Джейн Остен

ЭММА

Jane Austen

EMMA

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Компьютерный дизайн А. Чаругиной

Серийное оформление Е. Ферез

* * *

Книга I

Глава 1

Эмму Вудхаус всякий назвал бы любимицей Провидения: будучи хороша собой, умна и богата, она имела веселый нрав и превосходный дом. Ей посчастливилось прожить без малого двадцать один год, почти не ведая печали.

Младшая дочь нежнейшего и во всем ей потакавшего отца, вследствие замужества сестры Эмма рано сделалась хозяйкою имения. Матушка ее скончалась так давно, что оставила о своих ласках лишь самые смутные воспоминания. Место покойной заняла гувернантка — добрейшая женщина, силою привязанности к воспитаннице почти не уступавшая родной матери.

Скорее друг семьи, нежели прислуга, мисс Тейлор провела в доме Вудхаусов шестнадцать лет, полюбив обеих хозяйских дочек, особенно Эмму. Узы, их соединявшие, были сродни сестринским. Даже в ту пору, когда мисс Тейлор еще не сложила с себя полномочий домашней учительницы, она по своей природной мягкости почти ничего не запрещала девочке. Теперь же они были совершенно на равной ноге — как ближайшие подруги. Эмма высоко ценила мнение мисс Тейлор, однако руководствовалась прежде всего своим собственным и делала что ей заблагорассудится.

Та свобода, которая предоставлялась Эмме в некотором избытке, и то суждение о себе (слишком лестное), которое она имела, являли собою самые неблагоприятные стороны ее положения и грозили омрачить многие ее радости. Правда, жалеть о таком воспитании ей до сей поры не случалось, ибо угроза оставалась очень уж малозаметной.

Когда Эмму впервые посетила печаль, то была печаль не самого тягостного свойства, не повлекшая за собой раскаяния. Причиною явилось замужество мисс Тейлор и последующее расставание с ней. На свадьбе любимой подруги Эммой, прежде не ведавшей сколько-нибудь продолжительной грусти, владели невеселые мысли. Когда же празднество завершилось, а гости разъехались, отец и дочь остались вдвоем. Теперь подле них не было никого, кто мог бы развеять скуку долгого вечера. Отужинав, мистер Вудхаус по обыкновению задремал, а Эмма, за неимением более приятного занятия, предалась размышлениям о том, чего лишилась.

Самой же мисс Тейлор замужество не сулило ничего, кроме счастья. Мистер Уэстон был человек превосходного характера, достаточного состояния, подходящего возраста и приятных манер. С самоотречением, свойственным истинной дружбе, Эмма всегда желала и добивалась для мисс Тейлор именно такой партии, однако единственной радостью, которую доставили ей эти хлопоты, была радость от сознания собственного великодушия. Предвидя, как тягостно будет ежедневно, ежечасно ощущать отсутствие подруги, Эмма вспоминала, сколь много доброты и нежности та подарила ей за долгие шестнадцать лет. Приняв на себя попечение о пятилетней малютке, мисс Тейлор, не жалея сил, учила и развлекала ее в здравии, терпеливо ухаживала за нею в пору всевозможных детских болезней. За все это Эмма была в великом долгу перед своей гувернанткой, однако с еще более теплой признательностью вспоминала последние семь лет их ничем не стесненной дружбы. После замужества старшей сестры младшая осталась с мисс Тейлор один на один и обрела компаньонку, лучше которой нельзя было пожелать: умную, образованную, услужливую, в мельчайших подробностях знавшую уклад жизни семейства и неравнодушную ко всему, что его касалось, — в особенности к тому, что касалось самой Эммы, ее радостей и замыслов. Такой компаньонке она могла тотчас поверить любую мысль, не боясь осуждения, ибо столь нежная любовь никогда не позволит бранить свой предмет.

Под силу ли было Эмме пережить произошедшую перемену? Расстояние, отделившее ее от подруги, составляло каких-нибудь полмили, но она понимала, сколь много несходства между собою обнаружат миссис Уэстон, живущая в полумиле, и мисс Тейлор, жившая дома. При всех благах, которыми наделили Эмму природа и семья, ее уму грозило совершенное одиночество: как ни любила она своего папеньку, в приятели ей он не годился и разговора, серьезного или шутливого, поддержать не умел.

Большое различие в возрасте (мистер Вудхаус женился не рано) усугублялось несходством привычек и склонностей. Будучи слаб здоровьем, отец Эммы всегда избегал утруждать ум и тело, а потому по образу жизни своей был много старше, нежели по летам, и хоть все любили мистера Вудхауса за приветливость и доброе сердце, никто и никогда не ставил высоко его талантов.

Сестра Изабелла, выйдя замуж, уехала в Лондон, от которого Хартфилд, имение Вудхаусов, был удален не так уж сильно: всего лишь на шестнадцать миль, — однако видеться с нею часто все же не представлялось возможным. Долгими октябрьскими и ноябрьскими вечерами Эмма томилась в ожидании Рождества, когда Изабелла, ее муж и маленькие дети наконец-то приезжали и дом снова оживал.

Имея собственную лужайку, собственную кустарниковую аллею и собственное имя, Хартфилд, по сути, принадлежал к Хайбери — большой деревне, почти не уступавшей городу числом жителей, — однако и среди них Эмма не могла найти для себя подходящей компании. Вудхаусы были здесь самым знатным семейством, и все смотрели на них снизу вверх. Поскольку отец не чуждался соседей, Эмма имела много знакомых, но никто даже на полдня не заменил бы ей мисс Тейлор. Посему отъезд подруги очень опечалил девушку. Теперь она только и делала, что вздыхала и мечтала о невозможном до тех пор, пока не проснется отец, в чьем присутствии следовало держаться бодро, ибо дух его нуждался в поддержке. Человек нервического склада, склонный к унынию, он боялся перемен и, легко привязываясь ко всем, кто его окружал, тяжело переживал любую разлуку. Вступление же в брак как причина расставания казалось ему событием особенно прискорбным. Невзирая на то что Изабелла любила своего супруга, мистер Вудхаус, так и не смирившийся с ее замужеством, говорил о ней с неизменным сожалением. Теперь же примеру старшей дочери последовала мисс Тейлор. В силу извечного своего незлобивого эгоизма мистер Вудхаус не мог представить, чтобы другие имели чувства, несхожие с его собственными, а потому думал, будто, выйдя замуж, бывшая гувернантка опечалила себя так же, как и хозяев прежнего своего дома: мисс Тейлор была бы намного счастливей, если бы провела всю оставшуюся жизнь в Хартфилде. Силясь отвлечь отца от подобных мыслей, Эмма усердно улыбалась и щебетала, и все же за чаем мистер Вудхаус не мог не повторить слов, сказанных им за обедом:

— Бедняжка мисс Тейлор! Жаль, что она приглянулась мистеру Уэстону!

— Не могу с вами согласиться, papa. Мистер Уэстон — человек превосходный. Он добронравен, учтив и заслуживает хорошей жены. А мисс Тейлор? Неужели вы бы желали, чтобы она навеки осталась здесь терпеть мои причуды, когда могла бы иметь собственный дом?

— Собственный дом? Много ли ей от него проку? Наш в три раза просторней. А ты, душенька, никаких причуд не имеешь.

— Мы ведь станем часто навещать Уэстонов, а они — нас! Будем видеть друг друга каждый день! Начать следует нам: мы должны в ближайшее же время нанести новобрачным визит.

— Но, душенька, разве по силам мне такой путь? До Рэндалса далеко, мне и половины не пройти.

— Никто не говорит, papa, чтобы вы шли пешком. Мы, конечно же, поедем в экипаже.

— В экипаже? Джеймс не захочет его закладывать ради столь незначительного расстояния. И где быть бедным лошадкам, пока мы в доме?

— Их отведут в конюшню, papa. Вы же помните, что мы с мистером Уэстоном обо всем вчера договорились. И о Джеймсе не беспокойтесь: он охотно повезет нас в Рэндалс в любое время, ведь его дочь служит там в горничных. Я даже сомневаюсь, уговорим ли мы его поехать куда-либо, кроме Рэндалса! Это ваша заслуга, papa. Никому и в голову не приходило нанять Ханну, пока вы ее не рекомендовали. Теперь Джеймс очень обязан вам за то, что вы устроили дочку на такое славное место!

