хотя Бруно, должно быть, кричал и плакал от боли, все равно ему запомнился вид свободно болтающихся ошметков кожи, словно отлепившихся от мяса, похожих на выпавшие картонные страницы фотоальбома. Те несколько недель, что он пролежал в палате медицинского центра «Алта Бейтс», были временем скуки и новых открытий, имевших для него важный личный смысл. Там он испытал свой первый оргазм.

Сначала его поместили в палату интенсивной терапии, под простыню, натянутую, точно тент, на железный каркас, чтобы она не соприкасалась с поврежденной кожей. У него были ожоги первой и второй степени, покрывавшие половину поверхности тела. Ожоги третьей степени в виде багровых полосок располагались только вокруг ляжек и багровым пятном – в районе его безволосого паха, где кипяток задержался в передней части трусов с прорезью. Его пенис уцелел – что неудивительно, поскольку в тот момент он был размером с лесной орех. Вначале, правда, разница между этими ожогами и другими казалась несущественной, потому что кожа на ожогах второй степени начала отслаиваться, как сгоревшая на солнце. В первые двадцать четыре часа, как он понял потом, существовала реальная опасность для жизни – из-за обезвоживания и риска инфекции обожженных участков тела. Руки в латексных перчатках тщательно покрыли гелем все его тело, с ног до шеи, и одновременно другие руки вводили ему внутривенно питательную смесь. Бруно провел под этим тентом следующие несколько дней, постепенно приходя в себя. Больница, как выяснилось, была царством скуки с унылой чередой бесконечных проверок кровяного давления и температуры, приносов и уносов утки и болезненного введения в вену иголок капельницы, то в один локтевой сгиб, то в другой, и постоянного чередования, в три смены, дежурных медсестер по мере превращения дня в ночь и наоборот. Эти сестры, в основном чернокожие матроны, обращались с обожженным мальчуганом с нежным раздражением, как будто он мешал им проявлять усердие и в то же время помогал воевать с тупыми и вечно спешащими врачами.

После того как он пять дней отлеживался в интенсивной терапии и кризис миновал, Бруно перевели в тихую неприглядную палату с незанятой койкой. Теперь уже вокруг него никто не скакал, и дни наполнились невыносимой скукотищей. Бруно сдался на милость скуке, но было и еще кое-что. Хотя Джун посещала больницу довольно часто, он теперь частенько оставался один. Школьным приятелям навещать его не разрешалось, если они вообще слышали, что с ним приключилось в летние каникулы. Медсестры им не интересовались, а из-за ожогов Бруно не мог свободно расхаживать по отделению. Дневные телепрограммы – мыльные оперы, разговорные и игровые шоу – не могли заполнить пустоту его больничных будней. Впервые в жизни, как казалось Бруно, он не слышал нескончаемого гомона детских голосов в школе и болтовни Джун, ее подруг и ухажеров, которые, как он теперь понял, мало чем отличались от детей в школе. Бруно повезло: опрокинувшийся на него кофейник помог ему выбраться из привычного состояния, когда посторонние голоса вечно вторгались в его сознание.

Получив ожоги, Бруно в одиннадцать лет вырвался из тюрьмы детства, словно заключенный, вылезший через дыру в крыше камеры-одиночки и прыгнувший в протекавшую рядом реку.

Он слышал разговоры хлопотавших над ним медсестер и произносимые вполголоса реплики врачей, которые сверялись с графиком его температуры и давления по планшету, висящему в изножье койки. Эти разговоры не предназначались для маленького пациента, но и не утаивались от него. Своеобразная невидимость Бруно, находящегося в самом центре всех этих событий, помогла ему обнаружить защитный панцирь, возможно, впервые за его недолгую еще жизнь. И теперь, когда из панциря его сознания вытряхнули все, засунутое туда против его воли, Бруно мог заново наполнить пустой контейнер тем, что по-настоящему его интересовало. Он мог распоряжаться мыслями и чувствами других, что некогда вторгались в его панцирь, нарушая границы личного пространства, как и распоряжаться тем, какие из его мыслей и чувств можно выпустить наружу, на всеобщее обозрение. Ему лишь оставалось воспринимать свое проклятие как дар, чтобы его успешно контролировать. Причем в отличие от проклятия, дар можно было вернуть или бросить.

К койке подошла монашка. Мальчику она показалась старой, во всяком случае, по сравнению с его матерью, хотя монашке, как он потом подумал, на вид можно было дать лет сорок с небольшим. Она была в джинсах, белых теннисных туфлях и хлопчатобумажной блузке под бело-коричневым облачением и с большим крестом на груди. Монашку интересовало, где его родители, и Бруно ей объяснил, что живет только с мамой и что она «работает» – хотя на самом деле мальчик понятия не имел, чем занималась Джун все эти дни, что он лежал в больнице. Учитывая, как она проводила время, когда Бруно находился рядом с ней, оставалось только гадать.

Монашка спросила, можно ли ей посидеть с ним и почитать ему книгу, но, когда выяснилось, что речь шла о Библии, Бруно предложил вместо чтения сыграть в карты. Монашка раздобыла колоду, и они для начала сыграли в джин-рамми. Сначала она позволила ему выиграть. Он не догадался, а прочитал ее мысли. Тогда он ее разозлил, уличив в том, что она поддается, и монашка попыталась выиграть, но он все равно ее победил. Именно играя с той монашкой, Бруно впервые ради эксперимента попробовал определить возможности и пределы своего панциря. Он уловил сознательные намерения монашки, а также ее беспомощные желания, проникнув в скрытые уголки ее мозга, где таились ее страхи и скорби, но пока что он просто их приглушил. Ему сейчас хотелось лишь выяснить, что за карты у нее на руках.

Заскучав, он дал монашке себя обыграть, после чего сказался уставшим. Тот же самый прием сработал и с Джун, когда она пришла его навестить. Сначала Бруно, как всегда, был с ней откровенен. Обыкновенно мать суетилась, пугалась, прихорашивалась. С врачами кокетничала, с сестрами держалась подобострастно, инстинктивно глядя на больничный персонал снизу вверх, чем неизменно вызывала у сына неприязнь. Она постоянно спрашивала, долго ли еще продержат мальчика в больнице, и честно признавалась, что боится, как бы счета за услуги врачей не вылились в астрономическую сумму, хотя даже Бруно понимал, что у врачей не было ни сочувствия ее заботам, ни желания войти в ее положение. Как бы там ни было, оплатить больничные счета она бы все равно не смогла, это Бруно и так знал, – хотя Джун, наверное, была единственной в палате, кто еще на что-то надеялся.

И вот, как и в случае с монашкой, Бруно попросту вполз в свой недавно обнаруженный панцирь. Он уменьшил громкость голоса Джун, а потом и вовсе его выключил. Более того, ему вдруг стало ясно, что, проделав эту штуку с ее голосом, он теперь не мог включить его снова.

Завершающим аккордом в его преображении стало знакомство с оператором лечебной ванны. В последние десять дней пребывания в больнице Бруно стал самостоятельно ходить в туалет вместо того, чтобы пользоваться уткой. Почти все обожженные места уже покрылись новой нежной кожей, и его лечение теперь свелось к обработке небольших участков тела с ожогами третьей степени – внутренней поверхности ляжек и паховой области. Эти места все еще сочились сукровицей, и их следовало регулярно мазать во избежание инфекции и образования рубцов. Каждый день за ним приходил оператор гидротерапии, сажал его на кресло-каталку и вез в дальнее, вроде бы заброшенное крыло здания на третьем этаже, в кабинет с огромной гидромассажной ванной. Считается, что гидротерапия, объяснил ему врач, стимулирует рост новых тканей и сводит к минимуму возможность образования рубцов. А рубцы останутся обязательно, уверял его и тот врач, и другие, хотя Бруно никогда об этом не спрашивал.

Оператором гидромассажной ванны был злобный чернокожий мужик с седоватой бородой, который с ним не церемонился. Он обращался с мальчиком так грубо, словно намеревался устроить ему пытку током или преподать жестокий урок, и коль скоро все происходило в Окленде, этот мужик в свободное от работы в больнице время вполне мог быть членом «Черных пантер». Каждый день после обеда он доставлял Бруно в кабинет гидротерапии, где всегда было чуть теплее, чем в остальных помещениях, хотя этот кабинет ничем особым не отличался, если не считать стальную гидромассажную ванну. Здесь оператор сдергивал с Бруно халат и усаживал его на стальную скамеечку в центре ванны. Когда в ванну начинала литься вода и вокруг тела Бруно закручивались мощные водяные вихри, оператор садился на стул у противоположной стены и отсчитывал минуты. Стальной резервуар мерно подрагивал, и шум водоворота не позволял им разговаривать. После сеанса оператор поднимал Бруно из воды и, положив на покрытый бумажной простынкой стол, смазывал его раны густой желтой мазью, непохожей на ту, которой обрабатывали ему ожоги медсестры в палате.

На второй день оператор, перехватив взгляд Бруно, проговорил:

– Этой фигней лечили ожоги от напалма во Вьетнаме. Я такое сто раз видел.

Значит, он был ветераном войны. Это мальчика не удивило. В Беркли и Окленде их было полным-полно, и черных и белых, они работали сторожами в школе и продавцами в винных лавках, или это были бездомные в креслах-каталках вроде той, в которой злобный оператор возил Бруно. Он встречал таких и раньше, в коммуне в Сан-Рафеле: участники войны, ставшие хиппи, хвастались, что убили немало людей – кто-то из снайперской винтовки, кто-то в ближнем бою коротким ударом ножа в горло. Как и тех дядек, этого оператора отличало строптивое пренебрежение ко всему, и он, видимо, уверял себя, будто в любой ситуации может оставаться невозмутимым, как Будда или джазовый импровизатор, подстраивающийся под собственный ритм и темп вопреки мелодии, исполняемой другими оркестрантами. Этот человек источал неукротимую энергию, словно не отдавая себе отчет, какая сила агрессии таится в каждом его взгляде. Мальчик, охваченный восхищением и страхом, помалкивал.

– Тогда эту штуку не применяли на гражданских, тогда она еще считалась экспериментальным средством, – продолжал ветеран. – Ее испытывали в боевых условиях. – И добавил участливым, насколько смог, тоном: – Хорошая штука. Тебе поможет.

Оператор проговорил это так, словно самолично прописал Бруно такое лечение, в знак особого расположения к маленькому пациенту. Но нет. Бруно понимал, что такой прерогативы у него нет. На самом деле связь между желтой мазью и тем, что этот мужик видел на войне, была либо воображаемой, либо случайной.

И тут Бруно, к своему удивлению, произнес:

– Когда-нибудь я туда поеду. – Он вовсе не хотел, чтобы эти слова прозвучали провокационно, тем более жестоко. Он просто подумал, что ему очень хочется отправиться куда-то далеко-далеко, подальше от того места, где он сейчас находился. И стоило ему услышать название далекой страны, как его смутное желание обрело четкую цель.

– Куда? Во Вьетнам?

– Да.

– Уж не знаю, с какого перепуга туда кому-то захочется.

Как оказалось, потом Бруно было суждено провести много месяцев в Хошимине и Вунгтау. Но тогда его замечание повергло мужчину в сумрачное молчание, хотя по всему было видно, что он мысленно мечет громы и молнии.

А когда Бруно принимал третью гидромассажную ванну, он вдруг ни с того ни с сего испытал оргазм. Его эрегированный член оказался зажат между ляжкой и металлической скамеечкой, которая слегка вибрировала от водного вихря, забившего в полную силу. Он уже привык к сонному, блаженному состоянию, возникавшему от долгого сидения на скамеечке, а тут вдруг его тело пронзила волна неведомого ощущения, к которому он был совершенно не готов. А потом магический момент пролетел, и ему осталось только недоумевать, что это было. Произошло все, и не произошло ничего – ничего, как надеялся Бруно, что могло бы его выдать, спасибо рокоту электромотора и бурлению воды в ванне. Но когда оператор вытащил Бруно из воды, то он вроде бы заметил на его теле нечто странное и втер ему в ляжку желтую мазь с нескрываемым отвращением. Но Бруно было все равно. Он просто перестал реагировать на мрачную харизму угрюмого ветерана, в ком клокотал коктейль зависти и отвращения. И заставил себя подавить чувство стыда или страха. Еще он постарался избавиться от уважительного отношения к чернокожим, столь свойственного матери и ее окружению. В последующие сеансы гидротерапии Бруно погружался в колодец блаженства. Это была его игра, в которую он играл, находясь в бурлящей ванне, пока оператор безучастно сидел в стороне, точно изгой или прокаженный. Словно чувствуя неуместность своего присутствия, ветеран прекратил всякие попытки завязать с мальчиком разговор. Он был низведен до уровня больничного аксессуара, такого же, как кресло-каталка или лифт. А Александер Бруно в одиннадцать лет почувствовал себя изысканно-великолепным.

И его изысканное великолепие ожидало доказательства своего высокого предназначения. Для чего-то или кого-то, помимо себя самого. Но после выписки из больницы, вновь попав в заботливые руки Джун, вернувшись в Беркли и во двор начальной школы имени Малькольма Икса, Бруно утратил способность воспринимать нежелательный приток чужих мыслей или чувств внутрь своего панциря. Его дар, стоило ему от него отказаться, стал потерянной игрушкой, которую он и не пытался отыскать. От дара остались лишь внезапные радости от проверки собеседников подобно тому, как он проверял монашку. Привет, вы меня слышите? Нет? Отсутствие внятного ответа было для него облегчением.

Нет. Бруно, который, как правило, предпочитал никогда ни о чем не вспоминать, теперь нежился в воспоминаниях о годах после выхода из больницы. Шестой класс, седьмой, старшая школа в Беркли. Воспоминания, которые Кит Столарски пытался оживить, теперь забили ключом. Как его тело начало меняться вскоре после выписки, как он быстро вытянулся, как четко проявилась линия челюсти. Волосы покрыли шрам в паху, сделав его незаметным. Девушки и женщины, когда Бруно раздевался догола, никогда не видели того, что, как он опасался, могло бы их оттолкнуть. Ему приходилось самому показывать им рубцы от ожогов, а иначе они их не замечали, и тогда его шрамы возбуждали у них столь желанное ему сочувствие. Видите, шутил он, на мне как будто трусы! Стремительное приобщение Бруно-подростка к сексу столько же стремительно вылилось в опустошение. Ему требовались игры с более определенным результатом.

Флэшмен? Да, теперь он припомнил те книжки. И другие, которыми он обменивался с мальчишками вроде Кита Столарски: «Парень с огоньком» Дж. П. Донливи, «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» Хантера Томпсона, «Посторонний» Альбера Камю и «Посторонний» Колина Уилсона. Эти книги, которые Бруно таскал с полок маминых знакомых хиппи и из бесплатной библиотечки в столовке для бездомных, высмеивали все те банальности, которые, как уверяли хиппи, вызывали у них восторг. Флэшмен и впрямь в одночасье стал кумиром Бруно. Правда, у Бруно был еще один такой же, как Флэшмен, кумир – он сам.

Бруно быстро сорвался с орбиты Джун в свободный полет. Мойщики посуды и официанты, с которыми он сошелся в «Спенгерз», а потом и в Chez Panisse, обучили его всему, что он якобы знал и до них, тому, что он почерпнул из книг, или видел в кино, или знал по видеоклипам «Рокси-мьюзик» и Роберта Палмера на MTV. Вещам, имеющим отношение к нему, к миру и к умению скользить невидящим взглядом по окружающим. Уборщики грязной посуды и официанты познакомили его с кокаином и с тайной жизнью ресторанного персонала после работы в барах, которые закрывались в пять или шесть утра. Вот где он впервые в жизни увидел настоящих азартных игроков. Он видел их у бильярдных столов и за карточными столами, или у бара, где они заговаривали зубы простофилям и облапошивали, отвлекая их внимание заранее выдуманными небылицами. Первое время Бруно не мог с ходу отделить победителей от проигравших, и он махнул на них рукой. А теперь ему пришло в голову, что по нынешним меркам все они попадали в категорию неудачников. Тогда не к той ли категории отнести его самого, лежащего здесь после операции?

Вскоре после того, как Бруно сбежал из «Спенгерз» и очутился в более утонченной атмосфере «Гетто гурманов», он попал под покровительство Конрада, менеджера кафе при элитном ресторане Chez Panisse, несостоявшегося танцора балета. Этот горделивый польский эмигрант изъяснялся на английском без акцента и, когда подходил к телефону, четко проговаривал каждый слог: «Чиз Пенис». Конраду пришлось снять многомесячную осаду, которой он подверг шестнадцатилетнего Бруно, тщетно пытаясь приобщить его к гомосексуальным утехам, заявив напоследок, что внешность этого юноши, увы-увы, пропадает зря; зато потом Конрад стал просто его наставником. Он научил Бруно красиво одеваться и ходить, и юноша не уставал удивляться, как же раньше он мог обходиться без этого. Как-то после работы, во время карточной игры в доме на склоне Уайлдкэт-каньона, владельцем которого был развратный профессор истории, позволивший персоналу Chez Panisse пользоваться его бильярдным столом и горячей ванной под открытым небом, Бруно начал обчищать карманы официантов лет на пять-десять старше его, Конрад дал понять Бруно, что покер – отнюдь не игра для джентльмена. Именно Конрад познакомил его с триктраком. Сам менеджер кафе играл в триктрак крайне сосредоточенно, хотя всегда отказывался делать денежные ставки.

Кроме того, Конрад обучил его повадкам, которые большинство считали врожденными, как то: занимать в помещении такое место, чтобы все видеть, располагать ноги параллельно, но при этом сдвигать бедра в противоположную сторону, чтобы тело принимало приятную классическую позу. Конрад, разумеется, не заставлял Бруно вести себя женственно, между прочим, сам Конрад никогда не казался женственным – но он лишь учил Бруно владеть своим расцветшим телом так, чтобы оно не отпугивало и восхищало. Во многом Конрад просто-напросто развивал принципы, которые Бруно усвоил во время пребывания в больнице. Если Бруно давно запечатал себя в своем панцире, всегда мысленно сохраняя дистанцию с окружающими, то Конрад научил его распространять ту же дистанцию и вовне, прикрываясь ею как плащом, гипнотизируя окружающих и не позволяя им приблизиться. В результате Бруно провоцировал то самое влечение, которое скрывал.

А более глубинная магия заключалась вот в чем: в процессе выкладывания, слой за слоем, своих личин на внешней поверхности панциря Бруно мог забывать, что на самом деле скрывалось в этом панцире. И все что угодно могло стать содержанием этого амнезического трюка.

Спустя многие годы после того, как Конрада уволили из Chez Panisse и тот в одну ночь сбежал из Беркли, Бруно ощущал, что его наставления стали соматическим языком тела, обретя в нем новую жизнь. Но вплоть до нынешнего второго исцеления, за время долгого пребывания во тьме бинтов и повязок, он даже не вспоминал Конрада. А теперь это имя вновь вернулось к нему, точно кто-то извлек из-под диванной подушки давно потерянный фрагмент пазла. Интересно, думал Бруно, а самого Конрада можно найти? Жив ли он? Или умер от СПИДа? Но нет. Импульсивное желание было настолько же безнадежным, насколько сентиментальным. Бруно просто вспомнил позабытое имя – и на этом успокоился. Имя ничего для него не значило.

Но почему Столарски решил спасти Бруно? Зачем ему его жизнь?

Эти вопросы донимали Бруно. Его грудь содрогнулась. Воздух вылетел из легких, свистя в пластиковой трубке, и стало понятно, что услышанный им свист издал он сам и что его онемевшее лицо под бинтами исказила печаль. Но могли ли из-под этой маски исторгнуться слезы – вот в чем вопрос. И даже если бы такое случилось, он бы не ощутил своих слез.

И тем не менее эти отрывочные воспоминания и скорбь лучше, нежели альтернатива: память об операции, как бы увиденной глазами доктора Берингера.

II

День и ночь, сон и явь, прошлое и настоящее, все помутилось, утратило четкие очертания, пока как-то утром его не разбудила медсестра-японка. Бруно знал, что она японка, ведь она представилась:

– Я медсестра Оширо, я из Японии.

И он знал, что сейчас утро, ведь так она сказала. Потом она вынула у него изо рта дыхательную трубку и попросила сглотнуть. И тут, хотя глаза все еще были завязаны, Бруно восстал из зловонной бездны. Такое было впечатление, точно Оширо бросила ему в колодец ужаса и воспоминаний канат и вытянула его на свет – впрочем, пока он так и не прозрел.

Предприняв попытку заговорить, он издал шелестящий звук и болезненный стон.

– Хотите написать мне записку? – спросила Оширо.

– Да, – невнятно выдавил Бруно.

Она все же его поняла. Она принесла ему пластиковую подложку и маркер.

– Вы пишите, что хотите сказать, а я потом смою.

– ГДЕ МОЙ ВРАЧ?

– Ваш врач заходил к вам три раза. Он с вами разговаривал, но вы не помните. – Он почувствовал, как она выхватила у него из пальцев подложку и через мгновение вернула. Он снова стал писать:

– Я УМИРАЮ?

– Операция прошла очень успешно, вам уже сказали. Мы говорили это много раз. Так что сейчас запоминайте.

Он уловил в ровно щебечущем голосе Оширо укоризну. Наконец ему стало ясно, что эта медсестра достаточно опытная и уже имела дело с больными вроде него, вот почему ее и приставили к нему. Она должна была научить лежачего больного глотать, пить через соломинку и посильно помогать персоналу себя обслуживать, потому что, по словам Оширо, медсестры и санитары уже устали им заниматься за время его долгого беспамятства. А ему неплохо бы помогать им менять простыни и подавать утку.

– Вот, видите, – наставительно заявила Оширо. – Вы же не лентяй!

– МНЕ БОЛЬНО.

– Вам надо двигаться, для вас это полезно. Скоро будете сами ходить в туалет. А завтра вам дадут поесть.

Потом он превозмог болезненный процесс удаления липких ленточек, удерживавших сердечный монитор, и лишних капельниц, после которых на коже остался какой-то мусор. Потом, к его ужасу, она осторожно выдернула катетер из пениса. Реакцией Бруно на призывы Оширо вернуться к полноценной жизни были его робкие шажки и новые болезненные ощущения, которыми сопровождался каждый этап этого возвращения.

Нет, Бруно понимал, что выбора у него нет.

– Повязки сменим завтра, – пообещала Оширо, видя, что он устал.

– ЧТО С МОИМИ ГЛАЗАМИ?

– Глаза и завтра еще будут закрыты. На них повязки. Доктор должен осмотреть ваши глаза.

– Я ОСЛЕП?

– Я же вам сказала, мистер Бруно: все прошло хорошо, вам очень повезло. Вам надо радоваться.

– Я РАД.

– Хорошо. А сейчас спите.

III

Весь следующий день он пролежал в свежей повязке на лице, а потом пришел Берингер, осмотрел швы и предложил впервые открыть глаза.

Точно спала пелена безотрадной скуки. Бруно с утра посадили в кресло рядом с койкой. После того как его пару раз сводили в туалет, он стал отмахиваться от санитаров, желая самостоятельно проделать тот же путь ощупью, – тем более ванная комната находилась здесь же, в палате. К нему вернулся голос, еще сиплый, но уже узнаваемый. Он поел – сначала раствор желатина, потом куриного бульона, а потом, когда процесс глотания перестал причинять болезненные ощущения и он все более уверенно двигал лицевыми мышцами, ему дали размоченные сэндвичи и кашеобразные вареные овощи. Но все, что Бруно ел, казалось ему абсолютно безвкусным, на что он неизменно жаловался всем, кто бы ни приносил ему очередную порцию пресной тюри.

Ощутив раздражение, он осмелел. В палате включили телевизор, но Бруно приказал его выключить. Звуки телевизора сменились гудением какой-то машины, гомоном медсестер из коридора и громким разговором на посту дежурной сестры в конце коридора, иногда до его ушей доносились голоса врачей, пришедших с осмотром к пациентам в соседних палатах. Эти голоса не отвлекали его, но и не ошарашивали, как громко работающий телевизор. Главное, что теперь он мог попросить их закрыть дверь в палату и оставить его в покое, и иногда они подчинялись. Другие медсестры смирились с тем, что он предпочитает им Оширо, поэтому не навязывали ему свои услуги, не докучали болтовней и снисходительно сносили его капризы, словно он был слепой хамоватый лорд, хотя, сколько бы он ни жаловался, они никогда не извинялись. Более того, они постепенно стали игнорировать его претензии. В отместку он начал оскорблять их втихомолку, язвительно – в точности как хамоватый слепой лорд. Естественно, его можно было простить, так ему сказала Оширо.

Ночь, казалось, никогда не кончится. И Бруно до утра не мог уснуть.

Вторая в жизни госпитализация не выявила ни глубоких тайн, ни пикантного знания, как это случилось в первый раз. Ни оргазмов в гидромассажной ванне, ни монашек, которых можно было бы смущать. В эти дни замершей жизни даже власть над воспоминаниями о больнице детства, которые нахлынули на него в первые часы после пробуждения от наркоза, куда-то испарилась. И какой смысл у этих обрывков воспоминаний? Допустим, Бруно представлял себе компактную зеленую обложку романа о Флэшмене, который он носил в кармане своего пальто, – и что с того? Сейчас, если бы он увидел книжку на тротуаре, то не стал бы нагибаться, чтобы поднять, так мало она его интересовала.

Оширо подготовила пациента и палату к приходу Берингера. Суматоха, предшествующая появлению в отделении заведующего, стала для Бруно уже привычной.

– Сегодня он снимет повязки!

– Кто, Господь Бог?

– Вы глупый!

– Тот, кого нельзя называть, придет с ножницами?

– Важно, чтобы в палате было темно, мистер Бруно. Ваши глаза стали очень чувствительными.

– Вы на это надеетесь. Может быть, они вообще не станут ни на что реагировать. И я смогу глядеть на солнце. Или спать со светом.

– Нет, мистер Бруно. Ваше зрение проверяли.

– Вот это хорошо. Мои глаза проверены. Так что можно повязку оставить.

Бруно подумал, что находится на пороге новых ощущений: сейчас его вывезут из святилища, и он окажется в неведомом мире.

– Цык-цык, – когда Оширо была настроена сверхкритично, она начинала изъясняться бессмысленными междометиями, словно выговаривала щенку за обгаженную подстилку.

И тут Бруно почувствовал, как в палату кто-то вошел – точнее говоря, он понял, что этот человек уже какое-то время стоит перед койкой и слушает его дурацкую болтовню. Интересно, как долго?

– Конечно, мы оставим эти повязки, если хотите. Но тогда вы лишите нас обоих возможности взглянуть на мой шедевр.

Это был голос доброго ангела-хранителя и злейшего врага Бруно, человека, убившего его лицо. Человека, который всегда обращался к своей жертве высокомерно и с энтузиазмом, как будто считая ее существом второго сорта. Возможно, он был богом или кем-то вроде медицинского Санта-Клауса. Воздух как будто стал вмиг холодным и разряженным, точно палата была в капсуле, которую запустили в космос. А может быть, это был воздух из операционной, который скопился вокруг нейрохирурга вопреки всем температурным и барометрическим нормам.

– Я напугал вас?

Бруно непроизвольно поднял обе руки вместе с трубками капельниц, растопырив ладони, точно защищаясь от нападения со стороны голоса.

– Напугали? Нет… нет. Вы меня удивили.

– Я – Ноа Берингер.

– Ну, конечно.

– Мне сказали, вы забыли о моих прошлых посещениях.

– Да.

– Ладно. Резекция прошла триумфально. Если хотите, я готов ответить на любой ваш вопрос. Мы, разумеется, сделаем чуть позже МРТ. Но я удалил вашу опухоль, Алекс.

– Сестра Оширо мне объяснила.

– И я хочу сказать, что я просто в восторге от того, что мы там сотворили. – Нейрохирург, похоже, буквально напрашивался на ответный восторг, на лавровый венок. Но Бруно это не волновало. Он медленно повращал в воздухе поднятыми руками, делая вид, будто изучает их сквозь неприятную пелену, которой было туго обмотано его лицо и которая, насколько он мог судить, не давала его лицу развалиться на части.

– И что же я увижу, когда снимут бинты?

– Ха! Вы хотите спросить, что вы увидите, кроме меня и красавицы-медсестры? Кто знает… Вам будет больно смотреть на свет – но повышенная светочувствительность продлится всего лишь пару часов. Возможно, вы будете видеть все несколько нечетко, и это ощущение пройдет не сразу. Меня заботит лишь одно – то, что зрительный нерв будет воспроизводить фантомный образ того, что вы называли помутнением. Это такой же эффект, как шум в ушах, но только в поле зрения. И требуется некоторое время, чтобы рецепторы вернулись к состоянию, когда на них ничего не давит. Но они это быстро сделают, они же такие деловые, эти ребята. Ну что, поглядим, как они себя ведут?

Бруно успокоился, попав в вихрь терминологии и того, что можно было счесть остроумием врача. Он опустил руки и позволил Берингеру приблизиться к своему лицу. И Оширо тоже. Ее прикосновение было ему знакомо: она работала так же быстро и безукоризненно точно, как и говорила. Врач и медсестра недолго похлопотали вокруг него, и затем тяжелая повязка была, точно глиняная маска, снята, обнажив скрытую под нею тайну. Веки Бруно оставались закрытыми под круглыми марлевыми тампонами, и по краешкам этих тампонов он ощутил движение воздушных волн, ожививших контуры швов.

Берингер продолжал без остановки балагурить:

– Процесс заживления протекает чудесно! – и так далее.

Но Бруно его почти не слушал. Ему казалось, что он воспаряет сквозь пелену дурмана к бескрайнему и осиянному светом миру, не похожему на тот, который запечатлелся в его памяти. Раньше он был пещерным зверем, копошащимся в грязи и отмерявшим расстояния камешками и зернышками. А теперь мир был бескрайним.

Сейчас ему надо было преодолеть несколько миль, чтобы снова вступить в контакт с этим миром. Бруно понял, что еще не обрел полную свободу. Руки продолжали сновать по его лицу. Берингер весело щелкал ножницами, отрезая куски марли, а Оширо, аккуратно поднимала лепестки бинта с его век, и его лицо раскрывалось, словно цветочный бутон.

Когда дело дошло до последнего слоя, Бруно показалось, что сейчас они отделят его нос и щеки, чтобы обнажить голые кости черепа. Боли он не испытывал, впрочем, ему до сих пор вводили обезболивающее внутривенно через катетер, воткнутый в локтевой сгиб. А что, если это спровоцирует жуткую зависимость, от которой ему потом придется долго избавляться? Но он решил, что в любом случае должен быть благодарен за все.

Бруно подумал о монетках, которые кладут на глаза мертвецу: но теперь все происходило в обратном порядке. Оширо сняла груз с его век и попросила потерпеть. Она осторожно смыла с его ресниц липкий слой медицинского клея, промывая ему щеки ватными палочками, смоченными в физрастворе, точно пририсовывая там слезы. И он раскрыл глаза.

Все вокруг показалось смазанным, да, в глазах все двоилось, пока он мышечным усилием – и ему не было больно! – не свел воедино двойную картинку перед глазами. Он по-прежнему видел мутное пятно, которое теперь стало прозрачным и парило в центре поля зрения – как нечто видимое, но ставшее незримым. И по краю поля зрения теперь мелькали мушки, словно мутное пятно разбили вдребезги и смели осколки куда-то к дальнему краю горизонта. Но даже эта деформация оптики не могла помешать крушению его интимной связи с ранее невидимым миром. Зрение Бруно функционировало вполне нормально – слишком нормально, чтобы опровергнуть неопровержимый факт: смотреть-то было не на что.

Какой же он бог? Да он даже не Санта-Клаус. Бруно изувечил самодовольный хипарь в вельветовом костюме. Оширо оказалась круглолицей, низкорослой, милой и абсолютно не соответствующей эротическим фантазиям Бруно, о которых он ни сном ни духом не догадывался до того мгновения, как они рухнули. Два человека стояли в комнате, размером и видом похожей на выцветший снимок «полароида». Бруно оживили и выпустили в мир, не достойный так называться. Словно это была страница в журнале, который он наобум раскрыл.

– Не трогайте! – строго предупредила Оширо, когда руки Бруно, все еще в катетерах, инстинктивно дернулись к лицу.

– Итак, ваши глаза работают, – заметил Берингер. – Я вижу, вы следите взглядом.

– Как это, слежу?

– Потерпите, если вы еще видите всплывающие посторонние образы, или, говоря попросту, мелькание мушек.

– А вы попадаете в разряд всплывающих образов?

– Это зависит от того, что вы видите. Сколько у меня носов?

– Столько же, сколько у вас бород, и вдвое меньше, чем глаз.

Бруно ощутил усталость.

– О, да он шутить изволит! И выглядит отлично, да? – Радость Берингера казалась не наигранной, а, скорее, плохо скрываемой. И неуместной. Хирургу делать тут было нечего. Он уже сделал для Бруно все, что было в его силах, и теперь его хватило лишь на хамоватое зубоскальство.

– Могу себе представить, – проговорил Бруно. – У меня такое ощущение, что вы мне рот пришили вверх ногами.

– А, ясно, гм… мы вообще-то не снимали полностью весь ваш рот. Да, конечно, нужно подождать, пока там все заживет, но, уверяю вас, современные технологии наложения швов – просто чудо! Сестра покажет вам, как обрабатывать разрезы, чтобы шрамы остались незаметными, вы сами сможете это проделывать…

– Процедура не предполагает гидромассажную ванну?

– Прошу прощения…

Бруно махнул рукой, не отрывая ее от бедра. Ему не хотелось опять получить замечание.

– Не хотите посмотреться в зеркало? – Берингер впервые за все время заговорил участливо.

И Бруно с испугом подумал, что лучше не стоит. Он уже поглядел на свое отражение в черном экране телевизора на дальней стене – там был такой же выцветший полароидный снимок, только в обратной перспективе: два заботливых пигмея перед вытянутым соломенным человеком, в чьи вены всосались разные приборы. А детали головы, венчающей иссохшее тело, были слишком мелкими, чтобы разглядеть их в телеэкране, но он легко их вообразил. Прошлое лицо, наскоро сшитое из обрезков кожи для сходства.

– Нет, спасибо, – Бруно отверг предложение врача.

Собственное лоскутное лицо заботило его меньше всего. Видение, которое он старательно отгонял, вновь вернулось: воспоминания об операции, отпечатавшиеся сквозь густой туман анестезии. Бруно видел свое лицо, опрокинутое изнанкой в хирургическую кювету, точно вырванное из земли корневище поваленного бурей дерева. И еще он пережил, точно во сне, удивительное путешествие между двух молочно-белых планет, которые, он почти не сомневался, были его изъятыми из черепа глазами.

Но как объяснить это Берингеру?

– Я должен вам кое-что сообщить, – начал Бруно.

– Слушаю вас.

– Я снова могу… читать мысли. Я читаю ваши мысли.

– Потрясающе! А как насчет запахов? Вы можете читать запахи?

– Простите… Запахи? Нет, ничего не чувствую.

– Видите ли, я слышал, вы жаловались на вкус пищи. Но свойства пищи скорее имеют отношение не к языку, а к носу. Так что вы не много потеряли, не чувствуя вкуса здешней пищи.

– Она на вкус как резина или дерьмо.

– Так и есть! Вас больше не преследует фантомный запах жареного мяса? Вы упоминали об аромате свиных ребрышек перед тем, как сюда попасть.

– Нет… Нет.

– Мы вряд ли повредили обонятельный нерв, нет, это исключено. Вонятельный, как я его называю. Иногда после операции требуется время, как при перезагрузке компьютера…

– Я что-то не понимаю. Я же видел, как вы оперировали.

– Ну, это невозможно. Впрочем, анестезия может вызывать галлюцинаторный бред.

– Я все видел, от начала до конца.

– Но ваши глаза… гм… скажу так: они же были надежно отключены от сети.

– Да мне и не нужны были глаза. Я все видел вашими глазами. – Теперь Бруно не мог остановиться. Он стопроцентно был уверен в чуде и катастрофе, случившихся с ним, и хотел, чтобы его уверенность передалась Берингеру. Как бы фамильярно ни изъяснялся хирург, он же имел прямое отношение к расчленению пациента.

– Сестра, вы не оставите нас? Нам с мистером Бруно надо поговорить наедине.

Это было полной глупостью – просить Оширо выйти за дверь, она и так была крошечной. Как и сам Берингер, и палата. Врач и медсестра – две гашеные почтовые марки на вскрытом конверте. Что, Бруно стал великаном? Или клиника резко уменьшилась? Судя по всему, хирург, хотя и всецело доверил Оширо заниматься послеоперационным уходом, не помнил ее имени. Бруно, со своей стороны, хотел было возразить и попросить Оширо остаться, но у него не было сил. Он смотрел вслед единственной свидетельнице того, что этот бородатый бес с ним сотворил и еще может сотворить.

Но нет, Берингер имел репутацию выдающегося целителя, он даже оперировал из милости, от великих щедрот. Они с Бруно должны были быть в одной команде. Эти негативные явления были совершенно непреднамеренными. Бруно просто хотел объяснить.

– Когда я был ребенком, – начал он неторопливо. Каждое слово, извлеченное из далекого прошлого, должно было звучать весомо. То, что с ним случилось, настолько странно! Ему следовало решительно отмести всякую попытку иронизировать и говорить намеками. – Когда мне было пять лет, я жил с матерью в коммуне в Сан-Рафеле…

– Понятно.

– Вокруг меня были взрослые… ну, сами понимаете… это же семидесятые… – Нет, так не пойдет, он сразу понял, что его слушатель заскучал. Он же, в конце концов, хирург, а не священник или психиатр, не духовник. Дорогущие минуты хирурга тикали зря. – Но это не так важно. Помню, я тогда не прятался ото всех, как в панцире, между мной и окружающими не существовало никаких преград…

– Да?

– Вы, должно быть, раньше об этом слышали. Я умел читать чужие мысли.

– А, ну, конечно!

– То есть, я хочу сказать, в этом было мало приятного.

– Могу себе представить: сущий ад!

Все оказалось куда легче, чем думал Бруно.

– Вообще-то да. Я обзавелся кое-какими защитными приспособлениями…

– Любой бы на вашем месте так и сделал.

– Доктор Берингер, а вы… сохранили то, что вынули из меня?

– Что сохранил?

– Эту штуку.

– Ах это, хм, опухоль не была извлечена целиком. Как раз наоборот. Но взятые для биопсии фрагменты, да, конечно, они у нас хранятся.

– Понятно, ну, я об этом спрашиваю, потому что упомянул о защитных приспособлениях… Так уж получается, что вы извлекли одно из них. Мое мутное пятно. Хотя, ясное дело, вы действовали из лучших побуждений.

– Я вас не понимаю.

– Возникшее у меня помутнение служило мне в качестве заслона. Когда вы говорите, что опухоль давила на внутренние органы, пагубно воздействуя на их функции, – я думаю, что пятно препятствовало, так сказать, притоку мыслей извне, как это произошло со мной во время операции.

Берингер отошел от его кровати. Насупив брови, он задумчиво стал водить пальцами по губам и бороде. Почтовая марка вмиг стала коллекционной – с портретом Зигмунда Фрейда в домашних тапочках посреди рабочего кабинета.

– Я хочу его вернуть, – заключил Бруно, надеясь, что выразил свою мысль с предельной ясностью.

– Да, мы с подобным уже сталкивались, и не раз, – пробормотал Берингер, словно разговаривая сам с собой. – Это сила внушения, конечно. Понятие интраоперационного сознания давно проникло в массовую культуру в формате фильмов ужасов и телевизионных ток-шоу, но, как и в случае с другими популярными кошмарами массового сознания, в реальности оно встречается куда реже, чем многие думают.

– У меня было такое в детстве, – упрямо возразил Бруно.

– Что, интраоперационное сознание?

– Нет, способность чтения чужих мыслей.

– А, это! Но, Алекс, во время операции мы мониторили вашу нервную активность с помощью так называемых вызванных потенциалов – этим занимался хирург-невролог. И мы точно знали, в сознании вы или в отключке. Вы были в отключке. Вы полностью вырубились. Вы были скорее мертвы, чем живы. По сути дела, интенсивность действия наркоза на ваше сознание и объясняет ваше нынешнее состояние недоумения и паранойи – это, а еще действие стероидов, дозу которых я с сегодняшнего дня резко снижу.

– Вы слушали Джими Хендрикса.

Берингер бросил на него колючий взгляд исподлобья, потом рассмеялся – отрывисто и раздраженно, так что смешок прозвучал как упрек.

– Очень хорошо! Но вы же видели постер в моем кабинете, когда приходили на консультацию!

– Нужно вернуть то, что вы вынули из меня.

– Это нельзя вернуть. И я не стану этого делать – вставлять опухоль обратно. Ушам своим не верю: неужели я и впрямь отвечаю на ваши вопросы, Алекс? Вы страдаете от удивительного наваждения. И, должен признаться, в моей практике такого еще не бывало.

– Послушайте, доктор, вы можете оказать мне одну услугу?

– Это будет зависеть от того, что именно.

– Мои вещи. Когда меня положили к вам, сестры забрали мою одежду и личные вещи. Мне пообещали, что все будет лежать у меня в палате после реанимации…

– Да, – кивнул Берингер. – Конечно. Все именно так. – Его, похоже, невероятно обрадовала такая просьба. – Давайте-ка поищем!

Хирург шагнул к узкому стенному шкафу рядом с ванной комнатой. Надо же, сколько раз Бруно ходил в туалет, волоча за собой металлическую стойку с трубками капельниц, а не догадался заглянуть в стенной шкаф. На это ему просто недоставало сил.

– Ну вот, смотрите! – объявил Берингер.

В шкафу обнаружились вещи Бруно, аккуратно сложенные на полках, – кроме толстовки, висящей на вешалке, как пиджак. На верхней полке лежали смартфон и зарядный кабель, деревянный чемоданчик с комплектом для триктрака, мешочек на молнии, где лежали скрученные в рулончик доллары, мелочь и ключи от квартиры в апартаментах «Джек Лондон», а также сложенная вчетверо газета «Сан-Франциско кроникл», которую он читал в приемном покое отделения хирургии неделю – или целую жизнь – тому назад. Берингер воспринял этот унылый тайник как откровение.

– А вот и ваш билет. Вам надо срочно встать с постели и покинуть это место. Вы снова почувствуете себя прежним человеком, облачившись в привычную одежду…

– Но это не моя одежда.

– Вы ее не узнаете? – Нейрохирург задал свой вопрос шутливым и одновременно испуганным тоном.

– Нет, я носил эту одежду, но ее нельзя назвать в полном смысле моей.

Берингер вручил Бруно телефон с таким видом, словно это был приз, выигранный им в телевикторине.

– Не хотите позвонить друзьям?

– У меня нет друзей.

– А вашему приятелю в Беркли?

– Не сейчас. Видите тот деревянный чемоданчик? Подайте мне его, пожалуйста.

– Этот?

– Да, спасибо.

Бруно зажал чемоданчик в дрожащих руках, слегка потряс его, удостоверившись, что внутри все цело. Он раскрыл замочки.

– Мы что, будем играть?

Стоящая перед ним фигура Зигмунда Фрейда была всего лишь эрзацем великого психиатра. Но Бруно пришлось иметь дело с тем, что было. И он сосредоточился на мысли, что этот игрушечный человек раскроил ему череп и влез в голову и что сам он отправился из Европы за океан, чтобы встретиться с ним, единственным хирургом на свете, способным проделать подобное, а значит, и способным провернуть все обратно. Ведь все движется по кругу. Почти то же самое произошло и во время первой госпитализации, Бруно в детстве, когда он и попал под защиту мутного пятна, хотя как оно в нем возникло – от желтой мази, или из-за оргазма, или от гидромассажа, сейчас он мог только гадать, – и вот теперь, во время второй госпитализации его лишили этой защиты! Но Бруно не мог позволить себе оставаться игрушкой в руках своенравной судьбы. Он широко раскрыл обе створки доски и вынул берлинский камень. Кровавые потеки, обозначавшие точки на его гранях, потемнели и облупились. Он сомневался, что Берингер их заметит, но оно и к лучшему, поскольку хирург испугался бы, что подхватит инфекцию. Но с другой стороны, это же была кровь Бруно, которая вытекла из его носа, так что теперь ее можно вернуть на надлежащее место – обратно в его голову. Но объяснить это Берингеру будет сложновато.

Бруно протянул камень нейрохирургу.

– Используйте вот это.

– Что это?

– Это не столь важно, – Бруно старался говорить, тщательно подбирая слова. – Используйте его в качестве замены того, что вы забрали.

– А что я забрал?

– Положите его туда, – Бруно поднял утыканные катетерами руки и, не касаясь лица, указал пальцем на переносицу, в то место, где сейчас между глазами таилось невесть что. – Я хочу, чтобы это вернулось туда.

– Куда вернулось? Этот камень никогда не был внутри вас!

– Он такого же размера. И он… то, что нужно. – Переустановите туда Берлин, хотелось ему сказать, но он не рискнул смутить нейрохирурга.

– Поразительно, – пробурчал Берингер.

– Это была просто ошибка, – продолжил Бруно. – И я вас ни в чем не виню.

– Нам лучше продолжить этот разговор в другое время, – умоляющим голосом произнес Берингер.

– Когда? – Бруно вовсе не надеялся увидеть, как уменьшившийся на глазах клоун-врач снова обретет прежнюю стать и вернет себе уверенность, которая позволила ему вывернуть голову пациента наизнанку. Бруно уже сомневался, стоило ли вообще упоминать Джими Хендрикса, – ведь это как раз и служило веским доказательством его способности читать чужие мысли, что и потрясло выдающегося нейрохирурга до глубины души.

– Когда вы немного придете в себя.

– Но в том-то и дело. Я чувствую, что очень даже пришел в себя.

– Время – великий лекарь, – продолжал Берингер таким тоном, что сразу стало ясно: он беззастенчиво лжет.

– Прошу вас… – начал Бруно.

Но стремительно уменьшившаяся фигурка отогнула, как ему показалось, крохотный клапан в углу полароидного снимка – на самом деле, предположил Бруно, это была дверь в палату, – и, ни слова не говоря, выскользнула за край картинки.

IV

Лицо – ну да, «лицо», а как это еще назвать? – оказалось не таким уж и плохим. Из зеркала, конечно, смотрел вовсе не тот Александер Бруно, каким он был раньше, но и нельзя сказать, что и не он: это была какая-то удивительная амальгама плоти – тестообразная, одутловатая, в крапинках, где-то отекшая, где-то обвисшая, местами шелушащаяся и везде словно сшитая из лоскутов по контуру черепа. Эта тестообразная масса постепенно обретала чувствительность – особенно в местах, где змеились скрепляющие всю эту мозаику швы, – и подвижность, которую обеспечивали привычные ему инстинктивные сокращения лицевых мышц. Он мог, например, заставить это лицо улыбаться совершенно безболезненно. Оширо, которая с помощью шестидюймовой ватной палочки обрабатывала швы неомициновой мазью, поощряла его потуги улыбаться. И Бруно весь день корчил ей улыбки. Он брал зеркало и изучал свое новое лицо, пока ему это не надоедало. Вблизи оно напоминало снимки лунных пейзажей: неровная поверхность с множеством кратеров. Но когда он позволял Оширо подержать зеркало на некотором расстоянии, то в отражении видел приблизительное подобие себя, неудавшегося двойника, который не стоил потраченного на его изготовление времени. Он так и не нашел наиболее выгодного ракурса для рассматривания нового облика. Любой крупный план напоминал поле после бомбежки, а на общих планах было невозможно увидеть детали, чтобы сказать что-то определенное о результате.

Стоит ли ему оплакивать утраченную красоту? Но у Бруно не было сил беспокоиться об этом. Он никогда не сомневался в мощи впечатления, производимого его внешностью на окружающих, хотя жизнь, вечно зависящая от броска игральных костей или сдачи карт, приучила его к внезапным утратам того, что им, по сути дела, никогда не было заработано. Первостепенное значение для того, чтобы достойно пережить подобные катастрофы, имела лишь манера поведения: не то, что лежало на столе между ним и противником, но внутренняя маска. И теперь, если следовать этой логике до конца, Бруно должен спокойно сидеть в ожидании новой раздачи карт, нового броска костей, нового лица. В зеркале, что держала перед ним Оширо, он углядел лишь мелькнувшее отражение неудачно выпавших костей. Возможно, теперь настала пора расплаты за то, что судьба осчастливила его красивым лицом, чем он и пользовался многие десятилетия. И коли убежденность, будто удача может иметь накопительный эффект, – это лишь заблуждение игрока, что ж… Он ведь и есть игрок.

С другой же стороны, Бруно сейчас мог быть мертв и даже об этом не знать. А мертвым он бы мог смириться с произошедшим.

Вот если бы Берингер нашел способ так же изуродовать его имя, как он изуродовал ему лицо, Бруно смог бы выйти из чистилища выздоровления безымянным, разоренным и, по логике своего уничтожения, не имея долгов ни перед кем, в том числе – и в особенности – перед прошлым собой. Но надежды Бруно на то, что Берингер мог бы сотворить еще кое-что помимо спасения его жизни – а это, как выяснилось, было не бог весть каким деянием! – рухнули. И это освободило Бруно от необходимости сравнивать «было» и «стало». Там, где он сейчас пребывал, – на архипелаге, умещавшемся между ванной, телевизором и каталкой, – понятия удачи или красоты казались безнадежно излишними. Когда Оширо научила его самостоятельно пользоваться мазями и массировать отеки, оставшиеся на икрах и бедрах после инъекций анестезии, когда его избавили от последнего катетера и его желудок смог наконец справляться с привычной едой, а не только с больничной кормежкой, Бруно счел себя вполне готовым к тому, чтобы, не сказав никому слова благодарности, смешаться с безликой толпой. Он не станет выпрашивать ни у кого еще один авиабилет, более того, он бы отказался его принять, даже если бы кто-то ему предложил. Он мог бы жить под мостом.

На десятый день в послеоперационном отделении Оширо начала готовить Бруно для чего-то, хотя и не говорила для чего. Берингер, вероятно напуганный последним разговором, больше не заглядывал. Но разве кто-то помимо нейрохирурга может разрешить его выписку? Оширо как в рот воды набрала. Но при этом она буквально выталкивала Бруно за дверь, словно выгоняла кошку.

– Я еще не готов, – сказал он, когда она настояла, чтобы пациент надел уличную одежду и отправился в комнату отдыха, – наверняка это была репетиция его изгнания. – Я неважно себя чувствую.

– Нет, мистер Бруно, доктор поставил вас на ноги.

– Люди после такой операции остаются в больнице неделями и месяцами.

Она покачала головой.

– Так было раньше. Дома вы будете поправляться быстрее. Вы и так уже пролежали здесь слишком долго.

– У меня нет дома. – Это было достаточно простое заявление. В прошлой жизни Бруно мог бы произнести такое в клубе за игрой в триктрак, да еще и рисуясь, на зависть сопернику, который мог только мечтать сказать нечто подобное.

– Остановитесь у друзей.

Он содрогнулся.

– Каких еще друзей?

– У мистера и миссис. Они беспокоились о вас. Миссис заходила к вам в палату, пока вы спали.

– Мисс Харпаз?

– Да, она. Милая леди. Завтра они заберут вас домой.

С этими словами уныние рухнуло на него невыносимо тяжким бременем – так умершая звезда превращается в черную дыру. Да он просто насмехался над собой. Его изувеченное лицо, этот превращенный в лохмотья наряд, заменивший ему панцирь, мог послужить заслоном только в этой жалкой комнатушке. И только в глазах Оширо. У Бруно, в конце концов, была какая-никакая гордость. Он был жутким снобом. Его руки вспорхнули к лицу, словно для того, чтобы удержать осыпающиеся ошметки от падения на пол. Но одних рук для этого было мало. Он ощутил, как на ладони налипла маслянистая мазь со швов.

– Меня… нельзя видеть в таком виде.

– Не глупите, мистер Бруно. Вы отлично выглядите.

– Ни за что! Я даже не пойду в комнату отдыха.

– Но вы должны. Завтра вас выпишут. За вами приедет ваша знакомая. Пожалуйста!

– Я запрещаю ей приезжать!

Попытка Бруно проявить власть была, конечно, абсурдной. Никакой властью он не обладал.

Услышав имя Тиры Харпаз, прорвавшееся в безжизненную пустоту его теперешнего состояния, Бруно невольно осознал, как усиленно старался забыть о них – и о Тире, и о Ките Столарски, и о непонятной ситуации, в которой оказался из-за них. Почему за ним приедет Тира, а не Кит, коль скоро Столарски считается его другом? И чем руководствовался Столарски, оплачивая его операцию? Только ли желанием позабавиться? И неужели у него есть лишние деньги? Очень даже возможно. Бессмысленно накопленные деньги без всякого плана, да еще и в таком количестве, какое мало кто мог себе представить, потому что мало кто занимался, подобно Бруно, сокрытием крупных денежных средств. Но если Столарски настолько богат, почему же он такой инфантильный, такой неряшливый, такой убогий? Где свита прихлебателей? Деньги магнитом притягивают к себе льстивых и алчных, приживал всех мастей, притворяющихся советниками и секретарями, всех тех, кто кругами бродит возле богача, ревниво ограждая территорию от вторжения подобных себе чужаков. И какую же ставку сделал Кит Столарски на жизнь Александера Бруно? И зачем он с такой веселой настойчивостью подкладывал ему свою подружку? Вероятно, ему удастся это узнать. Теперь, когда мутного пятна не стало и его мозг, как когда-то в детстве, вновь умел, словно губка, впитывать чужие мысли, Бруно мог бы точно считать тайные мотивы Столарски. Но Александер мог только гадать, насколько легко считываемым он, в свою очередь, окажется тогда для Столарски.

– Мне нужна маска, – в ужасе сказал он Оширо.

– Зачем?

– Для лица. Для головы, какая-то накидка. Я ни с кем не буду встречаться и не выйду из палаты, пока не смогу чем-то прикрыться.

Оширо стояла, недоуменно глядя на пациента, – это была редкая пауза, нарушившая череду ее нескончаемых хлопот, – ведь Бруно постоянно требовалось то перевязать, то обмыть, то переодеть. Ее круглое гладкое личико само походило на маску. Увы, самое обычное, незапоминающееся, принадлежащее представительнице другого пола, и все равно Бруно мог позавидовать бесстрастности этого лица. Могла ли Оширо понять, каково было ему глядеть на мир сквозь изрытое взрывными воронками минное поле?

Но после мгновенного замешательства проснулся ее неистощимый прагматизм:

– Хотите примерить послеоперационную маску?

– А что, есть и такая?

– Конечно. Ее еще называют компрессионной повязкой. Она сделана из дышащей ткани, очень удобная вещь. Такие обычно надевают на пациентов после пластических операций.

– А она закрывает… все лицо целиком?

– Там есть отверстия для глаз, ноздрей и рта. Если вы и от нее откажетесь, больше мы ничем не сможем вам помочь. Тогда вам лучше накрыть голову одеялом, мистер Бруно.

– Нет, нет, мне очень нужна такая маска.

– Мне понадобится предписание лечащего врача, но это не проблема.

– Прошу вас!

– Я принесу несколько масок на выбор. Но вы должны мне пообещать сходить в комнату отдыха.

– Обещаю.

Он кожей почувствовал ее облегчение. Бруно милостиво спас Оширо от своих экзистенциальных терзаний, поручив ей выполнить простое задание. Пациенту нужна маска? Пусть ходит в маске. В этом плане намерение медсестры мало чем отличалось от намерения Берингера: не мытьем, так катаньем заставить его переодеться и как можно скорее избавиться от него. Бруно пришлось привыкать к непривычной для себя роли нежелательного гостя. Это в точности повторяло опыт его юности, когда он зарабатывал на жизнь тем, что выступал в роли декорации, особого парфюма или настроения, добавлявшего изысканные нотки к атмосфере вечера. Теперь в его власти было разрядить обстановку в мизансцене, просто уйдя за кулисы.

Оширо, кудесница компетентности, быстро справилась с бумажной волокитой на посту дежурной сестры и через час вернулась к нему в палату с ворохом антибактериальных масок. Они напомнили ему наряды мексиканских рестлеров или аксессуары из игрушечного набора мазохиста, с одним отличием: они не были изукрашены яркими цветочными узорами, а все имели одинаковый цвет – телесный, как полоски пластыря, и снабжены аккуратно пришитыми застежками-липучками для удобства. Один их вид даровал Бруно некоторое успокоение. Он заставил себя дотронуться до них, ощутить нейлоновую ткань, пористую и одновременно гладкую, как отвердевшее желе, и такую теплую на ощупь, точно это была кожа робота, специально сконструированного для утешения стариков или умирающих.

Пока он перебирал маски, Оширо положила стопку его одежды и толстовку ему на колени и поставила дурацкие полукеды под кровать, молча настаивая, чтобы он сдержал обещание поучаствовать в генеральной репетиции. Кроме того, она достала его телефон и зарядный кабель и, подключив к сети, положила на тумбочку, куда он мог легко дотянуться, а чемоданчик с комплектом для триктрака и сложенную газету – на полку под ящиком, рядом с камнем из берлинской мостовой. Вот все его пожитки, принесенные в больницу, его походный набор для возвращения в мир, где он обладал едва ли чем-то еще. В Беркли, в квартирке, где ему из жалости позволили пожить, его ждали итальянские туфли и выходной костюм да несколько ненадеванных футболок с призывом «ДЕРЖИСЬ».

– Вот эта.

Он выбрал маску с самыми узенькими прорезями для глаз. В эти крошечные дырочки у переносицы никто не разглядит его сшитое из лоскутов обличье.

Оширо давно усвоила, когда стоит прикрикнуть на пациента, а когда проявить церемонную почтительность. Она молча сжала его пальцы и помогла застегнуть липучки на маске, одновременно комментируя свои манипуляции: все это Бруно следовало запомнить, чтобы потом применять новые навыки, когда он станет сам себя обслуживать. Она подвела его к зеркалу в ванной и, вручив охапку одежды, закрыла дверь, чтобы он переоделся. Признание за ним чувства стыдливости стало еще одной вехой – совсем недавно Оширо преспокойно мыла его с ног до головы белой махровой мочалкой.

Глядя на себя в зеркале, Бруно понял, почему эта маска действовала на него так успокаивающе. Она напомнила ему о Мэдхен, с ее безмолвным ртом за застегнутой молнией. Он надел футболку с Большим Лебовски и незамедлительно решил «держаться». Мэдхен была его добрым ангелом, попытавшимся на ванзейском пароме вмешаться и изменить его судьбу, если, конечно, тогда уже не было слишком поздно. Ведь все, кого он встречал потом, сговорились ввергнуть его в это подземелье, начиная с того монструозного любителя джаза, немецкого спекулянта недвижимостью, с которым он играл перед тем, как попасть в «Шаритэ», – как же его звали? В первый момент на ум Бруно пришло лишь имя Бикса Бейдербека.

Ах да, Вольф-Дирк Кёлер. Как он мог забыть? Маска, сдерживая и пряча Бруно от внешнего мира, еще и вернула ему воспоминания. Кёлер тоже был пигмеем. И когда он увидел себя в зеркале, – в маске, скрывавшей лицо, – это тоже отчасти напомнило ему о Мэдхен. Расправив плечи, Бруно как будто стал выше ростом и едва уместился в тесной комнатушке – в точности как девушка в черной маске и с голым задом превратила в карлика своего предполагаемого поработителя.

Бруно слышал, как копошится за закрытой дверью Оширо, прибираясь в его палате и шурша, точно крыса в коробке. Готовит его к выписке по распоряжению крысоподобного пигмея Берингера, к сдаче его с рук на руки крысоподобным же пигмеям Столарски и Харпаз. Никогда не доверяй людишкам ростом ниже 160 сантиметров, и если этой аксиомы раньше не существовало, то Бруно ее только что сформулировал. Какое же это облегчение – снова обрести ясность мысли. Его мобильный зарядился. Он обязательно перезвонит Мэдхен. Но не сейчас, не отсюда.

Хорошая маска. Но ее было недостаточно. В ярком свете потолочной лампы он разглядел себя: и кожу вокруг глаз, и складки в уголках рта. Его уши, хотя их никто не отрезáл и не восстанавливал, торчали из-за маски и выглядели по-дурацки. Чуть заметный нимб в поле зрения – фантомный вариант мутного пятна – только усиливал клоунский эффект. Он слегка приоткрыл дверь.

– Подайте, пожалуйста, толстовку.

– Вам холодно?

– Нет.

Медсестра передала ему толстовку, и он снова плотно затворил дверь.

– Вы в порядке? – Ее голос прозвучал встревоженно, и Бруно понял, что, как только он получил свою одежду, они поменялись ролями. У него теперь был рычаг воздействия на Оширо. А медсестра, по сути дела, сама оказалась в положении кающегося грешника.

– Пожалуйста, не пускайте ко мне мою знакомую. Я не желаю ее видеть сегодня. Никаких посетителей.

– Как хотите, мистер Бруно.

– А завтра я встречу ее внизу. Не хочу, чтобы она входила в палату, вы понимаете?

– Да.

Бруно всегда считал смехотворными попытки игроков скрываться за зеркальными стеклами очков или под капюшонами толстовок. Эти жалкие латы слишком красноречиво их разоблачали. Унабомберы[51] – так презрительно именовал их Эдгар Фальк. Но теперь, однако, все было ровно наоборот: капюшон толстовки прикрывал уши Бруно, оставляя лицо в тени и как бы окутывая его туманом телесного цвета, так что обладатель маски как бы отдалялся от чужих глаз. Так маска перестала быть сугубо медицинским аксессуаром, превратившись в призрачный лик. Когда он вышел из ванной, Оширо невольно отшатнулась. Все-таки Берингер был прав: это и в самом деле его одежда.

* * *

Нейрохирург напоследок виделся с пациентом буквально накануне его ухода. Он подписал бумаги на выписку – хотя, как отметила Оширо, это мог бы сделать любой врач клиники. Правда, Берингер поручил молодому коллеге снять с Бруно маску, в последний раз осмотреть швы и проверить мышечные рефлексы и реакцию зрачков на луч фонарика – а действие жевательных мышц и глотательный рефлекс Бруно до этого уже демонстрировал не раз.

Сам же Берингер появился только после того, как Бруно снова оделся, надел маску и сложил свои скромные пожитки в пакет. В коридоре перед палатой внезапно возникло кресло-каталка. Бруно знал: Оширо будет настаивать, чтобы его на каталке загрузили в лифт, а потом выкатили на улицу, где его ждала Тира Харпаз. Возможно, этого требовал протокол клиники. Для Оширо настал момент расставания с ним, и Бруно не стал лишать ее такого удовольствия. Она вышла из палаты, когда на пороге возник Берингер.

– Я очень рад, – заявил нейрохирург тоном, явно указывающим на прямо противоположные эмоции.

– Сбагрить меня и умыть руки?

Берингер пропустил колкое замечание мимо ушей.

– Ваше восстановление после операции протекало в образцово-показательном режиме. В своих записях я связываю любой эпизод возникновения галлюцинаций с расстройством сознания, вызванным нервно-психической реакцией на прием стероидов. Постанестетическая травма – явление вполне реальное. Но, судя по наблюдениям медсестры, все обещает прийти к чудесному финалу. Я ни на секунду не сомневаюсь, что вам достаточно будет амбулаторного наблюдения за процессом реабилитации. Маска вам не мешает?

– Она мне необходима.

– Ничего подобного! Но ходите в ней, раз вам так удобно. Вы будете пугать кошек и детей. Вы даже меня сейчас пугаете.

– У меня не было галлюцинаторного бреда.

– Не было? – переспросил Берингер наигранно шутливым тоном.

На самом деле, он, похоже, был на грани срыва, словно любая попытка нарушить выбранный им сценарий могла стать для него фатальной.

– Вы не смогли вспомнить моего имени.

– Да вот же оно, написано на вашей карте. Александер Бруно.

– Я хочу сказать, в середине операции.

– Ваша агрессивность поразительна! Хотя кто знает, может быть, это все кажется вполне рациональным, с вашей точки зрения. И тем не менее, что бы вы ни говорили, я все же считаю вас одним из моих профессиональных триумфов, мистер Бруно. Я на сто процентов рад тому, что произошло в этих стенах.

Бруно видел, что Берингеру некуда сейчас идти или он уже был везде, где хотел. При всем почтении, которое выказывали нейрохирургу медсестры и молодые врачи, этот маэстро хирургических катастроф был, по сути, заурядным бездельником, которому нечем было себя занять, пока ему под руку не подвернулась жертва очередной катастрофы. Он и в палату заглянул просто из желания убить время, и его совершенно не заботил Бруно, и его совершенно не озадачила загадка, которую пациент предложил ему решить во время их последней беседы. И тем не менее, исключительно в своих интересах, Бруно решил снова заставить Берингера задуматься над этим.

– Вы представляли себя бейсболистом, питчером.

– Простите, что?

– На питчерской горке в оклендском «Колизеуме». Вы кидали победные крученые мячи. Я не знаю, какой это имеет для вас смысл.

– Может быть, вы и правы, – сказал Берингер, помолчав. – Это в моем духе. Но давайте обсудим данный вопрос через несколько недель. Кейт вам позвонит и назначит день приема.

Берингер протянул руку. По всем внешним признакам, он вновь отгородился непроницаемой стеной. Это явно был профессиональный навык, который он хранил в своем саквояже вместе с врачебными аксессуарами. Бруно, уставший нащупывать бреши в тщеславии нейрохирурга, соизволил пожать протянутую руку.

– Буду ждать, – сказал Бруно.

Но встреча с Ноа Берингером так и не состоялась.

Тридцать два

I

Переезжая второй раз по реконструируемому мосту в «вольво» Тиры Харпаз, Бруно увидел, что ошибался. Старый пролет уже был полностью разобран подъемными кранами, которые сейчас замерли в ожидании демонтажа стальной арматуры. С того дня, как несколько недель назад Бруно из аэропорта проехал по этому мосту, уже снесли обе опоры на противоположных сторонах залива, и от мощных свай рядом с Трежер-Айлендом и Оклендом остались одни лишь голые колонны, одинокими часовыми торчащие из воды. А на оставшийся еще целым пролет можно было попасть лишь с вертолета или на парашюте.

Это был обман зрения. Тогда он старался смотреть мимо мутного пятна, словно его не было, наугад дополняя зияния в картинке. А теперь центр изображения заполнен светом и визуальной информацией, ведь внутреннее веко удалено. Во время поездки из больницы Бруно ловил себя на мысли, что оказался в недоделанном и суматошном мире. Блики утреннего света плясали на стальной спине нового моста, вздымавшегося над водной гладью словно внутренности космического рояля. Утренний свет, оживлявший широкие окна аляповатых домов, дерзко ощупывал морщины оклендских холмов.

Накануне днем комната отдыха в больнице не предложила ему подобных чудес.

Возможно, в этом и заключался ребус расколотого «я» Бруно. Его вычеркнутое прошлое, харизматичное и жалкое, как остров в океане. Недостижимое. Отвернувшись от Тиры, Бруно изучал мост. Она, наверное, считала, что он ее игнорирует. Водитель и пассажир так и сидели молча и уже выехали на длинное шоссе, бегущее по набережной к востоку, когда она наконец заговорила:

– Скажи мне кое-что.

– Сказать что?

– Я сплю?

– Вряд ли я могу ответить на этот вопрос.

– Потому что все это охренительно похоже на жуткий сон, ужаснее которого я не видела. Без обид. Я просто подумала, понимаешь ли это ты сам. Александер, как ты думаешь, что я чувствую? Я отвезла в больницу мужчину, нового знакомого, с которым, как мне казалось, я могу для разнообразия просто поболтать, странного и печального красавца-мужчину, с кем когда-то в детстве дружил Кит, хотя я даже не знаю, нравится ли тебе Кит и нравился ли когда-нибудь. Словом, я отвезла этого мужчину в больницу на операцию, которая должна была спасти ему жизнь, чего я вообще не понимаю. И должна признаться, я думала о тебе постоянно. И вот настал день, когда я забрала какого-то… я даже не могу сказать, кто ты теперь – Призрачный всадник[52] или кто? Что ты там прячешь под маской?

– Что еще за Призрачный всадник?

– Ну как, ночной гонщик с пылающим черепом, все дела.

– У меня не пылающий череп.

– Да я знаю, черт побери. Это просто образ.

– Мне этот образ не знаком, уж прости, ведь меня долго не было в стране, и я много чего пропустил…

– Замолчи, Александер. Почему ты не разрешил мне навестить тебя вчера?

– Ты и так достаточно сделала.

Это обидело ее, что выразилось в ее тоне.

– Я была в Сан-Франциско по делу.

– Отлично. Не хотел отнимать у тебя время.

– Да пошел ты. Хочешь курнуть?

И, словно забыв, что они несутся в потоке машин по пятирядному шоссе вдоль набережной Беркли, Тира стала рыться в сумочке, лежащей кожаным горбиком между ними, и выудила толстый косячок. Держась одной рукой за руль, она снова стала рыться в сумочке и вытащила зажигалку, потом зажала косяк губами и сделала несколько резких злобных движений пальцем, чтобы высечь пламя. Бруно взял у нее зажигалку и, чиркнув колесиком, поднес к концу сигареты.

– Затянись!

– Вряд ли у меня есть выбор.

Салон автомобиля тут же наполнился дурманящим дымком.

Она затянулась еще раз и протянула ему косяк.

– У меня и так месячный запас наркоты, – заметил он, вспомнив, что Оширо дала ему пузырьки с болеутоляющими, которые она купила для него в больничной аптеке. Эти баночки сейчас лежали в пакете на заднем сиденье «вольво», вместе с пачкой длинных ватных палочек, марлей и мазью для обработки швов, там же лежали ключ от квартиры, рулончик долларов с мелочью, чемоданчик с комплектом для триктрака и спрятанным в нем камнем-талисманом. Косячок был еще одним любезным проявлением великодушия Столарски – который даже не удосужился забрать его из клиники.

– Тогда не кури, – посоветовала Тира. – Сегодня дурь забористая, после двух затяжек так вштыривает, что не можешь двух слов связать.

– Почему Кит не приехал? – Бруно потушил косяк пальцами – привычка с молодости, от которой он так и не избавился. Тогда было больно, и теперь больно. Его научил так делать один уборщик посуды в «Спенгерз», обаятельный парень из Эль-Серрит – воспоминания юности, то и дело всплывающие из бездны забвения, похоже, теперь полностью завладели Бруно.

– Затуши и брось где-нибудь, – попросила Тира.

Только сейчас Бруно заметил под ногами на коврике пять или шесть окурков. Он заглянул в раскрытую пасть ее сумочки и увидел там десяток одинаковых косяков, скрученных с профессиональной сноровкой. Что ж, было вполне ожидаемо, что даже в неухоженном и сильно потрепанном десятилетнем «вольво» Тиры – не сравнить с щеголеватым «ягуаром» Кита Столарски! – она нашла-таки способ выставить напоказ объедки с барского стола, брошенные ей богатеньким дружком.

Тира перехватила взгляд Бруно.

– Угощайся, если хочешь, можешь взять для пополнения, так сказать, своего винного погреба.

Но он проигнорировал ее предложение и повторил вопрос:

– Так где Кит? И почему он не приехал в больницу?

– Я понятия не имею, мать его, где он, ясно? И хватит спрашивать. Ты уже намекнул мне, что я недостойна даже человека в медицинской маске.

– Вы что… не общаетесь?

– Вообще-то мне известно, где он. Или где может быть. У него винное хозяйство в Глен-Эллен, и он частенько срывается туда на несколько дней, запирается в лофте над винным погребом и нажирается, как какой-то безумный монах. Или не монах, судя по тому, что я видела, когда он меня туда затащил. Нет, мы не общаемся, строго говоря.

– Но он в курсе, что ты за мной приехала?

– Уверена, он догадался, что я за тобой поехала, и, вероятно, вообразил, что я заявилась в больницу в одном пальто на голое тело, потому-то он туда и слинял, и теперь напивается вусмерть, дрочит или трахает местную шлюху.

Тира осеклась, словно готова была вот-вот расплакаться, но ее лицо осталось злобным, и при этом она цепко держалась за руль, слегка наклонившись вперед и поглядывая в зеркало заднего вида, как будто опасалась погони.

Остановившись на красный, она повторила трюк с сумочкой, выудив оттуда очередной косячок и зажигалку.

– Похоже, ты и сама решила уйти в загул.

– Ага, кот из дому…

Они доехали по Эшби-авеню до Шэттак-стрит и обогнули павильон станции городской электрички. Ему бы лучше было сесть на поезд – тогда бы он не оказался втянутым в мыльную оперу, которую разыграла перед ним Тира.

– Кит, верно, считает, что приобрел на меня права, – сказал Бруно.

– Думай что хочешь.

– И он переуступил меня тебе.

– Ну, если ты все про нас понял, тогда, может, прекратим болтовню? Вот довезу тебя до «Джека Лондона» – и гуляй сам по себе, Александер. Я даже из машины не выйду, просто высажу тебя у подъезда.

– А если ты опустишь стекло, я смогу долететь до второго этажа на облаке твоего дыма.

– Теперь ты пытаешься меня рассмешить, и, думаю, тебе это удастся, ведь в этой маске ты можешь сохранять убийственную серьезность. Помнишь того мужика из шоу «Ищем таланты» – как же его… Неизвестный комик, да?

– Я мог бы участвовать в конкурсе под псевдонимом Неизвестный Трагик, – парировал он.

Они продолжали болтать, несмотря на его желание помолчать. Чего у него не отнимешь, так это способности веселить Тиру. Но в сложившейся ситуации их отношения не имели перспективы, впрочем, именно в таких ситуациях женщины нравились Бруно больше всего.

– Звучит как строчка из Генри Джеймса.

– Поверю тебе на слово.

– Ах да, я и забыла, ты же не смотришь телик, не читаешь газет и не слушаешь современную поп-музыку, ну и так далее, и так далее… Ладно, поясняю: Генри Джеймс – это звезда гангста-рэпа, он сейчас там самый главный. Приехали.

Машина промчалась мимо жутковатой, словно кровоточащей, лепешки «Зомби-Бургера», безжизненно застывшей в утреннем свете, а потом миновала сверкающий фасад «Зодиак-медиа», чьи витрины напоминали оскал зубов в брекетах. «Вольво» свернула за угол, нырнув в тенистую Хейст-стрит, и остановилась рядом с машиной, припаркованной у подъезда апартаментов «Джек Лондон». Тира обернулась, вздернув бровь, оглядела пакет с вещами Бруно, затушила недокуренный косяк о приборную панель и бросила на пол.

– Полагаю, можно не помогать тебе донести багаж до двери.

– Нет. – Бруно, униженный, подхватил пакет с жалким скарбом. В пакете лежал ключ от квартиры – его спасение. Ему бы поскорее запереть за собой дверь квартиры 25 и хотя бы временно покончить с этим фарсом. И плевать, по чьей милости он получил это убежище.

– Кита правда нет в городе? – спросил он, прижимая к груди пакет с чемоданчиком для триктрака, где лежал его тайный талисман, болеутоляющими таблетками и ватными палочками.

– Сегодня его нет, завтра он здесь, какая тебе разница? Мы же все Неизвестные Трагики в этом шоу.

– А если он вообще не вернется?

– Тогда мне здорово повезло. По завещанию я получу всю его «империю зла».

При этом она махнула рукой на жилую многоэтажку, а потом и на весь квартал, где стояли две уродливые фабрики по производству денег – «Зомби» и «Зодиак».

– Зачем Киту завещание? Он что, болен?

А что, если и эта непонятная щедрость Столарски, и его нарочитый отказ появляться в больнице, и приступы ипохондрии объяснялись просто-напросто капризами смертельно больного, часы которого сочтены.

– Он здоров, разве что душевно болен.

– Тогда почему?

– Потому что он богат и у него паранойя. И к тому же, знаешь, как говорят: если ты параноик, это еще не значит, что тебя не преследуют. И вообще, может, я совершу идеальное убийство. Мне, кстати, нужен сообщник, так что дай знать, если тебе это интересно. Все это может стать твоим. Или наполовину твоим – пока ты меня не укокошишь. А теперь вон из машины, человек в маске!

II

Теперь Бруно был сам себе Оширо. Он лежал на разложенной кровати: болезненно бледный, отрешенный от всего, в ожидании, когда в комнату сквозь приоткрытые окна проникнет солнечный свет, а с ним приглушенные звуки и запахи уличной жизни вернут его к жизни, – но этого не произошло. Мысленно отделившись от тела, он с жалостью осмотрел лежащего на кровати мужчину и превратился в медбрата: отправился в кухонную зону налить стакан воды из-под крана, высыпал на ладонь горсть таблеток, снял с тела вонючую футболку и спортивные штаны, чтобы переодеть пациента, потом принялся распахивать и прикрывать окна, чтобы отрегулировать температуру в комнате, а затем смазал неомициновой мазью многочисленные овраги разрезов на его лице. И завершив обход, он снова проскользнул внутрь беспомощного тела. В таком состоянии он провел два или три дня. Причем каждый день мог бы показаться неделей, если бы не регулярное наступление ночи.

Когда за окнами темнело, он то бодрствовал, то спал, отчего уже не понимал разницы между сном и явью. Если Бруно и играл в опоссума, притворяясь бездыханным, на самом деле он был не так уж нездоров, хотя и убеждал себя в обратном. Нейлоновая маска ограждала его от, как ему казалось, отдалившегося от него мира, но точно то же самое делала и его теплая и тугая маска из мяса и кожи. И, просыпаясь, он не сразу осознавал, в маске он или нет. Пока он оставался в квартире, это не имело значения, ведь тут его никто не видел. И он смотрелся в зеркало лишь для того, чтобы обработать раны.

Но ведь ему надо что-то есть. И что же делать?

Ответ нашелся ближе, чем он мог бы подумать. Когда Бруно открыл входную дверь, собравшись выйти в коридор, то обнаружил гигантскую желтую коробку хлопьев для завтрака и большой пакет молока, которые кто-то оставил у его квартиры. Обе картонки упали к его ногам. Он огляделся по сторонам, как будто надеялся увидеть шутника-доставщика, но, разумеется, в коридоре было тихо, и он лишь заметил, что молоко было комнатной температуры, потому что на холодном пакете выступила испарина, крупными каплями стекавшая на коврик.

Между коробкой хлопьев и пакетом молока был зажат еще один сюрприз – белый конверт с пачкой двадцаток. Очередная подачка от Столарски. И, как догадался Бруно, доставленная Тирой Харпаз. Он занес все подарки в квартиру и, открыв пакет, обнаружил, что молоко скисло. Наверное, простояло под дверью несколько дней. Наклонившись над кухонной стойкой, он сквозь прорезь в маске сунул несколько хлопьев в рот и запил, как утренние таблетки, холодной водой из-под крана. На эти доллары он, конечно же, сможет купить себе свежего молока и нормальной еды.

На Телеграф-авеню маска Бруно никого не напугала, да и кто бы мог ее заметить под низко надвинутым капюшоном? Наверняка никто. Хотя солнце уже проникло в прорехи между низкими крышами и разбросало лучи по тротуару – авеню, жившая по студенческому расписанию, только-только просыпалась. В половине одиннадцатого она все еще не стряхнула утреннюю сонливость, уличные торговцы начали раскладывать товар на лотках, бездомные рылись в горах вчерашнего мусора, складывая наиболее ценные находки в свои тележки, на столиках уличных кафе стояли картонные стаканчики с недопитым латте и валялись недоеденные булочки. Беркли не было никакого дела до эксцентричного пешехода. Впрочем, по местным меркам, эксцентричность Бруно не дотягивала и до среднего уровня.

«Слайдеры Кропоткина» тоже просыпались и готовились к наплыву посетителей в обеденный перерыв: пирамида сырых котлеток высилась рядом с плоским грилем, огонь под ним уже пылал, и лысый повар отскребал вчерашний нагар со стального листа.