— Я и сам этому рад. Не хотелось бы мне, чтобы Джеймс думал, будто мы его не ценим. А из девушки, наверное, получится отличная служанка. Она учтива, при встрече со мною всякий раз приседает и справляется этак любезно о моем здоровье. А когда ты приглашала ее в наш дом шить, я заметил, что она не хлопала дверью и поворачивала ручку как полагается. Да, прекрасная выйдет горничная — утешение для бедной хозяйки, которой приятно будет иметь рядом знакомую душу. А Джеймс, навещая дочку, станет привозить известия о нас. От него мисс Тейлор всегда узнает, в добром ли мы здравии.

Не щадя сил, Эмма поддерживала в своем папеньке бодрое расположение духа. Прибегнув к игре в триктрак, она надеялась кое-как скоротать вечер с отцом и отвлечь от огорчительных мыслей себя самое. Игральный столик принесли, но надобность в нем отпала, ибо вошел посетитель.

Мистер Найтли, рассудительный джентльмен лет тридцати семи или восьми, не только был давним и близким другом Вудхаусов, но даже состоял с ними в родстве как старший брат мужа Изабеллы. Жил он примерно в миле от Хайбери, приезжал часто и всегда встречал радушный прием. Однако сегодня хозяева обрадовались ему еще более обыкновенного, так как приехал он прямо из Лондона, от их общих родных. После нескольких дней отсутствия мистер Найтли вернулся домой к позднему обеду и теперь прибыл в Хартфилд сообщить, что на Брансуик-сквер все здоровы. Приход гостя на какое-то время приободрил мистера Вудхауса — мистер Найтли своей веселостью благотворно влиял на старика. Получив обстоятельные ответы на свои бесчисленные вопросы о «бедняжке Изабелле» и ее детках, хозяин с благодарностью произнес:

— Как любезно с вашей стороны, мистер Найтли, что вы навестили нас в столь поздний час! Боюсь, вам пришлось вытерпеть пренеприятную прогулку.

— Отнюдь, сэр. Сегодня светит луна, и вечер выдался замечательно теплый. Потому я и сел подальше от вашего камина.

— Но за окном, должно быть, очень сыро и грязно. Как бы вам не простудиться!

— Грязно, сэр? Взгляните на мои туфли. На них ни пятнышка!

— Это весьма удивительно после такого ливня, какой сегодня был. Целых полчаса, пока мы сидели за завтраком, шел ужаснейший дождь. Мне даже подумалось, что свадьбу надо бы отменить.

— Между прочим, я ведь вас не поздравил! Догадываясь, как вы оба рады, я не стану торопиться с изъявлениями восторга. Просто позволю себе понадеяться, что все прошло терпимо. Как вы держались? Кто пролил больше слез?

— Ах, бедная мисс Тейлор! Как это печально!

— С вашего позволения, я бы сказал «бедные мистер и мисс Вудхаус», но никак не «бедная мисс Тейлор». При всем моем почтении к вам и Эмме, когда дело касается зависимого или независимого положения… Во всяком случае, угождать одному лучше, чем двоим.

— Особенно если кто-то из этих двоих несносное капризное создание! — заметила Эмма игриво. — Ведь вы это хотели сказать? Да-да, хотели, я знаю! И сказали бы, если б здесь не было папеньки.

— Сей упрек представляется мне весьма справедливым, душенька, — вздохнул мистер Вудхаус. — Боюсь, я и в самом деле порой бываю несносен.

— Мой дорогой papa! Ни я, ни мистер Найтли не имели в виду вас! Как только вы могли такое подумать! Ах нет, я имела в виду исключительно себя саму. Мистер Найтли, знаете ли, любит меня побранить — шутливо, конечно же. Мы с ним привыкли говорить друг другу все, что заблагорассудится.

Мистер Найтли был, по существу, одним из немногих, кто видел в Эмме Вудхаус недостатки, и единственным, кто ей на них указывал. Малоприятное для нее самой, это обстоятельство было бы еще менее приятным для ее родителя, посему она не спешила внушать ему сомнения в том, что его дочь — образец совершенства для всех окружающих.

— Я и вправду никогда не льщу Эмме, — ответствовал мистер Найтли, — однако сейчас не хотел ни о ком сказать дурно. Просто до сих пор мисс Тейлор угождала вам двоим, а теперь будет угождать одному лишь мужу и, вполне вероятно, выиграет от нового своего положения.

— Что ж, — молвила Эмма, решив переменить предмет разговора, — вы, кажется, желали узнать, как прошла свадьба. С радостью сообщаю вам, что она прошла изумительно. Все прибыли без опоздания и в лучших нарядах, никто не уронил ни слезинки. Едва ли за столом можно было видеть хотя бы одно печальное лицо. Ведь мы помнили о том, что молодые станут жить всего лишь в полумиле от нас, а значит, смогут видеться с нами ежедневно.

— Моя дорогая Эмма держится мужественно, — сказал ее отец, — но на самом деле, мистер Найтли, ей очень жаль терять бедную мисс Тейлор, и я уверен, что тосковать она будет сильнее, нежели теперь себе представляет.

Эмма отворотила лицо, не зная, плакать или улыбаться.

— Не может быть, чтобы она не скучала по такому другу, — ответил мистер Найтли. — Если б мы могли это предположить, мы не любили бы ее так сильно. Однако она понимает, что замужество сделает мисс Тейлор счастливее, что той давно уже пора обзавестись собственным домом и иметь надежный доход. Посему радость должна быть сильнее печали. Всем друзьям мисс Тейлор надлежит радоваться столь удачному ее замужеству.

— Вы позабыли еще одно обстоятельство, очень для меня отрадное и притом весьма значительное, — сказала Эмма. — Этот брак я устроила сама. Еще четыре года назад я замыслила выдать мисс Тейлор за мистера Уэстона. Многие не верили, что он пожелает повторно жениться, однако мои старания оказались ненапрасными, и это служит мне большим утешением.

Мистер Найтли покачал головой, а мистер Вудхаус с нежностью произнес:

— Ах, душенька! Все, что ты ни предскажешь и за что ни возьмешься, непременно сбывается. Прошу тебя, не устраивай больше браков!

— Обещаю вам, papa, не искать партии для себя самой, однако не делать этого для других я не могу. Ведь на свете нет ничего занятнее! Все говорили, будто свадьбе мисс Тейлор и мистера Уэстона не бывать. Он, дескать, давно уже вдовствует и совершенно привык обходиться без жены. Вечно хлопочет в городе по своим делам или же проводит время среди друзей, а поскольку человек он веселый, у него их так много, что ему ни единого вечера в году не приходится сидеть в одиночестве, ежели только он сам того не пожелает. Нет, нет! Мистер Уэстон никогда более не женится!.. Судачили даже о некоей клятве, якобы данной им покойнице жене. А кто-то уверял, будто сын и дядя ему препятствуют. Каких только глупостей не говорили на сей счет пресерьезнейшим тоном, но я ни единому слову не верила. Я помнила о том дне (это было четыре года назад), когда мы с мисс Тейлор встретили мистера Уэстона на Бродвей-лейн. Стало моросить, и он с такою галантностью поспешил на ферму Митчелла за зонтиками для нас, что я тотчас все решила. Теперь же мой замысел счастливо осуществился. Успех окрылил меня, дорогой papa, и я уж более не могу не думать об устроении браков для прочих наших друзей.

— Не понимаю, что вы подразумеваете под успехом, — возразил мистер Найтли. — Успех предполагает усилия. Хорошо же вы провели четыре года вашей жизни, если в самом деле неустанно хлопотали об этой свадьбе! Подходящее занятие для юной девы! Однако сдается мне, что на деле все ваши хлопоты свелись к праздному восклицанию: «Ах как славно бы было, ежели бы мистер Уэстон женился на мисс Тейлор!» Положим, впоследствии вы время от времени повторяли про себя эти слова. Но коли так, с чего же вам говорить об успехе? В чем заключена ваша заслуга? Чем вы гордитесь? Вы сделали предположение и угадали — только и всего.

— Если вам неведомо, какое наслаждение порою дарит верная догадка, то мне вас жаль. Я лучше думала о вашем уме. Поверьте: чтобы угадывать, одного везения мало. Для этого нужен своего рода талант. А что до несчастного слова «успех», которое так вам не понравилось, то я не возьму в толк, почему бы мне его не сказать. Вы нарисовали две чудные картины, но не хватает третьей, которая изображала бы нечто среднее между полным бездействием и кипучей деятельностью. Если бы я не поощряла визиты мистера Уэстона в наше имение, не делала маленьких намеков и не улаживала маленьких затруднений, никакой свадьбы, вероятно, и не было бы. Полагаю, вы достаточно хорошо знаете жизнь в Хартфилде, чтобы это понимать.

— Такому прямодушному открытому мужчине, как Уэстон, и такой разумной, чуждой всякого притворства женщине, как мисс Тейлор, вполне можно было доверить решение их собственной судьбы. Ваше вмешательство скорее могло повредить вам самой, нежели помочь им.

— Эмма никогда о себе не думает, если может сделать добро другим, — вновь вмешался мистер Вудхаус, лишь отчасти понимавший суть разговора. — Но, душенька, молю тебя, не устраивай новых браков. Замужество — преглупейшая вещь, которая самым печальным образом разрывает круг семьи.

— Позвольте мне, papa, подыскать хотя бы еще одну партию — для мистера Элтона. Бедный мистер Элтон! Он же нравится вам, papa, и я должна найти ему жену. Только вот в Хайбери нет девушки, его достойной, а он уже прожил здесь целый год и прекрасно обставил свой дом. Как будет досадно, если он надолго останется холостяком! Сегодня, соединяя руки новобрачных, он так на них глядел, словно и сам желал оказаться по другую сторону алтаря. Я придерживаюсь самого высокого мнения о нем, и единственное, чем могла бы ему услужить, — это устроить его брак.

— Мистер Элтон, несомненно, весьма приятный молодой человек, и я высоко его ценю. Однако, душенька, ежели ты хочешь выказать ему расположение, то пригласи его как-нибудь к нам отобедать. Это будет гораздо лучше. Смею предположить, что мистер Найтли любезно согласится встретить гостя.

— Когда вам будет угодно, сэр, с превеликим удовольствием, — засмеялся мистер Найтли. — И я полностью с вами согласен: это в самом деле было бы куда уместнее. Пригласите его к обеду, Эмма, угостите отменным цыпленком и вашими лучшими рыбными блюдами, но жену дозвольте ему выбирать по собственному усмотрению. Верьте моему слову: мужчина двадцати шести — двадцати семи лет способен сам о себе позаботиться.

Глава 2

Мистер Уэстон родился в Хайбери в почтенном семействе, каждое новое поколение коего превосходило предшествующее воспитанием и богатством. Получив хорошее образование, он рано унаследовал небольшой капиталец, позволявший жить независимо, а потому, в отличие от братьев, не пожелал посвятить себя прозаическому труду. По своему бодрому деятельному уму и общительному нраву он избрал службу в милиционной армии[1] графства, которая в ту пору созывалась.

Капитан Уэстон пользовался всеобщим расположением, посему, когда причудливая судьба военного человека свела его с мисс Черчилл, дочерью знатного йоркширского семейства, и та в него влюбилась, никто не был удивлен за исключением ее брата и невестки. Эти двое, никогда не видавшие мистера Уэстона, столь кичились своей фамильной честью, что сочли такой союз недостойным.

Однако мисс Черчилл, будучи совершеннолетней, обладала правом по собственному усмотрению распоряжаться приданым (которое, надобно сказать, составляло весьма незначительную долю имения семьи) и разубедить себя не позволила. Влюбленные поженились — к бесконечному неудовольствию мистера и миссис Черчилл, которые, сообразуясь со своими понятиями о благопристойности, поспешили исключить сестру из семейного круга. Неравный брак оказался не слишком счастливым. Миссис Уэстон могла бы найти в нем немалую выгоду, ибо обрела супруга с горячим и добрым сердцем, который считал себя в неоплатном долгу перед ней за великую честь быть ею избранным. Однако сама она, обладая некоторою силою духа, великодушием не отличалась. У нее достало твердости для того, чтобы пойти наперекор воле брата, но любовь отнюдь не избавила ее от неразумных сожалений и не оградила от тоски по былой роскоши. Капитан Уэстон делал ради жены долги, и все же ее замужняя жизнь не шла ни в какое сравнение с девической. Не перестав любить своего супруга, молодая дама желала быть одновременно миссис Уэстон и мисс Черчилл из поместья Энском.

Что до самого капитана Уэстона, то его брак, сказочно выгодный в глазах света и особенно в глазах Черчиллов, на деле выгоды ему не принес. Когда после трех лет супружества жена умерла, он обнаружил, что первоначальному его состоянию причинен существенный ущерб, и притом теперь ему надлежало заботиться о ребенке. От последней обязанности капитан Уэстон, однако, вскоре был избавлен. Ребенок послужил отчасти к его примирению со свойственниками, чей гнев смягчила продолжительная болезнь сестры. Вскоре после ее кончины они, не имея собственных детей или других воспитанников, выразили желание полностью взять на себя попечение о маленьком Фрэнке. Овдовевший отец, вероятно, не желал разлуки с сыном, однако разумные соображения одержали в нем верх, и мальчик был отдан на воспитание богатым родственникам, а сам капитан Уэстон отныне не имел иных целей, кроме как содержать самого себя и по мере возможности поправлять свое состояние.

Для достижения сей цели необходимы были большие перемены. Подав в отставку, мистер Уэстон занялся торговлей. Братья, уже успевшие развить в Лондоне собственное дело, способствовали его успеху на этом поприще. Посвящая немало времени новому занятию, дни досуга он проводил большею частью в Хайбери, где у него оставался домишко. Так, в трудах и в радостях дружеского общения, протекли следующие лет восемнадцать-двадцать жизни мистера Уэстона. За эти годы он приобрел средства вполне достаточные, чтобы купить именьице близ Хайбери (то было давним его желанием), снова жениться (хотя бы и на бесприданной гувернантке) и жить сообразно своему дружелюбному нраву.

С некоторых пор определенное место в помыслах мистера Уэстона стала занимать мисс Тейлор, однако влияние, оказываемое ею, не имело того тиранического характера, какой носит любовь юных сердец, и потому оно не поколебало его решимости не заключать нового брачного союза до приобретения Рэндалса. Прежние хозяева не спешили с продажей имения, однако мистер Уэстон ждал, упорно придерживаясь намеченного плана. Теперь он достиг всего, к чему стремился: сколотил состояние, обзавелся домом и женою. Новая страница его жизни обещала стать счастливее всех предшествующих, хотя несчастен он не был и прежде. Даже в годы первого брака природная веселость не позволяла мистеру Уэстону предаваться унынию, новый же союз сулил ему подлинное наслаждение жизнью с разумной и добросердечной женщиной. Второбрачному вскоре предстояло не без приятности убедиться, что выбирать много лучше, чем быть выбранным, а получать благодарность лучше, чем испытывать ее.

Будучи полным хозяином в своем доме, мистер Уэстон мог жениться, не сообразуясь ни с чьим мнением, кроме собственного. Фрэнк, воспитывавшийся на правах негласного наследника дяди, по достижении совершеннолетия стал таковым по форме, получив фамилию Черчилл, и теперь отцовское состояние едва ли имело для него какой-нибудь вес. Мистер Уэстон был спокоен за будущность сына, ибо по доброте своей натуры не мог предположить, чтобы своенравие миссис Черчилл, привыкшей во всем руководить мужем, могло достичь степени, опасной для любимого племянника, тем паче что последний, по убеждению отца, вполне заслуживал любви. Мистер Уэстон ежегодно видел сына в Лондоне и гордился им. Более того, благодаря отцовским рассказам юноша сделался предметом своеобразной гордости для всего Хайбери. Считая Фрэнка Черчилла своим земляком, местные жители смотрели на его таланты и блестящие перспективы как на совместное достояние.

Следствием этого явилось всеобщее желание видеть молодого человека воочию. Он, однако, не отвечал родине своего отца таким же любопытством. До сих пор Фрэнк ни разу не был в Хайбери. Его приезда ждали, а он все не приезжал.

Теперь же, когда мистер Уэстон женился, соседи единогласно заключили, что визит сына к отцу, верно, состоится в скором времени. Являлась ли миссис Перри на чаепитие к миссис и мисс Бейтс или же миссис и мисс Бейтс пили чай у миссис Перри, иного мнения на этот счет никто не высказывал. Всеобщая надежда на встречу с мистером Фрэнком Черчиллом только окрепла, когда стало известно, что он прислал своей новоиспеченной мачехе поздравительное письмо. На протяжении следующих нескольких дней ни один утренний визит в Хайбери не обходился без упоминания об этом проявлении любезности.