– Привет первому посетителю! – воскликнул повар, даже не взглянув под капюшон и не заметив маски. – Два с луком?

– Да, как и в прошлый раз.

– Мы знакомы? – Странное, смахивающее на сжатый кулак лицо теперь обернулось к Бруно, и увеличенные стеклами старомодных очков глаза, похожие на две устрицы, внимательно его оглядели.

– Мы встречались. Вы угостили меня третьим бургером за счет заведения.

– Они всегда возвращаются. И что их сюда тянет?

– Доброта. Но на сей раз если я захочу еще один, я за него заплачу.

– О, да вы при бабках! А, да вы же дружок Большого Свинарски, я узнал вас, даже в этом маскарадном костюме. – Над раскаленным стальным листом взлетела обоюдоострая лопатка, когда повар еле заметно взмахнул мускулистой рукой и выложил две котлетки на подушку из луковых колец.

– Получили спецдоставку овсяных хлопьев на завтрак?

– Да.

– Только не подумайте, что вы под наблюдением. Хотя все мы сегодня под колпаком у спецслужб, так ведь? Да нет, просто мы живем через стенку.

– Я помню.

– Вы так загримировались сегодня, чтобы банк ограбить? – Лысый очкарик балагурил, шинкуя лук на холодном конце длинного стального листа.

– У меня была хирургическая операция.

– А, тогда все ясно: вы в программе защиты свидетелей. Вам потребовалось новое лицо. Уверен, вы – важная шишка в организованной преступности, как только вы сюда вошли в тот раз, я сразу вас раскусил. Но не волнуйтесь, я дока в этих делах, никто тут вами не станет интересоваться. Бер-зверск-ли – последнее место, где вас станут искать, так что в этом смысле тут идеальное убежище.

Бер-зверск-ли? Столарски употребил то же самое шутливое название. Но Бруно не стал переспрашивать.

– Я не шишка в организованной преступности, – возразил он.

– Значит, личный швейцарский банкир Большого Свинарски?

– Да нет, просто его школьный приятель. – Но даже об этом Бруно не хотел распространяться. – А что, Киту и правда нужен швейцарский банкир? И почему вы его называете таким прозвищем?

– А вы думаете, он все свое бабло прячет в гамбургерах и в квартирах многоэтажного клоповника? Не-ет, он наверняка выводит деньги в офшоры. И я его так называю, чтобы спровоцировать вас, товарищ!

– Но вы же сами живете в его клоповнике.

– Потому что я придерживаюсь двух принципов. Истинный анархист живет в олигархическом обществе, но абсолютно свободен от него и паразитирует на теле богатства. Второй принцип вам, скорее, знаком: держи своих врагов близко.

– Так мог бы рассуждать и Кит. Если, конечно, он в курсе, как вы его презираете.

– О, он в курсе. Он просто еще не решил, что с этим делать.

– Насколько я знаю, все в этом городе его презирают. А у вас к нему конкретные претензии?

– Моя претензия сродни тому обвинению, какое раковая опухоль нечистой совести может предъявить всей прогнившей системе. Я не обвиняю лично Столарски. Его коррумпированность отнюдь не редкость в нашем городе, просто она сразу бросается в глаза в общей картине. Беркли был нужен мальчик для битья, вот Столарски им и стал. Но хорошо бы им взглянуть на картину в целом.

– Поговаривают, он предпочитает ваши слайдеры своим бургерам.

– Еще бы!

Приступы самомнения лысого повара начали утомлять Бруно.

– Вы можете сегодня сделать на вынос?

– А?

– Положить их в пакет?

– А что насчет третьего, который вы собирались заказать?

– У меня сократился желудок, так что спасибо, не надо. Двух вполне достаточно.

– Как скажете.

Интересно, повар «Кропоткина» обиделся? Он, должно быть, разыгрывал свои ток-шоу по сто раз на дню. И тем не менее, выполняя заказ на вынос, он насупился.

– Послушайте, – проговорил он, отдавая Бруно сдачу, но не раньше, чем получил новенькую, еще хрустящую двадцатку. – Моя дверь всегда открыта. Я хочу сказать, в «Джеке Лондоне».

Удивление Бруно осталось незамеченным. Он же не мог изумленно поднять брови, так чтобы это кто-то увидел. Но под маской его пришитые веки широко раскрылись.

– У меня часто бывают гости, так что загляните как-нибудь, тем более на плите всегда булькает жаркое в горшочке. – Неловкость, с какой повар сформулировал свое приглашение, придала его словам трогательную искренность. Но все равно он так и не представился.

Что же за жаркое может тушиться в горшочке у этого анархиста? Бруно не стал даже гадать. От аромата мяса у него разыгрался голод и желудок взбунтовался – так беснуется голодный пес, упавший в колодец.

– Спасибо, – произнес он без энтузиазма.

– De nada[53], – отозвался анархист.

И когда Бруно уже вышел на залитый полуденным солнцем тротуар, повар бросил ему в спину, вложив в просьбу весь свой сарказм:

– Не забудьте поставить «лайк» на нашей страничке в «Фейсбуке»!

* * *

Бруно несколько часов гулял по городу, не приближаясь к апартаментам «Джек Лондон». Он на ходу умял слайдеры, когда шагал по Колледж-авеню, потом обошел вокруг кампуса и направился к Греческому театру по аллее мимо сбросивших кору эвкалиптов. От сухой земли поднимался аромат, намекающий на смутные воспоминания, которые Бруно старался гнать прочь. Повернув обратно к центру Беркли, он забрел в кампус и в длинном коридоре университетского корпуса нашел мужской туалет. На его маску никто не обратил внимания.

Оказавшись у подъезда «Джека Лондона» он на минуту задержался у истертой таблички с именами жильцов.

Продавец сказал, что он его сосед «через стенку» – значит, его надо искать на втором этаже. Помимо него, там проживало еще трое: О. Хилл, Г. Плайбон и еще кто-то, чья фамилия была сцарапана ключом. Но даже эти фамилии могли принадлежать людям, жившим тут сто лет назад, и ни о чем не говорили. Бруно стал подниматься по лестнице.

Прогулка его утомила, и он в полудреме завалился на складную кровать. Через несколько часов он, вздрогнув, проснулся и сразу учуял едкий запах скисшего молока, которое забыл утром вылить в раковину. Он с трудом добрел до кухонного отсека и избавился от молока. Потом налил стакан холодной воды и насыпал на ладонь горку новых таблеток, не удосужившись заглянуть в напечатанный на этикетке график их приема, впрочем, в полумраке он бы и так его не смог прочитать. Но как только вонь от прокисшего молока выветрилась, он ощутил другой запах, от которого у него разгулялся аппетит. Теперь потянуло – или ему, как загипнотизированному, это только почудилось? – ароматом жаркого в горшочке повара «Слайдеров Кропоткина».

Бруно шагнул из квартиры в общий коридор, хотя его голова после сна еще не вполне соображала. Но его старые помощники, эспрессо и парацетамол, сбежали и ничем не могли помочь. Наверное, от него теперь дурно пахло, ведь он завалился спать в спортивных штанах и футболке «ДЕРЖИСЬ». Ему придется потратить пару двадцаток на новую одежду или хотя бы на прачечную. Да и маска вся пропиталась мазью и потом. Но все это сейчас мало беспокоило Бруно, который шел крадучись по коридору. Ему захотелось превратиться в монстра из фильма ужасов, в нечто, выползшее из болотной трясины и привлеченное звуками людских голосов и кулинарными запахами. Ароматы пищи были слишком уж насыщенными, чтобы их можно было счесть обонятельной галлюцинацией. Бруно же хотелось честно признаться Берингеру, что тот сумел вызвать в его воображении призрачный аромат жареного мяса, который преследовал его во время полета из Берлина в Сан-Франциско.

Но нет. Бруно толкнул скрипучую дверь квартирки-студии номер 28, выходившей во внутренний двор многоэтажки, – здесь-то и обитал лысый изготовитель сэндвичей. Хотя все стены были заняты книжными стеллажами и постерами, размером и обстановкой комната казалась зеркальным отражением той, в которой поселили Бруно: даже складная кровать была такая же, правда, сейчас она была сложена, чтобы освободить место для троих, оседлавших лежащие на полу подушки и слегка склонившихся над мисками с варевом и доской с кусками хлеба и заветренными ломтиками сыра, – группа напоминала скаутов вокруг костра. Под окном на доске, положенной на два цементных блока, стоял проигрыватель для пластинок, и из него пронзительно верещала джазовая мелодия.

– Мы имеем дерзость заявить, что каждый имеет право на хлеб, что хлеба хватит на всех и что под священным лозунгом «Даешь всем хлеба!» наша революция победит!

Повар с куполообразной лысиной и в круглых очках ухмыльнулся и поднял стеклянную банку, до половины наполненную красным вином.

– Входите, товарищ!

– Я не хотел вам помешать.

– Чем помешать? Это трапеза в вашу честь!

Бруно вошел. Он узнал одну женщину рядом с поваром – она была в темных очках той же формы. Бет, менеджер торгового зала в магазине «Зодиак-медиа» – она отпустила Бруно одежду, в которую он сейчас был облачен. Ее короткие черные волосы были по-прежнему гладко зачесаны назад, а белая блузка застегнута до шеи. Чудной мужской костюм, созданный для стильных лесбиянок. Слева от Бет сидела, скрестив ноги по-турецки, атлетически сложенная миловидная чернокожая, вполне возможно, подружка Бет. Ни та, ни другая не особенно удивились появлению мужчины в маске, который едва ли откажется от миски варева, булькающего в горшочке. Хотя никто не потрудился встать с подушек, обе отодвинулись друг от друга, чтобы освободить для пришедшего место, и стали наперебой стучать по полу, словно приглашая робкого кота присесть там. Может быть, это сборище и впрямь было устроено в честь Бруно. По крайней мере, повар из «Кропоткина» уж точно рассказал им про него, дабы упредить изумление, с каким обе могли бы отреагировать на его зловещую маску.

– Я Бет, мы уже встречались.

– Точно. По удивительному совпадению, я недавно думал о том, что мне надо бы снова заглянуть к вам и выбрать еще пару ваших чудесных футболок.

– Черт, да я могу принести вам десяток, если хотите, вовсе не обязательно заявляться в нашу клоаку.

– Это было бы очень мило.

– Познакомьтесь: моя партнерша Алисия.

Чернокожая кивнула в знак приветствия, и Бруно пожал ей руку.

– Я Александер. Я бы сел, если не возражаете…

– Садитесь, Александер, – сказала Алисия.

Она добродушно улыбнулась, обнажив золотую коронку. На ней был желтый комбинезон, пошитый из парашютной холстины, со стильными карманами на плечах и бедрах. Тем временем Бет щедро налила красного вина в пустую стеклянную банку и поставила ее на пол – для Бруно.

– А я даже не знаю имени нашего хозяина.

Пока Бруно устраивался на подушке между двух женщин, повар из «Кропоткина» вскочил и бросился в кухонный отсек, тоже как две капли воды похожий на кухонную зону Бруно. Он вернулся с плошкой, доверху наполненной густым красным супом, и поставил на колени Бруно.

– Я Гэррис. Хотите острого соуса?

– Вы рекомендуете? Насколько я помню, вы не любитель подливки.

– Другой контекст. Суп сам по себе подливка. И я предлагаю добавить в нее остроты. Я сам делаю соус из толченых халапеньо.

– Мечтаю отведать!

Гэррис – видимо, тот самый Г. Плайбон из списка жильцов – усмехнулся, ливанув в плошку Бруно своего зелья. В плошке был минестроне или что-то еще более замысловатое, с рисом, макаронами-ракушками, нутом, красными бобами и волокнистыми кусочками курицы. Приправленный жгучим перечным соусом, суп оказался превосходным. Бруно почувствовал, как суп замочил края прорези для рта в его маске, но ничего не мог с собой поделать и жадно поглощал ложку за ложкой.

– Вам стоит подавать его в «Кропоткине», – предложил он. – Я имею в виду ваш соус.

– Неплохая идея. Я мог бы назвать его «Заряд вдохновения».

– А кто остается в заведении, когда вы не работаете?

– Всегда найдется кто-то, кому под силу сложить слайдер, у них не слишком мудреный рецепт. В настоящий момент вечернюю смену стоит студентик по имени Джед, хотя обычно я сам люблю работать по вечерам – интереснее собеседники.

– Думаю, в ваше отсутствие философский океан там сильно мелеет.

– Но оформление зала с его несомненным диссидентским колоритом воздействует даже на самые приземленные умы.

– Уверен, вы правы.

– Бет сказала, что вы старый друг Кита Столарски, – вмешалась в разговор Алисия и, сверкнув золотым зубом, радушно улыбнулась Бруно, который как раз отправил в рот очередную ложку супа. В ее тоне угадывалась и симпатия, и немой вопрос. – И каково это – дружить с ним?

– Вообще-то ничего особенного. Его же никогда нет. По-моему, он уехал из города по делам.

– Да, уж это нам известно, – сказал Гэррис Плайбон слегка агрессивно, а почему, Бруно не мог понять. – Когда он сваливает из города, у нас такое чувство, словно черная туча рассеялась. Слава аллаху за эти его забеги по шлюхам.

– Он поэтому уезжает? – спросил Бруно. – Чтобы бегать по шлюхам?

Плайбон пожал плечами.

– Понятия не имею.

Алисия передала Бруно кусок бумажного полотенца, оторванного от лежащего рядом рулона, чтобы тот вытер рот.

– И на чем же… основана ваша с ним дружба? Мне правда интересно. Он ведь знаменит тем, что у него нет друзей, но это не единственная причина, почему мы так рады вам, Александер.

– Наша дружба основана на том, что… я помню его со школы. Правда, воспоминаниям в основном предается Кит.

И не только он, еще очень активна в этом плане его чертова подружка, подумал Бруно, но промолчал. Мне он тоже не слишком нравится, мог бы он добавить, если бы это признание послужило ему пропуском в их диковинный клуб. Хотя создавалось такое впечатление, что Бруно уже принят в члены.

– Вы тоже работаете на Кита? – задал он вопрос Алисии. Это было странно: при всем их показном отвращении к его старинному приятелю эти люди либо получали у него жалованье, либо жили в принадлежащем ему доме. Впрочем, не все.

– Я работаю в Тихоокеанском киноархиве, – ответила Алисия. Увидев, что Бруно это ни о чем не говорит, добавила: – Это часть калифорнийского художественного музея. Я вообще-то работаю в библиотеке кино- и видеофильмов.

– А!

– Мы с Бет познакомились там, она пишет диссертацию об Абрахаме Полонски[54].

– Я занимаюсь в программе риторики, – заметила Бет, хотя этим ничуть не прояснила ситуацию. – А в магазине подрабатываю нелегально, чтобы поменьше выплачивать по студенческому займу.

– Ну конечно! – Бруно наслаждался их откровенностью, поглощая ее, как суп.

– А чем вы занимаетесь, Александер?

Вот он и на краю пропасти. Жизнь Бруно давно раскололась, в точности как его лицо. Вот только маски для этой жизни не нашлось. Новые знакомцы Бруно, пускай и совершенно негламурные, вращались в мире поденной работы, из которого он давным-давно вырвался, сбежал, но который теперь выдал его с потрохами. Другие, по крайней мере, были связаны экономическими отношениями с Китом Столарски, в то время как Бруно полагался на его подачки: коробка хлопьев, двадцатки в конверте и новые футболки, выданные ему Бет.

– Я сейчас в промежутке, – вяло проговорил он. Упоминать о триктраке показалось ему неуместным.

– Он же болен, Лисия, – заметила Бет. Она кивнула на лицо Бруно, наконец обратив внимание на маску. – Ему нужно время, чтобы оклематься.

– Да уж вижу.

– Меня вылечили, вот что забавно, – неуверенно возразил Бруно. – Я раньше был болен – как мне объяснили, возможно, я был болен всю жизнь. Так что мне надо оклематься от лечения.

– Западная медицина – это хрен знает что такое! – изрек Гэррис Плайбон таким тоном, словно это была непреложная истина.

– Ну тогда вы попали в нужное место, – подхватила Бет. Что она имела в виду – эту квартиру или дом в целом?

– Сейчас я это понимаю, – Бруно отложил ложку, обхватил плошку руками, поднес к прорези в маске и высосал остатки супа.

Плайбон выжал очередную порцию остроумия:

– Да уж, Телеграф-авеню – воистину остров потерянных игрушек.

Все ясно: здесь люди обретали славу благодаря нестандартному наряду или зубоскальству, сборнику тирад собственного сочинения, наготе или ритуальному слогану, исторгаемому на предельной громкости. Со своей маской и капюшоном Бруно вполне мог влиться в их ряды. Но попрошайка супов постарался не обидеться. Если открывать свою дверь нараспашку под лозунгом «Хлеб для всех!» – кто же кроме потерянных игрушек ввалится в эту дверь?

Для этой радеющей о всеобщем равенстве шайки поваров, продавщиц и киноархивисток Бруно вполне мог бы стать домашним любимцем. Как-то в Монако, вскоре после того, как он попал в рабство к Эдгару Фальку, Бруно вышел из «Кафе де Пари» с двумя женщинами, любовницами, обладавшими шармом кинозвезд. Им он позволил сделать из себя развлекуху и игрушку. Именно тогда он вплотную приблизился к роли жиголо с Фальком в роли сутенера, как потом предположил Кит Столарски, хотя у Фалька в этом не было никакого интереса и никто не потратил и не получил никаких денег. Это так сильно отличалось от шалостей девятнадцатилетнего Бруно с клиентками Chez Panisse – стареющими матронами, падкими на его тело и благодарными за кажущуюся доступность. А теперь, оказавшись в ином мире, Бруно мог радоваться дармовой тарелке супа и футболке, полученным от этих милых и безобидных людей, на которых в своей прошлой жизни он бы даже не взглянул.

Но если Бруно надеялся скрыть свое новообретенное одиночество и безденежье, ему это не удалось.

– А что, у вас и правда здесь нет никого, кто мог бы за вами поухаживать? – поинтересовалась Алисия.

– В Беркли нет.

– Но есть кто-то где-нибудь?

Бруно не требовалось никакого дополнительного доказательства того, что с удалением мутного пятна его панцирь сломался: искренняя участливость Алисии заставила подумать, что обуревавшие его мысли вдруг проникли к ней в мозг.

И он решил это проверить, прибегнув к заведомой лжи.

– У меня есть подружка в Германии.

Этим лесбиянкам он мог бы больше понравиться, предъявив гарантийный талон женского одобрения.

Алисия протянула салфетку с намерением вытереть ему подбородок. Бруно инстинктивно отпрянул от нее, потом наклонился вперед. Она вполне могла бы стать его Оширо.

– Ваша маска вся перепачкалась, – заметила Алисия.

– Не страшно. У меня есть еще одна.

Очередная ложь.

– Не хотите ее снять?

– Нет.

– А почему она не с вами? – спросила Бет.

– Кто?

– Ваша подружка. Почему она за вами не ухаживает? – Она заговорила строго, как «плохой полицейский», словно уравновешивая «доброго полицейского» Алисию.

– Нам… было не по карману купить ей билет.

– Что за хрень! – возмущенно выпалила Бет. – А я-то думала, Кит вам предоставил открытый счет, как королевской особе.

– Нет, только спортивный костюм и коробку хлопьев, – процедил он, намеренно не упоминая про расходы на больницу – там счет, вероятно, шел на десятки тысяч долларов. Впрочем, обливать помоями домовладельца считалось хорошим тоном у обитателей апартаментов «Джек Лондон». Бруно сомневался, что сможет еще больше подорвать и без того никудышную репутацию Столарски.

– Ну, черт, – продолжала Бет, – я могу распоряжаться небольшими суммами наличности. Он разрешает мне списывать расходы со счета, так что в его банке никто и глазом не моргнет, особенно если им известно, что его нет в городе.

– Ты мне об этом никогда не сообщала, – встрял Плайбон.

– А это не твое дело, – отрезала Бет. – На Шэттак есть турагентство, – продолжала она, обращаясь к Бруно. – Можем туда сходить завтра.

– Она… гражданка Германии, – сказал Бруно. – Ей понадобится виза. Я даже не знаю, есть ли у нее паспорт.

– Ну так узнайте!

– Она секс-работница, – выпалил Бруно. – Играет роль госпожи.

Мэдхен, насколько ему было известно, вовсе не играла роль госпожи, но это амплуа казалось куда внушительнее, чем полуголая официантка в черной маске на молнии. Его прихотливая ложь преобразилась в мощный инструмент воображения, выскользнувшего из-под его контроля.

– Мы рады за нее. Как ее зовут?

– Мэдхен.

– Значит, у нее гибкий график, – сделала вывод практичная Бет.

– Готова поспорить, она милашка! – заметила Алисия.

– Точно!

– А она уже видела… ваше лицо?

– Еще нет.

– А, вот почему вы не хотите ее сюда звать, да?

– Может быть.

– Вам надо ей сообщить, – твердо сказала Алисия. – Поделитесь с ней своими страхами, пусть приезжает.

– Я не отвечал на ее звонки.

– Он прав в своих сомнениях! – подал голос Плайбон. – Вы ведь знаете, как Рензо Новаторе[55] называл женщин? «Самые жестокие из всех зверей в неволе».

– Заткнись, Гэррис! – Алисия вместе с подушкой подползла поближе к Бруно и одной рукой обвила его спину, а другой дотронулась до его колена.

Ее окрик словно отбросил Плайбона прочь от компании. Бруно решил не уточнять, кто такой этот Рензо Новаторе. Он припал к сильному и податливому плечу Алисии. Если бы Бет присоединилась к ним и обняла его с другой стороны, Бруно не стал бы возражать. Возможно, даже Гэррис Плайбон мог бы поучаствовать в групповом объятии – сейчас Бруно был готов и к такому повороту. Но Плайбон встал, отправился в кухонный уголок и принес четыре стопки, на которых было выведено «Аризона» под крошеным кактусом и птичкой, и бутылку односолодового скотча, а еще прихватил завернутый в пергаментную бумагу бесформенный обломок темного шоколада, словно отрубленный от массивного блока. На анархистские посиделки без спросу проникло «Гетто гурманов».

Вернувшись в квартиру 25, Бруно снял маску, чтобы промыть ее в раковине под струей воды. Он тер кончиками пальцев ткань, смывая с пористой поверхности засохшие кляксы красного супа и шоколада. Потом повесил ее сушиться на шторку душа, а сам залег в кровать, но сначала проверил телефон и поставил его заряжаться. Новых звонков не было. Последний раз Мэдхен звонила до операции. Но телефон все еще работал. Фальк, далекий благодетель Бруно, продолжал оплачивать счет.

III

Призрак апартаментов «Джек Лондон» спал по десять или двенадцать часов кряду, заглатывал таблетки не по графику и в произвольном количестве, а перед сном обрабатывал мазью швы. Маску, нижнее белье и носки он простирывал в раковине и потом сушил. На следующий день после суповой вечеринки у Плайбона у него под дверью появился огромный пластиковый пакет с логотипом «Зодиака», набитый новенькими спортивными штанами и многочисленными футболками с надписью «ДЕРЖИСЬ». Тира Харпаз так и не появилась. Призрак бережливо тратил двадцатки из конверта, когда попало питался в студенческих забегаловках, чья интернациональная кухня служила жалким напоминанием о его прошлой эмигрантской жизни: монгольское барбекю, суши с клеклым рисом, фалафель. Он ежедневно выходил на прогулки, бороздя Шэттак-стрит или Колледж-авеню, разминая затекшие от анестетиков ноги и проверяя себя на выносливость. В кафе он подбирал брошенные газеты и читал их, сидя на лавочке в Уиллард-парке, под доносящийся с корта стук теннисных мячей. Но газеты были ему не интересны. Он ни на кого не смотрел. Маска отпугивала прохожих, и к нему никто не приставал, кроме разве что городских сумасшедших.

Бруно старался обходить «Кропоткина» стороной. С него было довольно и того, что он мог столкнуться с Гэррисом Плайбоном на лестничной площадке. На пятый или шестой день своего одиночества он и впрямь столкнулся с поваром в подъезде.

Бруно поблагодарил его за суп и теплую компанию.

Плайбон отмахнулся, строго погрозив ему пальцем.

– Обычный акт взаимовыручки, к чему любой человек должен быть готов в общении со своими ближними.

– Ну, в любом случае приятный был вечер. Вы виделись с Бет и Алисией? Мне надо поблагодарить их за новую одежду.

– Девушки в полном ажуре, – буркнул Плайбон. – Они полагают, что радикальный секс способен изменить бытие коллектива. Это нежизнеспособный подход, хотя я невольно восхищаюсь их энтузиазмом.

– Значит, нас уже двое.

– Мне нужно вам кое-что передать. Дамы просто из штанов выпрыгнули, когда услыхали про вашу госпожу. Думаю, Бет решила сама переговорить с девчонкой из турагентства, это одна из ее бывших. В общем, они забронировали авиабилет из Берлина с открытой датой, заплатив за него из черной кассы «Зодиака». Эту «черную кассу» обычно используют для скупки голосов на общих собраниях владельцев бизнеса на Телеграф-авеню, чтобы протащить нужные решения. Как я понимаю, вам теперь можно позвонить своей немочке, чтобы она изменила в брони фамилию Бет на свою – и дело сделано.

– Это просто фантастика!

– Одна акула, вокруг нее масса прилипал, но все плывут в одном направлении.

– Простите, не понял.

– Просто запомните: ваш старый друг Столарски делает бабки быстрее, чем его подручные могут их освоить. Все это дерьмо… – тут Плайбон взмахнул рукой, как бы давая понять, что вокруг них сплелась гигантская паутина заговора, причем невидимая, – …не более чем квартирки в доме, который по-хорошему надо бы спалить дотла. Но пока он еще стоит, думаю, вам будет приятно увидеться с вашей подружкой.

– Да. – Бруно уже устал от провокационных шарад повара-анархиста. Он понадеялся, что в следующий раз их встреча состоится в обществе Бет и Алисии. Когда это произойдет и произойдет ли вообще, Бруно оставалось только гадать.

– Ладно, пойду, пора открывать заведение.

На этом их беседа завершилась.

* * *

Когда же ему захотелось гамбургер, он вошел в запретную дверь «Зомби». Похожее на расплавленный слиток здание выглядело слишком заманчиво, чтобы он смог пройти мимо фасада, извергающего в вечернее небо танцевальные ритмы и кроваво-красные лазерные лучи. Бруно вышел из дома пораньше, надеясь, что у входа еще не образовалась длинная очередь, как бывало уже совсем затемно, надвинул капюшон пониже и потуже затянул шнурок, оставив узкую бойницу – капюшон вместо мутного пятна теперь служил ему заслоном от внешнего мира. Насколько же ужасны здешние бургеры? Бруно не терпелось это выяснить.

Очередь, хоть и не вытянулась на улицу, внутри змеилась тройным кольцом к прилавку: как в аэропорту перед зоной предполетного досмотра люди теснились между толстыми канатами, прикрепленными к бронзовым стойкам. Студенты стояли стайками или поодиночке. Их лица были освещены темно-розовой подсветкой, утопленной в сводчатом потолке, и экранами мобильников. И повсюду в дымном мареве яркими пятнами выделялись ослепительно-белые, с откровенными вырезами, футболки сотрудниц «Зомби», а блестящие флажочки с буквой «З», воткнутые в готовые гамбургеры, казались такими же яркими в сиянии ультрафиолетовых ламп. Красные и ультрафиолетовые отблески играли на кедах «Конверс» и на воротничках поло «Лакост» посетителей. Подавальщицы за прилавком, как и описывала их Тира Харпаз, были все как на подбор с пышными формами.

А в глубине зала, в полумраке, за длинными столами на простых скамейках сидели друг напротив друга клиенты и жадно поглощали свои бургеры, не вступая в разговор, так как все равно их слова тонули в грохоте ритмичного диско. Этот интерьер напомнил ему старую сказку про пещеру, где зловещими тенями маячили озаренные мигающей подсветкой груди официанток.

Бруно оставался невидимым, пока не оказался в голове очереди у прилавка и не заметил реакцию кассирши. Она кивнула на него и хихикнула, привлекая внимание одной из официанток, которая только что вернулась с подносом грязной посуды и объедков.

– Ну вы и чудик!

– Простите, что?

– Ваше лицо светится!

Нейлоновая ткань маски отражала ультрафиолетовый свет, ярко освещавший прилавок с грудастыми девушками в белых футболках и фирменные флажки бургеров. Бруно затянул шнурок еще туже, сузив поле обзора, и глубже зарылся в капюшон, заменивший ему мутное пятно. Но это он сделал напрасно. На возглас кассирши сразу откликнулось несколько человек, пожелавших узнать, что случилось. И тут же любопытные лица и служащих, и клиентов замаячили рядом с его бойницей, пытаясь тоже полюбоваться светоотражающим эффектом маски – она была словно луна, застрявшая на дне глубокого колодца.

– Я могу просто сделать заказ?

– Конечно, Джейсон![56]

– Сделай для человека в маске бургер с кровью, да побольше!

– Не обижайте его, а то он устроит тут кровавую баню!

Всеобщее внимание стало для него невыносимым. Бруно развернулся и, мечтая поскорее выбраться наружу, ринулся сквозь скопище тел, словно сквозь толпу озверевших фермеров с вилами.

Ему пришлось удовольствоваться пакетом начос и гуакамоле в пластиковом контейнере, купленными у равнодушного дядьки в ярко освещенном мини-маркете. Со всей этой дрянью Бруно скрылся за дверью квартиры 25. Скинув толстовку на кровать, заметил мобильник на полу у плинтуса. Он отключил его от зарядного кабеля впервые с момента выписки из больницы и нажал клавишу «Перезвонить».

После пятого звонка, когда он уже решил, что его звонок переведется на голосовую почту, в трубке послышалось ее кроткое «Алло?».

– Мэдхен?

– Да?

Ее голос звучал еле-еле, как бы сквозь сон, и он сразу подумал, что она, должно быть, спала. В Германии сейчас на десять часов позже? Что ж, во всяком случае, он не оторвал ее от ночных трудов в каком-нибудь подземелье, где она, с голым задом и в черной кожаной маске, участвует в очередном действе. Бруно ведь ничего про нее не знал. И его рассказ о ней был выдумкой.

– Это я, Александер. Ты мне звонила на мобильный.

– Извини – bitte – я случайно.

– Нет, не извиняйся. Я рад.

Она не ответила, между ними шумно вздыхала электронная пустота, словно океан в раковине.

– Нет, – продолжал он. – По правде сказать, твой звонок для меня много значит.

– Тогда я тоже рада. – Говорящая по телефону на неродном языке, в полудреме, Мэдхен напоминала щебечущего птенца. Но он ни на секунду не забывал о ее откровенности, которую она проявила и на ванзейском пароме, и в доме у немца, в черной маске и с голым задом, и в настойчивых звонках на его мобильный.

– Я тебя разбудил?

– Нет, – она явно солгала.

– Это мне нужно извиняться. Я проигнорировал твои сообщения. То есть я их не проигнорировал, а мне надо было перезвонить раньше.

– Я боялась, ты умер.

Все еще оставалась вероятность, что апартаменты «Джек Лондон» были особой привилегией Бруно в загробной жизни. Но он сказал:

– Нет.

– Я не смогла ничего узнать в «Шаритэ».

– Полагаю, они заботились о неприкосновенности моей личной жизни. – Тебе бы надо было им сказать, что ты моя подруга, мысленно посоветовал он. Я же взял на себя смелость так заявить.

– Ты был сильно болен?

– Если честно, да.

– А сейчас… тебе лучше?

– И лучше, и хуже одновременно. – Как бы ему сменить эту очевидную тему? Ему хотелось, чтобы Мэдхен спала, чтобы он явился ей как персонаж сновидения. – Я как будто где-то очень-очень далеко.

– Ты в Америке?

– В Калифорнии.

– Уже очень поздно, понимаешь, Gott[57], скоро утро!

– У вас там все еще темно, Мэдхен?

– Ja.

– Не включай свет. – Он лежал на кровати посреди комнаты, озаряемой только отблеском уличных фонарей, а рядом нетронутый гуакамоле сопревал в пластиковом пакете на полу. В телефоне он слышал шум разделяющего их океана, как в морской раковине, в которой угнездились в обнимку оба их голоса, как в виртуальном панцире, оберегавшем их от безразмерной галактики комнат, лишенных их тел.

– Свет выключен.

– Хорошо.

– Ты хочешь спросить, одна ли я?

– Ты одна?

– Ja.

Больше не одна, хотел он сказать, но не сказал.

– Ты хочешь спросить, что на мне надето?

– Нет, – прозвучал в темноте голос человека в маске.

– Ладно.

– Нам это не нужно.

– Ja.

– Я расскажу тебе историю. Жил-был человек, и однажды он оказался на пароме и увидел там другого человека, женщину, очень красивую. Этот мужчина и эта женщина поглядели друг на друга и между ними тотчас же установилась связь, я уверен, ты понимаешь. Но этот мужчина был очень глуп, очень непонятлив и не видел дальше своего носа, и когда ему выпал шанс сделать нечто важное для этой женщины, вскоре после их встречи, он этот шанс упустил, упустил как последний дурак. И тогда ему, уж не знаю почему, пришел конец. Как в сказке, но это не сказка. И после того случая мужчина внезапно упал в пропасть. Он сорвался с утеса и провалился в преисподнюю. Попал в сумерки жизни. А та женщина, разумеется, его там увидела. Она – единственная, кто приблизительно понимает, что с ним произошло. Она очевидец. И женщина не могла помочь мужчине больше, чем он хотел помочь ей. Но в том, что она присутствовала там и видела его падение, было его спасение. По-другому не скажешь.

Он произнес куда больше слов, чем привык слышать от себя. И этот длинный рассказ был тем малым, чем он мог оплатить свой долг перед ней, так ему сейчас казалось, это была единственная для него возможность компенсировать череду ее неотвеченных звонков, которые, словно дорожка из хлебных крошек или гранатовых зернышек, указывали путь к свободе – из подземелья его болезни, из Калифорнии, от Кита Столарски и Тиры Харпаз, из рабства, в которое он попал, потому что зависел теперь от их благодеяний. Он вслушивался в дыхание Мэдхен и не мог думать ни о чем более возвышенном, чем о том, как доставить ей удовольствие в ее потревоженной этим берлинским утром спальне. Они могли бы заняться сексом по телефону, ведь она и сама уже в некотором роде это предложила. А принимая во внимание обезображенную внешность Бруно, большего он, вероятно, сейчас и не желал бы. И все же, помимо его желаний, оставалась еще игра с более высокими ставками. Как будто после броска игральных костей на двух кубиках выпала комбинация очков, требующая сыграть блиц[58]. И он сыграл.

– Этот мужчина взял с собой в преисподнюю свою мечту об этой женщине. Дело в том, что он ведь тоже видел, кто она. Она доверила ему свой секрет, почти случайно. И так, по воле случая, он смог узнать ее лучше, чем другие мужчины, знавшие ее многие годы – или им казалось, что они ее знают. И это знание поддерживало его в темном узилище. Оно помогло ему выжить. То есть я хочу сказать, что она помогла ему выжить.

Необходимость, из-за языкового барьера, четко выражать свои мысли в телефонном диалоге, летящем по спутникам связи через временные пояса и государственные границы, очистила речь Бруно от всего лишнего. И в этом было свое преимущество, ведь он рассуждал о глубинной эротике судьбы.

– Мне кое-что нужно от тебя, Мэдхен.

– Ja?

– Прилетай и позаботься обо мне. Я среди врагов.

– Прилететь… куда?

– В Калифорнию.

– Сейчас?

– Ты не можешь? Тебя что-то удерживает?

– Я не знаю.

– У меня есть билет для тебя.

– Nein, Александер! Это правда?

– Это правда.

Замолчав, Мэдхен словно еще больше от него отдалилась. Словно выплыла из раковины. Билет? Он вызывает ее к себе? Он же лишится ее сейчас из-за столь невероятного поворота событий.

– Мэдхен?

– Мне надо подумать.

– Конечно. Если для тебя это слишком…

– Я могла бы прилететь, может быть, через неделю.

– Не решай ничего второпях.

– Я прилечу.

– Но, Мэдхен…

– Ja?

– Я выгляжу иначе, чем когда мы встретились.

– О, Александер, дорогой Александер, неужели ты думаешь, для меня это так важно?

IV

Накануне приезда Мэдхен Тира Харпаз вновь возникла в жизни Александера Бруно. Это произошло через шесть дней – он как раз дошел до последней двадцатки из пособия, столь же для него оскорбительного, сколь и ненавистного. Но деньги, точно наркоз, обеспечивали жизнь и сон.

Экстрасенсорный дар Тиры, возможно, вновь пробудился в тот самый момент, когда Бруно задумался, не придется ли ему клянчить еды у Плайбона или у Бет Деннис в «Зодиаке». Несколько дней тому назад Бет выудила из него номер телефона Мэдхен, а на следующий день постучалась и с усмешечкой отдала распечатку электронного авиабилета. Из него он узнал полное имя своей попутчицы с ванзейского парома: Мэдхен Абпланальп – и ее возраст: тридцать два года. После чего не видел ни Бет, ни Плайбона, хотя и не избегал встреч с ними. Бруно даже не отложил денег на городскую электричку, чтобы доехать до аэропорта и встретить немецкую гостью. Он понятия не имел, как объяснить ей свое состояние, когда она прилетит. Тира Харпаз поймала его на выходе из «Джека Лондона». Она припарковалась под знаком «Остановка запрещена», заблокировав проезд к мусорным бакам, и резким свистом пригласила подойти к открытому окну «вольво». Она сидела, вальяжно развалясь на водительском сиденье, и курила косяк. Хотя Бруно вполне мог бы пройти мимо, сделав вид, будто не заметил ее, он чувствовал себя как преступник в наручниках.

Ее первые слова прозвучали словно обвинение:

– Значит, ты все-таки ходил в «Зомби», несмотря на мои просьбы.

– Я слышал только одну просьбу. Разве их было несколько?

– Ладно, умник. Хочешь, покатаемся?

Он сел к ней в машину, как ему хотелось думать, по доброй воле. На ней сегодня была блузка из флуоресцентного полиэстера с большими цветами лаймового цвета, туго обтягивающая груди и живот, а тесные белые рукавчики подчеркивали на удивление рельефные бицепсы. Когда-то эта блузка была ей впору. Длинные руки закона, невольно подумал он, все еще заставляли Тиру Харпаз лелеять несбыточные грезы о карьере в полиции. С таким же успехом они с Китом Столарски могли быть командой детективов-недотеп, вечно осложняющих себе жизнь.

– Ты что, устроила на меня засаду? И долго ты собиралась ждать, когда я выйду?

– Я только что подъехала.

– Но сколько ты была готова тут проторчать? Я так полагаю, ты и сама не знаешь.

– Минут сорок пять. Потом я бы поднялась к тебе.

– По-моему, ты отдала мне лишний ключ.

– Ах да, точно. Ты заставил меня притвориться, будто ключ всего один. Ну, извини.

– А что насчет «Зомби-Бургера»? Ты лично следила за мной или наняла кого-то?

– Менеджер раз в неделю присылает Киту пленки с камер видеонаблюдения, отмечая в записи наиболее интересные моменты. Я их просматриваю хохмы ради, а потом размещаю самые забавные фрагменты на «Ютьюбе». В последней записи был клевый чувак в светоотражающей маске. Тебе бы понравилось.

– Не пойму, что из всего сказанного является шуткой.

– О, а ты делаешь успехи! Я-то думала, ты начнешь меня уверять, будто слыхом не слыхивал о «Ютьюбе».

– Нет, я знаю, что такое «Ютьюб». Это то место, куда заходят люди, чтобы стать вопиюще некомпетентными в триктраке.

Взяв у нее предложенный косяк, Бруно сунул его в прорезь для рта и затянулся. Под маской мышцы лица были постоянно напряжены, готовясь к встрече с миром.

– Тебе в этой штуке не жарко?

– Постоянно.

При свете дня он впервые заметил, что ее чернющие волосы явно крашеные. Он остро, до умопомрачения, ощущал близость Тиры. Возможно, в ее отсутствие он мысленно зондировал ее тело, даже не подозревая об этом. В последние дни жизнь по соседству с Телеграф-авеню приводила Бруно в безотчетное воодушевление, как будто Тира следом за Столарски исчезла из города. Прошлое и будущее куда-то уплыли, оставив для него лишь помаленьку расширяющуюся орбиту хождений по кафе и тротуарам, во всяком случае, пока он не израсходовал все двадцатки. Он даже как-то дошагал до своей старой школы и потом стал бесцельно ходить через Пиплз-парк, как будто эти районы Беркли не вызывали у него никаких щемящих чувств. И вот явилась Тира и предъявила ему неоплаченный вексель.

Вырулив со двора, Тира поехала по Шэттак-стрит на север. После пары затяжек он протянул ей косяк и взглянул под ноги, сделав вид, что собирается бросить на пол.

– Валяй, – разрешила она.

Странное дело: хотя «вольво» явно не мыли с его последней поездки, гора недокуренных косяков исчезла с коврика. Он кинул новый окурок на коврик, замусоренный обертками от конфет, скомканными бумажными салфетками и полосками пластыря с темными кровавыми пятнами.

– Ты сдала окурки на переработку?

– Один из прихвостней Кита знает, что я оставляю машину незапертой. И подбирает их для своих нужд. Это только один из множества безвозмездных способов поддерживать здешний механизм в рабочем состоянии.

– Личный помощник босса?

– Хуже. Просто его сотрудник-урод. Крутится вокруг меня на своем велике, разнюхивает, воображает, будто я его не замечаю. Революционер хренов, твой сосед Плайбон. Насколько я знаю, за то время, что мы не виделись, ты неоднократно посещал его гостиную и веселился с ребятами.

– Погоди… Что, Гэррис Плайбон работает на Кита?

– Шутишь? А ты думаешь, Кит согласился бы иметь конкурента в бургерном деле и не контролировать его? Но эта информация не для всех. Людям нравится думать, что они показывают Киту язык, пожирая анархистские слайдеры.

– А я считал, что они с Плайбоном заклятые враги.

– Одно другого не исключает. Масса людей получают зарплату у своих заклятых врагов.

Они въехали в Нортсайд. Бруно сидел, тупо глядя вперед, обалдев, чувствуя, как горят щеки под маской. А Тира продолжала тараторить без умолку.

– Кит называет это сценкой из сталинской пьесы. Зачем тратить силы и проникать в тайный диссидентский кружок, когда можно просто создать его самому и посмотреть, что получится.

– А Плайбон в курсе?

Она шумно фыркнула – так воздух выходит из проколотой шины.

– А сам-то ты как считаешь?

– Куда мы едем? – спросил он, меняя тему. Вряд ли она везла его на секретную квартиру для допроса.

– А я все думала, когда же ты спросишь. Я подготовила для тебя сюрприз. Правда, ты одет неподобающим образом, хотя правильнее сказать, что ты ни для чего не одет подобающим образом.

– Мне гадать или ты скажешь? А надеть на голову мешок не надо?

– У тебя на голове уже есть мешок. Я забронировала столик в Chez Panisse.

Второй раз за последнюю минуту Бруно потерял дар речи.

– Что скажешь? – Теперь голос Тиры чуть дрогнул, выдав неуверенность, которую ее многословные потуги на остроумие должны были замаскировать. Или же она просто заранее все мастерски рассчитала – почему Бруно должен забыть о своей паранойе? – В кафе, – добавила она, словно уговаривая его. В ресторане с его недешевым сет-меню их пара бросалась бы в глаза. А кафе было более демократичным, там можно было остаться незамеченным, спрятаться от посторонних.

– Моя последняя трапеза перед?…

– Чем?

И почему она должна понять его шутку? Он подумал, что не стоило бы тратить усилия и объяснять ей, почему в своих фантазиях он представлял ее сотрудницей полиции.

– Ладно, давай поедим.

– Тогда лезь и жуй!

– Прости, не понял…

– Ну, как панда – он же лазает по деревьям и жует листья. – Она улыбнулась. Чем глубже они забирались в чащу взаимного недоумения и недопонимания, тем больше она чувствовала себя в своей стихии.

– Я больше не лазаю и не жую, – ответил Бруно и тронул свою футболку. – Я теперь только держусь за ветку.

– Клево, будем держаться вместе. Только дай мне найти место для парковки.

Бруно прекрасно знал, что даже в кафе меню было составлено с таким расчетом, чтобы посетители заказывали недешевые гастрономические изыски, но Тира сразу пресекла попытки официанта предложить им блюда от шефа и заказала розового шампанского. Бруно предположил, что деньги, даже шальные, всегда могут приобрести то, что требуется, и они же смогли превратить Chez Panisse в нечто большее, нежели обычный коктейль-бар, точно так же, как в Сингапуре, деньги смогли оплатить шикарный номер в дорогом отеле и пакет простецких бургеров. А в данном случае деньги купили молчаливое нежелание клиентов и персонала разгадывать тайну человека в маске.

Правда, Бруно почувствовал, что его появление в кафе вызвало волну любопытства. Он приспустил капюшон, чтобы увеличить себе обзор и не производить странного впечатления, позволив любопытным исподтишка разглядеть его уши и шею и убедиться в том, что он – человек. Он не поглощал шампанское с такой же скоростью, как Тира, но и не отставал от нее, слушая вполуха ее левацкие бредни и жадно набрасываясь на закуски: картофельную пиццетту с молоками форели, кростини с куриной печенью и горошком – совершенно не сочетавшиеся с розовым шампанским, которое Тира постоянно подливала ему в бокал. Бруно терзали галлюцинации, будто и официант, и сотрудники, пробегавшие мимо их столика на кухню, были его старые знакомые: беспутный наставник Конрад, молодые официанты и уборщики посуды, сушефы, чьих имен он уже не помнил. Но все они, разумеется, сейчас были бы постаревшими, как и сам Бруно, хотя и не такими старыми развалинами. А эти лица были молоды не потому, что время для них остановилось, но потому что тех, прежних, сменили новые вариации. А кто сменил Бруно?

Тира ни в какую не поддавалась на поползновения официанта навязать им блюдо дня или вызнать, понравилась ли им та или иная закуска, словно намеренно бравировала своей бестактностью. После того как они практически опустошили вторую бутылку, она вцепилась официанту в рукав и притянула к себе – ну, вылитая сотрудница полиции в подпитии.

– Когда-то это место считалось приличным! – произнесла она заплетающимся языком.

– Я могу вам что-то еще предложить?

– Нет, просто раньше это было особенное место. А теперь оно стало заурядным. Вы и сами это знаете, да?

– Я считаю, что мы до сих пор особенные.

Формулировка официанта подразумевала несколько выводов на выбор.

– Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– Вот видите! Александер, скажи ему!

– Все было великолепно, – отозвался Бруно.

– Он тут раньше работал, понимаете? Так что он член секты, как и вы. Но ирония в том, что ему лучше знать, чем кому-либо еще, куда лучше, чем мне. Он ведь тогда тут работал. А сейчас это заурядное заведение.

– Позвольте я унесу это? – вежливо проговорил официант, найдя повод закончить беседу, и начал собирать пустые тарелки.

– У вас есть галета с персиками? – не унималась Тира.

– Сегодня нет.

– Я хочу галету, любую, какая есть.

Финал их трапезы был смазан. На десерт они ели что-то шоколадное под сладкое вино. Если Тира и заплатила, то Бруно этого не увидел. Вероятно, она положила на блюдечко пластиковую карту. Или у Столарски здесь был личный счет, если такое возможно. Сгустились сумерки, Бруно был немного пришиблен от выпитого, и, хотя ему стоило бы опасаться подвыпившей Тиры за рулем, он почти не помнил, как они добрались до «Джека Лондона». Она поднялась к двери его квартиры, не спрашивая разрешения. Но по крайней мере, она подождала, когда Бруно достанет свой ключ.

Слишком яркий верхний свет в комнате он не стал включать и зажег подсветку в кухонной зоне.

– У тебя есть что-то?

Он услышал, как она со стуком сбросила туфли на пол.

– Мне больше не стоит пить, да и тебе тоже.

Он налил им воды из-под крана в пустую банку из-под джема, позаимствованную у Гэрриса Плайбона.

– Ты прав, я напилась. Давай-ка покурим и расслабимся.

Прежде чем он успел попросить ее не дымить в квартире, она достала зажигалку и прикурила.

– Итак, помнишь, что ты сказал про «Ютьюб» и триктрак?

– Ну, более или менее.

– Так вот, я проделала то же самое, что и Кит. То есть я не заходила на «Ютьюб», как он, а облазила учебный сайт «Триктракология».

– Мне такой сайт не известен, уж прости, если я с тобой груб.

– Груб, глуп, скуп и всем моим потугам дает отлуп!

– Прости, не понял…

– Ты самый учтивый мужчина из всех, кого я встречала, Александер. В этом плане твой недостаток делает из тебя калеку.

Тира положила на кровать раскрытый чемоданчик с комплектом для триктрака. Обернувшись к ней, он увидел, как она с полнейшим равнодушием отбросила в сторону берлинский камень.

– Я так освоилась с игрой в последнюю неделю, что продула пять тысяч в интернете, так что можешь мной гордиться.

– Да, это серьезное достижение. – Он скинул кеды, стянул толстовку и бухнулся рядом с ней на кровать.

– Уверена, что ты обдерешь меня дочиста за три-четыре партии.

– Мы что, играем?

– Ага. – Она протянула ему косяк. – Правда, никак не могу запомнить, как расставлять эти хрени. Наверное, классика для тех, кто играл только онлайн, да?

– Не уверен, что это свойство можно назвать классическим.

Он встал на колени рядом с ней, повинуясь позыву выровнять расставленные ею кое-как фишки на доске – и толком не зная, сможет ли он этим ограничиться. Затянувшись разок косяком и опасаясь последствий дальнейших затяжек, он поспешил вернуть ей сигарету. Но она отрицательно покачала головой.

– Ты испытываешь отвращение к чужой слюне?

Вот чем можно было бы объяснить происхождение неисчерпаемого клада Плайбона, эту кучу недокуренных косяков, сваленных на резиновом коврике «вольво» с пассажирской стороны.

– Я очень даже люблю чужую слюну, – ответила Тира. – Если она принадлежит правильному человеку. А вот моя собственная слюна вызывает у меня отвращение. Мне не доставляет удовольствия влажный кончик скрутки.

И Бруно затушил косяк, как и в прошлые разы, примяв его кончиками пальцев и уже привыкнув к болезненному ожогу. Если напрячь память, так он мог вернуться к школьным годам. Тем не менее перед ним лежала доска, розоватая, манящая, обещая, как всегда, перенести его в иные сферы. Камень из берлинской брусчатки, как ни странно, несильно расцарапал поверхность.

– Значит, на этот раз я должен выиграть очередной транш двадцаток?

– Не-а. Ты играешь не на деньги, а на мою одежду.

– Как это – твою одежду?

– Будешь ее снимать с меня, глупый. И не отнекивайся, ты меня щупал глазами весь ужин. – Тира подперла груди рукой и приподняла их, и они теперь показались ему близнецами-младенцами, умоляющими, чтобы он их обнял покрепче. Груди прижались друг к дружке у выреза ее просвечивающей полиэстеровой блузки – той мистической границы, которую Бруно, нет сомнений, всю истоптал откровенными взглядами.

– Давай, триктракни меня, триктракни двойным и тройным выигрышем, чтобы я оголила сиськи!

Он шумно отхлебнул воды из стеклянной банки и почувствовал, как замочились края прорези для рта. Было уже поздно напяливать на голову капюшон, да и шампанское его разгорячило. Капюшон ему больше не нужен. Фишки были расставлены, и Тира выбросила на доску светлые кости. Выпали две четверки.

– Принято выбрасывать только одну кость, чтобы определить, чей первый ход.

– Я же ни разу не играла с живым человеком, так что не знаю, как принято. А ты ради забавы можешь сделать для меня исключение, страшила!

Бруно пожал плечами. Она сдвинула светлые фишки в сильную стартовую позицию. Он выкинул свои кости, выпало два-три, и он поставил темные фишки в свой «двор», избрав тактику ленивого продвижения. Еще не время для более наступательной игры. Сначала он должен понять, какие уроки она усвоила, и немного подождать, пока не выветрится хмель. Что бы его с Тирой ни связывало, их связь возникла давно, задолго до начала этой игры. Она права: он может сделать для нее исключение ради забавы. Если он добьется унижения Тиры, выиграв у нее, он также сможет, возможно, восстановить неприкосновенность квартиры 25, что, впрочем, предполагало ее способность к унижению.

Она сразу предложила удвоить ставки. Под маской он удивленно вздернул брови.

– К чему такая спешка?

– Нам надо придать игре смысл. Или, знаешь ли, сдавайся, если чувствуешь, что проигрываешь.

Бруно принял ее предложение, а затем сделал прайм на пяти[59]. Ей не везло. Он наблюдал, как она в панике мечется по доске, потом поймал и уничтожил оставленный ею блот. Игра приобрела спринтерский темп, и Тира явно отстала. И вместо того чтобы удвоить ставку и оторваться еще дальше, Бруно позволил ей отыграться. Она гневно чертыхалась на кости, не совершавшие для нее чуда.

Потом, когда Бруно поставил последнюю фишку на финальную позицию, она стащила с себя носки и бросила их один за другим ему в голову. Он пригнулся.

– Если я правильно интерпретирую международные правила игры в триктрак на раздевание, носки считаются одним предметом одежды, а не двумя.

– Верно. Ты выиграл одну партию.

– Но ты же удваивала ставки. Для этого и используется удваивающий кубик. Так что кроме носков я еще выиграл и твои штаны. Спасибо!

– Если бы ты внимательно изучал международные правила игры в триктрак на раздевание, или любой другой игры на раздевание, ты бы, твою мать, знал, что проигравшая вправе снять все, что ей заблагорассудится.

С этими словами Тира расстегнула блузку и сбросила ее на кровать, выпустив на волю массивный и замысловатого вида черный бюстгальтер, и он тотчас представил в разных ракурсах то, что в нем помещалось.

– Ты по-настоящему оценишь эти правила, когда сам проиграешь, – добавила она.

– Учитывая, как ты играешь, моя очередь проиграть не наступит никогда.

– Да пошел ты! Я буду чувствовать себя оскорбленной, если ты скажешь, что тебе не хотелось снять с меня блузку, впрочем, ты же не из тех чудаков, кто из чувства противоречия предпочитает наблюдать за обратным процессом. Уверяю: тебе понравятся мои сиськи!

– Самопожертвование – так это обычно называет Эдгар Фальк.

– А, твой извращенец Гэндальф? Уж кто-кто, а этот старый педик знает наверняка.

Бруно расставил фишки заново и воспользовался правом кинуть кости первым. Выпало шесть-три, и он снова двинул фишки широким фронтом, вынудив ее обороняться. Он ощутил, как ее слабая игра снижает его тонус, пришибая его так же, как шампанское и марихуана. Но теперь никакое помутнение не висело преградой между ним и доской, как и между ним и телом Тиры, и он внимательно изучал ее повадки. Она вела себя как подросток на экзамене, слегка высунув язык, когда бросала кости, потом надолго задумывалась, прикидывая варианты. Познав азы игры на компьютере, она не научилась принимать в расчет реакции и мимику противника. Она напоминала тех самоучек, постигавших премудрости триктрака в режиме онлайн, которые в последние годы все чаще встречались Бруно в клубах, но ее ходы выдавали безнадежную глухоту к красноречивым командам игральных костей.

На этот раз Бруно взялся за удваивающий кубик. В любом случае это был акт милосердия – если Тира была достаточно догадлива, чтобы отказаться, ей бы не пришлось сбрасывать новый предмет одежды. Если бы она приняла предложение удвоить ставку, этот фарс закончился бы быстрее. Она бросила на него загнанный взгляд.

– Не удивляйся, – спокойно заметил он. – Так играют в эту игру.

Она скорчила гримаску, взяла кубик – и тем решила свою судьбу. Бруно собирался сделать гаммон, то есть удвоить очки в конце игры. В последний момент выпавшие на костях две шестерки позволили вернуть в «дом» одинокую светлую фишку, а другую – снять с доски.

– Опять два предмета, – напомнил он.

Она расстегнула бюстгальтер, встала на кровати, нависнув над ним, и рывком скинула джинсы. Ее трусики, оказавшиеся у него прямо перед глазами, не гармонировали с бюстгальтером – розовые, из тонкого хлопка, ношеные. И не узенькие, а большие, прямо бабушкины трусы, хотя и не такие облегающие, чтобы скрыть черную поросль в паху, которая окаймляла трусики на ляжках и внизу живота, при этом на внутренней стороне ляжек волосы тянулись широкой полоской, вверху превращаясь в узкую тропинку. Бруно поймал себя на том, что мысленно сравнил цвет бюстгальтера под просвечивающей блузкой с порослью, торчащей из-под трусиков, и ему пришло в голову, что, как и бюстгальтер, черный лесок в ее паху нахально проглядывал из-под тонкой хлопчатобумажной завесы. Черный лесок сам по себе был соблазнительным заслоном, дразнящим обрамлением влекущей плоти. Но на самом деле настоящим заслоном служило рассеянное сознание Бруно: эти глупые сопоставления, эти попытки избавиться от своих желаний и от признания себе в том, что он не в силах отвлечься от ошеломляющих подробностей обнаженного тела.

Избавившись от штанов, Тира изящным прыжком вернулась обратно за доску и села, скрестив ноги. Ее трусики растянулись, заслон стал почти прозрачным. Странное дело, Бруно уставился на единственную деталь ее одежды – и подумал, что это и есть проявление той самой фатальной учтивости, в которой она его уличила, хотя при этом он пялился на ее промежность. Тем не менее взгляд Бруно застили ее груди и живот – три полушария, словно три глаза, воззрившиеся на него. И никакого мутного пятна между ним и ею, которое могло бы его спасти. И хотя он подался вперед, чтобы расставить фишки и взять стаканчик с костями, игральной доске следовало десятикратно увеличиться в размерах, чтобы он смог притвориться, будто ничего не видит, или чтобы она не перехватила его взгляд.

– Твоя очередь кидать кости, – хрипло проговорил он.

Полоса везения Тиры началась с двух шестерок. Она сыграла правильно – что было несложно – и перед следующим броском костей предложила Бруно удвоить ставки. Он не стал отказываться. Он опять выдвинул фишки вперед на тот случай, если выпадет удачная комбинация костей – он играл медленно, на автомате. Но на сей раз она удачно выбросила кости и смогла выставить на бар две его незащищенные фишки. И очень скоро она сделала отличный прайм, закрыв шесть соседних пунктов. Неужели ее нагота так влияла на выпадающие комбинации? Да нет же, это его мозг был предательски затуманен ее наготой. Бруно предположил, что, играя в таком неагрессивном стиле, он, сам того не ведая, преподавал Тире урок блокирования фишек противника, прямо как по учебнику, тем самым подтягивая посредственного противника к своему уровню.

Судьба, безжалостная к его промахам, дважды вознаградила Тиру, позволив выиграть у него с двойным счетом, когда она сумела снять все фишки с доски. После этих двух гаммонов ему пришлось снять с себя практически все: носки, штаны, футболку «ДЕРЖИСЬ». Но он был лишен чувства стыдливости. Его тело могло бы сморщиться и усохнуть от истощения, но пребывание в клинике убило в нем всякое смущение. Это ведь просто тело, жалкий предмет, мчащийся сквозь время, так что если его тело чего-то и лишилось, то не одежды, вовсе не одежды.

Бруно остался должен Тире еще один предмет одежды, и он встал перед выбором, который теперь казался пустяковым. Он стянул трусы, представ перед ней в одной лишь маске. Он даже не заметил, как его член налился кровью и отвердел. И встал, слегка покачиваясь, точно солдат в карауле. У него это была первая эрекция за все время существования его нового «я».

– Наконец-то на сцене появились марионетки!

– Марионетки?

– Так их называет Кит.

– Что называет? Пенисы?

– Гениталии, обоих полов. Они же марионетки. Валяются, как тряпочки, пока не начинается шоу. – Тира протянула над доской руку и обхватила его член, словно для рукопожатия. Бруно задохнулся, ощутив почти невыносимое удовольствие. А когда выдохнул, она сжала его крепче, слегка подергала и выпустила. И как ни в чем не бывало принялась расставлять фишки на исходные позиции – прилежная ученица.

– Мы разве не закончили?

– Еще нет, Иосиф Прекрасный! – И она указала пальцем на его маску.

Ему выпало два-один, и он сделал первый ход задними фишками. Тира, прежде чем бросить кости, потрепала его член еще раз.

– Перестань!

– А ты не торчи! – выпалила она, резко хохотнув.

– Я не могу играть, когда ты меня трогаешь!

– Отлично. – Она выбросила кости: три-одно – и закрыла пункт в своем «доме». – Тогда буду трогать себя. – Ее ладонь скользнула по ляжке к промежности, и она запустила пальцы в трусики.

– Я уже не могу понять, проигрываю я или выигрываю, – заметил Бруно, издав жалобное хныканье – совсем не то, что он хотел. Он кинул кости и с трудом понял, что выпало. Его фишки, словно оказавшись в невесомости, воспарили над доской и поплыли перед глазами.

– Возможно, и то, и другое одновременно.

– Я бы не отказался от шоу марионеток, – глухо выдавил он, но она услышала.

Тира сжала в пальцах удваивающий кубик и протянула ему.

– Сдавайся – и посмотрим.

– Но у тебя еще кое-что осталось на теле… одежка, прикрывающая…

– Тогда сдадимся вместе. – Тира опять потянулась к его промежности и обхватила головку. От ее прикосновения член вполне мог бы сам по себе взмыть вверх к потолку. Другой рукой она медленно стянула трусики с ляжек и подалась вперед, сбив фишки с доски.

– Раскрой рот, – скомандовала Тира. Он повиновался. Она сунула ему между зубов трусы, а затем стала нащупывать у него на затылке застежки маски. – Где у этой штуковины молния?

– Молнии нет, – пробубнил он сквозь кляп.

– Неважно. – Она рывком расстегнула застежку-липучку, сдернула маску с его черепа и, скомкав, бросила вместе с запашистым бельем – последние предметы их одежды.

Тира провела кончиками пальцев по отвердевшим шрамам вокруг его глаз.

– Нежнее!

– У меня были туфельки из крокодиловой кожи, потрясающие, они лежали в чемодане, который потеряли или украли в Коста-Рике! До сих пор их жалко. У тебя кожа на ощупь как у тех туфель.

– Я еще не законченное произведение. Я смягчаю крокодиловые части лица витамином Е.

– Ты никогда не будешь выглядеть как раньше, Александер. Эту маску тебе никогда не снять.

Она что, выудила эту мысль из его головы? Он никогда не подозревал в Тире таких способностей. Но теперь, когда его голова лишилась панциря, все было возможно.

– То, что вверху, то и внизу, – сказал он и, сняв ее руку с пениса, опустил к давнишним шрамам у его основания.

– Ты все равно чертовски красив, – произнесла она.

– Спасибо.

– А теперь ощути вот это, – Тира приложила ладонь Бруно к своей промежности, но в последний момент удивила его, сместив ладонь влево. В густом лесочке между ляжкой и пахом он нащупал под шелковистой кожей твердый бугорок размером с мячик для гольфа.

– Киста, – пояснила она. – Она неопасная, и уже много лет.

– Ясно, – он погладил подкожный бугорок, покраснев от смущения.

– Мне сказали, что ее можно удалить, – с вызовом продолжила она. – Но я отказалась, она мне не мешает.

Если это была проверка, он с легкостью ее прошел.

– У тебя удивительная кожа.

Доска была сдвинута к скомканным носкам, берлинскому камню и пустой банке из-под джема. Одна кость и фишка затерялись в простынях во впадине продавленного старого матраса и теперь слегка постукивали под телами Бруно и Тиры. Она была крепкой и вместе с тем текучей, как вода, ее руки пугающе мускулистыми, а соски, точно юркие язычки, скользили по его коже, ляжки были влажными и гладкими там, куда проникали его пальцы, а за ними и он… Похожее на мячик для гольфа уплотнение под кожей тоже как будто плыло, податливо соприкасаясь с ним, и ему было приятно, а не противно: ведь это была особенность ее тела, а не изъян. Тира, обычно такая говорливая, на этот раз не кричала и не стонала. В тишине их двойное дыхание звучало в унисон с пением пружин складной кровати. Мысли Бруно словно перетекали в ее мысли, во всяком случае, изливались далеко за пределы его тела.

При неярком свете кухонных лампочек, который он заслонял своим телом, невозможно было разгадать выражение ее лица.

– Меня как будто… проглотили, – проговорил он.

– Ешь или будешь съеден, – прошептала она. – Поймай и сожри. Таков наш девиз.

– Наш?

– Так Кит говорит.

– Мы можем не впутывать сюда Кита? – Бруно уже не забавляли ни марионетки, ни что-либо иное, отмеченное надоевшим ему лейблом Столарски. Он и так не избавился от подозрения, что Тира и Столарски – это один и тот же человек или что они оба относятся к нему одинаково. Если у него не было какой-либо иной причины трахать Тиру, то это могло быть просто желание вбить между ней и Столарски клин тайны.

– А почему?

– Ну, потому что тут он ни при чем.

Тира коротко хохотнула. Она оттолкнула Бруно и откатилась от него – ею овладело новое настроение, и это явственно ощущалось как пар или мороз на коже.

– А в каком это смысле Кит тут ни при чем?

– Он же уехал из города. – И Бруно махнул рукой в сторону Телеграф-авеню, коммерческой империи, которой правил Столарски, но которую тот милостиво покинул на радость мышам, сразу пустившимся в пляс. По крайней мере, в квартире 25, на их тайной явке. – Не хотелось бы делать поспешные выводы, но я решил, что он тебя бросил.

– Уж не знаю, что ты там решаешь или куришь. Может быть, мох? Кит вернулся на пару дней. И между прочим, он хочет видеть тебя в своем офисе завтра.

– В своем офисе?

– Ага. – Теперь Тира указала куда-то в сторону, но не рукой, а подбородком. – В «Зодиаке». – Она выгребла свою одежду из скомканных простыней и разбросанных фишек. Ловким движением рук набросив лямки бюстгальтера на плечи, она застегнула его на спине. – И еще он сказал, что раз ты здоров, то бесплатные завтраки кончились. Собственно, я и пришла, чтобы сообщить тебе это.

Книга третья

Шестьдесят четыре

I

Офис Кита Столарски располагался вдали от чужих глаз, на втором этаже «Зодиака», за дверью, обклеенной постерами Nike, а дверная ручка была настолько маленькой, что ее можно было и не заметить. Одну стену, обложенную кафелем, занимало узкое высокое окно, зеркальное со стороны торгового зала и похожее на крепостную бойницу, сквозь которую Столарски мог незримо подглядывать за покупателями. Возможно – кто знает? – он сидел тут и в тот день, когда Бруно приобрел футболки с надписью «ДЕРЖИСЬ» и спортивный костюм, в котором он сейчас стоял перед столом Столарски.

Кабинет был обставлен какой-то рухлядью и выглядел убого. Так мог бы обставить свою берлогу в подвале рядом с бойлерной, натащив какую придется мебель, неженатый менеджер жилой многоэтажки, где полицейские потом разбирали бы стены в поисках спрятанных трупов. Видавший виды стальной письменный стол необъятных размеров, наверное, был найден на свалке списанной мебели управления дорожного транспорта. Из выдвинутых ящиков металлического шкафа торчали папки для бумаг; такие же папки громоздились в картонных коробках и на полках, привинченных к неоштукатуренной бетонной стене, а еще валялись на полу. На самом же письменном столе Бруно бросилось в глаза отсутствие компьютера, зато он увидел настольную лампу, россыпь книжонок в бумажных обложках и порножурналов, коричневый смартфон «Слимлайн», винтажную пепельницу с логотипом «Калифорнийских медведей», бумажные стаканчики, перемазанные давно засохшим кофе, камеру «полароид» и руки хозяина кабинета, которые беспокойно шарили по столешнице, словно в поисках сигареты или просто не знали, куда себя деть. Это был бункер для расстрелов, мрачная нора для допросов магазинных воришек или штаб планирования операций по засылке тайных агентов на собрания Ассоциации владельцев бизнеса на Телеграф-авеню. Он был как зримое оправдание самых худших подозрений Гэрриса Плайбона.

По указанию Тиры Бруно пришел сюда ровно в полдень. Магазин пока пустовал: Телеграф-авеню еще не отошла от ночного сна. К потайной двери в стене его провел незнакомый продавец, стоявший за прилавком секции одежды на втором этаже. Бет, насколько мог судить Бруно, сегодня не было. Возможно, она корпела над счетами в другом потайном офисе.

Кит Столарски не встал, чтобы поприветствовать Бруно, а просто произнес:

– Закрой дверь, – потом рыгнул и, облизав губы, уставился на него. Его лицо тролля исказила гримаса, словно он с трудом отогнал от себя малоприятную мысль. Бруно стоял, в маске под капюшоном, чувствуя себя под взглядом Кита словно в саркофаге, отчужденным и от Кита, и от всех живых людей – и одновременно абсолютно нагим. В комнате он заметил только один стул помимо того, на котором сидел Столарски, но это была жалкая развалюха – пластиковый складной стульчик, прислоненный к стене. Поползновение взять его, чтобы сесть напротив человека за столом, показалось Бруно неуместным. И он остался стоять.

– Итак, – начал Столарски. – Очередная раненая птичка за мой счет, да?

– Какая раненая птичка?

– Твоя бедная-несчастная госпожа из фатерланда.

– Тебе о ней известно? – Неужели и этот человек преспокойно сканирует его мозг, просеивая его мысли, как песок? Или нет? Бруно напомнил себе, что так теперь происходило постоянно, вне зависимости от того, думал он об этом или не думал.

– Послушай, я же потратился на ее авиабилет! Так что мне ли не знать?

– Я прошу прощения.

– Не печалься за меня, печалься за Бет.

– А что случилось с Бет?

– С Бет случилась безработица. За это дерьмо я дал ей под лесбийский зад ногой. По правде сказать, я подумывал взять тебя на ее место, но потом мне пришла в голову идея получше. Тира показала мне ту пленку с тобой в «Зомби». Ты произвел там фурор. Ты теперь наш призрачный гость, наша местная легенда…

Самый мелкий европейский чиновник – скажем, сотрудник таможенной службы в аэропорту – потрудился бы одеться безукоризненно и даже свой крошечный кабинет обставил бы с таким расчетом, чтобы внушить уважение. Любой человек, столь же богатый, как Столарски, демонстрировал свой статус офисом, обшитым деревянными панелями, с мебелью из полированного дуба, золотыми перьевыми ручками и книгами в кожаных переплетах. Но Бруно отогнал мрачную мысль; этот унылый офис выглядел как справка об аннулировании Европы.

– Что такое? Я оскорбил тебя в лучших чувствах? Да ты погляди на себя, Флэшмен! Ты же теперь сплошное благородное увечье с лицом в гондоне. На кого ты будешь похож, когда снимешь его наконец? На Джону Хекса?[60]

– Это медицинская маска.

– Конечно-конечно! Да ты не волнуйся, тебе надо остаться высоким таинственным незнакомцем! Будешь разбивать сердца прекрасных дам! Это же милый довесок к твоей трагической тайне, как было с Бобом Диланом или с Лоуренсом Аравийским после аварии на мотоцикле.

– Насколько я помню, Лоуренс Аравийский не выжил после своей аварии.

– Неважно.

– Так ты правда уволил Бет?

– Давай-ка я спрошу у тебя по-другому: твоя высококлассная шлюха-нацистка действительно через два часа приземлится в аэропорту Сан-Франциско? Ты ответишь, и я отвечу.

Бруно молчал. Наступившую тишину нарушали прорывавшиеся сквозь кафельную кладку ритмичные обрывки танцевальной мелодии, которую продавцы врубили на полную мощность, чтобы разогнать тоску в притихшем торговом зале. Бруно снова покосился на складной стульчик – такого же, как и он, пленника этого офиса, впрочем, у Бруно было преимущество: стульчик не мог просто взять и уйти.

– Что, хочешь сесть?

– Нет.

– Может, мне подсластить тебе пилюлю? Могу налить стаканчик. Могу предложить холодных закусок. Извини, я просто не знаю, как можно ублажить человека в капюшоне.

– Я в порядке.

– А знаешь, Флэшмен, когда мы учились в школе, ты был самый продвинутый парень из всех моих знакомых. И это было так клево, уж поверь мне. Я прям как девчонки, чуть не кончал в штаны, когда ты проходил мимо. А теперь я смотрю на тебя, думаю про твою жизнь и вижу, что все осталось так же: и этот натужный новоанглийский говорок, и облик пресыщенного «человека из Ламанчи», ты ни на йоту не повзрослел с тех пор, как я впервые тебя увидел. Ты застрял в детстве, в то время как другие выросли.

– Я пью из фонтана вечной молодости.

Он намеревался высмеять филиппику Столарски, но маска исказила его интонацию, и ироническая шпилька прозвучала злобным завыванием.

– И скажу тебе: вопреки завистливым слухам, распускаемым на этой авеню, у меня отнюдь не бездонный кошелек. Так что ты мне должен.

Бруно ничего не мог возразить на это, надо признать, неоспоримое заявление. Что, Столарски рассматривал Тиру Харпаз как часть этого долга? Бруно и думать об этом не хотелось.

– Я говорил с твоим хирургом. Ему от меня ничего не надо. Хотел бы я, чтобы так было и со счетами из отделения интенсивной терапии или от анестезиологов – это просто грабеж! – и с сотней прочих счетов за всю эту кройку и шитье. Твое новое лицо влетело мне в копеечку, а я что-то не наблюдаю никакой благодарности. Ты меня слышишь, Флэшмен?

– Я верну тебе долг.

– Мы тут не в триктрак играем. У меня бизнес. Не говоря уж о том, что я мог бы сдавать квартиру, в которой ты сейчас проживаешь.

– Могу съехать.

– И как же ты планируешь встретить свою очаровашку? Хайль Гитлер, милая, и кстати, мы будем спать в ночлежке для бездомных.

Немецкая история – эта свербящая рана подмывает любого ткнуть в нее ножом. Но Бруно не стал уходить в защиту.

– Я бы не беспокоился. Она не моргнув глазом поспит и в товарном вагоне.

– Молодец! Вот теперь ты проявил темперамент, которого нам так не хватало!

– Честно, я понятия не имею, куда мы пойдем. Но это не твоя проблема.

– О, ошибаешься! Мои деньги – моя проблема. Ты же знаешь, что гласит закон коренных американцев? Мы же все ходили на этот предмет в школе имени Малкольма Икса. Это был обязательный урок, как физкультура или математика. Ты в ответе за человека, чью жизнь ты спас.

– Это вовсе не закон коренных американцев, это скорее правило в духе кунг-фу или старого телешоу об «Отряде Ф». Ладно, в любом случае я избавляю тебя от этой обязанности.

– Не выйдет. У меня для тебя есть другое правило, Флэш: мои деньги – моя проблема, но также и моя возможность. Вот! – С этими словами Столарски выдвинул ящик, не сразу, и, вынув из него скомканную ткань и веревку, бросил на стол. Его довольная ухмылка дала понять Бруно, что сия демонстрация имеет особенный смысл – это был козырной туз, вынутый из рукава.

– Что это?

– Ты же не можешь подавать еду в этой маске, она выглядит неприятно. Ты в ней похож на жертву пожара, как будто под ней нет кожи. У всех сразу пропадет аппетит. Но я принес кое-что вместо нее. Это идеально соответствует стилистике «Зомби-Бургера». Я же сказал, ты произведешь фурор. Тебе надо будет просто стоять там, вот как сейчас. Будешь передавать заказы через прилавок, и ничего не надо говорить. Ну-ка примерь, я отвернусь!

Бруно шагнул к столу, чтобы получше рассмотреть. Он расправил на столе скомканный кусок ткани. Это был капюшон из мешковины с обметанными на швейной машинке прорезями для глаз, ноздрей и рта. К нижней части мешка была привязана веревка с затянутым вокруг горловины узлом.

– Это ты специально заказал?

– Не-а, валялась в «Зодиаке» вместе с прочим барахлом-неликвидом с Хэллоуина. Их там целая коробка. Неудачная закупка.

У Бруно помутилось в голове, и пол поплыл под ногами. Одинокий складной стульчик теперь стоял словно на пригорке.

– Она очень мило будет смотреться в ярком освещении. – Столарски вдруг страшно развеселился, воодушевленный своей задумкой. – А, нет, у нас там есть ультрафиолетовые лампы, мы направим их на тебя. Иногда девушки резвятся и используют эти лампы вместо губной помады, подсвечивают себе губы.

– Я не буду работать в «Зомби-Бургере».

Эти слова, как почудилось Бруно, выпрыгнули из потаенного зомби-хранилища его тела, как выкрик последней надежды.

– Хрен тебе!

– Я не могу. – Теперь он взмолился. – Я слишком стар для этого.

– Ты не старый, ты – тотемное животное. И у тебя все получится в лучшем виде. Все же знают, все помнят по кино, что парень в маске «Человека-слона» на самом деле красавчик, ведь под маской всегда скрывается Мел, мать его, Гибсон или Дэвид Боуи.

– Я не вынесу.

– Что тебя гнетет? Обет верности, данный Тире? – Столарски упомянул о ней в первый раз. Значит, она рассказала ему о своей просьбе: чтобы Бруно не заходил в «Зомби». Придется согласиться: его взяли в тиски.

– Верности самому себе, – отрезал Бруно. – Позволь мне лучше поработать в «Кропоткине».

– Черт. Тебе больше нравится та забегаловка и дурацкие слайдеры?

– Да.

– Вообще-то классное местечко. Я их тоже обожаю. Хочешь вторгнуться на территорию Плайбона, а? Что ж, заодно ты мог бы приглядывать за стервецом для меня. Но там работы куда больше, ты это понимаешь? И кроме того, твоя одежда каждый день будет пропитываться канцерогенным дымом. Этот твой капюшон будет поглощать канцерогены как губка. Ты уверен, что твой доктор одобрит такое решение?

– У меня был не рак.

– Ну да. Ладно. Но ты все равно надень это. – И Столарски подтолкнул мешок с веревкой к краю стола, так что маскарадная маска чуть не упала к ногам Бруно. – Что ж, по рукам. Во всяком случае, я согласен. Квартплата, счета из больницы… – Он замахал перед собой обеими руками, словно вытирал запотевшее лобовое стекло. – Пуфф, испарились. Тебе придется только сэндвичи подавать.

– Спасибо, – услыхал Бруно свой голос.

– Мы назовем тебя… не знаю… Le Martyre de Anarchie[61]. А был такой? Вроде был. – У Столарски, к удивлению Бруно, было неплохое французское произношение, во всяком случае, для одного словосочетания.

– Был-был.

– Плайбон в штаны навалит.

Бруно не нашелся что сказать. Он схватил хэллоуинскую маску и затолкал в карман спортивных штанов, чтобы потом ее получше разглядеть. У него кружилась голова от собственной покорности. И он был сыт по горло разговором о гамбургерах. Все ли он сделал, что требовалось, свершился ли над ним праведный суд, освободивший его из заключения?

– Мне плевать, что ты не хочешь сейчас это примерить. Дай посмотреть на твое лицо.

– Прости, что?

– Я же заплатил за него. Я хочу увидеть.

Бруно отклеил липучку-застежку медицинской маски. Если он подчинился в надежде вызвать у Столарски сочувствие, то просчитался. Столарски выудил из кучи барахла на столе «полароид» и быстро нажал на спуск – после яркой вспышки раздалось механическое жужжание, и из аппарата вылез пахнущий химикатами черный язык.

– А это зачем? – Бруно быстро надел маску.

Столарски ткнул пальцем в стену.

– Для галереи изгоев.

На доске объявлений были прикреплены кнопками неровные ряды полароидных портретов испуганных людей.