— Полагаю, вы слыхали, какое письмо получила недавно миссис Уэстон? Мистер Фрэнк Черчилл ее поздравил, причем, насколько мне известно, весьма учтиво. Мне рассказал мистер Вудхаус, а он видел письмо своими глазами, что вовеки не встречал людей, которые бы так красиво изъяснялись.

В хайберийском обществе едва ли нашелся бы человек, не превозносивший достоинств этой эпистолы. Сама миссис Уэстон, разумеется, составила весьма лестное представление о молодом человеке. Приятный знак внимания неизбежно послужил для нее доказательством ума и благонравия пасынка, дополнив те добрые пожелания, которые она уже получила в разнообразных выражениях от многочисленных поздравителей. Достаточно пожив на свете, чтобы знать, как велика ее удача в глазах людей, миссис Уэстон в самом деле считала себя счастливейшей женщиной, чье блаженство омрачает лишь одно — разлука с дорогими друзьями, которых, верно, опечалил ее отъезд из их дома.

Вчерашняя мисс Тейлор знала: по ней будут скучать. Сама мысль о том, что любимая воспитанница лишится по ее вине хотя бы малейшего удовольствия или хотя бы час проведет в тоске, причиняла ей боль. Однако Эмма отнюдь не была существом слабым и в гораздо большей степени, чем многие другие барышни, соответствовала тому положению, которое занимала. Разумная, смелая и деятельная, она имела достаточно сил, чтобы благополучно пережить небольшое огорчение. Кроме того, миссис Уэстон очень утешала малая удаленность Рэндалса от Хартфилда: в хорошую погоду даже женщина легко могла преодолеть это расстояние пешком без провожатых, а склонности и обстоятельства мистера Уэстона позволяли надеяться на то, что даже предстоящая осень не помешает подругам проводить вместе половину вечеров на неделе.

Говоря вообще, замужнее положение внушало миссис Уэстон чувство благодарности, которому она могла предаваться часами, в то время как грусть о старой жизни владела ею лишь мимолетными мгновениями. Ее удовольствие — вернее сказать, ее радостное упоение — было столь оправданно и столь очевидно, что даже Эмма, превосходно знавшая своего отца, удивлялась его способности по-прежнему жалеть «бедняжку мисс Тейлор», когда он прощался с нею в ее уютном доме или же видел, как она, ведомая под руку учтивым мужем, садится в собственный экипаж. Всякий раз, провожая новоиспеченную миссис Уэстон из Хартфилда, мистер Вудхаус тихо вздыхал: «Ах, бедная мисс Тейлор! До чего ей тяжко уезжать!»

Умерить отцовскую жалость к бывшей гувернантке казалось Эмме так же невозможно, как и возвратить ее самое. Однако по прошествии нескольких недель скорбь мистера Вудхауса несколько ослабла. В первое время после свадьбы его дразнили соседские похвалы и пожелания счастья по случаю того, что представлялось ему бедою, однако теперь поток поздравлений иссяк. Был съеден свадебный торт — еще одна причина его беспокойства. Поскольку собственный желудок мистера Вудхауса не принимал ничего жирного, он думал, что и другим людям не может быть от такой пищи ни радости, ни пользы. Вредное для себя старик считал вредным для всех, потому сперва уговаривал невесту вовсе не подавать гостям торт, а когда увидел, что его увещевания напрасны, попытался деятельно воспрепятствовать соблюдению сего свадебного обычая, обратившись за поддержкою к аптекарю мистеру Перри — человеку умному и образованному, чьи частые визиты доставляли мистеру Вудхаусу большое утешение. Аптекарь вынужден был признать (вероятно, вопреки собственной склонности), что свадебный торт в самом деле может повредить многим — пожалуй, даже большинству — в случае неумеренного его поглощения. Утвержденный в своем первоначальном мнении, мистер Вудхаус принялся уговаривать каждого гостя не кушать торта, и до тех пор, пока лакомство не съели, нервы доброго хозяина пребывали в постоянном расстройстве.

По Хайбери пронесся странный слух: всех маленьких Перри якобы видели на улице с кусками свадебного торта миссис Уэстон, — однако мистер Вудхаус отказывался этому верить.

Глава 3

Мистера Вудхауса отличала довольно-таки своеобразная общительность. Он любил визиты друзей и, к своему удовольствию, мог часто ими наслаждаться, чему способствовал целый ряд причин: продолжительность его проживания в Хартфилде, добродушный нрав, немалый достаток, отличный дом и прелестная дочь. С людьми, не входившими в тесный дружеский кружок, мистер Вудхаус дела имел мало, поскольку боязнь поздних выездов и многолюдных торжеств делала старого джентльмена пригодным для дружбы лишь с теми, кто готов был посещать его в удобные ему часы. По счастью, Хайбери и Рэндалс, а также аббатство Донуэлл (вотчина мистера Найтли, принадлежащая соседнему приходу) поставляли мистеру Вудхаусу немало вполне подходящих знакомых. Изредка, поддавшись уговорам Эммы, старик приглашал избранных отобедать в Хартфилде, однако простое тихое времяпрепровождение было ему более по нраву. Если только отец не мнил себя больным, Эмма почти что каждый вечер звала к нему тех, с кем он мог сыграть партийку.

Уэстонов и мистера Найтли приводила к Вудхаусам подлинная старинная дружба. Что до мистера Элтона, молодого человека, жившего в одиночестве и отнюдь им не наслаждавшегося, то он никогда не упускал случая скоротать время в элегантной хартфилдской гостиной, где собиралось небольшое общество, душою которого была очаровательная хозяйка.

После вышеупомянутых наиболее частыми гостями Хартфилда следует назвать миссис и мисс Бейтс, а также миссис Годдард — трех леди, почти всегда готовых явиться на зов. Поскольку Джеймсу приходилось привозить или отвозить их едва ли не ежедневно, мистер Вудхаус, привыкший к этому, отнюдь не боялся перегрузить его или лошадей. Между тем, если бы леди приезжали раз в год, те же самые хлопоты казались бы старику ужасно обременительными.

Миссис Бейтс, вдова прежнего викария Хайбери, ввиду своей старости не годилась ни для чего, кроме чаепития и игры в кадриль. Весьма стесненная в средствах, она жила с незамужней дочерью и встречала со стороны соседей такое участие и уважение, какое только может внушать к себе безобидная бедная старушка. Что до мисс Бейтс, то для старой девы, не блещущей ни красотою, ни богатством, она имела исключительно обширный круг знакомств. Ее обстоятельства, на первый взгляд, как нельзя менее располагали к популярности. Мисс Бейтс не обладала таким умом, который, будь это необходимо, позволил бы ей оградить себя от колкостей и принудить окружающих к соблюдению хотя бы внешней почтительности. Имея заурядную внешность и посредственные способности, она прожила молодые годы, не будучи никем замечена, а зрелость ее протекала в заботах о дряхлеющей матери и отчаянных попытках обеспечить их маленькому семейству скромный доход. И все же мисс Бейтс была счастливой женщиной — женщиной, о которой никто не мог отозваться дурно. И причиной тому служило ее собственное всеобъемлющее доброжелательство: она любила каждого, каждому от души желала счастья, в каждом охотно видела достоинства. Себя самое мисс Бейтс считала удачливейшим созданием, поскольку имела превосходную мать, много добрых друзей и соседей, а также дом, в котором всего довольно. Простота и веселость нрава, умение радоваться малому и быть благодарной снискали мисс Бейтс всеобщее расположение и явились основой ее счастья. А склонность много говорить о малозначительных предметах объясняла особое расположение к ней со стороны мистера Вудхауса, который и сам любил посудачить о мелочах и безобидно посплетничать.