– Магазинные воришки. Мы их ловим, потом приводим сюда и снимаем, чтобы узнать их рожи, если они вернутся сюда снова. Не волнуйся, тебя я не повешу.

– Спасибо и на том, – проговорил Бруно. Очередная глупость.

– Итак, Флэшмен возвращается к своим корням, – изрек Столарски, снова воодушевившись. – На место преступления. Как в старое доброе время. – Он говорил таким тоном, точно испытывал зависть к Бруно, который мог вновь порадоваться своей романтической судьбе.

– В каком смысле?

– Снова Беркли, снова будешь подавать жратву. Как будто и не уезжал.

– Мне кажется, я как раз уехал, и очень далеко.

– О да, ты прав. – Расщедрившись после одержанной победы, Столарски словно верил, что его колкости будут восприняты Бруно как проявление нежной любви. – Так, а что у нас с немецкой дамой сердца? Почему ты ничего о ней мне не рассказал? И почему она за тобой не ухаживала в больнице?

– Это… новая.

– О, прыжок в неведомое?

Да заткнется он когда-нибудь?

– Да. Прости, Кит, мне пора. Мне нужно поехать на электричке в аэропорт, успеть к ее рейсу. – Бруно не обмолвился о том, что голоден.

– Ты шутишь? Это же черт знает какой длинный перелет. И после такого перелета ты заставишь ее ехать на общественном транспорте?

– Не уверен, что у меня есть другой вариант, – безразлично ответил Бруно. Ему не хотелось получать очередную подачку, не говоря уж о поездке в «ягуаре».

– Расслабься. Я бы никогда этого не допустил. Я не оплачиваю Тире проезд до аэропорта, поэтому я послал туда машину. Твою немку с багажом доставят прямо до двери. А ты пока сходи купи цветов, проветри постель и прихорошись, уж не знаю, как тебе это удастся в твоем нынешнем состоянии.

Бруно с трудом нашел в себе силы ответить.

– Ты мог бы этого не делать.

– Но я сделал. Теперь она тоже под моим крылом – как и ты.

II

Словно под гипнозом, принуждавшим его двигаться, Бруно пересек студенческий городок в направлении Нортсайда. Там он купил панини – утолить голод и хотя бы символически оказать сопротивление судьбе, обрекшей его на гамбургеры. Обходя стороной магазины, он шагал по Юклид-авеню к холмам и тешил себя скромной мечтой дойти так до Уайлдкэт-каньона, оставив Беркли за спиной. Ирония же заключалась в том, что теперь он был привязан к Беркли из-за Мэдхен: из-за того, что нужно ее встретить, он не мог просто взять и вырваться из этого плена. Бруно двинулся в обратный путь, от поросшего эвкалиптами холма к авеню с витающими над ней пивными парами и ароматным табачным дымом, мимо уже знакомых ему уличных торговцев и бродяг. Он вошел в «Джек Лондон», опасаясь столкнуться нос к носу с Плайбоном и не зная, что ему сказать, если это произойдет, но в подъезде никого не было. Юркнув в покойную тишину квартиры 25, Бруно пробыл там весь день до сумерек. Прошлым вечером он снял и вымыл маску, постирал грязную одежду и развесил на перекладине для душевой занавески сушиться. И теперь, отгоняя неприятную мысль, что он подчинился приказу Столарски, Бруно прибрался в комнате, расправил простыню на складной кровати, аккуратно сложил полотенца, протер влажной тряпкой кухонную стойку, чтобы хоть чем-то себя занять.

* * *

Через несколько часов раздался стук в дверь. Мэдхен. Открыв, Бруно увидел ее, высокую и задумчивую, в тусклом желтоватом освещении коридорных ламп, с большим рюкзаком, который она сняла с плеч и поставила на пол, точно студентка в электричке. Она изумленно вытаращила глаза и подняла руку, словно намеревалась потрогать его маску, но рука замерла в воздухе.

– Александер?

– Да.

Он внес ее рюкзак внутрь. Она вошла, с любопытством оглядываясь, спокойно оценивая скромную квартирку-студию, словно ободряя саму себя. С робкой улыбкой она подалась вперед, в его объятия. Его снова привел в восторг ее высокий рост. Они прижались друг к другу, нежно уперевшись подбородками в плечи, с глупой робостью шаря руками по спинам. Она оторвала руку и показала ему кольцо с двумя новенькими ключами.

– Мне это дал водитель.

– Я в курсе. – Он говорил ласково, не желая ее нервировать. – Твой самолет опоздал?

– Только совсем чуть-чуть – он сначала повез меня в ресторан, это было так странно.

– А кто тебя вез?

– Водитель. Не знаю, как сказать. Он меня отправил есть одну. Мне уже была заказана еда – ты же знаешь этот ресторан, ja?

– Не знаю, но могу догадаться. Ресторан назывался «Зуни»?

– Александер, ты богатый человек?

– Нет, скорее наоборот. – Мы оба с тобой – пленники богатого человека. Но он не произнес этих слов. Торопиться было некуда. – Значит, ты поела.

Мэдхен решительно помотала головой.

– Мне принесли цыпленка и морепродукты. Но я это не ем. Я вегетарианка, Александер. Вегетарианка.

Итак, то, чего он не знал о ней, теперь поползет на него снежной лавиной. Бруно следовало бы позаботиться об этом раньше. И он тихо проговорил ее необычную фамилию: Абпланальп, Абпланальп, вегетарианка…

– А ты не предупредила?

– Еда уже ждала меня на столе. А водитель остался снаружи. Я поела салат.

Бруно предложил Мэдхен воды в стеклянной банке, а потом насыпал хлопьев и налил молока в плошку. Она села на краешек кровати. Он смотрел на нее. Жуя, она бросала на него благодарные взгляды, словно дикое животное, заманенное в дом и спасенное от голодной смерти. Покончив с хлопьями, она отставила плошку в сторону. Наверное, она устала. Он уложил ее на кровать и протянул руку, намереваясь смахнуть капельку молока с ее подбородка. Она восприняла его жест как приглашение сделать то же самое. Легким, как дуновение ветерка, движением она дотронулась пальцами не до маски, а до его шеи чуть повыше футболки.

– А что с твоей болезнью, Александер, я не понимаю.

– Я все объясню. Спешить некуда.

– Ja.

Мэдхен донесла руку до его шеи, но как-то вяло. Как тогда, когда она полуодетая вошла в кабинет Вольфа-Дирка Кёлера, когда катила свой велосипед по сходням парома, – она словно выходила из моря спокойствия, как будто ее движения направлял некий незримый хореограф, чьи указания она выполняла без восторга, хотя ее движения могли вызвать восторг у зрителей. А может быть, она в расстроенных чувствах? Может быть, она ранена, или ее запугали, или она подалась в бега – не от хореографа, а от сутенера? Хотя нет, скорее всего, у нее обычная анемия вегетарианки, наложившаяся на сонливость от смены часовых поясов, вот у нее и нет сил поднять руку.

Но теперь ее пальцы скользнули по шву маски на подбородке. И Бруно вдруг ощутил жуткое неудобство от ее приезда, от груза ответственности за нее, который, словно бомба, упал на его одиночество.

– Тебе надо поспать, – сказал он.

– Нет.

– Нет?

– Я не хочу спать. Я поспала в самолете.

– Ясно.

– Мне можно принять ванну?

– Да, конечно.

Бруно еще ни разу не наполнял ванну, он только пользовался душем, задергивая шторку. Он пошел в ванную и открыл холодный и горячий краны, предварительно заткнув слив затычкой на металлическом рычаге. Фаянсовая ванна с высокими стенками была короткая – в половину роста Мэдхен. Вода с шумом вырывалась из кранов.

– У тебя есть свечи?

– Нет, увы. Но я могу достать.

– Не беспокойся, Александер. Только погаси свет.

Бруно повиновался, а заодно выключил воду, уровень которой быстро поднялся до верхнего сливного отверстия. Он сунул руку в воду, проверяя температуру, и ладонью перемешал горячие и холодные слои. Свет от высокой луны пробивался сквозь оконце, очерчивая во тьме силуэт Мэдхен, которая скинула одежду, прошмыгнула мимо него и опустилась в ванну. От ее гибкого тела, казалось, исходило потустороннее сияние, словно она поймала дозу радиации при прохождении сквозь нижние слои стратосферы; может быть, она как раз и хотела смыть этот заряд. Она обхватила колени и откинула голову на край ванны, выставив длинное горло, не обращая внимания на то, что ее волосы намокли и разметались по воде. Она закрыла глаза, а он принялся изучать ее лицо и сразу обнаружил тонкую сеточку морщинок в уголках ее рта и глаз и несколько жестких седых волосинок в светлых прядях.

– Пожалуйста, сними одежду и маску.

– Мы займемся любовью?

– Я только хочу увидеть твое лицо, Александер.

Он разделся, положил маску на раковину, встал на колени перед ванной. Она повернулась к нему и снова протянула руку к его лицу, но не касаясь подбородка.

– О, милый…

– Да.

– Тебе было больно, милый?

– Они сделали все, что смогли, – его слова прозвучали глупо, он даже сам не понял, что хотел этим сказать.

– Помой мне спину.

Бруно с удовольствием опустил обе руки в воду, потом взял мыло и тонкую тканевую мочалку. Она нагнулась вперед, собрала волосы и перекинула их через плечо, обнажив хребет милого динозавра. Смывая пену с ее ребер, он заметил при свете луны, что порция искр, этого ее странного радиационного слоя, перекочевала с Мэдхен на него, смешавшись с волосатой кожей рук. Вглядевшись внимательнее, Бруно понял, что этот блеск состоит из микроскопических звездочек, полумесяцев и сердечек из фольги. Смешавшись с мылом и водой, микроскопические блестки теперь были повсюду, образовав тонкий мерцающий овал на фаянсовой поверхности ванны.

– Это осталось с вечеринки, – пояснила Мэдхен, совершенно не застеснявшись.

– Ясно.

Она поднялась, вся искрясь, и позволила ему завернуть ее в махровое полотенце. Она скрутила волосы обеими руками, выжала из них воду, как из губки, и встала, в мокром полотенце, обернутом вокруг ее шеи, роняя на пол капли воды.

– А теперь я помою тебя.

– Да нет, я уже принимал душ. – Кусок серого в блестках мыла выглядел не слишком маняще.

– Тогда не одевайся, bitte.

– Хорошо.

– И не зажигай свет.

– Хорошо.

Она подвела его за руку к кровати, и они легли рядом. Бруно больше не спрашивал, будут ли они заниматься любовью. Он был не против, но и не за, не понимая, чего ему хочется. Лунный свет отбрасывал тени на ее щеки, ключицы и бедра, напоминавшие теперь поверхность далекой планеты. Рука Бруно была словно сделана из сыра – потяжелевшая и пожелтевшая, странно удлинившаяся и вся в испарине. Он не смел ею шевельнуть.

А потом Мэдхен – наконец-то! – тронула его лицо, и он заплакал, что стало первым свидетельством того, что слезные железы работают нормально. И, расплакавшись, уже не мог остановиться. Ее рука скользнула к его груди, пальцы запутались там в волосах, и, словно разбуженная этим прикосновением, его грудь стала вздыматься, и он засопел, как потревоженный морской лев или буйвол, словно убеждая самого себя, что он жив. Он ощущал соленые ручейки, змеящиеся по карте его изуродованного лица, по неровному рельефу заживающей кожи. Мэдхен тихо лежала рядом, как будто выполняя указание, начертанное на снятой футболке Бруно. Через какое-то время ее безмятежное нежелание что-то сказать по поводу его лица подействовало и уняло его душевную боль. Она перевернулась на бок, чтобы он смог ее обхватить, и они заснули. И не проснулись, и не услышали, как под входную дверь просунули конверт. Он раскрыл его только на рассвете. Внутри лежала очередная пачка двадцаток – всего их было на триста долларов – и записка, нацарапанная рукой Гэрриса Плайбона: он сразу узнал почерк, которым были написаны конспирологические комментарии на полях распечаток и манифестов, прилепленных клейкой лентой к стенам в «Слайдерах Кропоткина»:

«Выходи в ночную смену, Говноликий. И не забудь мешок с веревкой».

Бруно положил деньги в карман, а записку вместе с конвертом смял и тихонько выбросил в мусорное ведро.

III

Мэдхен Абпланальп была родом не из Берлина. Как и многие молодые немцы, она туда переселилась. Единственный ребенок строгих и благонравных католиков-родителей, Мэдхен выросла в Констанце, городке между Боденским озером и Рейном, которому повезло не попасть под бомбежки союзников, и его огромный собор уцелел, как уцелел колоритный старый город, с его историческим шармом и средневековыми мостами на сваях, что позволило ему притвориться уголком соседней Швейцарии. Отец Мэдхен, юрисконсульт, работавший в области патентного права, хоть и обожал ее, но уделял мало внимания, по большей части проводя вечера во Франкфурте, где у него была квартира, используемая исключительно для деловых встреч, а не в качестве дома. Это по рабочим дням, а по выходным он увозил дочку в коттедж на берегу озера, компенсировавший ему небольшой и слишком невыразительный чопорный дом в пригороде, и там он рыбачил, готовил еду и возился с малышкой, совершенно позабыв о жене. Мать Мэдхен, в свою очередь, была очень привязана к дочке и делилась с ней всем самым сокровенным – то есть ничем.

Словом, у нее было детство озер, шоколада и скуки. В восемнадцать, когда бегство Мэдхен из родительского дома должно было вот-вот обернуться поступлением в университет Гёте во Франкфурте – это была заслуженная награда за ее прилежание в школе, – отец все испортил. В день, когда дочь получила извещение о принятии ее в университет, он объявил, что расстается – и с ее матерью, и с Констанцем. Он поспешно продал коттедж на берегу и был таков. Похоже, он считал, что отбыл тюремный срок, исполнил свой долг и что может следом за Мэдхен совершить побег, но результат оказался совсем не таким, каким бы ему хотелось: мать слегла. Уже через неделю после переезда Мэдхен в университетское общежитие и начала занятий на первом курсе с ней связался семейный духовник и сообщил, что дома срочно требуется ее присутствие. Безропотное согласие Мэдхен и возвращение домой навсегда закрыли ей дорогу во Франкфурт. От Мэдхен требовалось предаваться скорби вместе с матерью, вместе с матерью испытывать ненависть, и к двадцати двум годам, все еще оставаясь девственницей, в том возрасте, когда она могла бы получить университетский диплом, девушка взбунтовалась, переложила бремя ответственности на немногочисленных знакомых из числа прихожан их церкви и вырвалась из удушливой монастырской атмосферы Констанца, покинув мать (она же – отвергнутая жена) в состоянии полного нервического истощения.

Мэдхен попыталась было поступить в Свободный университет в Берлине, который был далеко и от Констанца, и от отцовского Франкфурта, хотя она продолжала получать от него деньги – вспомоществование, которое она скрывала от матери и в основном откладывала на черный день. В Констанце эти деньги тратить было не на что, но зато теперь она на них купила себе квартиру в Нойкёльне[62].

Но наказания сыпались на нее безостановочно, потому что так уж устроена жизнь. Мать умерла спустя три месяца после ухода Мэдхен. Это был жестокий удар, который, после длительного периода привычного ей послушания, буквально выбил ее из колеи. Возможно, она унаследовала от отца убежденность, что верность семейному долгу должна окупаться, оплачиваться, как по счету. И Мэдхен возненавидела отца – не за мать, а за себя.

Это было новое ощущение – стремление пойти наперекор отцовским желаниям. И, руководствуясь им, она нашла способ налагать наказания точно так же, как раньше смирялась с наказаниями: она отказалась принимать от отца деньги и пресекла с ним всякие контакты, напоследок намекнув ему, что у нее героиновая зависимость. Эта последняя мина, коварно подложенная под слишком долго испытываемую отцом гордость за дочь, к несчастью, не была муляжом. Она бросила университет снова, но не для того, чтобы уехать в Констанц. В Констанц она больше не вернулась. Ее домом стал Берлин.

* * *

Прохладным солнечным утром Мэдхен рассказывала о себе, пока они шагали по Колледж-авеню к станции городской электрички в Рокбридже, позавтракав круассанами с латте в кафе «Медитерранеум». Там они нашли бутик и потратили пару двадцаток на свечи и ароматические палочки. Потом вернулись по той же авеню к Пиплз-парку и присели на скамейку, и она поставила бумажный пакет с покупками на землю. Они с Бруно нашли укромный уголок Беркли под открытым небом, но ее рассказ словно заключил их в защитный пузырь, к которому никто не смел приближаться. В обществе немки человек в маске как будто вознесся к горним вершинам, где стал неуязвим, а возможно, и одухотворен, так что его никак не могли принять просто за эксцентричного обитателя здешних мест. Его больше не волновал ни этот парк, ни то, что было с ним связано. Парк его больше не трогал.

Мэдхен не стала вдаваться в подробности того, каким образом в последующие десять лет она преодолела пристрастие к героину и пришла к увлечению вегетарианством и велосипедом и как стала официанткой в черной маске на молнии, подающей канапе с креветками в богатом особняке на острове Кладов, или как попадала в ситуации, после которых ее тело покрывал слой блесток. У Бруно не было нужды читать ее мысли, чтобы узнать о любовниках, втянувших ее в эту жизнь, о череде мерзких работодателей или о солидарности берлинских секс-работниц. Наркотики, безусловно, остались далеко в прошлом, потому что сейчас пышущая здоровьем Мэдхен была результатом работы хорошего дантиста и коуча, словом, демонстрировала жизненную силу, и на ее фоне бродящие по парку загорелые городские юнцы в дредах смахивали на жертв взрыва нейтронной бомбы.

В тот самый момент когда Мэдхен тронула его за руку и спросила о родителях, Бруно содрогнулся и даже запаниковал при виде старухи, которая показалась на Хейст-стрит и катила перед собой ржавую тележку из супермаркета, наполненную мешками с гремящими алюминиевыми банками. Женщина казалась аллегорией сизифова труда. И, разумеется, это была никакая не Джун. Джун умерла.

– Я здесь вырос. – Она не могла знать, насколько правдивы были эти слова. Но раз уж Мэдхен, поведав о своей жизни, познакомила его с родным Констанцем, то и он привел ее в мучительное святая святых своего детства. Но он не собирался даже произносить вслух имя матери. Тем не менее он почему-то ощущал ее присутствие, словно она вдруг возникла из пустоты, соединив в себе старушенцию, которая, слава богу, удалилась со своей звякающей тележкой, и сидящую рядом с ним на скамейке женщину – Мэдхен с ее странной целомудренной приземленностью. Но его воспоминаниям вовсе не обязательно было сближаться: они могли попросту дрейфовать в пустоте и соединиться в нечто неразличимое – и напугать. Все обездоленные грустные девушки склонны к падению, к попаданию в силки. Кое-кому удается подняться и вырваться из силков, хотя бы отчасти. Бруно немного потешил себя этими мыслями и выбросил их из головы. Мэдхен терпеливо ждала.

– Я никогда не знал, кто мой отец, – произнес он наконец.

– А мать?

О, да вон же она! Но старуха с тележкой уже скрылась из вида.

– Ты не знаешь, твой отец жив? – сменил тему Бруно.

Она пожала плечами.

– Должен быть жив. Иначе мне бы уже позвонил кто-то из его адвокатов, ja? Наверное, мне бы достались его дома.

– Ясно. Если бы моя мать умерла, я об этом даже не узнал бы. Да и никто не узнал бы. – Бруно оставил это замечание висеть в воздухе, подобно сухому обесцвеченному листу.

Ему совершенно не хотелось вызвать у Мэдхен жалость. Жалость Бруно к самому себе уже разрослась горой, так что он едва мог заглянуть за ее вершину. Презрительная ирония Тиры или даже Столарски могла бы взбодрить его куда сильнее. Но в этом была и слабость Бруно. Он всегда находил удовольствие в том, чтобы вызывать презрение у врагов. Одно дело, когда он учтиво обчищал их в клубах или в гостиных у них дома, а затем впивался, как нож в масло, в их богатства. Но теперь, когда сам Бруно был загнан в угол, превратившись в живца с изуродованным лицом, он не мог снести уничижения. Тира и Столарски вознамерились уничтожить его. Он схватил Мэдхен за руку.

– Нам нужно бежать отсюда.

– Откуда? Из Menschenpark?[63]

– Да, и из Беркли тоже.

Маска скрывала охватившую Бруно панику, не позволяя Мэдхен прочитать его мысли. И та терпеливо ждала – как преданный сенбернар. Бруно теперь мог воспользоваться благами того упорного терпения, которое вынудило молоденькую католичку из Констанца увязнуть в запоздалой девственности. Он не нуждался в ее жалости, вовсе нет, но безграничная вера Мэдхен в него была как бриллиант, найденный в мусорной куче.

– Не пойми меня неправильно, – продолжал он, – я рад, что ты приехала, проделав такой долгий путь. Ты нужна мне здесь. Но теперь ты должна помочь мне сбежать.

– Конечно, я это сделаю, Александер.

– Купим машину. – Он услыхал, как беспомощно цепляется за смутные образы легенд о Диком Западе, словно возомнив себя персонажем приключенческого боевика. Машина была символом бегства на Запад, но ничего западнее этого города на континенте не было. Может быть, стоит податься в Биг-Сур, но фантазии Джека Керуака, наверное, уже устарели, их затмили описанные Тирой горячие ванны в скалах Эсалена. Или отправиться в национальный парк Джошуа Три в Седоне. Немцы обожают пустыни и каньоны, Америку марсианских ландшафтов.

– Мне только надо заработать… выиграть для нас немного денег, и мы уедем.

– Хорошо. – Мэдхен улыбнулась и тронула его руку. – Александер, когда ты рассказал мне по телефону о человеке, который встретил женщину на пароме в Кладов, я поняла, что ты мой друг, ja? И что тебе нужно найти выход. Твой голос звучал так, как будто ты был в тюрьме или в туннеле. Но, возможно, тюрьма внутри? Прости, внутри… твоего черепа? Не могу найти слова лучше. – И Мэдхен снова применила свой магический жест: она потянулась рукой к его лицу, но не дотронулась до маски. А потом воздела руку вверх, словно рисуя в воздухе пейзаж, в котором они сидели на скамейке в тени помертвевших, опавших деревьев, а вокруг них простирался парк с извилистыми тропинками, и припаркованные автомобили, казалось, стояли тут на вечном приколе.

– Может быть, внутри, а не снаружи?

– Может быть, и там, и там, – ответил он.

Мэдхен слегка улыбнулась, словно делая ему уступку, но не желая акцентировать на этом внимание.

– Тебе надо увидеться с врачом, ja?

– Нет. – Бруно так и не ответил ни на один звонок Кейт, дисциплинированной ассистентки доктора Ноа Берингера. Теперь она, как раньше Мэдхен, настойчиво пыталась связаться с ним по мобильному. Он стер все ее сообщения и отключил звонок.

– Но у тебя есть друг.

– Он лишь кажется другом. – Бруно старался держать себя в руках. Лучше не пугать Мэдхен, а не то она еще сбежит. Ей должно быть комфортно в «Джеке Лондоне», в этой безопасной западне, где она могла спрятаться, пока они не улизнут. – Тебе не стоит иметь с ним дело.

– Я ничего не понимаю, Александер. Разве не он заплатил за твою операцию и прислал за мной машину в аэропорт?

– И да, и нет. То есть это один и тот же человек. Но он обращается с людьми… плохо.

Бруно почувствовал приступ тошноты и одновременно вины: он практически забыл о Бет Деннис.

– Девушка, которая забронировала тебе билет, настоящий друг – но он ее уволил за это.

– Почему?

– Потому что в его власти было это сделать.

– Но это же ужасно!

– Именно. – Он взял ее за руки и поднял со скамейки. – Пошли, повидаемся с ее подругой. И как я не вспомнил об этом раньше. Она работает в художественном музее, мы проходили мимо него по дороге сюда…

Они поспешно выскочили из парка и зашагали по Баудич-стрит, словно подхваченные его внезапным порывом. В отличие от прохожих, бредущих по провонявшему мочой тротуару, Мэдхен шла легкой пружинистой походкой опытной бегуньи – в ее компании, вероятно, ему и машина бы не понадобилась, чтобы исчезнуть из города.

* * *

Огромный художественный музей, выстроенный в бруталистском стиле, казался заброшенным. Хотя двери были распахнуты, во всех залах, кроме кафе и сувенирного магазина, царил полумрак, будто в знак печального согласия с тем фактом, что никому нет дела до произведений искусства. Но работает ли киноархив? Единственный, кто мог бы ответить на этот вопрос, был скучающий продавец с зелеными волосами – с виду подросток – за прилавком сувенирного магазина. Бруно решительно шагнул к нему, даже не думая о том, какое впечатление может произвести его маска. За ним по пятам следовала Мэдхен, точно Алиса за шахматной королевой.

– Что с киноархивом?

Зеленоволосый паренек беззвучно открыл рот и поднял вверх обе руки, словно от удивления или, возможно, страха. Может быть, он счел их налетчиками и уже приготовился жалобно скулить, что не имеет доступа к магазинному сейфу. Но в этот момент Мэдхен вышла из-за спины Бруно и тронула продавца за рукав:

– Не волнуйтесь, bitte. Мой друг был в больнице. Он выздоравливает после операции.

– А…

– Мы ищем киноархив, который должен находиться в этом здании, – пояснил Бруно. – Он является частью музея.

– А, ну да. – На лице зеленоволосого паренька вновь возникло обычное выражение – скучающее и безмятежное. – Кинотеатр теперь на другой улице, на Бэнкрофт. Но вообще-то они там временно.

– Мне нужно поговорить с архивистом.

– К сожалению, киноархив закрыт и откроется не раньше, чем достроят новое здание.

– Какое новое здание?

– Это здание не сейсмоустойчиво, хотя и выглядит как бетонная гора. – Продавец взглянул на потолок. – Мы тут все под дамокловым мечом.

– Ну ты смельчак! – произнес Бруно.

– Ха!

– Но ведь архивистов не уволили? – А вдруг Кит Столарски устроил так, что и музей стал жертвой его мести за самоуправство Бет и Алисии?

– Почему уволили? Нет, сэр, в новом здании будут работать те же люди. А сейчас они занимаются подготовкой коллекции к переезду.

– Я ищу Алисию – ты ее знаешь?

– Алисию? Конечно! Но не уверен, что она здесь, она вроде в отпуске.

– А Бет Деннис знаешь?

В ответ зеленоволосый продавец бросил на него пустой взгляд.

– Все равно спасибо, – сказал Бруно.

– Не за что. Сегодня вечером там выставляют «Персиваля ле Галуа» Ромера, редкая копия. На вашем месте я бы сходил.

– Спасибо, – ответила Мэдхен.

Когда они вышли из музея, Мэдхен перелезла через невысокую бетонную стенку и оказалась на внутренней лужайке предназначенного к сносу музея – воротца на лужайку были заперты, а на газоне высились позабытые скульптуры. Бруно последовал за ней. Они юркнули в тень ржавого изваяния в виде геометрической абстракции на бетонном постаменте, озаряемого калифорнийским солнцем. Мэдхен спрятала лицо у Бруно на плече, словно оба опасались, что их лица могут стать объектом слежки. Ей легко передалась его паранойя: может быть, именно этим она ему так нравилась.

– Не беспокойся, – прошептала она. – Мы найдем твоих друзей.

– И каким образом?

– Ты напугал парня своей маской. – Она взяла его за руку, и их пальцы приятно переплелись.

– Мне придется опросить всех продавцов и всех официантов в этом городе, пока я не найду того, кто их знает. – Но чувство вины Бруно уже сменилось радостной беспечностью. Он же не виноват, что во власти Столарски заставлять людей и архивы исчезать.

– Они дадут тебе всю нужную информацию.

– Нет, это мы оба напугали парня. Сам по себе я выгляжу как обычное уличное привидение, поэтому остаюсь практически невидимым. А элегантная великанша-немка – вот кто его впечатлил!

– Ja, он, верно, подумал, что мы из «Фракции Красной армии»!

– Кто?

– «Группа Баадера – Майнхоф», так они еще себя называли.

– Да. – Бруно необязательно было в точности понять, что она имела в виду. Вероятно, это был очередной вариант покаяния за нацизм, в которое немцы впадали при любом удобном случае.

– Но теперь, Александер, тебе это не нужно! – Она высвободила пальцы, дотронулась до его шеи и резко расстегнула нижнюю застежку-липучку маски.

– Я…

Она приблизила губы к его уху и снова зашептала:

– Ты станешь еще более красивым, а может быть, и более пугающим, потому что станешь более настоящим. Все хорошо.

– Не уверен.

– Попробуй снять, ради меня, bitte. В этом саду.

Почему бы и нет? Бруно мог бы сбросить маску, а они с Мэдхен – одежду, чтобы воссоздать райский сад на лужайке обреченного музея, загодя заявив свои права на эту недвижимость в пику Столарски и любому другому спекулянту. Ложитесь и трахайтесь на пути бульдозеров, разбейте тут Народный парк для двоих. Если учесть репутацию Беркли, странно, что это еще не произошло. Бруно боялся лишь одного – удаления двустороннего защитного клапана с его головы. Здесь он чувствовал себя в безопасности под сенью стальной скульптуры, служившей ему надежной баррикадой, внешним мутным пятном, преградой для ментального излучения. А от Мэдхен не исходила никакая опасность. Она просто не могла ему навредить. Если бы он был способен прочитать ее мысли, то, скорее всего, она невольно развернула бы перед ним план города Констанц, показала лица тех, кто перемазал ее тело блестками, и поведала правду о «Группе Баадера – Майнхоф». Ее рука скользнула вверх к следующей застежке-липучке. Бруно почувствовал, как маска сползла с его лица, и воздух овеял нежную кожу под глазами. Она была мастерица снимать одежду одной рукой. Что это могло значить, Бруно не желал догадываться. Мэдхен сдернула маску, сжала ее в руке и пальцами другой руки пробежала по его волосам.

– Я знаю, что тебе нужно, – заметила она с улыбкой.

– И что?

– Haarschnitt[64]. – Она изобразила пальцами ножницы, состригающие волосы вокруг его ушей.

– Парикмахеры в районе университета привыкли обслуживать пловцов и борцов – они стригут всех налысо.

Он сжал кулак, издал жужжащий звук электрической машинки и угрожающе приблизил кулак к ее длинным волосам. На лужайке перед музеем они были как Робинзон Крузо и Пятница на необитаемом острове, заново изобретающие человеческую цивилизацию.

– Нет, нет, мы найдем обычные ножницы.

– И свечи.

Ее глаза расширились.

– Мы их забыли!

И они поспешили обратно в Пиплз-парк. Бруно практически не замечал отсутствия маски на лице. Их свечи и ароматические палочки никто не утащил, белый бумажный пакет все так же стоял под выщербленной скамейкой, на которой они сидели. На Телеграф-авеню она остановила его перед аптекой, отдала ему пакет и приложила палец к губам.

– Я скоро вернусь.

Оставшись в одиночестве, он стал разглядывать продавцов сережек для пирсинга, держащих наготове пистолеты для прокалывания ушей. Мэдхен удалила с его лица маску точно так же, как Берингер удалил его мутное пятно, и теперь он мог видеть окружающий мир во всем его многообразии. Но, лишившись маски, он мало что потерял. Мэдхен вышла из аптеки и взяла его под руку. Пройдя с ним полквартала, она вынула из рукава ножницы в пластиковом футляре.

– Я мог бы дать тебе пару долларов.

– Это не преступление – красть из такой аптеки.

Когда они вернулись в квартиру, она его раздела, усадила перед зеркалом и, пока он изучал свое изменившееся лицо, ловко его постригла. Устрашающе красивый. Теперь он мог принять этот вердикт. Хорошо, что Мэдхен сняла черные с проседью космы на затылке, восстановив форму его давней стрижки в Берлине. Теперь Бруно мог позволить себе пополнить ряды легендарных шрамоносцев. Мэдхен подровняла ему виски, а потом уперлась ногой в край ванны, чтобы приняться за его макушку. Когда короткие щеточки состриженных концов падали ему на нос и плечи, она аккуратно сдувала их легким сладким выдохом. На фоне симметрично подровненных висков деформация черт его лица выглядела как портрет руки художника-абстракциониста, аккуратно обрамленный и вывешенный на стене музея. Закончив, она встала рядом – почти одного роста с ним. Потом сбросила с себя одежду и крутанула оба крана душа.

– Теперь мы друг друга помоем.

Они все еще ни разу не занялись любовью и даже ни разу не поцеловались. И теперь, под душем, не стали. С момента ее приезда прошло менее суток. Бруно не имел понятия, сколько еще мог бы продолжаться их ритуал непорочности. Он не хотел вмешиваться в череду событий, которые казались предопределенными, и он над ними был не властен. Обрезки волос и блестки с шумом смывались в сливное отверстие. Этим блесткам не было конца, должно быть, они ссыпались из каких-то укромных уголков ее тела, откуда ему знать?

А затем, надев свежую футболку с надписью «ДЕРЖИСЬ» и треники, он отложил маску в сторону. И включил мобильник – не потому, что его интересовало, кто ему звонил – никто, – а потому что в мобильнике были единственные в квартире часы. Вечерняя смена в «Кропоткине» начиналась в пять. Бруно вошел в кухонный отсек и принял пару таблеток, хотя он давно уже забыл, для чего они нужны, и глотал их когда придется. Во всяком случае, он прикончил последнюю баночку. Он будет вести себя как паинька и затаится, хотя Мэдхен и придала ему смелости. Она вернула Бруно его лицо. Пусть не прежнее, но, по крайней мере, с этим новым лицом он мог приступить к работе.

– Тебе тут будет уютно одной? – спросил он. Мэдхен тоже натянула одну из футболок «ДЕРЖИСЬ» и сидела на складной кровати, привалившись к стене. – Мне нужно отлучиться на несколько часов.

– Ты уходишь играть на деньги?

Он кивнул. Ложь удачно сложилась сама собой, и ему казалось бессмысленным это отрицать.

– Я не собираюсь заниматься ничем опасным. Я просто хочу освободить пару студентов от бремени папиных долларов. – Его слова прозвучали убедительно правдиво. Бруно потянулся за толстовкой с капюшоном.

– Тебе это нужно? – спросила она, поднимая лежащий на кровати чемоданчик с комплектом для триктрака. Это было первое, что она заметила.

– Мне он не понадобится, спасибо.

– Ладно.

В ее согласии было что-то жалобное. Словно девочка предложила спешащему на поезд до Франкфурта папе дипломат, а тот отказался. Ей требовались более весомые заверения, но Бруно ничего не мог ей предложить.

– Со мной все будет в порядке, – сказала она.

– Если захочешь выйти, у тебя есть ключи от квартиры.

– Ja. Наверное, я посплю.

– Да, поспи.

Бруно порылся в кармане толстовки и убедился, что хэллоуинская маска с веревкой и петлей, которую ему дал Столарски, на месте. Он нацепит ее на себя на улице или зайдет для этой цели в кусты в Пиплз-парке. Пусть Мэдхен и вернула ему лицо, но Бруно оставался, как и она в Кладове, актером, которому по роли положено появляться на публике в маске.

IV

Это были не гамбургеры. Их не следовало называть ни гамбургерами, ни мини-бургерами, ни бургеретками. Это были именно слайдеры – совершенно особая разновидность фастфуда. Вот первое, что ему надлежало запомнить. Гэррис Плайбон однажды, собирая для него фирменный «слайдер Кропоткина», заметил, что «у него не слишком мудреный рецепт» – но когда Александер Бруно прибыл заступить в первую вечернюю смену, Плайбон держался с ним как сержант с рядовым на учебном плацу: он должен был удостовериться, что Бруно в точности уразумел все тонкости рецепта. Булочки готовились на пару. Вообще-то Бруно уже был наслышан об этом новомодном фетише местных кулинаров. В старое время в «Гетто гурманов» он привык схватывать такие мелочи на лету. Но держать булочки над паром говяжьего бульона с луком, а не просто на водяной бане? Это было ему в диковинку. И сами котлетки, несмотря на душистый жар углей, тоже выдерживались над кипящим бульоном. Стальной лист гриля был раскален до умеренной температуры и сбрызгивался тем же бульоном, чтобы его поверхность оставалась влажной, и бусинки бульона скакали между ручейков жира, который вытапливался из говяжьего фарша.

– Котлетки чуть касаются стального листа, видишь?

– Вижу, – ответил Бруно, притворившись восхищенным учеником. В самом деле, котлетки невесомо лежали, словно героиня сказки «Принцесса на горошине», на обильно уснащенной солью перине из луковых кружочков.

– В «Уайт кастл»[65] гамбургеры даже не переворачивают, – вещал Плайбон. – Они проделывают в них дырочки, и говядина может жариться с одной стороны. Очень эффективно, меньше дыма, но при этом ты фактически ешь мясную запеканку. А вот мы в «Кропоткине» переворачиваем! Листовой гриль максимально раскаляем вот здесь… – Он указал на место около технического желоба, – чтобы в конце обжарки получить хрустящую корочку. Знаешь слово «изморозь»? Корочка, которая образуется на морозе.

– Очень поэтичное слово.

Прорезь для рта на мешке висельника была свободной – не то что на медицинской маске. Бруно мог говорить громко и внятно. Несмотря на грубую поверхность маски, внутри мешковина была обшита атласом и была гладкой и удобной, плотно затянутой на шее. А вот веревка на петле была совершенно лишней, она болталась под кадыком и раздражала его.

– Это уж точно, поэтичное. Делаем корочку. Успеваешь следить?

– Думаю, да.

– Ну и сыр, если надо, добавляется в самую последнюю секунду.

Демонстрируя все, о чем он рассказал, Плайбон перевернул четверку слайдеров на луковой перине, чтобы котлетки как следует прожарились. Потом стремительно плюхнул на гриль тонкие квадраты оранжевого сыра, отрезанные от лежащего рядом оковалка. Квадраты быстро начали плавиться, и сыр добавил собственный жир в общую копилку. После чего Плайбон столь же стремительно сунул расплавленные квадраты внутрь распаренных булочек и уложил их в крошечные бумажные конвертики.

Один за другим сыпались заказы на слайдеры, поглощаемые у прилавка или уносимые с собой в промасленных белых пакетах. Плайбон, словно подстегиваемый суетой хаоса, в котором он ощущал себя как рыба в воде, сновал с лопаткой у гриля, попутно читая лекцию об искусстве обжарки котлеток, складывал готовые в пакеты, звонил в кассовый звоночек, словом, вел себя точно безумный органист за клавиатурой «Вурлитцера»; но клиенты все шли и уже толпились в дверях. В час пик очередь протянулась до Баудич-стрит. Мастер иногда вкладывал всемогущую обоюдоострую лопатку в руки Бруно и забирал ее у него только после того, как получившаяся котлетка или луковая подушка никак не соответствовала его высоким стандартам. Тогда он сгребал кулинарный брак в технический желоб и принимался колдовать над новой порцией фарша и луковых колец. Если Бруно удавалось обжарить котлетки и лук, как того требовал рецепт, Плайбон с размаху жал на кнопку звонка и обращался к клиентам с бессвязными заявлениями. Так, он мог выкрикнуть: «Во времена революций человек вполне может питаться хлебом с сыром и вместе с тем живо обсуждать события дня!» Или «Дом строится не хозяином, а сэндвич готовится не едоком!»

Те, кому наконец удавалось протиснуться в дверь, страдали от голодных судорог, вдыхая аппетитные дымные облачка, и громко стенали, когда идеальные на вид котлеты отправлялись в мусорное ведро. Возможно, именно такого эффекта и желал добиться Плайбон: пусть они помучаются немного, пусть поглазеют на развешанный по стенам агитпроп. Не нравится ждать? У вас всегда есть «Зомби-Бургер». Но никто никогда не уходил из очереди. Посетители бубнили в мобильники, или общались между собой, или похохатывали, с восхищением глядя на шоу за прилавком – на прикольный тандем, в котором участвовали продавец слайдеров – и по совместительству чудак-революционер – и его долговязый ученик в маске из мешковины с веревкой висельника на шее. Самые отвязные посетители из числа студентов Беркли с длинными патлами, или со свежими татуировками на бицепсах, или в ожерельях из ракушек, кто явно не оправдал надежд своего тренера по плаванию, обеспечившего им зачисление, сами откалывали придурочные провокационные шуточки:

– Эй, Анонимус, сваргань-ка мне парочку и не забудь добавить хактивизма![66]

– О да, V значит Вендетта!

– Смотрите-ка, да это же Лебовски! Под маской скрывается Чувак!

– Если это так, то что-то он схуднул.

– Да нет же, он жертва линчевания. Наверное, Джонни Депп сшиб его выстрелом с ветки в «Одиноком рейнджере».

– Ты имеешь в виду «Джанго освобожденного»?

– Это был Стерлинг Хейден в «Джонни Гитаре», – мимоходом поправил их Гэррис Плайбон.

Бруно все это время молчал, пока в закусочную не вошла молодая женщина с длинной челкой над очками и, дожидаясь своих слайдеров, тихо спросила:

– А кто вы?

Бруно ответил не сразу.

– Просто новый сотрудник. Ученик.

– Нет, я хотела спросить: кого вы изображаете?

Она говорила так, словно костюм Бруно был неким тайным сообщением, требующим расшифровки.

– Я – мученик анархизма.

Чем глубже он погружался в шараду, придуманную Столарски, тем меньше был готов откровенничать. Он как будто играл на удержание счета: считай очки, подчиняйся воле игральных костей и передвигай фишки на безопасные позиции.

– Анархизм не порождает мучеников, – изрек Плайбон. – Мучеников порождает государство. – Повар сжал челюсти, и взгляд его черных глаз, увеличенных линзами очков, потяжелел.

– А что тогда порождает анархизм? – не унималась женщина.

– Анархизм порождает людей, спасибо за вопрос. И пищу. Вам добавить луку? – Добавка лука была у Плайбона безмолвным знаком уважения. – Давайте, не стесняйтесь, я же вижу, вы хотите сказать «да». Любой, кого отпугивает запах лука из вашего рта, недостоин быть вашим знакомым!

Плайбон отказался брать с нее деньги и без объяснения отбросил банкноту обратно.

Имея капризно изменчивый нрав, он снова завел свою пластинку.

– «Яблоко на ужин – и врач не нужен» – слыхали такую поговорку? – Он оглядел очередь в надежде услышать чье-нибудь «да». – Все верно, это как «Того и жди, пойдут в Испании дожди»[67] – нас всех заставляли зубрить эту галиматью на потогонных конвейерах заводов, которые многим заменяли начальную школу. Все верно, яблоко на ужин – и врач не нужен, но верно и то, что лук на обед избавит от бед!

Это вызвало взрыв хохота, но Плайбон поднял руку, призывая к тишине.

– Мой коллега не может показать вам свое лицо, ибо он являет живой пример катастрофы западной медицины. Думаете, я шучу, да? Но я не шучу. Скажи им, товарищ!

– Сказать им… что?

– Кто это с тобой учудил, так называемая система здравоохранения или анархизм?

– Все правильно, я обратился к нейрохирургу. В тот момент это казалось мне необходимым.

– Надо было тебе обратиться к луку!

Но тут Плайбон утратил симпатию аудитории, которая, видимо, сочла его объяснение хэллоуинской маски безвкусным.

– Но я продолжу, чтобы вы окончательно убедились, какой я несносный субъект, – рявкнул Плайбон, повернувшись к грилю, – чтобы те, кто считает себя сносными, таковыми и оставались. Так говорил Бакунин, дурачье!

С этими словами Плайбон засунул в бумбокс заигранный компакт-диск с надписью фломастером «Сонни Шэррок»[68], и полившиеся оттуда скрежещущие рулады электрогитары стали подходящей заменой его зажигательной речи.

Бруно наконец-то уловил надежный ритм обжарки ингредиентов на гриле. И перестал пережаривать мясо. Двигаясь, точно задерганная марионетка, Плайбон складывал по пакетам плоды своих трудов, выбивал чеки, скидывал сдачу в ладони, время от времени засовывая долларовые банкноты в пластиковый стаканчик для чаевых и устремляя гневный взгляд на всякого, кто собирался возразить.

И так же внезапно, как они с Бруно вдруг стали слаженной командой, очередь растворилась.

Плайбон увеличил громкость до невыносимого уровня, отчего засидевшиеся посетители мигом освободили табуреты у прилавка. Какое-то время повар не обращал внимания на Бруно, отчищая стальной лист от нагара, и накладывая на горячие подносы пухлые бледные булочки, и выравнивая ряды сырых котлеток и сырных квадратов. Затем он уменьшил громкость и резко обернулся к Бруно, напугав его.

– Ты хоть знаешь, что самое дерьмовое в Хеймаркетском процессе?

– Извини, нет.

– Какой же ты тогда «Мученик анархизма»? И кто только придумал эту хрень, ты или его величество Зодиак?

– Это Столарски придумал, – признался Бруно.

– Восемь анархистов судили в Чикаго в 1886 году, четверо были повешены после подставы и лживого суда. Их оставили болтаться на виселице, вместо того чтобы, как полагается, открыть дверцу люка и столкнуть их в подвал, и они умерли мучительной смертью от медленного удушения. Думаю, твой дружок детства считает это жутко прикольным.

И тут Бруно все понял: Плайбона оскорблял вид маски висельника.

– Не думаю, что это вызвало у Кита такую историческую ассоциацию. По-моему, он все это придумал совершенно случайно. Если бы у него под рукой валялась маска с мясницким тесаком, он наверняка дал бы мне ее.

– Не надо недооценивать Столарски. Вот, к примеру, взять тебя. Он же растоптал на хрен твою гордость уже шесть раз с прошлого воскресенья просто из-за того… потому что однажды в 1978 году на детской площадке ты какой-то девчонке показался смазливее, чем он?

– Операция спасла мне жизнь.

– Ну, коне-е-ечно, и чего она стоит? – Глаза Плайбона забегали за толстыми стеклами очков.

Бруно не вполне понял смысл вопроса.

– Моя жизнь?

– Для Столарски – да. Сложи его расходы на операцию и на твой авиабилет, плюс упущенную выгоду от аренды квартиры и прочее. Потому что каков бы ни был ценник, Столарски никогда не делает ставку, не рассчитывая получить куш в десятикратном размере. У тебя сложилось впечатление, что он оказывает тебе безвозмездные услуги? Но уж поверь мне, ты – его человеческий капитал. Король Телеграф-авеню может немного потерпеть. Черт побери, да он скупил здесь все пустыри и будет платить за них налог хоть десять лет кряду, лишь бы вынудить конкурентов попытаться делать бизнес на этой бесполезной земле, напоминающей Дрезден после бомбежек союзников. Но при этом он, как всегда, что-то проворачивает втихаря. И для тебя у него заготовлена роль, бедный мученик. Просто ты еще не знаешь какая.

– А как насчет Бет? Она тоже была его человеческим капиталом? Кит вроде как готов признать, что с ней он дал маху.

– Послушай, Столарски давно искал повод уволить Бет, потому что она его сильно разочаровала.

– Разочаровала чем?

– Он пытался вырастить из нее своего тайного агента. Бет должна была стать его глазами и ушами, его кротом на нашей борозде. Вместо этого она прониклась идеей солидарности трудящихся, синдикалистским духом, который, признаюсь, внушил ей я. Среди прочего, изначально предполагалось, что она будет шпионить за мной – он и тебя, видать, попросил этим заняться.

– Ну, в общих чертах.

– Ха!

– Но я не стану.

– Станешь, товарищ, вопреки своим желаниям. Ты же течешь, как сито. Я ничего не имею против тебя. Слушай, хочешь знать, с кем ты связался? С обычным мстительным типом. Столарски прислал ей предписание освободить квартиру.

– Погоди, она разве не в «Джеке Лондоне»?

– Не-а. В какой-то безликой многоэтажке-коробке на Баудич-стрит, Столарски и там владеет недвижимостью.

– Это жестоко.

– Я еще не все рассказал. Он постарался, чтобы в ученом совете Бет узнали о ее, так сказать, неприглядном поведении на работе. А у нее была назначена дата защиты диссертации – через полтора месяца. И она, вся в слезах и расстроенных чувствах, сбежала обратно в Чикаго. Алисии пришлось взять отпуск, чтобы сопроводить безутешную подругу до дома.

Беркли, где царил Столарски, был гигантской шахматной доской, с которой ничтожные пешки исчезали без предупреждения. Бруно всегда недолюбливал шахматы за их неукоснительную иерархию и агрессивную неуязвимость их чемпионов, свято верящих, будто они неподвластны судьбе.

– Он и впрямь способен заставлять людей исчезать.

– Он – местный эталон. «Никакая революция не может быть истинно и безусловно успешной, если она не налагает решительное вето на любую тиранию и централизацию власти – поэтому только полный отказ от этих авторитарных принципов и будет служить делу революции». Так говорила Эмма Голдман.

– Прошу прощения, но почему же он не уволил тебя? Ты же как-никак имел прямое отношение к бунту Бет.

– Отличный вопрос. Я смотрю, ты начинаешь докапываться до тайных ниточек и рычагов, и это первый проблеск грядущего пробуждения.

– Да, но почему?

– В основном из-за его самоуверенности. Кроме того, я лицо франшизы. Он дал мне сценарий, я его реализовал, и теперь это вроде его забавляет.

– Какой сценарий?

– Он придумал для этой забегаловки название «Слайдеры Кропоткина». Не скажу, что он сразу усек, в чем фишка. Мне пришлось его малость просветить на этот счет. Но наша репутация основана на тайном вкладе Столарски, верно? Кроме того, у него нет ни малейшего намерения искать мне замену.

Плайбон начал колдовать над слайдерами, словно давал кулинарный мастер-класс. Почти не глядя, он закидывал булочки на сетку в чане с кипящим бульоном, потом укладывал готовые котлетки на медленно пассеруемый лук и черпаком взбаламучивал бульон, чтобы поднять в чане клубы пара. Появились новые посетители, Плайбон ни о чем их не спросил – либо они были его завсегдатаями, либо он мог читать их мысли, – а просто запаковал готовые слайдеры и, отдав, получил за них деньги. А может быть, их настолько смутила беседа Бруно с Плайбоном, что они постеснялись попросить о незначительном усовершенствовании основного рецепта: «Добавить сыра? Лука больше или меньше?» Но повар был ясновидящим по умолчанию, ведь все посетители его закусочной, как правило, заказывали одно и то же. Такова человеческая жизнь, низведенная до уровня простейших животных потребностей, и Плайбон был всего лишь машиной у конвейера, снабжавшей потребителей хлебом и мясом насущным. Поддерживало или подрывало данное обстоятельство идеологические убеждения Плайбона? Но не Бруно было судить об этом.

В следующий момент Плайбон перечеркнул свой предыдущий вердикт.

– Вообще-то я туплю. Наверняка у Столарски уже есть кандидат мне на замену, и он сейчас смотрит мне в глаза – это ведь ты!

– Я ничего не смыслю в кропоткинизме.

– Ха! Нет, он собирается провести ребрендинг в стиле зловещего «Зомби-Бургера». «Слайдеры Человека-слона», заходите все кому не лень, купите мешок слайдеров у знаменитого урода, жалкого и загадочного!

Плайбон вдруг заговорил в точности как Столарски, словно тот и другой были не заклятыми врагами, а одним человеком, затеявшим игру в двойников, в которой Бруно отводилась роль бессловесного болвана. Прежде чем он успел ответить, Плайбон сунул ему в ладонь обоюдоострую лопатку.

– На! Попробуй-ка, Человек-в-капюшоне, потренируйся, прежде чем узурпировать мое место.

В закусочную вошла пара посетителей. Плайбон натянул на голову велосипедный шлем и кивнул им:

– Вас обслужит мой товарищ, не стесняйтесь, присаживайтесь!

– Погоди, – возразил Бруно, – я же не умею обращаться с кассовым аппаратом.

Плайбон пожал плечами и, выходя за дверь, бросил на ходу:

– Тогда просто отдавай даром.

Присущая ресторанным работникам покорность глубоко засела в сознании Бруно. Он быстро соорудил новую флотилию слайдеров – для этих и последующих клиентов. Вечер только начался, и недавний наплыв посетителей был лишь первой волной. Он выглянул в окно и в промежутках между распечатками политических манифестов, приклеенных скотчем к стеклу, увидел Плайбона. Тот снял огромную цепь с замком, которым был прикован к фонарному столбу его велосипед без переднего колеса, и набросил ее себе на плечо, словно заправский курьер-велосипедист.

Готовые котлетки благополучно возлежали на стальном листе, овеваемые луковыми парами.

– Момент! – обратился Бруно к ожидающим посетителям.

Он нырнул под прилавок и выбежал на улицу, чтобы поймать Плайбона, пока тот не укатил. Бруно все еще держал лопатку, и жирное луковое кольцо медленно сползало по ручке к его пальцам. Тем временем Плайбон с ловкостью циркового фокусника приладил переднее колесо.

– Ты не можешь просто взять и уехать.

Несмотря на нежелание отпускать Плайбона, Бруно невольно поймал себя на мысли, что, оставшись один в закусочной, он сможет втихаря съесть пару слайдеров – чтобы крепче стоять на ногах.

– Почему не могу? Могу! Ты уполномочен снаряжать калорийные бомбы для народа. Не робей, я вернусь и помогу тебе закрыть лавку.

– Куда ты едешь?

– У меня возникла непреодолимая тяга к каннабису. Решил вот сгонять в императорский дворец и проверить, не пополнили ли там мою заначку.

– Какую заначку?

– Не валяй дурака. – С напяленным шлемом лысая голова Плайбона казалась вытянутой и широкоскулой. Он не умел улыбаться, и вместо улыбки на его лице возник кривой вырез, как у персонажа «Маппет-шоу», из которого вырвался невеселый смешок. – Моя заначка валяется в «вольво» леди Макбет.

* * *

С этими словами повар рванул вверх по склону холма, в направлении неведомых Столарски. Бруно вернулся в закусочную: котлетки надо было перевернуть. Он подчинялся тиканью внутреннего хронометра – производственному ритму: сложил слайдеры и затем, открыв кассу, принял доллары. В течение следующего часа он держал ящик кассы открытым, отсчитывая сдачу не на кассовой клавиатуре, а в уме. В конце концов он решился отдать несколько слайдеров бесплатно в час пик, когда из-за гомона и неутихающих насмешек вдруг забыл, кого уже накормил раз или два, а кого не обслужил вовсе. Плайбон привил неиссякаемый дух агрессивности своим завсегдатаям, которые постоянно без стеснения язвили и выражали неудовольствие. Для них это была беспроигрышная игра. Кто-то сфотографировал его за прилавком. А один студентик перегнулся через прилавок и ухватил продавца за болтающуюся веревку. Бруно невозмутимо воздел острую лопатку, словно угрожая отрубить студентику руку, и тот ее тотчас отдернул под перепуганные визги из очереди.

Когда очередная волна посетителей схлынула, Бруно заметил в углу около зеркала, завешанного листовками и плакатами, Мэдхен – она молча наблюдала за ним. Выражение ее лица было таким же участливым, как тогда на пароме, когда она решила, будто Бруно потерял контактную линзу. На ней была его спортивная толстовка с капюшоном, застегнутая на молнию и стянутая на талии шнурком. В этот поздний час на улице, вероятно, похолодало, подумал Бруно, у которого под тесным мешком висельника пот струился по лицу ручьем.

– Ты что, следила за мной?

Она не расслышала укоризну в вопросе.

– Nein, я просто нашла тебя. Наверное, я догадалась, что ты тут. Я просто шла и шла.

– Ну, конечно.

– Это хорошо, что ты не играешь, Александер.

– Да.

Стоит ли ему скорректировать ее предположение? Они словно выработали собственную методику двенадцати шагов, чтобы избавить Бруно от склонности к азартным играм и одновременно уберечь Мэдхен от необходимости делать то, чем она занималась в Берлине.

– Ты нашел работу, ja?

– Да, – подтвердил он.

Его охватила тихая радость. Когда в юности он работал официантом, его нередко охватывало такое же чувство удовлетворенности – едва уловимое, но явное удовольствие освобождать своих ближних от чувства голода, это было все равно как помочь кому-то снять тесный пиджак.

– Ты здесь один?

– Пока да.

– Я могу побыть с тобой? Помочь?

– Да… да.

И с тем же непринужденным изяществом, с которым она залезла в ванну в его квартире, Мэдхен скользнула под прилавок, и Бруно быстро научил немку-вегетарианку складывать идеальный «слайдер Кропоткина».

Гаммон

I

В пору бурной юности Александер Бруно воображал, что у жизни есть лицевая сторона и оборотная. Оборотную сторону воплощало все то, что он видел вокруг себя в Сан-Рафеле, потом в Беркли, в Пиплз-парке и на Телеграф-авеню; в этой изнаночной жизни были его мать и два хозяина мастерской, обитавшие среди белой гипсовой пыли и унижавшие Джун, и домовладелец, старавшийся захаживать в их квартиру на Честнат-стрит в его отсутствие, и зловредные учителя государственной школы, которые держали его в строгости, и другие дети, которых учителя тоже держали в строгости, и сердобольные волонтеры, работавшие в столовках для бездомных, куда частенько забегала Джун за бесплатной едой.

На первых порах Бруно пришлось с превеликим трудом продираться вглубь, туда, где жизнь била ключом, – в мир уборщиков посуды и официантов в «Спенгерз», а потом Chez Panisse, с их дешевыми колесами и скабрезными шуточками, которыми они обменивались за спинами посетителей. И там он мог наблюдать за лицевой стороной жизни тех, кого они обслуживали, словно стоя позади прозрачного зеркала, оставаясь на своей, изнаночной, стороне. То была зона привилегий и роскоши – единственное место, куда стоило попасть. Или так он тогда думал. И если раньше Бруно никогда не подвергал эту убежденность сомнению, то теперь, после того как во время операции он оказался на краю смерти и благополучно вернулся, на смену прежней убежденности пришло новое понимание. Пусть Кит Столарски был императором пластикового фасада Телеграф-авеню – ее лицевой стороны, абсолютно лишенной какого-либо шарма, но ведь Гэррис Плайбон – король изнанки Телеграф-авеню. И именно на эту сторону попал Бруно или пал – с радостью. И дело не в том, что он с удовольствием окунулся в прошлое, некогда им отброшенное, точно застрявший в ботинке камешек. Бруно перестал думать о том, что стало с Джун или с его школьными приятелями, а их помимо Столарски было немало, или с коллегами-официантами, или даже с Конрадом. Бруно не нуждался в том, чтобы в Беркли о нем помнили. И здесь, в «Кропоткине», он почувствовал себя вернувшимся в тот вневременной чудаковатый полусвет, к которому всегда принадлежал. Этот ресторанчик – обычный театр. Уходя, Бруно сунул маску и веревку с петлей в ящик, набитый кухонными прихватками. И на улице вмиг стал неузнаваемым для тех самых студентиков, кто еще час назад, завидев его за прилавком, шутливо обращались: «Эй, мертвяк!» Он забросил и свою медицинскую маску, став обычным человеком со шрамами. Его лицо все еще было ему непривычно, когда он на ходу замечал свое отражение в витринах. Но и прежнее лицо точно так же неприятно бы его поражало. Ведь это и впрямь поразительно: мертвец, а живой.

* * *

Бет Деннис вернулась из Чикаго и снова появилась в квартире Гэрриса Плайбона. После временного изгнания Бет с факультета риторики и утраты места менеджера торгового зала в «Зодиаке» ее гладко зачесанные черные волосы и свирепые очки выглядели куда менее забавными, скорее угрожающими. И сексапильнее – в стиле гангстерши 1950-х или старосты корпуса женской тюрьмы из старого боевика. Она была под стать Бруно – очередным солдатом тайной армии Плайбона. При первой же возможности, ковыряясь в котелке с нескончаемым супом Плайбона, Бет проявила живой интерес к Мэдхен Абпланальп. Они же вступили в забавный заговор: Мэдхен воспользовалась авиабилетом, из-за приобретения которого Бет осталась на бобах. Кроме того, Бет говорила по-немецки. Поглощенные беседой, обе забыли обо всем, но Бруно все равно не понял бы ни слова, даже если бы они не укрылись за завесой взаимного восхищения друг другом.

– Alexander ware perfekt fur dein Bankautomatenprojekt. Das Blode ist nur, dass er kein Girokonto hat…[69]

Бруно, радуясь своей невидимости, вылавливал из плошки плавающие куски, пытаясь разгадать рецепт супа. Он обнаружил, как обычно, обрезки моркови и сельдерея, а еще миниатюрные щупальца, лохматые желтые мидии и тминные зернышки. Этот суп – картина моей нынешней жизни, подумал Бруно. Этот суп – я. В какой-то момент крошечное морское чудовище… но вдруг попадается ломтик вареной картошки… Тем временем Плайбон вернулся из кухонного отсека с небольшим пластиковым контейнером, наполненным косяками, заново скрученными из окурков, которые он собрал с коврика в машине Тиры Харпаз. В своей новой жизни Бруно везде оказывался одурманенным травкой – занятно, что марихуана была единственным наркотиком, который никогда его ни в малейшей степени не интересовал. Неважно: он теперь ассоциировал себя не с собственными пристрастиями, но лишь с теми, что были привычными и естественными в его нынешних местах пребывания – в «Слайдерах Кропоткина» и в жилой многоэтажке «Джек Лондон». Аромат древнейшей дури проник глубоко в деревянные половицы и плинтусы – и если у кого-то из обитателей дома вдруг истощился бы запас травки, наверное, вполне можно было откалывать щепки и курить их.

– Er kann meine Karte benutzen, um Geld abzuheben. Es ist vollig egal, wessen Konto das ist[70].

– О чем вы, черт побери, болтаете, а? – Но подчеркнуто раздраженная интонация, с которой Плайбон задал вопрос, не произвела никакого впечатления на обнимающихся Мэдхен и Бет.

Бруно еще не слышал ни одного упоминания об Алисии, хотя он бы не стал утверждать, что их отношения исключали то или иное поведение. У лесбиянок, как и вообще у людей, много непонятного. Что касается Мэдхен, то хотя его немецкая подруга и превратила квартиру 25 в интимное святилище с уютно горящими свечами и ароматными курениями, их с Бруно еженощные возлежания рядом друг с другом так ничем и не завершились. Но он не ревновал. Что бы это ни было, они все в этом участвовали. А может быть, Бруно и сам оказался адептом лесбийской любви. Впрочем, в глубине души он испытывал чувство вины за то, что желал Тиру Харпаз. Однако Бруно понятия не имел, где сейчас могли находиться Кит и Тира. Регулярные исчезновения были особенностью стиля правления Столарски на Телеграф-авеню: император отказывался являть подданным свое лицо. А может быть, он был естествоиспытателем, скрытно взирающим с высоты, как мышки копошатся в его лабиринте?

– Я просто рассказывала Мэдхен, как снять наличные в банкомате, – лениво пояснила Бет. – Она считает, что Александер идеально для этого подходит.

– Идеально для чего? – спросил Бруно, завороженный изучением супа.

– Гэррис – член группы контрслежения восточной части залива, – пояснила Бет. – Они планируют устроить банкам одну подлянку. Я хочу все это снять на видео. – Тут она сделала вид, будто направила на Бруно маленькую видеокамеру. – Сам объясни, Гэррис.

Плайбон глубоко затянулся косяком.

– Хотим сказать «приветик» камерам, встроенным в банкоматы. Только и всего. – И повар изложил детали своего плана: днем 15 мая, в годовщину протестов в Пиплз-парке[71], десятки людей в масках должны снять из всех банкоматов в Беркли по двадцать долларов. Эта точно скоординированная и абсолютно легальная акция может встревожить власти и спровоцировать их нервную реакцию.

– Девчонки дело говорят, – продолжал Плайбон. – Ты уже вылитый Лон Чейни[72]. – Он передал косяк Бет, та – Мэдхен, и комната наполнилась дурманящим дымом.

– Боюсь, у меня нет банковского счета, – произнес Бруно.

– Ты можешь воспользоваться моей картой, – сообщила Бет. – С учетом перенесенной тобой операции, уйдешь в несознанку, если что, и станешь все отрицать. Да это будет cause célèbre[73]. И для съемки ты классно подходишь – с такой-то офигительной внешностью. Высокий, зловещий, не в обиду будет сказано.

– Я не обижаюсь. Я высокий и зловещий.

Его рука погладила шрамы, изрывшие кожу вокруг носа. Когда-то один только Бруно мог видеть мутное пятно, застывшее между ним и окружающим миром. Теперь же, когда его уродство могли видеть все, Бруно забывал о нем.

– По-моему, это просто гениально, – заявила Мэдхен. – Я и сама с радостью пойду к банкомату и сниму деньги.

Но Плайбон покачал головой.

– Для тебя, как для иностранной гражданки, это слишком большой риск.

– Ладно.

– Если хочешь помочь, можешь поработать вместо меня и Бруно в закусочной.

– Ja, – ответила Мэдхен и, привстав с подушек, протянула ему окурок.

Плайбон поспешно обтер ладони о кухонное полотенце, положил остатки марихуаны себе на язык и сглотнул.

– Не пропадать же добру!

– Расскажи им про миллион в масках, Гэррис! – попросила Бет соблазнительным шепотом.

Бруно представил себе Плайбона сутенером, устроившим в своей квартире гарем с разбросанными по полу подушками и красным вином в стеклянных банках из-под джема.

Плайбон повертел ладонью – не будучи на работе, он по привычке мысленно держал в руке лопатку.

– Просто мне в голову пришла идейка. Ты ведь знаешь, что после событий в Сиэтле[74] власти на митингах протеста стали использовать средства распознавания лиц?

– Я не знал.

– «Черный блок», «Дзенгакурен», «Анонимус»[75] – все они скрывают лица. Сикхи снимают в аэропортах свои тюрбаны, а у нас преследуют чернокожих подростков в капюшонах и мусульманок в бурках. Как тебе идея марша миллионов в масках?

– С ума сойти!

– Точно, но этого не будет. В комитете сидят одни «зеленые», последователи Букчина[76]. В них нет ситуационистской[77] жилки! – Плайбон навис над Бруно. – Ты будешь есть этот суп или только пялиться на него?

– Я его вкушаю, – оправдываясь, пробормотал Бруно.

– Могу тебе его подогреть.

– Не надо, все отлично.

Плайбон скроил гримасу и отправился в кухонный уголок. Инакомыслие жилистого повара было подобно эпилептическому всплеску, до поры до времени затаившемуся в недрах его тела – возможно, это был результат давления инородного тела на какой-то участок головного мозга. Какой-нибудь Ноа Берингер сразу бы срубил важное новообразование в любом организме, после чего пациент долго бы привыкал к его отсутствию. Бруно, к примеру, отказался от роскоши, от собственнических инстинктов, от азарта игрока – всего того, что составляло глубинную суть его личности. И тем не менее он существовал, оставаясь пленником крупного странноватого тела, совершающего неуправляемое беспорядочное странствие во времени.

– Wir sollten ihn davon uberzeugen, auch am Millionen-Maskierte-Marsch, teilzunehmen[78].

Женщины вновь завели заговорщицкую беседу. Бруно не надо было понимать каждое их слово. То ли это было связано с проявившейся способностью к телепатии, то ли на него подействовал дурман травки, но он явственно ощутил, будто его обнимают руки всех присутствующих в святилище-гареме Плайбона, напоенном ароматами его похлебки.

– Ja, verdammt. Er sollte ganz vorne mitmarschieren[79].

Мэдхен улыбнулась, глядя на Бруно. Он тоже улыбнулся и подмигнул ей. После поездки на ванзейском пароме, после поцелуя над ее велосипедом, после того как звуки их голосов эхом отскочили от одиноких спутников связи, и пролетели тысячи миль, и омыли их израненные сплетенные тела, интимная близость с немкой все еще оставалась невнятной, зачаточной.

– Должно быть, сложно убеждать женщин в бурках, – предположила Бет, все еще размышляя о марше Плайбона.

– Неважно, кто скрывается под бурками, – отозвался Плайбон из кухни. – Например, вы, девчонки, вполне могли бы присоединиться к ним.

– Ja, почему бы и нет? – заметила Мэдхен.

Ее воодушевление говорило о том, что она и раньше много раз участвовала в маршах женщин в бурках. Мэдхен и Плайбон в воображении Бруно приникли друг к другу: долговязая ладная немочка, неубиваемо невинная, роняющая блестки. И бледный мрачный анархист, чьи локти напоминали заскорузлые ветки больного дерева, а глаза, точно у крота на свету, щурились и моргали, стоило ему снять свои нелепые окуляры с темными, как у бутылки кока-колы, стеклами. Это было невозможно и все же возможно, ведь как-никак человеческие особи вступают в любые мыслимые союзы. Их идиллия сгладила в Бруно чувство вины. Ему захотелось кинуться в бездну гадкого остроумия и твердых сосков Тиры Харпаз, припасть к магической кисте под кожей ее ляжки. Забросив под кровать доску для триктрака, он теперь мысленно передвигал людей, как фишки, на выгодные позиции. Мэдхен может стать в их паре локомотивом – эту фишку он, несмотря на огромный риск, выдвинул вперед. Бруно надо сыграть ею наверняка, ради собственного спасения. Сам же Бруно может оставаться и без прикрытия. Он, как всегда, был блотом, одинокой фишкой, отбившейся от других.

– А ты будешь классно смотреться, – заявила Бет. – Висельник во главе колонны.

– Я классно смотрюсь в любой ситуации, – пробурчал Бруно. – Вот почему никто не знает, что со мной делать.

* * *

Бет, с помощью Алисии и Мэдхен, тщательно подготовила Бруно для коронного камео в ее видеофильме. Она вручила ему свою дебетовую карту, заставила запомнить пин-код и дала пачку отксерокопированных записок, которые он должен был показывать представителям власти:

«Я – участник ненасильственного социального эксперимента и не имею ни намерения, ни желания каким-либо образом причинить вред какому-либо частному лицу или учреждению. Благодарю вас за проявленный интерес – и хорошего дня!»

Они также выбрали для него наряд: смокинг, брюки, белая рубашка и выходные туфли, которые сменили уже привычные ему спортивные штаны и футболку с надписью «ДЕРЖИСЬ». Плюс его медицинская маска – вместо мешка с веревкой. Акция не была комедией, и он не должен был восприниматься как «Повешенный работник закусочной». Мэдхен еще раз прошлась по его голове ножницами, подровняв линию волос над ушами и на затылке, и ее целомудренная заботливость напомнила ему о медсестре Оширо. Затем Бруно принял душ, тщательно побрился и примерил наряд, устроив генеральную репетицию перед видеокамерой Бет. В глубине души он надеялся, что катастрофическая нефотогеничность его облика сильно их разочарует. Смокинг придал Бруно неприступный вид, и его задержание представлялось столь же невозможным, как арест циркового фокусника посреди выступления. Раньше он использовал этот костюм для уклонения от налогов и вывода выигрышей из протекторатов и эмиратов; трудно было вообразить, что снятие двадцати долларов на глазах у всех нанесет урон его тефлоновой броне. В любом случае ему было приятно надеть ее на себя. Питаясь какое-то время только супом Плайбона и крадеными слайдерами, Бруно похудел, обретя прежнюю форму, – и смокинг сидел на нем как влитой. Наверное, я выздоравливаю, подумал он. Он бросил взгляд на валяющийся под кроватью набор для триктрака, но играть ему было не с кем. Только слегка поскрипывали носки кожаных итальянских туфель – он надел их впервые с тех пор, как купил дешевенькие кеды. Он притянул к себе Мэдхен, нежно положив ладонь ей на спину, словно собрался закружиться с ней в вихре танго. Она засмеялась, когда он чуть наклонил ее назад. У него возникла эрекция. И ему было наплевать, заметили это обе лесбиянки или нет.

Да, он наденет свою маску для участия в их социальном эксперименте. Но это будет в последний раз. Буквально за одну ночь Бруно обрел жестокую красоту, куда более яркую, чем раньше, перед тем как хирург отворил дверь его лица. Ему захотелось, чтобы кто-нибудь назвал его Флэшменом – почему возникло такое желание, он и сам не знал.

Когда Гэррис Плайбон вернулся с вечерней смены в «Кропоткине», Бруно уже опять переоделся в футболку «ДЕРЖИСЬ» и снял туфли. Шлепая босыми ногами, он присоединился к обеим женщинам в квартирке Плайбона, чтобы отпраздновать будущую акцию – там уже стояли стеклянные банки с красным вином и дымился спасительный котелок с супом. Но к тому моменту, как они с Мэдхен вернулись в квартиру 25, его новообретенное возбуждение улетучилось, и оба мирно заснули. Но он ничего не забыл.

II

Когда Бет и Алисия, направив объектив видеокамеры на Бруно, вывели его из «Джека Лондона», Телеграф-авеню уже была похожа на взбаламученный пруд. Годовщина беспорядков в Пиплз-парке заставила коллективный психоз выплеснуться наружу, смешав в уличной толпе обитателей парка, праведно скорбящих и одиноких инвалидов, помоечных старателей и студентов, туристов и не проблевавшихся с утра пьянчуг. Кто-то, вооружившись мегафоном, толкал старомодную речугу о свободе слова, укладывая штабелями слова, которыми любой в нужный момент мог бы воспользоваться. Никто не слушал оратора. Слова извергались мощным потоком, но в то же время летели мимо цели – как это могло быть, оставалось загадкой. На авеню образовалась длинная пробка, когда кто-то выкатил на середину проезжей части палету на колесиках с укрепленной на ней пятиметровой куклой.

Бруно засунул медицинскую маску в правый карман смокинга, хотя вокруг него сновали люди с закрытыми лицами, вероятно, такие же, как и он, участники сегодняшней акции. На лицах других застыла лишь маска страдания. В нагрудном кармане Бруно лежали мобильный и сорок долларов – все, что осталось из конверта. А в брючном кармане, на удачу, камень из берлинской брусчатки. Если бы он прихватил еще и чемоданчик с комплектом для триктрака, то мог бы освободить квартиру для ее законного владельца, бросив там зарядный кабель для телефона и ворох ношеных футболок и спортивных штанов. Для него это была возможность уйти как можно дальше от «Джека Лондона» и больше туда не возвращаться.

Бет пятилась спиной сквозь толпы, заполнившие тротуар, фиксируя на видео проход мужчины в смокинге, покуда Алисия расчищала путь в людской массе, оберегая спину подруги. Мэдхен с ними не пошла, вместо того она устроила себе маленькое приключение, оставшись в одиночестве за прилавком «Кропоткина», так что и Плайбон мог преспокойно присоединиться к акции.

В полдень Бруно пристроился к шестерым активистам, собравшимся перед шеренгой банкоматов неподалеку от университетского кампуса. Все шестеро были в масках Гая Фокса. По их виду можно было предположить, что они пили всю ночь напролет, потому что все еле держались на ногах, вопили и цеплялись к прохожим, едва ли походя на участников мирной провокации, как ее накануне описывал Плайбон. Но в их компании высокий мужчина в смокинге и лаковых туфлях не привлекал ничьего внимания – как и предполагалось. Он олицетворял изнанку сенсации, оставаясь слепящим силуэтом в толпе, пустым пятном в ярком свете. Его застегнутая на липучки маска надежно скрывала лицо, но едва ли добавляла что-либо к его портрету, а возможно, даже и лишала его отчетливости. Может быть, ему больше бы подошел мешок с веревкой, оставленный в закусочной.

Бруно ввел пин-код, а потом отдал Бет карту и чек вместе с двадцатидолларовой бумажкой, но она вернула ему банкноту.

– Это счет моего отца, так что можешь оставить себе.

Они с Алисией ретировались на противоположную сторону улицы, все еще парализованной пробкой. Бет пятилась и снимала людей у банкоматов. Двое в масках Гая Фокса вступили в перепалку с охранником банка «Уэллз Фарго» – низкорослым мексиканцем, едва ли способным помешать акции. Вряд ли все происходящее могло попасть на встроенные видеокамеры банкомата, но Бруно еще вчера объяснили, что городская система слежения протянула свои щупальца повсеместно, как в казино. Так что даже мимолетная картинка беспорядков естественным образом могла бы стать поводом для публичного разбирательства и протеста, притом что неподалеку также происходили аналогичные, правда, незафиксированные столкновения. В любом случае Бруно был рад, что успешно выполнил свое задание. Стянув маску с лица, он запихнул ее в брючный карман, где лежал его берлинский камень-талисман.

Алисия одарила его сладкой улыбкой, сверкнув золотым зубом, и похлопала по рукаву.

– Ты молодец.

Он почувствовал себя псом, заслужившим лакомство в награду.

– Спасибо.

– Мы разошлем видео, – продолжала Алисия. Бет встала на цыпочки, подняв камеру повыше, чтобы сделать общий план возбужденной толпы. У банкоматов никого не арестовали – досадно! Зато на территории кампуса, у старых ворот Сейзера, вроде бы началось какое-то шебуршение.

– Пойдем туда, проникнешься духом протеста!

– Да я уже проникся, – кивнул он.

Бруно остался один, но тотчас окунулся в атмосферу зарождающегося уличного хаоса, вызвавшего у него желание поскорее сбежать. Усвоенное с детства знание нравов Телеграф-авеню говорило, что главные события начнутся тут с наступлением темноты. Он сам не понимал, так ли уж это важно для него. Сейчас важно было найти дорогу к «Слайдерам Кропоткина», проверить, как справляется Мэдхен с грилем, и вызволить ее, если это требовалось. У въезда на Телеграф появились оранжевые конусы, преграждавшие путь транспорту – и Бруно не мог точно сказать, кто их тут поставил, то ли городские власти, то ли сами активисты. И не он один. Кто-то приволок к конусам усилитель и подключил к нему электрогитару.

* * *

Бруно уже знал в лицо завсегдатаев «Кропоткина», но, одетый в смокинг и без маски, он проскользнул мимо них неузнанным. Заранее объявленные беспорядки не притупили голод любителей слайдеров, которые набежали сюда в обеденный час. Причем особенно много было среди них плотников. Их обслуживал, с характерным щегольством, Гэррис Плайбон, а вот Мэдхен не было видно. Плайбон орудовал за прилавком в полупрозрачной маске Рональда Рейгана – этот сувенир у него остался после собственного номера у банкомата.

– Так-так-так. Вот и наш Дэппер Дэн[80]. Ты умудрился сбежать от легавых.

– А где Мэдхен? Я думал, она помогает.

Плайбон-Рейган пожал плечами.

– Она получила предложение повыгоднее. Всегда меня кидают.

– Какое еще предложение?

Плайбон наклонил голову вбок и, сложив вместе большой и указательный пальцы, многозначительно пошевелил кончиками.

– Если сомневаешься, следуй за деньгами.

– Не понимаю.

– Великий вождь пришел и забрал немецкую скво.

Тут Плайбон ткнул большим пальцем через плечо – этим жестом он сопровождал свои рассказы о набегах на «вольво» Тиры Харпаз. «Люди, живущие на холме» – так он их как-то назвал. У Бруно екнуло сердце.

– Ты имеешь в виду Столарски?

– Ага. Когда я пришел, тут стоял его «ягуар». Фараон время от времени находит успокоение души в поедании пирамиды слайдеров, правда, он ни шиша не кладет в банку для чаевых.

– Что же произошло?

– Когда я вошел, они болтали. Он попросил ее выйти за дверь на пару слов, и я встал за прилавок. Минут через десять он вернулся один, отдал мне пакет, – тут Плайбон указал лопаткой на смятый пакет для слайдеров, лежащий в мусорном ведре, – и сказал, что они едут обедать.

– Как ты мог ему позволить?

– Позволить? Его высокопревосходительство повелитель зверей земных и рыб морских не спрашивал моего позволения.

– Ты же мог по крайней мере ее предупредить.

– Мэдхен, насколько я понимаю, большая девочка. И кроме того, товарищ, неужели я похож на того, кто советует другим, как им поступать? – Все это время Плайбон умудрялся переворачивать котлетки, резать лук, плавить сырные квадраты и засовывать все это в булочки, а готовые слайдеры складывать в обертки, руководя движением очереди едва заметными кивками и ухмылками. Наверное, из Плайбона получился бы отличный диктатор крошечного государства.