Миссис Годдард содержала школу. Заведение, ею руководимое, было именно школой, а не благородным пансионом или институтом, где языки и искусства преподаются совместно с утонченной моралью на основании всевозможных новомодных принципов, облеченных в бессмысленные витиеватые фразы, а родители вносят огромную плату за то, чтобы из их дочерей делали барышень слабого здоровья, однако весьма сильно развитого тщеславия. Нет, миссис Годдард возглавляла простую старомодную школу, в которой можно было приобрести умеренные знания по умеренной цене и куда родители отправляли дочерей, чтобы те не мешались понапрасну дома, а хотя бы с грехом пополам получили образованьеце, не рискуя обременить свои умы излишней ученостью. Заведение миссис Годдард ценилось высоко и заслуженно отчасти потому, что воздух Хайбери считался отменно здоровым. Школа располагалась в просторном доме с садом, детям давали вдоволь полезной пищи, летом они бегали на приволье, а зимой, если кому случалось обморозиться, начальница собственными руками перевязывала их покрасневшие ручонки. При такой материнской заботе о воспитанницах не следовало удивляться тому, что в церковь следом за миссис Годдард тянулись вереницей двадцать пар девочек. Эта простая добрая женщина, проведшая юность в упорном труде, заслужила право время от времени порадовать себя чаепитием в кругу друзей, а поскольку в прежние годы она была многим обязана мистеру Вудхаусу, то почитала своим долгом при всякой возможности покидать маленькую аккуратненькую гостиную, увешанную образчиками девичьего рукоделия, чтобы выиграть или проиграть несколько шестипенсовых монеток у хартфилдского камина.

Заботясь о времяпрепровождении своего папеньки, Эмма не могла не радоваться почти неизменной готовности трех вышеназванных дам составить ему компанию, однако для нее самой их общество отнюдь не восполняло отсутствия миссис Уэстон. Видя, что отец приятно проводит время в кружке созванных ею гостей, Эмма радовалась за него и гордилась собою, однако, слушая скучную болтовню трех добрых женщин, она безо всякого удовольствия думала о том, сколь долгая череда таких нескончаемых вечеров ждет ее впереди.

Утром одного из дней, обещавших завершиться вышеописанным образом, мисс Вудхаус получила от миссис Годдард записку, в которой та почтительно испрашивала разрешения привести с собою мисс Смит — девицу семнадцати лет. Эмма знала ее в лицо и, высоко ценя за красоту, давно желала с нею познакомиться, а потому ответила на записку сердечным приглашением и стала ждать вечера с гораздо большей радостью, нежели обыкновенно.

Харриет Смит была внебрачной дочерью неизвестного в Хартфилде родителя. Несколько лет назад он поместил ее в школу миссис Годдард, а по окончании курса обучения оставил в доме означенной дамы на правах квартирантки. Такова была общеизвестная история этой девушки. На днях она воротилась от школьных подруг, надолго приглашавших ее к себе в деревню. Друзей, помимо приобретенных в Хайбери, она как будто бы не имела.

Наружность Харриет очень приходилась по вкусу Эмме. Невысокая и пухленькая, мисс Смит была белолица, светловолоса и голубоглаза. Правильное личико с нежным румянцем производило впечатление удивительной миловидности. Поскольку манеры девушки также отличались приятностью, хозяйка Хартфилда, прежде чем вечер подошел к концу, исполнилась твердого намерения продолжать знакомство.

Ничто в речах мисс Смит не поразило Эмму особенным остроумием, и все-таки беседа с нею показалась ей в целом прекрасным провождением времени. Харриет держалась с застенчивостью, не создававшей неловкости, говорила охотно, но не назойливо, выказывала надлежащую почтительность к хозяевам и трогательную благодарность им за то, что она допущена в дом, где все внушает ей неподдельное восхищение, ибо не идет ни в какое сравнение с той скромной обстановкой, к которой она привыкла. Такая милая разумная девушка, несомненно, заслуживала поощрения. Не следовало допускать, чтобы эта природная грация и эти ласковые голубые глаза оказались достоянием низших сфер хайберийского общества. Знакомства, сделанные мисс Смит прежде, были для нее неподходящи. Друзья, с которыми она недавно рассталась, даже будучи в своем роде очень славными людьми, только вредили ей. Эмма хорошо их знала: они, Мартины, жили в приходе Донуэлл, где арендовали большую ферму у мистера Найтли, и тот прекрасно о них отзывался. Однако, при всем трудолюбии и благонравии, Мартины оставались неотесанными невеждами, а посему не могли быть подходящей компанией для девушки, которой следовало приобрести лишь еще немного знаний и утонченности, чтобы явить собою образец совершенства. Эмма приблизит Харриет к себе, отполирует, оградит от нежелательных знакомств и введет в хорошее общество, станет влиять на ее мнения и манеры. То будет интереснейшее и благороднейшее занятие, как нельзя лучше отвечающее положению, склонностям и способностям Эммы Вудхаус.

Хозяйка дома так любовалась гостьей, так увлеченно говорила и слушала, одновременно строя планы, что время пролетело на удивление быстро, и она даже не заметила, как стол для ужина, обыкновенно завершавшего вечер, накрыли и придвинули к камину, хотя прежде ей приходилось ждать этого момента долго и томительно. Привыкшая все делать на совесть и потому всегда усердно исполнявшая свои хозяйские обязанности, сегодня она, воодушевленная новыми идеями, принялась потчевать собравшихся цыплячьими биточками и запеченными устрицами с особенным радушием, перед которым, как было ей известно, гости не могли устоять.

В минуты таких застолий ум мистера Вудхауса охватывало смятение. С одной стороны, ему нравилось щедро угощать друзей по обычаю своих молодых лет, с другой же — он считал привычку ужинать крайне вредной для пищеварения. Движимый гостеприимством, старый джентльмен не скупился на яства, но, заботясь о здоровье визитеров, сокрушался при виде того, как эти яства поглощаются. Ничего сверх тарелочки жиденькой кашицы вроде той, что стояла перед ним самим, он не мог предложить своим друзьям со спокойной душой. И все же, пока дамы с аппетитом поедали блюда более сытные, он принуждал себя говорить: «Не отважитесь ли вы, миссис Бейтс, отведать одно из тех яичек? Яйцо, ежели сварить его всмятку, вреда не причинит. Мой повар, как никто, знает толк в варке яиц. Я не советовал бы вам кушать яйцо, сваренное кем-нибудь другим. Но не нужно бояться: взгляните, как наши яйца малы! Одно такое маленькое яичко вам не повредит. Мисс Бейтс, позвольте Эмме положить вам кусочек пирожка — совсем-совсем небольшой. У нас пекут пироги исключительно с яблоками. Не беспокойтесь, в них нет ничего нездорового. А вот от заварного крема лучше воздержаться. Миссис Годдард, не желаете ли полбокальчика винца? Ежели влить полбокальчика винца в бокал воды, ничего дурного, я думаю, не случится».

Не препятствуя отцу высказываться в таком духе, дочь обыкновенно потчевала гостей куда сытнее. Сегодня же ей особенно хотелось, чтобы они разъехались по домам довольными. И та радость, которую испытала мисс Смит, вполне соответствовала замыслу хозяйки. Эмма занимала в хайберийском обществе положение столь высокое, что перспектива быть ей представленной поначалу внушала Харриет более страха, нежели удовольствия, однако по завершении вечера благодарное сердце скромной девушки переполнял восторг, вызванный тем неизменно любезным обращением, которого удостоила ее мисс Вудхаус, на прощание даже пожавшая ей руку!

Глава 4

Харриет Смит стала в Хартфилде частой гостьей. Привыкшая действовать быстро и решительно, Эмма безотлагательно принялась поощрять ее к тому, чтобы бывать в поместье запросто. К обоюдному удовольствию обеих барышень их знакомство переросло в дружбу. Как Эмма и ожидала, Харриет оказалась вполне подходящей компаньонкой для прогулок. Прежде эту роль исполняла миссис Уэстон, чье отсутствие было весьма ощутимо для Эммы: мистер Вудхаус никогда не удалялся за пределы кустарниковой аллеи, хождением вдоль которой, долгим или недолгим, смотря по погоде, ограничивался его собственный моцион, а большей частью и моцион его дочери. После замужества гувернантки она решилась было раз прогуляться до Рэндалса одна, однако прогулка не доставила ей удовольствия, а посему следовало найти приятельницу, в любое время готовую ее сопровождать. Узнав Харриет ближе, Эмма нашла свой выбор вполне удачным и утвердилась в желании облагодетельствовать девушку.