– Ты не знаешь, куда они поехали?

Плайбон опять пожал плечами.

– Скорее всего, он поит ее мартини в баре «Парагон» отеля «Клермонт». Идеальное место, чтобы сказать: «Смотри, детка, настанет день – и все это может стать твоим!»

– Он был один?

– Ой, что это с твоим каменным лицом? Шрамы побагровели. Был ли он один? Пока он не вывел ее отсюда, как кошку на поводке, да, он был один. А потом уже не один.

– Тиру не видел?

– Насколько мне известно, они никогда не ездят вместе. К тому же она не большая любительница «Кропоткина».

– Нам надо ее перехватить. Я имею в виду Мэдхен.

Брови Плайбона выгнулись арочками над очками, и он мотнул головой на вытянувшуюся до двери длинную очередь едоков.

– Даже если бы я в точности знал, где их искать, я все равно должен тут стоять до шести, пока не придет мальчонка. Слушай, спусти пары. Я уверен, что Столарски привезет ее обратно в квартиру. Особенно после того, как она задурит ему голову своей болтовней.

Стоя посреди закусочной в смокинге, Бруно представил, как сейчас перемахнет через прилавок и задушит Плайбона, привалив его спиной к раскаленному грилю. Но подобное импульсивное желание могло бы прийти в голову любому, только не ему, – например, одному из юнцов, бурно обсуждавших, взять ли им с полки горчицу или кетчуп, – и импульс быстро угас.

* * *

Он сидел один в квартире 25, глядя не на входную дверь, а на открытые окна. Издалека доносились обрывки речей, произносимых в мегафоны, и мелодий регги, прерывавшихся взрывами хохота или воем сирен. Нависшее над городом медленно темнеющее небо приобрело оранжеватый оттенок, словно где-то на холмах полыхал пожар. Его мысли путались. Он не ждал Мэдхен, понимая, что сегодня она не вернется, или убеждая себя в этом. Она и не вернулась. Может быть, он ждал прихода Плайбона. Он уже привык к приглушенному лязгу велосипеда, когда Плайбон выкатывал его из лифта в общий коридор и вел к своей двери. Но и тот не вернулся.

Тогда он отправился обратно в «Слайдеры Кропоткина». Теперь к уличному фонарю были прикованы цепями два велосипеда. Компанию Плайбону составил его новенький сменщик – Робин при анархисте-Бэтмене. Бруно вошел внутрь. Паренек суетился за прилавком, обслуживая шумную ораву несостоявшихся революционных активистов и сочувствующих, а освободившийся от рабочих обязанностей Плайбон честил их почем зря.

– Так вот как в наше время отмечают памятную годовщину волнений в Пиплз-парке. Да это все равно что судороги трупа Свободы. Славная годовщина теперь воспринимается как удачный повод разбить пару окон, стырить трубку для травы, кожаный ремень или потрепанные джинсы на память. Да у вас кишка тонка хотя бы перевернуть полицейскую машину. И это современная молодежь.

– Я тебя ждал, – подойдя к нему вплотную, тихо произнес Бруно.

– Так, ладно. Ты меня ждал. Вот он я.

– Мэдхен все еще… похищена.

– И что я должен в связи с этим делать?

– Отвези меня на холмы.

– Вообще-то мне надо побыть здесь, – заявил Плайбон. – Похоже, сегодня вечером у нас тут жизнь будет кипеть.

– Хочешь, я им расскажу, что ты работаешь на Столарски?

Лицо Плайбона вытянулось и приобрело кислое выражение, а глаза в линзах очков стали похожи на две огромные устрицы. Бруно не был уверен, что его шантаж сработает, но Плайбон вроде как передумал. Он обтер обеими ладонями покрытый испариной высокий лоб, потом сплел вытянутые пальцы и хрустнул костяшками. Взглянул на своего помощника.

– Сможешь справиться тут один полчаса или около того?

Паренек поднял вверх большой палец.

– Почему же нет?

– Одолжишь Александеру свой велик?

Возможно, свою роль сыграл решительный настрой Бруно. Или Плайбон почуял, что намечается нечто интересное, некая скандальная акция, которую он не хотел проворонить.

– Конечно. – Паренек порылся в кармане, нащупал ключ от цепи и перебросил его Плайбону. – Только повнимательнее, когда будешь ехать под уклон, задний тормоз не фурычит.

– Меня уклон не беспокоит, – насмешливо заметил Плайбон. – Ты сможешь проехать милю в горку по Юклид-стрит? Резиденция великого султана расположена около озера Анза.

– Естественно! – Бруно снова блефовал. Он понятия не имел, ни хватит ли ему сил, ни где находится озеро Анза.

– Тогда чего же мы ждем?

III

Дом в районе Кресент, в холмистой части города, фасадом стоял к холмам и поэтому был как бы без лица. В ночной темноте он казался возвышением над подъездной дорожкой, и под ним с трудом можно было различить высокую деревянную дверь и задние бамперы «ягуара» и «вольво», припаркованных на пандусе перед решеткой гаража. Низкая крыша дома сливалась с темной листвой с одной стороны, а с другой – с розовыми цветами, сияющими в лунном свете. Позади угадывался абрис холмов, окаймляющих каньон. Двое мужчин приблизились к дому на велосипедах. Первый, внушительного вида, лысый, в очках, был в велосипедном шлеме – он лихо взял подъем, остановился у конца подъездной дорожки и слез с велосипеда. Второй, рослый, в смокинге, без шлема, низко опустив плечи, вел велосипед, толкая его перед собой, как сани для собачьей упряжки.

Стрекотали цикады – или это невидимый трансформатор на телефонном столбе ритмично зудел в ночной тишине. Здешние дома все стояли фасадами к холмам, туда же выходили их панорамные окна и сдвижные двери, а со стороны улицы они казались глухими бункерами. Если бы мужчины подкрались сюда с противоположной стороны, со стороны каньона, точно местные койоты, они бы застали обитателей дома врасплох. Александер Бруно, во всяком случае, мог бы предложить так и сделать, если бы за время велосипедной поездки не выбился из сил и не расцарапался до крови – его смокинг пропотел, а брюки порвались на коленях. Довольно уже и того, что они сюда добрались.

Гэррис Плайбон прислонил велосипед к разросшимся кустам. Бруно последовал его примеру. Костяшки его пальцев тоже кровоточили: один раз на Юклид-стрит он свалился с велосипеда, и ему еще повезло, что он не ударился головой об асфальт или о припаркованный автомобиль. Он не чувствовал ни коленей, ни костяшек пальцев из-за опоясывающей его ребра жгучей боли – результат не падения с велосипеда, а короткой поездки по крутому подъему, после которой он бросил крутить педали и, вцепившись в руль, покатил велосипед в гору. Что-то, может быть его кровь, булькало в легких.

Бруно крепко сжал берлинский камень в кармане. Возможно, так он готовился учинить бунт в этой безмятежной и ненавистной державе. Правда, он не видел ни единого окна, куда можно было бы швырнуть камень. Но потом он заметил одно – стеклянный треугольничек над темной дверью, под козырьком крыши, в котором отражалась синева ночи и черная листва. Еще одно шпионское зеркало, за которым притаился Столарски и тайком следил за происходящим? Бруно взвесил камень в руке, выгнул запястье и кинул. Точный страйк – камень с тонким звоном разбил отражение. Берлинский талисман Бруно исчез в глубине дома. Но дом остался непотревоженным.

– Ты что делаешь? – прошипел Плайбон, как раз открывший правую дверцу незапертой «вольво» Тиры Харпаз.

– Заявляю о своем приходе, – запальчиво отозвался Бруно, который еще не мог отдышаться после усиленной работы педалями на протяжении, как ему показалось, многих миль.

– У него для этой цели имеется дверной звонок. Но мне нравится твой стиль, товарищ!

– Спасибо!

Бруно стоял в конце подъездной дорожки и вглядывался в дом. Улица позади них была тиха. Залив, ожерелье мостов, далекие башни – все, что они заметили по пути сюда, обогнув городской парк Роуз-гарден, осталось за холмом. И Беркли, с его многоквартирными домами, Пиплз-парком, был столь же далек от этого мирного оазиса, как берлинский Нойкёльн от Кладова. Бруно произвел единственный выстрел и остался ни с чем. У цитадели Столарски не было причины как-то отреагировать на его появление. Может, ему удастся снять «ягуар» с тормоза и откатить от гаража? Но Столарски едва ли оставил ключи в замке зажигания – это уж совсем маловероятно, да и машина была явно заперта.

– Плайбон, хренов хорек, это ты там?

Бруно не услышал, как щелкнула дверь. В темноте, скрываясь за дверью, стоял Столарски. Плайбон молчал.

– Какого хрена ты разбил мне окно?

И снова Плайбон не проронил ни звука. Бруно тоже не подал голоса.

– Ты не один? – Вероятно, он заметил два велосипеда в кустах.

– Не стреляй, – произнес Плайбон.

– Выходите на свет, чертовы уроды-анархисты.

– Тут их нет, Кит, – Плайбон скользнул на пассажирское сиденье «вольво», оставив дверцу открытой, чтобы его осветила лампочка внутри салона. Он поднял руки.

– Кто это там с тобой, а? Один из твоего революционного воинства, хорек хренов? Это и есть твое великое действо? Два чувака и камень? А где же плакат «Сожрите богатых!», а?

– Это я, – дрожащим голосом негромко произнес Бруно.

Он шагнул вперед и, обойдя распахнутую дверцу «вольво», оказался на виду.

– Господи воля твоя! Вы только поглядите на него! Одет по последней моде! Весь в крови и соплях да с запонками. Ты похож одновременно на доктора Франкенштейна и его монстра, точно вас сшили, как сиамских близнецов.

Когда Бруно приблизился, Столарски вышел из-за двери. В руке он держал пистолет, стволом вниз. Он был босой, в одной тонкой футболке. Под футболкой во тьме угадывались, словно эскизный набросок, очертания его гениталий – торчащий из волос пенис смахивал на второй саркастически наморщенный нос.

– Ты, хорек хренов, забирай свое добро и проваливай!

Голос Столарски изменился: стал вкрадчивым и беззлобным. Он непринужденным жестом махнул пистолетом, словно указывая Плайбону направление движения, – как будто стирал ненужную картинку с экрана. Плайбон как ни в чем не бывало набил карманы окурками с травкой.

– Мне надо вернуться в закусочную.

– Не сомневаюсь.

Плайбон вылез из «вольво», взгромоздился на свой велик и умчался прочь.

– Заходи, Флэшмен.

Бруно последовал за полуодетым хозяином по коридору, подсвеченному крошечными красными и голубыми лампочками, утопленными в плинтусы. Он слышал собственное свистящее дыхание. Коридор вел в большое помещение, озаряемое бледными бликами ночного неба. Когда они дошли до конца коридора, его взору предстало панорамное окно – этого следовало ожидать, но все равно его поразил открывшийся вид: теснящиеся верхушки деревьев, плотной стеной тянущихся на горизонте над головокружительной бездной под холмами, и совсем вдалеке круто уходящие вверх холмы на противоположной стороне каньона. Почва и скалы желтоватого цвета были покрыты редкой растительностью, а кривые деревца растопырились, точно скрюченные пальцы мультяшной ведьмы. Ущербная луна висела высоко в небе и серебрила смахивающие на волосатый пудинг ягодицы Столарски и содержимое комнаты: диванчик и кресла, книжные полки, репродукции в рамах, отдельно стоящий бар с бутылками, ведром для льда, смятыми салфетками и какой-то штуковиной в форме гондолы – не то увлажнитель, не то ионизатор воздуха, – низкий кофейный столик, на который хозяин небрежно положил пистолет, картинно крутанув его на столешнице, словно предлагая сыграть в «бутылочку».

– Хочешь выпить?

Бруно хотелось воды, но еще больше он хотел ничего не принимать от Столарски. Он помотал головой.

– Пластырь нужен?

– Нет.

– Тогда какого рожна ты сюда заявился?

– Где Мэдхен?

– Мэдхен в порядке. Ты что, ее евнух?

– Я хочу с ней поговорить.

– Прости, она не может сейчас говорить, в данный момент она занята. – Столарски согнул ноги в коленях, обеими руками обхватил гениталии, затряс головой и высунул язык. – Ты меня понял? За-ня-та.

Фыркнув, Столарски направился к бару и долил себе скотча в недопитый стакан.

– Да шучу я, Флэш. Она в полном порядке. Похоже, я заполучил себе новую личную ассистентку. Эти немцы такие четкие и дисциплинированные, у них это прямо врожденный инстинкт. Она поможет мне привести в порядок все мое дерьмо. Расслабься, тебе нужна разрядка! – Махнув рукой на диванчик, Столарски перехватил взгляд Бруно, устремленный на пистолет. И добавил: – Не обращай внимания. Наверное, я услыхал птицу или летучую мышь в чердачном окне. Я перепугался.

Столарски своей болтовней напускал туману, и Бруно было трудно собраться с мыслями.

– Она что, и правда будет… работать на тебя?

– Ну да, а почему нет? – Столарски повернулся к нему спиной и шагнул к панорамному окну. – То есть я, конечно, ляпнул первое, что пришло в голову, но можно сказать, она уже работает – если посмотреть на это дело под нужным углом зрения.

– А я не согласен.

– Разумеется, нет – потому что тебе чуждо чувство благодарности.

– А Тира здесь?

– Не-а, она умотала. У нее есть коттеджик в долине Сонома, она любит там время от времени прятаться…

– В винном хозяйстве в Глен-Эллен?

Резко обернувшись, Столарски ухмыльнулся.

– Как ты догадался?

– Она сказала, это ты туда уматываешь.

Бруно застрял между Тирой и Столарски, а может быть, и Плайбоном – в безумной паутине их взаимного вранья. Возможно, Столарски никогда и не уезжал из города – теперь, когда Бруно собственными глазами увидел его цитадель изнутри, ему казалось естественным, что Столарски крепко обосновался тут среди холмов, точно тролль под мостом. Возможно, не было даже никакого винного хозяйства, да и никакого Глен-Эллен тоже.

– Тогда почему ее машина стоит у гаража?

Столарски ткнул пальцем в Бруно.

– Ты меня подловил. Вообще-то она лежит в овраге на границе имения. Я как раз собирался сходить в кладовку за мешком негашеной извести. – И он театрально хлопнул себя по лбу. – Машина! Как я мог забыть о ней, черт меня побери, это же явная улика!

Бруно мысленно прикинул расстояние от себя до пистолета на кофейном столике и сравнил с расстоянием от столика до Столарски. Сейчас эта мерзкая тварь стояла почти вплотную к окну – черным пятном на фоне блестящей листвы и бледного неба, и лунный свет четко очерчивал его кривые волосатые ноги. Бруно мог бы схватить оружие. Но тут Столарски поманил его к себе, и удачная возможность, если таковая и возникла, была упущена.

– Погляди-ка!

– Что там?

– Ты же хотел удостовериться, что она в порядке, так? Подойди и погляди. Отсюда прекрасный вид. Она совсем не выглядит старой.

Бруно шагнул вперед, и ему почудилось, что он упал в пейзаж за окном. Комната, которую Бруно принял за единственное помещение в доме, была лишь небольшой надстройкой над огромным зданием, о размерах которого было невозможно догадаться, стоя перед скромным с виду бунгало со стороны улицы. Они со Столарски находились в небольшой мансарде дома, глубоко вросшего в землю, а его длинный низкий флигель спускался по крутому склону холма и смыкался с домом поменьше, то ли гостевым коттеджем, то ли бунгало для прислуги. Окна коттеджа были освещены.

А между постройками, в окружении маленьких патио и миниатюрных садов, стояла наполненная горячей водой ванна из красного дерева, и поднимающийся от нее пар трепал листву деревьев и стелился на сброшенную одежду, сланцы и пустые стаканы, раскиданные по деревянному настилу. В ванне, опершись на локти и погрузившись в пену до сосков, сонно блаженствовала Мэдхен. Она не взглянула на них.

– Я бы пригласил тебя принять с нами ванну, но извини, у меня здесь установлена система очистки сточной воды, и фрагменты чужой крови, спермы и прочих телесных выделений потом несколько недель нарушают щелочно-кислотный баланс – я это испытал на собственной шкуре и скажу тебе: приятного мало.

Бруно был вынужден отдать должное Столарски: Мэдхен обожала принимать ванну. И если бы ей пришлось нырнуть в суп Плайбона, Бруно с радостью бы сунул туда половник и вычерпнул ее оттуда. Интересно, смогла бы она услыхать, как он выкрикивает ее имя. Но он не стал проверять.

– Но знаешь, что забавно? В этой воде отлично растворяется кокаин, без проблем. Его можно было бы использовать вместо хлорки.

Бруно перестал дышать через рот, и стесненность под ребрами прошла. Но у него вдруг пропал голос.

– И эта леди большая любительница наркоты. Уж если начнет, то ее никакая сила не остановит.

Бруно не слушал, а просто молча взирал на ангела с парома, от которого ему не было никакого прока, да и ей от него.

– На мое счастье, я и не пытался ее останавливать.

Столарски мог бы поведать, что нравилось ему, но теперь это уже не имело никакого значения.

– Вот, смотри, что я нашел у нее в сумке. Думаю, это твое. – Столарски схватил со столешницы бара три голубых пузырька с тугой крышкой и протянул их Бруно. Тот узнал этикетки: назначенные врачом болеутоляющие, которые ему вручила перед выпиской Оширо и которые он забыл выбросить. Бруно сунул их в карман, где недавно лежал берлинский камень.

– Миленькая, правда?

Но Бруно уже перевел взгляд с Мэдхен в ванне на коттедж внизу, почти скрытый в листве, – за занавесками он заметил движение, или это ему только почудилось? Тира Харпаз? Эх, и почему они не подъехали к дому со стороны каньона? Тогда Бруно бы сначала наткнулся на этот коттедж и нашел бы там Тиру. А что потом? Они бы удрали вместе от Столарски – и навсегда. Бруно выкинул бы свою наивную галантность и бросил Мэдхен? Или Тира повергла бы его в еще большее смущение, сообщив, что убила Столарски или не только Столарски, а заодно еще и Мэдхен? Бруно уже перестал понимать, каковы его намерения в отношении Тиры, хотя ему еще было не все равно, какого Тира о нем мнения, и он стыдился и своих исцарапанных коленей, и голой немки, пользующейся запасами наркоты Столарски, и своих дурацких оплошностей. Например, того, что он подъехал к дому с улицы.

– Кокаиновый Suppe Mit Tittenschnakken[81], – произнес Столарски за его спиной.

– Что?

– Просто подумал, чтό бы ты произнес, подав это блюдо на стол, мистер Chez Panisse.

– Ты прямо читаешь мои мысли, – буркнул Бруно.

– Ага, как комикс про Базуку Джо, – кивнул Столарски. – Все ясно с одного взгляда и можно поржать. А потом книжонку можно скомкать и выбросить, лишь бы она не прилипла к твоей подошве. – И замолчал, только чтобы глотнуть виски. А иначе он мог бы зубоскалить до бесконечности.

– Ты знал?

– Знал что?

– Что после операции моя способность к телепатии снова вернулась. Ты это понял… еще тогда?

– Когда?

– В детстве. Я тебе в этом признавался? Я многое забыл с тех пор.

– В чем ты мне признавался? Что ты телепат? – Столарски почесал выпирающий живот, задрав грязную футболку и обнажив все, что болталось ниже живота.

– Да.

– Флэшмен, ты это серьезно? Ты наименее способный к телепатии из всех обитателей земли. Ты думаешь, что с легкостью можешь влезать в чужие мысли, потому как обладаешь какими-то сверхспособностями, или что?

– Это, конечно, сомнительно, – согласился Бруно. – Я никогда не развивал свой дар. Многие годы я старался его не применять, поэтому у меня и образовался этот барьер в черепе, это помутнение. Из-за желания не слышать голоса…

– Да ты спятил.

– Нет, правда. Когда доктор Берингер удалил нарост, он высвободил поток… мыслей наружу и внутрь.

– Я только что перестал тобой восхищаться, Флэшмен. Но скажи мне, как в таком пустом человеке может быть полным-полно дерьма?

– Ты разве не понимаешь, что именно в этом источник твоего восхищения? – Бруно пропустил мимо ушей оскорбление, желая лишь прорвать пелену недоверия. – Ты чувствовал, что я такой же, как ты. Вот почему ты и помнил обо мне все это время…

– Ни фига, у нас с тобой нет ничего общего, кроме разве что… ну, ты понимаешь.

Скроив масленую гримасу, Столарски ухмыльнулся и кивнул на окно, в сторону коттеджа внизу.

– Она дала тебе потрогать свою кисту, а?

– Но ты ведь телепат, так? – И Бруно отвесил Столарски поклон, предвкушая удовлетворение от его ответа.

– Хм, в сравнении с тобой кто не телепат?

– Ты не понял…

– С чего же начать? Вспомни, когда в последний раз ты был хозяином ситуации, а не ситуация владела тобой? Ты ведь понятия не имел, что твои противораковые таблетки своровала эта чудачка, да? И она спала в твоей постели без всякого секса, бедняжка. Она что, оказалась для тебя слишком морщинистой?

– У меня нет рака.

– Ах да, я и забыл, мне же следует изъясняться с тобой эвфемизмами. И как мы его назовем – твой нарост? Твой маленький дружок? А таблетки для него, от которых у тебя глаза вылезали из орбит, – так лучше?

– Дай мне с ней поговорить.

– С кем из двух?

Пока Бруно размышлял над ответом, Столарски взял пистолет. Он бережно сжал его в обеих руках и поднял.

– А теперь садись на свой велосипед и дуй отсюда. Даже мое Schadenfreude[82] имеет пределы.

– Я не уеду без нее. – Возможно, это было самое безнадежное заявление, которое Бруно когда-либо делал.

– И что ты сделаешь, разобьешь все окна в моем доме? По-моему, у тебя больше нет камней.

– Разве ты не говорил, что это была птица?

– Не будь ребенком! Я же видел вас в камерах наблюдения с того самого момента, как тебя и этого хорька засек датчик движения. А может, я воспользовался своим даром телепатии, а?

– Почему ты разрешаешь ему таскать травку из машины Тиры?

Столарски пожал плечами.

– Сам не знаю. Как говорится, «Держи друзей под кайфом, а врагов – под еще большим кайфом».

– Опусти пистолет.

– Давай не будем дурить. Если бы ты принес с собой ствол, мы могли бы устроить дуэль, с десяти шагов, бабах! – и конфликт закончен. Очень плохой вариант. Мы могли бы сразиться в триктрак, но ты не принес и свою доску, так?

– Не принес.

– Видишь, ты и для этого уже не годен.

Бруно прижал лоб к стеклу, открыл рот, но не смог выговорить ни слова.

– Давай, кричи, но она не услышит тебя из-за бурления воды в ванне и из-за шума в голове. Или не стоит кричать, просто брось на нее последний взгляд, а потом найди коня, на котором ты сюда прискакал.

– И что дальше?

– Ты поедешь помогать хорьку жарить его бургеры, только сначала помойся и приведи себя в порядок.

Это не бургеры, а слайдеры, чуть не поправил его Бруно. И произнес:

– А как насчет Мэдхен?

– Вот сейчас мы и проверим твои сверхспособности. Посмотрим, сможешь ли ты прочитать мои мысли, когда я произношу вслух те же самые слова, ладно? Мэдхен будет заниматься своим ремеслом, потому как, в отличие от тебя, она не позабыла того, в чем была когда-то хороша, – так вот, она будет этим заниматься до тех пор, пока не компенсирует мне все расходы и не наскучит мне, вот тогда она сможет купить обратный билет и получить от меня щедрые чаевые. Это же лучше, чем торчать на Хейст-стрит и жрать чипсы, что скажешь? Так что перестань беспокоиться о ней и подумай лучше о своей ситуации.

– Я ни в какой не ситуации.

– Тогда напиши пьесу в стиле Беккета в свободное время. Пшел на улицу, Флэшмен!

Столарски бесцеремонно захлопнул дверь перед его носом, и Бруно остался с двумя машинами, своим велосипедом и равнодушной луной. Он подумал, что Столарски хватало приличия не разгуливать с голым задом по своей подъездной дорожке. Ведь, разумеется, не у него одного, а и у его соседей были камеры наружного наблюдения. Смятая медицинская маска Бруно осталась в кармане брюк за ненадобностью: после того как он покрутился перед домом Столарски, маска вряд ли могла скрыть его внешность от камер. Может, стоит ретироваться по тропе со стороны каньона? Нет. После ванны унижения, в которую его сунул Столарски, ему не хватило духу столкнуться лицом к лицу с Тирой Харпаз.

* * *

Из-за сломанного заднего тормоза Бруно дважды чуть не свалился на крутом спуске Юклид-стрит. В первый раз он умудрился соскочить с седла в полный рост, а во второй раз неуклюже остановил велосипед, с грохотом врезавшись в припаркованный автомобиль и получив в придачу к прежним увечьям ссадины на ладонях и вывих лодыжки. Но даже в этих невзгодах он нашел утешение: он ехал под уклон и теперь мог просто держать ноги на педалях, а не крутить их до изнеможения.

Он снова въехал на заблокированную полицейским кордоном улицу, очищенную от машин и освещенную мигалками. Беспорядки на Телеграф-авеню состоялись точно по графику. Зрелище возбудило у него давние клочковатые воспоминания детства: едкий запах слезоточивого газа, и Джун, схватив его в охапку, бежит в феминистский книжный магазин в поисках укрытия. А сейчас самые буйные, получив взбучку, присмирели в ожидании дальнейших событий.

Толпа была слишком плотной, чтобы можно было проехать сквозь нее, поэтому Бруно слез и повел велосипед рядом, как раньше катил его под гору. На некоторых магазинных витринах красовались новенькие фанерные щиты – обычная, даже ритуальная предосторожность во время массовых протестов. Однако витрины заведений Столарски не были оборудованы защитой. Стеклянная громада «Зодиак-медиа» вызывающе сияла, как маяк в ночи. Магазин мог положиться на свою монолитную ауру, гарантировавшую ему неприкосновенность, – и на охрану. За ним сиял мясной монумент «Зомби-Бургера» во всем своем сатанинском непотребстве. Перед ним все еще тянулся хвост очереди, который сливался с толпами людей, перетекающими с тротуара на проезжую часть, и в этом месиве уже было не отличить голодных от жаждущих.

– Господи боже ж ты мой, вы только поглядите, что копы сотворили с этим мужиком!

– Да это же Чувак, я тебя еле узнал в этом маскарадном прикиде. А где твоя маска? Неважно выглядишь, приятель!

– Ты только скажи, кому надо бошки свернуть, – мы свернем!

– Спасибо, не надо. Вообще-то я просто грохнулся с велика.

Бруно свернул с Телеграф на Дюрант. Просочившись сквозь толчею к «Слайдерам Кропоткина», он увидел, что в закусочной полно посетителей: кто-то прижался к узкому прилавку, кто-то стоял на тротуаре или даже присел на бордюр, все были возбуждены и все жадно поглощали слайдеры. Плайбон и его юный сменщик орудовали в поте лица и, как можно было судить, перестали брать деньги и отпускали всем бесплатно, превратив закусочную в пункт раздачи животного белка, чтобы городская молодежь подкрепилась для продолжения беспорядков. Плайбон стоял спиной ко входу и яростно сметал лопаткой черные огарки с гриля. Приход Бруно остался незамеченным. Он прислонил к фонарному столбу велосипед и оглядел его: урон был незначительным – только пара царапин и слегка погнуты несколько спиц. Смутьяны пощадили «Слайдеры Кропоткина», потому что никто не знал, что заведение принадлежит Киту Столарски. Тут Бруно пришло в голову, что своим теперешним пребыванием в Беркли – причем в его положении это вообще казалось дурной шуткой – он обязан по-сталински загадочному желанию Столарски всадить самому себе занозу в зад. Гэррис Плайбон, возможно, и прав, куда более прав, чем он сам думал. Планировалось, что Бруно заменит Плайбона, но не за прилавком закусочной, нет, а в роли антагониста Столарски. Победить местных противников Столарски, включая Плайбона, было слишком легко. Столарски сдернул Бруно из Европы и сделал из него нового врага, чтобы разогнать свою скуку.

Но Бруно провалил проверку. Он же мог схватить пистолет в тот самый момент, как Столарски положил его на бар. Он мог бы приберечь берлинский камень для панорамного окна или разбить его стулом. Но нет. Осколки стекла могли бы осыпаться прямо в горячую ванну. Там, на холмах, Бруно был невольно парализован при виде Мэдхен, ведь эту фишку он никогда не смог бы сместить с безопасной позиции. А здесь, на улице, он смог увидеть ситуацию четче: немка никогда не была выигрышным очком. Если бы Бруно спас Мэдхен, Столарски в ответ только пожал бы плечами. У этого урода отсутствовало тщеславие, которое можно было бы уязвить. Заставить Столарски пожалеть о том, что он пробудил Флэшмена в душе Бруно, можно было одним способом: лишить его чего-то действительно для него важного. В первую очередь надо было смахнуть с доски Плайбона. Он этого заслуживал, после того как струсил у дома на холмах. Бруно быстро прошел за прилавок и открыл ящик с прихватками, куда он положил маску висельника. Последний салют своему лицу, чтобы пощекотать нервы зрителям, не узнавшим его без маски. Он повернулся к небольшой стальной раковине и обмыл под краном окровавленные пальцы и расцарапанные ладони. Прилавок скрывал его разорванные брюки и содранные колени, а маска позаботилась об остальном, скрыв искаженное болью и отчаянием лицо, его нынешний лик.

– Нам не нужен третий повар, – скривился Плайбон.

– Пусть твой помощник пойдет и прикрепит велосипед цепью, – отозвался Бруно. – И пора бы ему уже сделать перерыв, не думаешь? – И он натянул маску на лицо.

– Слушай, тут и двух поваров не нужно.

– Мертвяк! – крикнул кто-то из очереди.

– Мученик анархизма, – тихо поправил Бруно. Он ощутил тихую ярость, и это его воодушевило. – Гэррис, передай мне, пожалуйста, лопатку!

Помощник Плайбона поспешно выскользнул на улицу надеть цепь на велосипед, а может, он просто почуял назревающую опасность.

– Что там с твоей подружкой?

– Ситуация все еще не разрешилась. Передай мне лопатку.

– Да я отскребаю ею гриль, – недоуменно пробурчал Гэррис. – А потом можешь помочь мне бланшировать лук и начать лепить новую порцию.

– У меня другая мысль.

– Прекрасно, тогда собери все свои загадки в мешок и проваливай, а я спокойно поработаю, ладно?

– Хочешь, я всем расскажу, на кого ты работаешь?

– Прости, что?

– Я всем скажу, что ты наемный работник Столарски, – понизив голос, продолжал Бруно, – его послушная марионетка, так это называется?

– Сейчас неподходящее время шутки шутить, товарищ!

– О, я как раз считаю, самое время! А ну-ка, дай! – Бруно не хватило духу завладеть пистолетом Столарски, но он без колебаний вырвал лопатку из руки Плайбона. Видимо, такова была сила его маски. – Дам тебе шанс сразиться со мной. Ты играешь в триктрак?

– Настольные игры – опиум для народа! Будучи одиноким мальчишкой, заблудившимся в призрачном буржуазном мире, я научился в них играть. В чем смысл?

– Я напомню тебе правила.

Бруно подхватил алюминиевое ведро и вывалил на гриль луковые кольца, которые тотчас начали шкворчать на раскаленной поверхности. Вооружившись лопаткой, Бруно острым ребром измельчил лук и, сложив его в кучки, расставил на воображаемой доске для триктрака – двадцать четыре пункта и бар в центре. Бруно не стал выливать бульон на гриль – от переизбытка жидкости луковые кучки могли бы поплыть по стальному листу, порушив позицию.

– Ты двигаешь свои фишки в этом направлении, – объяснил он Плайбону, воспользовавшись лопаткой как указкой, – а я двигаю свои фишки навстречу твоим в противоположном направлении. – Подхватив горку сырых котлеток, он выставил их в стартовые позиции на луковых пунктах. – Цель игры – первым выдвинуть все свои фишками из «дома».

– Эй, еще не время плавить сыр! – возразил Плайбон, когда Бруно стал выкладывать сырные квадраты на котлетки-фишки.

– Но это необходимо, чтобы различать наши фишки. Твои фишки – темные котлетки без сыра. А мои – желтые с сыром. Простая элегантная игра. Это как ездить на велосипеде. Если научишься, уже никогда не свалишься – если только тормоза не сломаны.

– Да, я помню. – Плайбон окинул стальной гриль угрюмым взглядом прилежного ученика. Он невольно испытывал тягу к любому догмату. – Но чем мы заменим игральные кости?

– Касса! – сымпровизировал Бруно. – Мы, не глядя, будем нажимать на клавиши. Две цифры будут очками на выброшенных костях, не считая нуля, конечно.

– Нули не встречаются в живой природе, ты же понимаешь, это же чистая абстракция, это шаг к отрыву человека от природы.

– Хорошо, обойдемся без нулей. – Бруно поправил котлетки на стартовых позициях, розовые мясные фишки уже начали поджариваться и коричневеть на шкворчащих луковых подушечках, а сырные квадраты на его фишках уже оплавились и растеклись.

– Ходи первый, – предложил Бруно.

– Хожу!

Плайбон театральным жестом ткнул в две клавиши кассового аппарата. Он привык не глядя орудовать клавиатурой и, быстренько складывая в уме выпавшие цифры, мог получать нужные комбинации очков. Но нет, Бруно заметил, что Плайбон косится на экран, чтобы узнать итог. Шесть-два – не слишком сильный вариант для удачного начала игры. Плайбон схватил вилку и воткнул ее в свою фишку и сосчитал ходы: один-два-три-четыре-пять-шесть, не имея понятия, где остановится его фишка. Фишка встала на восемнадцатом пункте. После чего Плайбон сдвинул вторую фишку на два пункта вперед – чем подтвердил полную неосведомленность в тактике игры.

Бруно дважды ткнул в кассовую клавиатуру. Из-за маски с узкими прорезями для глаз его обзор был сильно ограничен, так что ему было очень просто использовать клавиши без мухлежа. Шесть-один. Он ударил по фишке Плайбона и прикрыл ее. Игра без риска, но тройной прайм уже был достаточным преимуществом, и Бруно удвоил бы ставку, будь в его распоряжении удваивающий кубик. Можно было, конечно, слепить кубик из пары котлеток, но нет. Бруно не стремился выиграть, ему хотелось просто поиграть. Передвигая мясные фишки, он намеревался получить более существенный выигрыш, чем поражение Плайбона. Поднимающийся от сухого гриля аромат едко пощипывал ноздри, и этот мясной триктрак напоминал своего рода пещеру оракула, доску для спиритических сеансов или магический шар. Не стоит торопиться, чтобы выведать все его секреты.

– Смотрите, они же играют в парчизи![83]

– Заткнись, ниггер, никакая это не парчизи. Это хрен знает что!

– Дай-ка мне парочку котлетин, когда их скинут с доски!

Плайбон сурово поднял руку.

– Погоди! – Он снова ткнул в клавиши – выпали четыре и три. Что позволило ему снять фишку с бара и получить очередной блот на заднем пункте. Он ухмыльнулся, поглядев на Бруно, осмелившись выразить критическое суждение точно с таким же извиняющимся видом, с каким он давал гостям отведать своего супа по новому рецепту. Луковые пункты на раскаленном конце гриля начали сморщиваться и чернеть. Плайбон включил вентилятор потолочной вытяжки на полную мощность, и тот мерно заурчал.

В следующие три раза Бруно безжалостно ударил по фишкам Плайбона, получив от фортуны щедрый подарок. Фишки Плайбона заплясали на баре и потом расползшимися плюхами свалились на «домашнее» поле Бруно, их было там уже так много, что это даже раздражало – при таком темпе игра могла бы завершиться его победой в течение часа.

– Ты попался в мою ловушку! – ни к селу ни к городу выпалил Плайбон.

– Народу явно нравится «игра сзади»!

– Это уж точно!

Около них собралась немалая толпа зевак, в том числе и помощник Плайбона, который утихомиривал посетителей, не позволяя им делать заказы. Все ингредиенты почернели и были совершенно несъедобны. Бруно уже с трудом передвигал лопаткой сморщенные фишки, поэтому он, по примеру Плайбона, взял в руку вилку. Когда сырные квадраты окончательно испарялись, превратившись в горький дымок, Бруно клал на пережаренные фишки новые ломтики сыра. Жар от гриля заставил его скинуть смокинг – все равно тот был безнадежно испорчен. Его лицо обильно потело под маской висельника, но он остался в ней, только время от времени поднимал веревку вверх, чтобы проветрить шею. Плайбон нажал кнопку воспроизведения на бумбоксе, куда был вставлен его адский компакт-диск Сонни Шэррока, и увеличил громкость до максимума, чтобы заглушить урчание вытяжки и гомон зрителей. В тот самый момент, когда Плайбон снял вилкой очередную котлетку с бара, две фишки Бруно – его прайм и мясную плюшку на девятнадцатом пункте – объяло пламя. Повар только равнодушно хмыкнул и сбил огонь, присыпав его горкой невостребованного лука, – этого вполне хватило.

– Нам бы поторопиться! – проорал Плайбон, перекрывая визги гитары. – Я и так запер тебя там, где хотел!

Между ходами им приходилось приваливаться спиной к прилавку, чтобы глотнуть кислорода. Бруно опустился до пещерного уровня Плайбона и теперь ходил почти наобум, оставляя блоты в своем «доме» просто ради того, чтобы вдыхать поменьше едкого дыма, витающего над задней линией игрового поля. У обоих на баре стояли блоты, когда заблокированные фишки вдруг вспыхнули синим пламенем.

– Я готов принять твое поражение! – гаркнул Плайбон, потянувшись к черпаку, чтобы плеснуть бульона на пламя. – А-а-а, твою МА-А-А-АТЬ! – стальной черпак, все это время овеваемый струей обжигающего воздуха, засасываемого в вытяжку, так раскалился, что до него было невозможно дотронуться: Плайбон затряс над головой обожженной ладонью и пустился в дикий танец. Теперь огонь объял все, что было на гриле.

– Пусть горит! – изрек Бруно. – Все равно наш поединок был далек от чемпионского уровня.

Зрители потянулись на улицу вдохнуть свежего воздуха. Бруно бросился следом. Внутри остался один только Плайбон, еле заметный за пеленой дыма. Роясь под прилавком, вероятно, в поисках огнетушителя, он выудил оттуда смокинг Бруно, которым замахал над языками пламени, точно матадор мулетой. Слишком поздно: ткань лопнула в его руках. Помощник Плайбона бросился внутрь и выволок своего наставника на тротуар, где тот остолбенело присел на бордюр. Он растерянно снял с носа очки. Толстые линзы уберегли его глаза. Вокруг них багровели два бублика мгновенного ожога, а брови могли бы осыпаться горсткой трухи от одного прикосновения. Небольшое помещение закусочной пылало, черный дым поднимался к крыше и улетал в ночное небо, точно перевернутый водопад.

– Черт бы тебя побрал, Висельник, ты спалил «Кропоткина»! – раздался голос из толпы.

– Он принадлежал Киту Столарски, – заметил Бруно, непонятно кому адресуя это обвинение.

– Дарту Вейдеру?

– Да.

– Черт, но это же несправедливо!

– Нет.

– Нам нужно спалить к чертовой матери «Звезду смерти»!

– Да, именно так и сделаем!

– Смерть «Зодиаку»!

* * *

Нестройная колонна разделилась на две когорты: одни бросились прочь от приближающихся сирен, а другие последовали за Бруно, который устремился через горы мусора по белой разделительной полосе опустевшей Дюрант-стрит в направлении Телеграф-авеню. Маска из мешковины помогала Бруно уверенно шагать к пункту назначения, не позволяя отвлекаться на посторонние предметы – ни на превращенную в пепелище закусочную (за его спиной раздались ужасный грохот и вопли, когда обклеенное манифестами витринное стекло лопнуло и высыпалось на тротуар), ни на многочисленную армию взволнованных зевак, толпящихся вдоль его маршрута.

На перекрестке Дюрант и Телеграф их колонну встретила фаланга полицейских, которые выстроились позади блокпоста и машин с мигалками, явно с намерением направить протестующих в южном направлении, подальше от святая святых университетского кампуса, обратно к Пиплз-парку – к традиционному месту массового скопления людей, на которое власти города давно махнули рукой. Впереди маняще переливалось огнями здание «Зодиак-медиа», похожее на светящуюся рыбину, но из-за полицейского кордона подойти туда было никак невозможно.

– Идем к «Зомби», – предложил Бруно.

Ему даже не пришлось к чему-то призывать людей, которые послушно следовали за ним, как крысы или дети за дудочкой.

– Точно! Спалим на хрен эту сраную капиталистическую говнобургерную!

Каменная башня «Зомби-Бургера» торчала, лишенная какой-либо защиты. Наоборот, в здании, смахивающем на жутковатый рисунок Доктора Сьюза[84], жизнь била ключом, работа ни на минуту не прерывалась, и нескончаемый поток людей постоянно втекал в пещеру, из которой обратно вытекал такой же поток людей, прикованных, словно наркоманы, к коробкам с гигантскими сэндвичами, и этот способ управления толпой был куда эффективнее, чем тот, что применяли полицейские с их дубинками и пластиковыми щитами. Что же делать Бруно, стоит ли ему попытаться, расталкивая всех локтями, ворваться в кухню и спалить этот шутовской дворец изнутри, раздув там огонь и обильно полив его мясным жиром? Или поджечь снаружи? Но прежде чем он пришел к какому-то решению, студенты, сопровождавшие его от самого «Кропоткина», уже взялись за дело: они принялись громить деревянный барьер, принесенный с блокпоста, по очереди нанося по нему удары ногами и издавая дурацкие вопли в духе бойцов кунг-фу, словно это был картонный конь, которого они решили превратить в гору макулатуры.

– Дай-ка я сложу костер! Я же был бойскаутом! Нужно разровнять площадку и раздуть пламя.

– Нужны щепки для розжига, чтобы занялось!

– К черту щепки, к черту розжиг! – К ним подскочил парень в маске и, дикарски танцуя, стал обильно брызгать бензином из баллончика, который он держал между ног, имитируя струю мочи, и жидкость желтоватыми кругами ложилась на металлические стены «Зомби» и на разбитый деревянный барьер, который бесформенной грудой досок лежал у стены бургерной.

Неужели Бруно и впрямь командовал этим отрядом уличных баламутов? Вопрос бессмысленный. Кто-то принес коробок спичек и, чиркая одну за другой, бросал их на сложенные шатром доски. Одна спичка зажгла бензин, но результат оказался жалким. Доска загорелась, да, но такой огонь не мог нанести большого урона металлическим стенам «Зомби». Из дверей бургерной появилась одна из подавальщиц – в ультрафиолетовых отблесках, пляшущих на ее белой футболке, она казалась привидением. К тому же огромный огнетушитель за ее спиной придавал ей сходство с ангелом или водолазом. Направив хобот огнетушителя на пламя, она исторгла из красного цилиндра несколько выплесков косматой белой пены. Один из бойцов Бруно, прикрывший нижнюю часть лица платком на манер грабителя поезда из старого вестерна, подбежал к девушке с намерением спасти с таким трудом разведенный огонь. Она угрожающе направила хобот на него, и он поспешно отпрыгнул в сторону, словно увертываясь от полицейского электрошокера.

Витающий над «Зомби» запах гари был почти невыносим, из его верхних этажей били в воздух лазерные лучи, и было впечатление, что это грозный тотем огня. Здание, возможно, было специально выстроено с таким расчетом, чтобы устоять в условиях уличных беспорядков, а может быть, даже и в атомной войне, после которой оно осталось бы одиноко стоять посреди обезлюдевшей пустыни Беркли ироническим мемориалом прожорливости рода человеческого.

– Я знаю другое здание, принадлежащее Столарски, – шепотом произнес Бруно, – за мной!

И он двинулся по Чаннинг-уэй вокруг квартала – этот путь был длиннее, но зато он мог быстро удалиться от воя сирен и от любопытных взглядов протестующих, среди которых наверняка затесались переодетые полицейские. Ему необязательно было глазеть по сторонам, потому что от него не отставал боевой отряд пехотинцев, четыре или пять человек, а больше людей и не требовалось. Плайбон, который всегда был сторонником малочисленных групп активистов, мог бы им гордиться.

Он шагал под горку молча и спокойно, за его спиной остался Пиплз-парк. Он уже не чувствовал боли ни в коленях, ни в костяшках пальцев. Бесчувственность была одним из врожденных талантов Бруно. Он, вероятно, получил еще одну возможность отвертеться от беспокойной судьбы? Но нет, он свернул за угол на Дана-стрит, а потом снова зашагал по Хейст.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, обшитый светлыми деревянными панелями вестибюль «Джека Лондона» почудился ему храмом карамельного света и умиротворения. Уличный бунт остался далеко отсюда – в десятках миль, а может быть, и лет. Такое было впечатление, будто Бруно и его единомышленники совершили тайный рейд, вроде вылазки отряда самураев, чтобы забраться в дом к богатому европейцу и похозяйничать там. Или вроде – как их там называла Мэдхен? – «группы Баадера – Майнхоф». Один из его боевиков, который действовал в стиле кунг-фу, дико завыл, подпрыгнув, нанес подошвой удар по одной из светлых панелей вестибюля и легко пробил в ней дыру.

– Нет! – сказал другой. – Лифт!

Мокрая вязь струи бензина покрыла много лет не крашенную деревянную обшивку лифтовой кабины. От первой же зажженной спички, поднесенной к каждой из трех стенок, быстро вспыхнуло пламя.

– Нажми кнопку верхнего этажа – пусть поднимается!

Двери закрылись, и лифт, как зажженный бумажный фонарик, пополз в глотку здания.

Только тогда Бруно обернулся и поглядел на поджигателя в маске – на нем была такая же, как у него, мешковина с веревкой висельника. Столарски говорил, что у него припасено несколько десятков, если не сотен, таких масок. Выходит, с него ни на минуту не спускали глаз шпионы Столарски – но он понял это слишком поздно. Он и сам мог оказаться одним из его шпионов.

IV

Притом что ему нередко приходилось бывать в весьма экзотических местах, он еще ни разу не проводил ночь в тюремной камере. Калифорнийским полицейским пришлось водворить его за решетку. Они препроводили его в расположенную неподалеку тюрьму Беркли на Мартин-Лютер-Кинг-уэй – причем на какой-то момент Бруно померещилось, что его волокут в здание школы, но они проехали мимо.

Возможно, для него это был опыт по изучению силы притяжения родных мест, их способности разбивать в пух и прах его самоуверенные притязания, не говоря уж о краткой передышке, когда он грезил о некоем чудесном спасении. Жалкие лохмотья выходного костюма Бруно – в отсутствие смокинга он остался в обгорелой и забрызганной мясным жиром рубашке с закатанными рукавами и в брюках с разодранными коленями – не произвели никакого впечатления на представителей власти – ни в момент ареста перед пылающей многоэтажкой, ни в различных камерах, по которым его водили всю ночь до утра. В местах временного заключения Бруно был рад смешаться с их убогим населением – ощущая себя примерно так же, как когда он лежал на вспоротой брусчатке перед громадой берлинского центрального вокзала. Никто ни словом не обмолвился о его лице. Наверное, потому, что вокруг было немало куда более страшных рож.

* * *

Туманным утром он совершил мучительную поездку на казенном автобусе до Окленда, где состоялось предварительное слушание по его делу и назначению залога. Тира Харпаз внесла за него залог и встретила у дверей суда, когда Бруно, пошатываясь и щурясь на слепяще яркий свет, робко вышел на свободу. Пассажирское место в «вольво» было все таким же замусоренным, но он впервые, казалось, ощутил себя вполне достойным этого свинства.

Она вела машину в полном молчании. Вовсе не такой он представлял себе их встречу: в машине сидели рядом словно не живые люди, а их двойники-куклы, бессловесные и неподвижные. Телепатические способности Бруно, осмеянные Столарски, улетучились, а его физические силы иссякли после велосипедных поездок и поджогов. Усилием мысли он рисовал себе ее кисту и подумал: «Ешь или будешь съеден», и еще: «Давай совершим двойной побег», но эти мысленные послания трепыхались в воздухе, как рекламные транспаранты, оторвавшиеся от самолетика, перекручивались и падали с неба его сознания.

Бруно не спрашивал, куда они едут. Ее маршрут и так был понятен. На сей раз они не сделали остановку в «Зуни», чтобы полакомиться устрицами и жареным цыпленком. В районе Потреро Тира свернула с моста к югу и помчалась мимо вереницы придорожных билбордов и освещенных солнцем холмов, усеянных домиками, похожими на розовые подарочные коробки – так их когда-то называла Джун. Проведя ночь в тюрьме, Бруно думал о ней – не о Тире, а о матери. Он вспоминал, как мальчишкой шагал из школы домой, что тогда еще доставляло ему удовольствие, по Мартин-Лютер-Кинг-уэй, а потом мимо магазинчиков индийской еды и одежды на Юниверсити-авеню и так добирался до квартиры в многоэтажке на Честнат-стрит – пока их оттуда не выселили.

Тира удивила его, когда заехала на автостоянку аэропорта – пустынный асфальтовый островок напротив древнего павильона авиакомпании «Юнайтед».

– Мы ждем кого-то с прибывающего рейса? – полушутя спросил он. Тира свирепо зыркнула в ответ.

– Можешь тут переодеться. Твои вещи в багажнике, выбери там что хочешь.

Она сунула руку под рулевое колесо и, дернув рычаг, открыла багажник. Бруно неловко вылез и пошел назад, не понимая, что она имела в виду. В багажнике он обнаружил мягкую дорожную сумку, которая была ему незнакома.

– Смелее! – сказала Тира.

Выйдя из машины, она встала рядом с ним у раскрытого багажника.

Он расстегнул молнию и обнаружил в сумке вещи, лежавшие в стенном шкафу его номера в отеле Шарлоттенбурга и брошенные им как ненужный балласт в момент его поспешного бегства из-за неоплаченного гостиничного счета. Он с изумлением перебирал рубашки и тщательно отглаженные брюки. В отделении рядом с одеждой лежали чистые длинные носки, несколько пар нижнего белья с все еще болтающимися магазинными биркам, спортивные штаны и футболки.

– Все как ты любишь, – язвительно рассмеялась Тира. Она махнула в сторону пассажирского сиденья. – Иди переоденься там. Я отвернусь, обещаю.

Он выбрал костюм-двойку из вискозы темно-горчичного цвета, которым очень дорожил. А он-то боялся, что костюм потерялся. Под пиджак он надел не рубашку, а футболку с надписью «ДЕРЖИСЬ». Так его две личности слились воедино. С учетом того, что правильное число – два, а не сто и не ноль. Он переоделся на пассажирском сиденье, сбросив истерзанные рубашку и брюки, осторожно прикрыл брюками покрывшиеся кровавой корочкой колени и быстренько натянул новое одеяние. Тира стояла, прислонившись спиной к машине, и курила косяк – сделав по привычке две затяжки, она отбросила недокуренную сигарету.

– Вот, я чуть не забыла.

Она открыла переднюю правую дверцу и, запустив руку в бардачок, протянула Бруно две вещи: его берлинский камень и бумажную папку с логотипом туристической фирмы, стоявшим на распечатке электронного авиабилета для Мэдхен, из-за которого была уволена Бет Деннис. Неужели все в Беркли пользуются услугами одного турагента? Или же Бет и Алисия неосознанно действовали по сценарию, сочиненному Столарски? Или же кто-то еще двигал фишки по полю? Бруно интуитивно понял, что ответ лежит прямо перед ним на виду, на голой доске его сознания, с которой убрали мутное пятно, как камушек с дороги. А может быть, не так важно все это знать. В папке лежал авиабилет на имя Александера Б. Флэшмена. Плотный новенький паспорт был засунут во внутренний кармашек папки рядом с билетом и квитанцией, выписанной на то же имя. На фото было изображено нынешнее лицо Бруно – фотография, которую Кит Столарски сделал «полароидом» у себя в офисе в тот день, когда вручил ему маску висельника.

Бруно положил билет во внутренний карман пиджака и взвесил камень на ладони. Потом взглянул на Тиру.

– Кит сказал, что это твое, – пояснила она.

– Да.

– Еще он сказал, что ты можешь сварить из него суп, уж не знаю, что он имел в виду.

– Тира…

– Что?

– Я не могу улететь, не будучи уверен, что Мэдхен в безопасности.

– Да-да. У меня для тебя есть еще один сюрприз. – Она села на водительское сиденье, взяла мобильный, прочитала эсэмэску и бросила телефон в сумочку.

– Какой?

Она ткнула пальцем через парковку. Бруно бросил туда взгляд и заметил «ягуар» Столарски, припаркованный параллельно «вольво» капотом в сторону выезда. На него через стекло глядела Мэдхен. Она подняла руку. Мэдхен выглядела, как всегда, умиротворенной. Справа от нее, за рулем, виднелся уродливый силуэт Столарски, который сейчас почему-то решил играть роль бессловесного лакея.

– Немка заявила то же самое, – продолжала Тира. – Потребовала доказательств, что ты в безопасности. Она тошнотворно мила!

Возникшая конфигурация автомобилей напоминала обмен шпионами на нейтральной зоне в эпоху холодной войны или взрывоопасное выяснение отношений между обиженными семьями на школьном выпускном вечере. Зачем они привезли сюда Мэдхен – чтобы она смотрела, как он вылез из машины и копается в вещах в багажнике «вольво»? Он предположил, что и для нее приготовлен чемодан – той же невидимой рукой.

«Ягуар» медленно поехал к выезду со стоянки.

– Скажи ему: пусть остановится! Я хочу с ней поговорить.

– Времени нет. По-моему, ее рейс вылетает раньше твоего.

– Она ему уже надоела?

– Ему все надоело, – равнодушно произнесла Тира. – От нее, правда, есть толк – она для него хорошее алиби. Живое доказательство того, что, когда жилой дом загорелся, он находился в особняке на холмах. Он уже лет двадцать мечтает получить страховку за пожар в своем клоповнике – об этом знали все, кроме тебя.

– А что ты? Тебе тоже все надоело?

– Мне надоело видеть, как он получает все, что захочет, если ты об этом. Я-то думала, ты умнее, Александер.

– Хочешь сказать, что и я дал ему то, что он хотел?

– Ты выполнил свое предназначение. – Она старалась не смотреть ему в глаза. – И это обошлось ему достаточно дешево.

На том закончился их последний разговор.

В зале международных вылетов, зарегистрировавшись на свой рейс, сдав сумку и пройдя паспортный контроль, – как оказалось, никто не собирался арестовывать несчастного и к тому же слегка хромающего А. Б. Флэшмена, чье лицо в шрамах было запечатлено на фото в паспорте, – Бруно нашел на табло вылетов свой рейс «Люфтганзы» до Франкфурта. Но к тому моменту, как он добрел до дальнего гейта, Мэдхен уже улетела.

На платежном чеке его авиабилета стояло имя: Эдгар Фальк.

Бэкгаммон

I

Они уже пятый вечер подряд сидели в «Сигарном клубе» на верхнем этаже отеля, рядом с казино, и бразилец порядком утомился от американца, который все приставал к нему с вопросом, когда же они отправятся играть с Мумией. И каждый вечер бразилец Тьяго Алвеш играл по-крупному против американца Дейла Тэрбера (Тэрбер настаивал, чтобы Алвеш называл его идиотической кличкой Титаник, но Алвеш отказывался). Однажды им уже довелось сидеть за одним столом – в частном доме в Гвадалахаре. И в обоих случаях они избегали безжалостных битв один на один, а только слегка покусывали друг друга, присматриваясь и оценивая, чем вызывали у других самые неприятные подозрения. Здесь же, в Сингапуре, эти двое обчищали кошельки разных людей, которые заглядывали в клуб поиграть всего на один вечер, и Тэрбер частенько имел на руках карты, с которыми, по мнению Алвеша, он либо глупейшим образом блефовал, либо проигрывался в прах, когда лучше бы ему спасовать, со стритом, который у него случайно выходил с последней картой, за которую тот хватался как за соломинку. Тэрбер, играя в такой вот манере, постоянно раскрывал Алвешу все тайны своей тактики. И Алвешу это настолько осточертело, что он понял: пора с этим кончать. И он пообещал себе обчистить сегодня Тэрбера до нитки. Или этим все закончится, или же он под каким-то предлогом выйдет из-за стола и оттрахает чересчур молодую и чересчур печальную жену этого американца. Она и так давно умоляла Алвеша оказать ей эту милость – как ему казалось, еще с Гвадалахары. И этот акт мог бы компенсировать ему бессмысленное ожидание, а дожидался он возможности возобновить странную игру в особняке сингапурского держиморды. Алвеш, игравший с Мумией несколько месяцев назад, еще в Гвадалахаре поведал о нем Тэрберу. И из-за неодолимого желания Тэрбера попытать счастья в игре с таинственным мастером и возник план встретиться здесь. В тот раз Алвеш проиграл Мумии самым позорным образом и не имел ни малейшего намерения повторять этот позор. Но он подумал, что с удовольствием понаблюдает за проигрышем этого американца. Он был готов получить сатисфакцию за все свои страдания.

– Надо дождаться, когда старик созреет, – не раз объяснял Алвеш Тэрберу. – Он сам отвезет тебя туда.

И сегодня вечером они опять все прорепетировали.

– Игра происходит в доме этого Билли Кима, так? – переспросил Тэрбер.

– Его зовут Билли Ик Тхо Лим.

– А почему бы нам просто ему не позвонить?

– Это так не делается. Когда Лим и Мумия готовы к игре, старик появляется сам.

– Черт! И что, это стоит таких сложностей? Да я сто раз участвовал в подобных играх.

– Это не похоже ни на одну игру, в каких ты участвовал.

– Он тебя разгромил, да?

– Он и с тобой проделает то же самое. Ты сможешь выиграть гору сингапурских долларов у директора Лима и его друзей, если будешь благоразумным. Но если станешь вести себя как слон в посудной лавке, то спустишь весь выигрыш, да еще и от себя добавишь Мумии немало.

– Он что, не дает тебе покоя, Тьяго? – спросил Тэрбер.

– Да, он не дает мне покоя, – кивнул Алвеш.

II

Вовсе не такую атмосферу представлял себе Дейл «Титаник» Тэрбер, но он вполне в нее вписывался, да и черт побери, кто знает, чего он вообще ожидал? Их отвезли от отеля у порта в бухту Сентоза – это оказалось недалеко, и опять же на пляже, откуда открывался чудный вид на знаменитые сингапурские небоскребы, и все уселись на крыше особняка, в патио, с сдвижными дверями, которые вроде бы следовало наглухо закрыть, чтобы держать взаперти прохладный воздух в кондиционированном особняке, как то и полагалось в таком знойном климате; но нет, Билли Лим и его команда раскрыли двери, оставив только легкую занавеску в дверном проеме, так что игроки погрузились во влажный липкий воздух и в неумолчный стрекот то ли южноазиатских сверчков, то ли прибрежных жаб – Титаник не смог разобрать, кто издавал эти мерзкие звуки. По периметру патио стояли разросшиеся папоротники и карликовые пальмы в горшках – оттуда, кстати, и мог доноситься этот несносный стрекот. Старик, который, наконец-то смилостивившись, вызвал их из «Сигарного клуба», был страшен, как атомная война, и сам мог бы сойти за мумию, он в карты не играл, а все бродил вокруг стола, словно что-то вынюхивая, и бросал по сторонам внимательные взгляды – то на игроков, то на слуг. Как бы то ни было, напитки подавали освежающе холодными, а собравшаяся компания была вполне себе ничего – за исключением Тьяго Алвеша, который в последнее время вел себя несколько подозрительно и, казалось, решил окончательно расправиться с Титаником – да и хрен бы с ним! – но сумел пока что выиграть у Титаника всего-то тысчонку долларов, это если считать все проигрыши с Гвадалахары, и уж будьте уверены, Титаник вел счет! Билли Лим со своей командой – а их было, не считая Билли, трое – смахивали на отставных пентагоновских офицеров, ну более или менее, играли рискованно, но обид не таили и сыпали грязными шуточками, хотя Титаник дай бог если понимал процентов тридцать из отпускаемых ими на ломаном английском острот. После первой раздачи они не играли, а, что называется, только разогревались, что не помешало Титанику – да и Алвешу, и это не ускользнуло от внимания Титаника, – запустить лапу в валютные резервы сингапурцев.

– Так где же ваша хваленая Мумия?

– Скоро придет! – ответил старик со змеиной улыбкой.

И Мумия явилась. Загадочный игрок оказался не совсем таким, каким его себе рисовал Титаник, принимая во внимание его странную кличку и репутацию, – не существом в саване, но рослым мужчиной в белом льняном костюме и бледно-голубой рубашке, в темных очках, контрастно выделявшихся на фоне мягкой белой маски, нижний край которой был заткнут за воротник рубашки, как галстук-аскот, и которая плотно прилегала к голове вокруг ушей, оставляя сверху копну песочно-светлых волос. Он прошел элегантной походкой, чуть хромая, к свободному стулу за столом, и ни Билли Лим, ни его гости ни единым жестом не старались подыграть этому шутовского вида призраку, а как ни в чем не бывало продолжали выпивать, похохатывать и тасовать карты, но тем не менее общая атмосфера как-то смазалась, словно сегодняшний вечер был устроен только ради появления здесь Мумии и ради слуги, который раздал каждому столбик фишек, равных ста, пятистам, тысяче и десяти тысячам долларов, что чудесным образом обостряло внимание игроков и давало им мощный заряд адреналина от одного только прикосновения к этим фишкам, и в конце концов Титаник поверил, что так оно и было на самом деле. Он даже подумал: уж не Лоуренс ли Аравийский скрывается под белой маской, почему меня не предупредили заранее? Это был любимый фильм Титаника, и вот он здесь, он проделал долгий путь в Сингапур ради одной битвы с легендарным игроком, который оказался вовсе не монстром за покерным столом, но Лоуренсом, мать его, Аравийским, скрывающим лицо под подвенечной вуалью. Какого хрена!

– Зовите меня Титаником, – сказал он, выбросив вперед руку.

– Рад знакомству, – тихо произнес Мумия, но свою руку протягивать не стал. Вместо того он залез в карман и достал оттуда серый гранитный кубик, который положил на стол рядом со своими фишками.

– Что это? – изумился Титаник. – Ваш талисман?

– Именно, – голос Мумии прозвучал учтиво, не выдав ни смущения, ни раздражения, ни враждебности.

Билли Лим сдал карты. И игра началась.

III

Когда солнце медленно выползло над водной гладью, зрелище рассвета было бесспорно прекрасным и словно придало особый смысл всему действу на крыше особняка в бухте Сентоза, хотя Титаник, надо сказать, до умопомрачения уже надышался влажным океанским воздухом, смешанным с едкими струйками дыма благовоний, но, как пояснил Билли Лим Титанику, когда тот возроптал, благовония – это в традициях не Сингапура, а Малайзии, к которой Сингапур некогда был, к сожалению, присоединен, а что взять с народа, который выжигает свои дождевые леса ради пальмового масла, – его остается только пожалеть! И правда, оставалось только пожалеть и чертыхаться, когда Титаник на рассвете понял, что просадил уже сто шестьдесят тысяч сингапурских долларов и что еще несколько сдач – и Билли Лим проснется (а все эти часы старик тихо дремал на своем стуле) и, извинившись перед гостями, попросит их закругляться. Все признаки близящегося финала были налицо. Если в три утра слуги принесли щедрые закуски, которые обычно служили игрокам для восстановления сил, – сэндвичи с жареной свининой, черный кофе и стопки ледяной водки, – то теперь, когда появились изящные тарелочки с завтраком: яичница с беконом и мини-круассаны, Титаник догадался, что это все на посошок.

– А вы не едите? – обратился он к Мумии. – У вас там вообще имеется рот?

– Я вегетарианец, – благодушно отозвался Мумия. За всю ночь он отлучался всего раз или два – то ли отлить, то ли кольнуться героином, то ли курнуть, то ли провернуть по-быстрому спиритический сеанс, или чем эти хреновы мумии занимаются в перерывах между партиями в покер при ставке десять тысяч долларов? Алвеш давным-давно слинял. Этот бразильский хмырь проиграл Титанику и Билли Лиму всего ничего. Несколько раз ему выпадала хорошая карта, но он играл, не особенно рискуя, и пасовал, стоило Мумии поднять ставки. Такой же тактики, как заметил Титаник, придерживался Билли Лим со своими приятелями, которые слаженно играли в свою игру, принуждая Титаника оставаться в дураках, и ему приходилось сражаться один на один против Мумии. Что получалось у него не слишком удачно. Час катастрофы настал около половины четвертого утра, сразу после того, как Титаник взбодрился кофе, жареной свининой и водкой, и высмотрел чудный флеш во втором раунде торговли, и попытался разом отыграть все, что вытянул из него Мумия, и Мумия пошел у него на поводу, безумно взвинтил ставку и выложил фулл-хаус – как будто влепил оплеуху. Алвеш оказался прав: Мумия был непобедим, и это было настолько необъяснимо, что казалось чертовски глупым и даже чертовски скучным, за исключением одного, о чем Алвеш его не предупредил: проигрывать Мумии оказалось чуть ли не так же приятно, как и выигрывать у него. Титаник словно впал в транс. Сам того не осознавая, он всю жизнь дожидался поединка с профессиональным игроком – призраком? сверхъестественным существом? – который вот так с ним поступит, и теперь, когда это случилось, он был загипнотизирован собственными проигрышами. У него возникла чуть ли не наркотическая зависимость. После сдачи карт в половине четвертого старик вежливо попросил Титаника написать реквизиты его банковского счета, и он после этих слов даже не дал старику в морду. А теперь солнце уже взошло, и ему не хотелось покидать этот дом – пока нет.

«Алвеш сейчас наверняка с Лизой, глупый ты бабуин».

Мысль пришла ему в голову внезапно, это была просто догадка, которую будто кто-то прошептал ему в ухо, кто-то, сидящий у него на плече. Титаник узнал голос. Он часто его слышал сегодня, он слышал его на протяжении всей долгой ночи, после каждого проигрыша этот голос настойчиво звучал в ушах: «Вот сейчас он блефует» или «В последнем раунде тебе выпадет стрит.»

Голос его подвел этой ночью, но он продолжал ему доверять, потому что чувствовал, что неумолимые факты подступают и наваливаются, как болезнь вторгается в легкие или в желудок. Дерзкий бразилец трахает его жену. Алвеш вернулся в отель и вошел к ней в номер или повел ее в свой. Если он сорвется прямо сейчас, то сможет их там застукать, и это станет уж точно последней партией этой ночи, сыгранной не картами, а телами.

– Мне надо ехать!

И только сейчас Мумия протянул руку над столом. Его рукопожатие было сильным, как у нормального человека. После чего он забрал свой камень-талисман.

IV

– И что же его заставило так внезапно уехать? – спросил Фальк, снимая слой румян с лица и втирая в кожу кольдкрем. – У него кончились деньги?

– Дело не в деньгах. У него их куры не клюют, как тебе известно.

Фальк передернул плечами.

– Сюрпризы случаются.

– Но не в этот раз.

– Так что же его спугнуло?

– Я слишком устал, чтобы продолжать игру. Я внушил ему кое-какие мысли относительно его жены. Передал ему кое-что от другого – Алвеша.

– Интересно, – заметил Фальк, отворачиваясь от раковины.

– Не слишком. – Он лишь временно влез в мысли американца, но пробыл там достаточно долго, чтобы понять: мысли его с гнильцой, и больше там делать было нечего.

– Раз ты устал, так поезжай поспи. Вызвать тебе машину?

– Я лучше пройдусь пешком.

На земле нет места безопаснее утреннего Сингапура. Но и в ночное время тут неопасно. Чем и славен Сингапур! Это вечное чудо занимало рослого мужчину в белом льняном костюме, когда он, выйдя за ворота Сентозы, зашагал по виадуку мимо острова Брани в сторону города. На ходу он ощупывал лежащий в кармане камень. Кроме этого камня, ничего больше у него с собой не было. Да, ему хотелось спать. Но сначала, размышлял он, надо перейти через виадук и свернуть на Лабрадор-вилла-роуд. Ему хотелось поглядеть там на птиц.

Одного этого – птиц – было достаточно, чтобы смириться с тем, что Эдгар Фальк обосновался в Сингапуре, в заливе Сентоза. Огромные бакланы – по крайней мере один уж точно – всегда были там, словно дожидались его прихода. Морская птица его детства следовала за ним повсюду, во все уголки мира, начиная с пляжа Стинсон-Бич. Он мог бы взять себе новое имя в честь той птицы: Александер Б. Баклан.

Или мог бы оформить документы на свое нынешнее прозвище – Мумия. Пошловатое, но во всяком случае отражающее преемственность с прошлым.

На практике он был своего рода хирургом, который пробирался сквозь лица к содержимому мыслей, чтобы глядеть на мир чужими глазами. И, забравшись внутрь, он узнавал самое важное, что нужно было знать о людях: какие карты у них на руках. Он мог бы даже назвать себя Ноа Берингер – хохмы ради. Интересно, Эдгар Фальк узнал бы это имя или он уже его забыл?

Флэшмен, Висельник, Анонимус, Чувак.

Ich bin ein Vegetarierin[85].

Неизвестный трагик.

Или ветеран вьетнамской войны, оператор лечебной ванны в больнице «Алта Бейтс», наблюдающий, как беспомощный белый подросток кончает в водяные завихрения, а тебе придется вычищать за ним ванну, черт бы его побрал. Если напрячь память, он мог бы даже вспомнить, как его звали, того ветерана.

Любой, кто угодно, но только не «Александер Бруно» – ведь это имя того, кто уже не существует.

Благодарю

д-ра Адама Дьюхана

д-ра Майкла Блумлейна

д-ра Мари Варбург

д-ра Лоренса Риккелса

д-ра Атула Гаванде

д-ра Майкла Цоллнера

д-ра Криса Оффатта

д-ра Эми Барретт

Примечания

1

Контактные линзы (нем.).

2

Бруно придумывает немецкое слово «запонки» по образцу английского cufflinks. – Здесь и далее прим. перев.

3

На сленге профессиональных игроков прозвище «кит» имеет примерно тот же смысл, что в русском языке «дойная корова». Аналогично «акула» – это прикидывающийся простаком умелый игрок.

4

Позиция в триктраке, когда игрок заблокировал соседние пункты 2–6, а одна или более фишек противника оказались вне последнего пункта.

5

Удваивающий ставки кубик имеет на своих гранях шесть чисел: 2, 4, 8, 16, 32 и 64. В романе главы нумеруются в соответствии с этими числами.

6

Бар – бортик в центре доски для триктрака, разделяющий ее на две половины.

7

«Игра сзади» – тактика проигрывающего игрока, когда он продвигает свои фишки в глубь «дома» противника, чтобы затем ударить по его фишкам с заднего фланга.

8

Непереводимый каламбур: английское слово blot означает «блот» – и незащищенную фишку в триктраке, и мутное пятно на сетчатке глаза, которое возникло у героя романа.

9

Антифашистский оборонительный вал (нем.). Официальное название Берлинской стены в ГДР.

10

Берлинская стена (нем.).

11

На самом деле это имя джазового музыканта.

12

Я слышал, как русалки поют друг другу (нем.).

13

Т. С. Элиот. Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока. Перевод Н. Берберовой.

14

«Я его знаю. Я могу ему помочь». – «Назад, паскуда! Уж будь любезна!» – «Так позволь мне ему…» – «Я его отправлю в „Шаритэ“. Там о нем позаботятся». – «Я поеду с ним…» – «Даже не думай! Я больше не стану повторять!» (нем.)

15

Крупнейшая клиника Германии носит французское название «Шаритэ» (Charité), что значит «милосердие», но Бруно послышалось английское слово «charity» – «благотворительное учреждение».

16

Автор намекает на историю с похищением в 1971 году внучки американского миллиардера Патти Херст, которую первые два месяца держали с завязанными глазами в шкафу, отчего у заложницы притупилось желание сопротивляться.

17

Пункт номер 20 в «доме» игрока или пункт номер 5 у его противника.

18

Пункты номер 7 и 18 около бара, расположенные вне «дома» каждого из игроков.

19

Спросите у него, не хочет ли он увидеть результаты радиологического обследования или устного диагноза будет достаточно. В таких случаях снимки только нервируют пациентов (нем.).

20

Бруно повторяет финальную реплику героини классического голливудского фильма «Бульвар Сансет» (1950), обезумевшей кинозвезды в исполнении Глории Свенсон, которой чудится, будто ее приглашают сниматься в новой картине режиссера Сесила Демилля.

21

Он может, если захочет, обратиться за консультацией к хирургу, но это ничего не изменит. Впрочем, существуют различные виды паллиативной терапии, которая может смягчить непосредственные симптомы (нем.).

22

«Chez Panisse» («У Панисса») – модный ресторан высокой кухни в Беркли, названный в честь персонажа французского кинофильма.

23

Джордж Макдональд Фрейзер (1925–2008) – британский писатель, киносценарист, автор серии историко-приключенческих романов об английском солдате Гарри Флэшмене, который, хоть и был «трусом, негодяем и прохвостом», всегда умел выпутаться из опасных передряг.

24

Протеже Либераче – так называли молодых исполнителей, которым помогал сделать карьеру их любовник, скандальный американский пианист Либераче (1919–1987).

25

Точнее – Борис Баденов и Наташа Роковая, отрицательные персонажи серии мультфильмов «Рокки и Буллвинкль» (1959–1964).

26

Центральный городской рынок с большим фуд-кортом.

27

Орчард-роуд – торговая улица, где расположены фешенебельные рестораны и дорогие бутики.

28

Героиня иронически намекает на широко разрекламированный запрет на жевательную резинку в Сингапуре.

29

Городской парк в Сан-Франциско, где обитают бездомные (дословно: Народный парк).

30

Пол Магрил (1946–2018) – американский профессиональный игрок в триктрак, теоретик и популяризатор этой игры.

31

Мастер игры (лат.). Титул главного героя романа Г. Гессе «Игра в бисер» Йозефа Кнехта.

32

Рециркуляция – выдвижение как можно большего числа своих фишек во «двор» в ходе «игры сзади».

33

Институт-коммуна в Южной Калифорнии, специализирующийся на психотерапевтических практиках, одна из которых – коллективное купание в огромных каменных ваннах с минеральной водой, поставленных на утесе над океаном.

34

Р альф Беллами (1904–1991) – американский киноактер, прославившийся ролями второго плана.

35

В комиксах и фильмах про Супермена смертоносный камень с планеты Криптон.

36

Название баскетбольной команды из Сан-Франциско.

37

Понятно? (исп.)

38

Слайдеры – мини-бургеры.

39

Американский фотограф, наиболее известен документальными работами, посвященными Великой депрессии.

40

Злокачественная и доброкачественная опухоль головного мозга.

41

Шон Кейси (р. 1945) – выдающийся американский бейсболист-питчер (подающий). Страйк-аут – выведение из игры отбивающего (кетчера) команды противника после трех страйков (когда тот не смог отбить мяч).

42

Афоризм Альфреда Коржибски (1879–1950), польско-американского ученого, основателя общей семантики, который проводил различие между реальностью («территорией») и человеческими представлениями о ней («картой»).

43

Главный инженер-специалист по ракетным двигателям в сериале «Звездный путь».

44

Персонажи сериала «Звездный путь», высокоразвитые гуманоиды, лишенные эмоций.

45

Оливер Сакс (1933–2015) – американский невролог и нейропсихолог, популяризатор медицины. Автор знаменитой книги «Человек, который принял жену за шляпу». Атул Гаванде (р. 1965) – американский хирург, журналист, писатель.

46

Джерри Браун (р. 1938) был губернатором Калифорнии дважды: в 1975–1983 гг. и в 2011–2019 гг.

47

Лурия А. Р. (1902–1977) – советский психолог, один из основателей нейропсихологии.

48

Солипсизм – философское направление, которое признает индивидуальное сознание единственной реальностью и отрицает существование объективной реальности.

49

Шекспир. «Буря», акт IV, сцена 1. Перевод М. Донского.

50

«Уинтерленд» – крытый спортивно-концертный комплекс в Сан-Франциско. «Уорфилд» – музыкальный театр в Сан-Франциско, место выступления многих рок-групп.

51

Унабомбер – псевдоним террориста Теодора Казински (р. 1942). На фотороботе изображался в капюшоне. – Прим. ред.

52

Персонаж комиксов Marvel.

53

Не за что (исп.).

54

Американский кинорежиссер, писатель, сторонник коммунистических идей (1910–1999).

55

Итальянский анархист (1890–1922).

56

Имеется в виду персонаж научно-фантастических фильмов про ожившего серийного убийцу в маске, Джейсона Вурхиза, который охотится за студентами.

57

Боже (нем.).

58

В триктраке стремительная атака на фишку противника, выставленную на бар, путем блокирования ее перемещений в своем «доме».

59

Позиция в триктраке, когда игрок ставит фишки на соседние пять пунктов, блокируя ходы противника.

60

Герой одноименного вестерна про охотника за головами Джону Хекса, который изуродовал свое лицо раскаленным томагавком, чтобы стереть позорное клеймо.

61

Мученик анархизма (франц.). Намек на казненных в 1886 г. в Чикаго анархистов, получивших прозвище «Чикагские мученики».

62

Административный округ в Берлине.

63

Народный парк (нем.).

64

Стрижка (нем.).

65

Популярная в США сеть гамбургерных быстрого обслуживания.

66

Радикальное движение, выступающее за «политически мотивированное» хакерство (взлом компьютерных сетей государственных организаций и т. п.).

67

Английская скороговорка, которую учила Элиза Дулитл в мюзикле «Моя прекрасная леди».

68

Американский джазовый гитарист (1940–1994).

69

Александер идеально вписывается в проект с банкоматом. Только плохо, что у него нет счета в банке (нем.).

70

Он может использовать мою карту, чтобы снять деньги. Ведь не имеет значения, с чьего счета (нем.).

71

15 мая 1969 года в Пиплз-парке Беркли состоялась антивоенная демонстрация, завершившаяся массовыми беспорядками.

72

Американский киноактер (1883–1930), прославился способностью до неузнаваемости изменять с помощью грима внешность, благодаря чему получил прозвище «Человек с тысячей лиц».

73

Громкое дело, сенсация (франц.).

74

Имеется в виду демонстрация антиглобалистов во время конференции Всемирной торговой организации в 1999 г. в Сиэтле.

75

Молодежные леворадикальные организации.

76

Мюррей Букчин (1921–2006) – американский философ, идеолог экологического движения.

77

Ситуационизм – движение в левом радикализме ХХ века, проповедовавшее прямое политическое действие.

78

Мы должны убедить его, чтобы он участвовал в марше миллионов в масках (нем.).

79

Да, черт возьми. Он должен идти в первых рядах (нем.).

80

Известный чернокожий дизайнер одежды.

81

Суп с грудками (нем.).

82

Злорадство (нем.).

83

Американский вариант индийской настольной игры, похожей на триктрак.

84

Теодор Сьюз Гайзел (1904–1991) – популярный американский детский писатель и карикатурист, публиковал детские книжки со своими иллюстрациями под псевдонимом «Доктор Сьюз».

85

Я – вегетарианец (нем.).

Content

Джонатан Литэм
Помутнение

Книга первая

Один

I

II

III

IV

Два

I

II

III

IV

Четыре

I

II

III

IV

Книга вторая

Восемь

I

II

III

IV

Шестнадцать

I

II

III

IV

Тридцать два

I

II

III

IV

Книга третья

Шестьдесят четыре

I

II

III

IV

Гаммон

I

II

III

IV

Бэкгаммон

I

II

III

IV

Благодарю

Примечания