Харриет была, конечно, не очень умна, зато мила, покладиста, щедра на признательность и чужда самодовольства. Руководство всякого, кто стоял выше ее, принималось ею с охотой. Она скоро привязалась к Эмме, тем самым проявив стремление к хорошему обществу, а также умение отличить ум и элегантность, свидетельствовавшее пусть не о развитости суждений, но по меньшей мере о развитости вкуса. Одним словом, Харриет Смит была именно тем, чего недоставало Хартфилду и его хозяйке. О втором таком друге, как миссис Уэстон, Эмма не мечтала, ибо не следует желать невозможного. То чувство, совершенно особенное по характеру, основывалось на уважении и благодарности. Для бывшей своей воспитательницы Эмма ничего не могла сделать, поскольку та ни в чем не нуждалась, зато для Харриет могла сделать все, и именно этим мисс Смит была ей мила.

Ее попытки быть полезной начались с того, что она постаралась дознаться, кто родители девушки. Та, готовая отвечать на любые другие вопросы, на этот ответить не смогла, предоставив своей покровительнице простор для фантазии. Будь на месте Харриет сама Эмма, она непременно доискалась бы правды. Мисс Смит же, по-видимому, вполне удовлетворялась тем, что слышала от школьной начальницы, и дальнейших справок не наводила.

Миссис Годдард, учительницы, одноклассницы, дела школы — таков был круг предметов, о которых Харриет рассуждала, ежели не считать Мартинов, подолгу занимавших ее мысли. Проведя на их ферме два счастливейших месяца, она любила рассказывать об удобствах и прелестях тамошней жизни. Эмма, поощрявшая в своей протеже разговорчивость, с охотой воображала себе быт и нравы чуждого сословия, изумляясь простодушному восхищению, с каким девушка говорила о том, что у миссис Мартин две гостиные, «обе очень хорошие, одна так прямо не меньше гостиной миссис Годдард», что старшая горничная служит в доме уже двадцать пять лет и что в хозяйстве восемь коров, в числе которых пара олдернейских и одна валлийская, «небольшая и такая миленькая». Видя, как последняя приглянулась гостье, миссис Мартин даже сказала: «Теперь станем звать ее коровкой мисс Смит». А в саду у Мартинов чудесная беседка, где в следующем году они все вместе непременно выпьют чаю — «прекрасная беседка, которая вместит целую дюжину человек».

Подобные разговоры забавляли мисс Вудхаус до тех пор, пока она не разгадала истинной причины восторга, владевшего новой компаньонкой. Эмма ошибочно полагала, будто семейство состоит из матери, дочери и сына с женою. Мистер Мартин, о котором Харриет отзывалась с неизменною похвалой, был не женат, а посему в глазах Эммы его гостеприимство и доброта стали являть собою угрозу для бедной маленькой мисс Смит, которая при отсутствии должной дружеской заботы могла непоправимо запутаться в расставленных для нее силках.

Подстрекаемая этой тревожной мыслью, Эмма принялась настойчивее расспрашивать Харриет о фермере, и та охотно поведала своей покровительнице, как он присоединялся к барышням во время веселых вечерних игр и прогулок при луне, как приятно и услужливо держался. Однажды, когда она случайно обмолвилась, что любит грецкие орехи, он принес их ей, исходив три мили вокруг. Да и в остальном мистер Мартин всячески угождал молоденькой гостье. Как-то раз нарочно привел в дом пастушонка, чтобы тот для нее спел, ведь она обожает пение. Он и сам немного поет. А человек он умный, во всем смыслит. И стадо у него отличное: покуда Харриет гостила на ферме, никому другому в целой округе не давали такой хорошей цены за шерсть. Ни от кого не слыхала она дурного слова о мистере Мартине. Матушка и сестрицы души в нем не чают. Миссис Мартин однажды сказала (говоря об этом, Харриет покраснела), что лучшего сына и желать нельзя, а потому и муж из него, верно, выйдет превосходный. Не то чтобы она хотела поскорее его женить — спешка в таком деле ни к чему. «Да вы, миссис Мартин, ловки! — подумала Эмма. — Знаете, как добиться своего».

— А когда я уехала, они любезно послали миссис Годдард отличного гуся — прежде миссис Годдард никогда таких не видала. Она велела зажарить его в воскресенье и пригласила всех трех учительниц: мисс Нэш, мисс Принс и мисс Ричардсон — отужинать с нею.

— Полагаю, мистер Мартин не обладает обширными познаниями за пределами своих фермерских занятий. Он, наверное, ничего не читает?

— Ах нет! То есть да… То есть… не знаю. По-моему, читает он много, только не то, что вы бы одобрили. Он выписывает агрономический журнал, да еще кое-какие книги лежат у него возле окна. Большей частью мистер Мартин читает про себя. Но вечерами, прежде чем садиться играть в карты, он порой читал нам вслух что-нибудь занимательное из «Изящных извлечений». А еще он, я знаю, читал голдсмитова «Векфилдского священника». О «Романе в лесу»[2] или «Детях аббатства»[3] он не слыхал, но, как только я о них упомянула, решил непременно прочитать.

— А хорош ли мистер Мартин собой?

— Сперва мне показалось, что он чересчур прост, однако теперь как будто уже не кажется. К человеку, знаете ли, всегда привыкаешь со временем. Только неужто вы ни разу его не видали? Он каждую неделю непременно проезжает мимо Хайбери по пути в Кингстон. Думаю, вы часто могли видеть его близ Хартфилда.

— Быть может, я видела его полсотни раз, однако не знала, кто он таков. Молодые фермеры, верховые или пешие, отнюдь не вызывают у меня любопытства. Йомены — люди совсем не того сорта, чтобы я имела с ними дело. Бедняки, ежели их наружность внушает доверие, легче привлекают к себе мое внимание, поскольку они, вероятно, нуждаются в помощи. Но фермеру я ничем помочь не могу.

— Ах да, конечно. Едва ли вы знаете мистера Мартина. А вот он знает вас очень хорошо — только в лицо, хочу я сказать.

— Не сомневаюсь, что мистер Мартин очень достойный молодой человек. Я даже уверена в этом и желаю ему добра. Каков, по-вашему, его возраст?

— В июне, восьмого числа, ему минуло двадцать четыре, а мое рождение двадцать третьего — всего лишь на две недели и один день позднее. До чего удивительно!

— Только двадцать четыре? Он слишком молод, чтобы обзаводиться семейством. Верно говорит его матушка: торопиться ему не следует. Они и так, насколько я понимаю, живут в довольстве, а ежели поспешить с женитьбой, то можно и пожалеть. Вот если лет этак через шесть он повстречает хорошую девушку своего сословия с небольшим приданым, это, пожалуй, будет очень хорошо.

— Шесть лет!.. Дорогая мисс Вудхаус, ему же будет тридцать!

— Именно в этом возрасте обыкновенно и позволяют себе жениться мужчины, которые не родились богатыми. Мистеру Мартину, я полагаю, только предстоит еще обеспечить себе состояние. Едва ли у него есть средства. Сколько бы он ни унаследовал от отца и какова бы ни была его доля семейного имущества, все, наверное, пущено в дело — на покупку стада и так далее. При усердии и везении он, возможно, разбогатеет когда-нибудь, но сейчас у него, вернее всего, ничего нет.

— О, конечно, однако живут они очень хорошо. Мужской прислуги, правда, в доме не держат, однако более ни в чем не нуждаются. К тому же миссис Мартин поговаривает о том, чтобы нанять мальчика в будущем году.

— Как бы вы не совершили ошибку, Харриет, если он вздумает жениться. Я имею в виду, что вам не следует знакомиться с его женой. В вашей дружбе с девицами Мартин, пожалуй, нет ничего очень уж дурного, ведь они получили образование, но та, на ком он женится, может оказаться вовсе не подходящей для вас компанией. Имея в виду несчастливые обстоятельства вашего рождения, вы должны выбирать друзей с особенной осторожностью. Вне всякого сомнения, вы дочь джентльмена. Доказывайте это всеми доступными вам средствами, иначе вы доставите многим людям удовольствие вас унизить.

— Да-да, конечно. Только пока я здесь, в Хартфилде, и вы так добры ко мне, мисс Вудхаус, я совсем никого не боюсь.

— Вы верно понимаете, Харриет, как много значит протекция, однако можете так укрепиться в хорошем обществе, что не будете зависеть даже от Хартфилда и мисс Вудхаус. Я очень хочу, чтобы вы приобрели прочные связи, а для этого важно не иметь неподобающих знакомств. Посему, если ко времени женитьбы мистера Мартина вы будете в этих краях, не следует допускать, чтобы ваша дружба с его сестрами сблизила вас еще и с его женою, которая, вероятно, окажется простой фермерской дочерью безо всякого образования.

— Конечно. Правда, мне думается, что мистер Мартин подыщет себе образованную девушку. И хорошо воспитанную. Хотя с вашим мнением я не спорю и, конечно же, не стану знакомиться с ней. Я очень уважаю обеих мисс Мартин, особенно Элизабет, и мне будет жаль с ними расстаться: ведь они образованны не хуже моего, — но ежели мистер Мартин женится на невежественной вульгарной женщине, то я, само собой, лучше не стану ее посещать без большой необходимости.

Наблюдая за своей протеже в минуту произнесения этой извилистой речи, Эмма не усмотрела тревожных симптомов любви. Фермер всего-навсего первый обожатель Харриет, а кроме того, ничто ее к нему не привлекает. Следовательно, она не станет противиться тем знакомствам, которые мисс Вудхаус для нее устроит.

На следующий день они повстречали мистера Мартина на дороге, ведущей в Донуэлл, — он шел пешком. Очень почтительно взглянув на молодую госпожу, он с самым неподдельным удовольствием посмотрел на ее спутницу. Эмма рада была, что представилась возможность его увидеть. Пока беседовали молодые люди, она, пройдя несколько ярдов вперед, успела неплохо изучить мистера Роберта Мартина. Вид он имел очень аккуратный и казался разумным молодым человеком, но более никаких достоинств не обнаруживал. В сравнении с мужчинами высшего сословия он, несомненно, должен был утратить для мисс Смит всякую привлекательность, ведь Харриет умела ценить светское обхождение. Не случайно же она, не будучи никем понуждаема, с восхищением и даже изумлением отметила благородные манеры мистера Вудхауса. Ну а мистер Мартин, ежели судить по наружности, вовсе не знал, как следует держаться в обществе.

Не желая заставлять мисс Вудхаус ждать, Харриет побеседовала с ним каких-нибудь несколько минут, после чего подбежала к своей покровительнице с улыбкой, выдававшей радостное волнение, которое, как та надеялась, должно было скоро пройти.

— Кто бы мог подумать, что мы его повстречаем! До чего удивительно! Он только случайно не пошел в обход через Рэндалс и совсем не ожидал нас здесь увидеть. Думал, мы чаще ходим той дорогой, которая ведет на Рэндалс. «Роман в лесу» он еще не достал. В прошлый раз, когда был в Кингстоне, совсем захлопотался и забыл, но завтра пойдет туда опять. Ну до чего же все-таки удивительно, что мы его повстречали! А как он вам показался, мисс Вудхаус? Таков он, каким вы его себе представляли? Очень он, по-вашему, прост?

— Да, наружность у него, несомненно, самая заурядная. Однако хуже то, что он совершенно чужд всякой элегантности. От него нельзя было многого ожидать, и все же я несколько удивилась, увидев в нем такую неуклюжесть. Он напрочь лишен манер. Признаться, я думала, он окажется на ступеньку-две поближе к высшему сословию.

— Ах да, конечно, — откликнулась мисс Смит подавленно, — манеры у него не такие, как у настоящего джентльмена.

— Полагаю, Харриет, с тех пор как стали бывать у нас, вы достаточно повидали истинно образованных и элегантных мужчин, чтобы различия между ними и мистером Мартином бросились вам в глаза. У нас в Хартфилде вы видели джентльменов наилучшего воспитания, и я даже удивлюсь, если теперь вы сможете продолжать это ваше прежнее знакомство, не глядя на мистера Мартина как на существо низшее и не спрашивая себя с недоумением, чем же он привлекал вас до сих пор. Разве ваши мысли не таковы? Разве при этой встрече вы не были неприятно поражены? Неужели вас не повергла в недоумение его неловкость, отрывистость его речей, грубость голоса? Стоя здесь, я слышала, что он говорит так, будто пилит одну и ту же струну.

— О, разумеется, он не чета мистеру Найтли. У мистера Найтли такая поступь, такая изысканная манера держаться!.. Я отчетливо вижу различия. Но очень уж необыкновенный мужчина мистер Найтли!

— Мистер Найтли таков, что сравнивать мистера Мартина с ним было бы даже несправедливо. Не в каждой сотне джентльменов найдется один, чье благородство так же очевидно, как у мистера Найтли. Однако в нашем доме вы познакомились не только с ним. Что бы вы сказали о мистере Уэстоне или мистере Элтоне? Сравните мистера Мартина с любым из них. Приглядитесь к их манерам: держаться, ходить, разговаривать, молчать, — и непременно увидите разницу.

— О да! Она огромна! Но мистер Уэстон уже почти старый: ему ведь, наверное, лет сорок, а то и все пятьдесят.

— И от этого его хорошие манеры особенно ценны. Чем старше мужчина становится, Харриет, тем для него важнее не быть неотесанным, тем отвратительнее выглядит грубость, громогласность, неуклюжесть. Что еще терпимо в человеке, пока он молод, с годами становится невыносимым. Если мистер Мартин уже сейчас неловок и неучтив, то каким же он будет в возрасте мистера Уэстона?

— Этого нельзя знать наверняка, — ответила Харриет довольно мрачно.

— Зато можно предположить с немалой долей вероятности. Он превратится в грубого толстого фермера, который не уделяет ни малейшего внимания наружности и ни о чем не заботится, кроме прибыли и убытков.

— В самом деле? Это будет очень дурно.

— Если мистер Мартин позабыл о книге, вами рекомендованной, это само по себе достаточно явственно свидетельствует о том, насколько он поглощен фермерскими делами. Рынок так завладел его умом, что он ни о чем другом более не думает. Для человека, занятого приобретением состояния, это вполне естественно. К чему ему книги? Без сомнения, состояние мистер Мартин наживет и станет со временем очень богатым человеком, посему его грубость и невежество не должны нас заботить.

В ответ Харриет сказала только одно:

— Для меня удивительно, что он позабыл о книге.

Чтобы то неудовольствие, с каким произнесены были эти слова, пустило в душе девушки крепкие корни, Эмма сочла благоразумным немного помолчать, а затем снова взялась за дело:

— Вероятно, в одном отношении мистер Элтон превосходит и мистера Найтли, и мистера Уэстона. Его манеры более изысканны, и их смело можно принимать за образец поведения. Мистер Уэстон отличается открытостью и прямотой, доходящей почти до резкости. В нем эти черты приятны, ибо сочетаются с добрейшим нравом, однако подражать ему не следует. Точно то же можно сказать и о мистере Найтли: решительный властный тон очень подходит его лицу и фигуре, а также вполне соответствует положению, но ежели какой-нибудь молодой человек вздумает его копировать, то будет нестерпим. А вот мистер Элтон, напротив, может служить отличным примером для каждого. Он добр, весел, любезен, элегантен. На мой взгляд, в последнее время его манеры сделались особенно хороши. Уж не знаю, Харриет, не хочет ли он добиться расположения одной из нас. Не говорила ли я, как он о вас на днях отозвался?

И Эмма повторила похвалу, которую выманила у мистера Элтона с тем, чтобы теперь пустить в ход. Харриет зарделась, заулыбалась и поспешила заверить, что всегда считала его очень приятным джентльменом.

Мистер Элтон был именно тем, с чьей помощью мисс Вудхаус вознамерилась вытеснить молодого фермера из головки своей протеже. Партия казалась Эмме отличной — даже чуточку слишком желательной, естественной и возможной, чтобы ей, хозяйке Хартфилда, поставили в заслугу заключение такого союза. Она боялась, что и все окружающие станут прочить мисс Смит в жены мистеру Элтону. Как бы то ни было, она наверняка всех опередит, ведь план созрел у ней в тот самый вечер, когда Харриет впервые переступила порог ее дома, ну а впоследствии, чем долее она думала, тем более утверждалась в своем изначальном намерении. Положение мистера Элтона представлялось ей весьма подходящим: он истинный джентльмен и неподобающих связей не имеет, притом не настолько знатен, чтобы его семья стала противиться браку с Харриет по причине ее незаконнорожденности. Он может предложить будущей жене хороший дом и, судя по всему, немалый достаток: вверенный ему хайберийский приход невелик, однако говорят, будто у него есть кое-какие собственные средства, — словом, добронравный и благонадежный молодой человек, наделенный практическим умом и недурно знающий жизнь.

То, что мистер Элтон счел ее подругу красивой, весьма обнадежило мисс Вудхаус. С его стороны, как она полагала, более ничего и не потребуется при условии частых встреч в Хартфилде. Ну а на Харриет должна произвести действенное впечатление сама мысль о том, что он оказал ей предпочтение. Такой приятный молодой человек почти наверняка понравится женщине, если только она не очень придирчива. Все считают мистера Элтона красивым и вообще достойным восхищения, хотя, на собственный вкус Эммы, ему недостает столь важной для нее изысканности черт. Так или иначе, девушка, пришедшая в восторг оттого, что фермер Мартин привез ей грецких орехов, едва ли сможет устоять перед похвалами такого джентльмена, как мистер Элтон.

Глава 5

— Не знаю, каково ваше мнение, миссис Уэстон, — сказал мистер Найтли, — но я нахожу, что эта близость между Эммой и Харриет Смит не сулит ничего доброго.

— Вы в самом деле так полагаете? Но отчего же?

— Думаю, то влияние, какое они оказывают друг на друга, едва ли можно считать благотворным.

— Вы меня удивляете! Эмма влияет на Харриет наилучшим образом, да и ей самой хорошо оттого, что она не тоскует более в одиночестве. Я с большой радостью наблюдала их дружбу. Ах, до чего же различны наши суждения! Неужто вы в самом деле опасаетесь, будто мисс Вудхаус и новая ее приятельница повредят друг другу? Уже не впервые мы с вами расходимся во мнениях об Эмме. Как бы нам не поссориться вновь!.. Мистер Уэстон, будь он дома, несомненно поддержал бы меня, поскольку мысли наши совершенно схожи. Не далее как вчера мы с ним говорили о том, какое это везение для Эммы, что в Хайбери отыскалась столь подходящая девушка. Вы, мистер Найтли, не можете быть в подобных делах справедливым судьей, ибо привыкли жить в одиночестве и не знаете ценности хорошей компании. Да и ни один другой мужчина, пожалуй, не поймет, как важно для дамы женское общество, ежели она с детства к нему привыкла. Могу догадаться, чем вам не угодила Харриет Смит. Вы скажете, что подруга Эммы должна быть лучше образованна, но она стремится просвещать свою протеже, а это будет способствовать собственному ее просвещению. Ради Харриет Эмма сама намерена больше читать.

— Она намеревается больше читать с тех пор, как ей минуло двенадцать лет. Я не раз видел составленные ею списки книг — превосходных книг, расположенных либо по алфавиту, либо в ином порядке. Перечень, который она составила четырнадцатилетней девочкой, свидетельствовал о таком отменном вкусе, что некоторое время я даже хранил этот листок у себя. Вероятно, и нынешний ее список не хуже. Но чтобы Эмма в самом деле всерьез взялась за чтение — этого я давно уже не жду. Она никогда не посвятит себя занятию, для которого требуется прилежание и терпение, а также главенство разума над фантазией. Не побоюсь заявить, что Харриет Смит бессильна там, где не преуспела даже мисс Тейлор. Ведь признайтесь: в бытность свою под вашей опекой Эмма не читала и половины того, что вы ей предлагали.

— Я и сама так думала прежде, — ответила миссис Уэстон с улыбкой, — но с тех пор, как мы разлучились, я не могу припомнить, чтобы Эмма оставила без внимания хотя бы одну мою просьбу.

— Я отнюдь не желаю воскрешать в вас подобные воспоминания, — с чувством произнес мистер Найтли, — и все же, не будучи так зачарован Эммой, я не могу не видеть, не слышать и не помнить. То, что в своей семье она смышленее всех, испортило ее. В десять лет она, к несчастью, уже могла отвечать на вопросы, затруднявшие семнадцатилетнюю сестру. Эмма всегда была импульсивна и уверена в себе, Изабелла — медлительна и робка. А с тех пор как ей исполнилось двенадцать, Эмма получила над вами полную власть, сделавшись хозяйкой в доме. Потеряв мать, она лишилась единственного человека, который мог бы ее обуздать.

— Если бы, покинув дом Вудхаусов, я принуждена была искать себе нового места с рекомендательным письмом от вас, мистер Найтли, то мое положение оказалось бы незавидным. Едва ли вы отозвались бы обо мне с похвалой. Вы всегда считали меня негодной для той должности, которую я занимала.

— Да, — улыбнулся он, — нынешнее ваше место подходит вам куда лучше. Вам пристало быть женой, а не гувернанткой, и все те годы, что прожили в Хартфилде, вы готовили себя к роли образцовой супруги. Быть может, Эмма не получила от вас того образования, какое сулили ваши способности, однако вы сами многому у нее научились: приобрели необходимое для супружеской жизни умение подчинять свою волю воле другого и поступать так, как должно. Посему, ежели бы Уэстон, выбирая жену, обратился ко мне за рекомендацией, я бы, не колеблясь, назвал ему мисс Тейлор.

— Благодарю вас, но быть хорошей спутницей такому человеку, как мистер Уэстон, — заслуга невеликая.

— Что ж, пожалуй, до сих пор вам и в самом деле не многое приходилось терпеть при всей вашей расположенности проявлять терпение. Однако не будем отчаиваться: мистер Уэстон может прийти в раздражение от избытка удобства или же его сын чем-нибудь ему досадит.

— Надеюсь, этого не произойдет. Нет, мистер Найтли, не предрекайте моему мужу огорчений такого рода. Они маловероятны.

— Я и не предрекаю, а лишь перечисляю возможное. В отличие от Эммы я не наделен даром предсказывать и угадывать. Мне остается только всем сердцем надеяться, что молодой человек добродетелен, как истинный Уэстон, и богат, как истинный Черчилл. Но вернемся к Харриет Смит, о которой я еще многого не сказал. Худшей компании для Эммы невозможно и придумать, ибо, будучи невежественна сама, она смотрит на мисс Вудхаус как на идеал учености и на каждом шагу ей льстит. Такая лесть вдвойне опасна, поскольку непредумышленна. Ежечасные проявления необразованности Харриет несут в себе похвалу Эмме, и она, конечно же, не будет заниматься собственным образованием, покуда рядом есть кто-то ниже ее. Что же до мисс Смит, то и ей дружба с Эммой, полагаю, не на пользу. Сделавшись в Хартфилде частой гостьей, она станет свысока смотреть на другие дома, более для нее подходящие. Единственным следствием утонченности, которую девушка приобретет, явится то, что она будет чувствовать себя чужой в кругу равных ей по рождению и положению. Между тем я сомневаюсь, чтобы просветительские усилия Эммы сколько-нибудь укрепили ум Харриет и развили в ней мудрую стойкость к превратностям ее судьбы. Они лишь немного добавят ей лоска.

— Или я лучшего мнения о здравомыслии Эммы, нежели вы, или же больше пекусь о ее удовольствии — во всяком случае, их дружба с Харриет меня отнюдь не огорчает. Стоит хотя бы вспомнить, как прелестна была наша мисс Вудхаус вчера!

— Я вижу, вы более расположены говорить о ее внешности, чем об умственном состоянии. Превосходно. Не стану отрицать, что Эмма была миловидна.

— Миловидна? Скажите лучше «прекрасна»! Можете ли вы представить себе женщину, более близкую к идеалу красоты и лицом, и фигурой?

— Признаюсь, воочию не часто увидишь столь приятную наружность. Однако я старый друг семьи и потому сужу предвзято.

— Какие у нее глаза! Самого настоящего орехового цвета, и как блестят! А правильность черт, а открытая улыбка, а нежность щек! Она воплощение цветущего здоровья! До чего прямая и стройная, в меру рослая фигура! Не только в румянце, но и в том, как она держится, как поворачивает голову, как глядит, ощущается сила и свежесть. «Так и пышет здоровьем!» — говорят обыкновенно о детях, но то же самое можно сказать и об Эмме, хоть она уже не ребенок. Она само очарование, разве нет, мистер Найтли?

— Не нахожу в ее внешности никакого изъяна, — ответствовал он. — Все ваши слова о ней кажутся мне справедливыми. Эмма очень приятна моему взгляду, и в довершение вашей похвалы скажу, что она, насколько я могу судить, не чванится своей красотой. Для девушки столь привлекательной наружности она как будто бы мало об ней думает. Тщеславие Эммы имеет другой источник. И вам, миссис Уэстон, меня не переубедить: я по-прежнему считаю, что дружба с Харриет Смит повредит им обеим.

— А я, мистер Найтли, не менее тверда в своем мнении: никакой беды от этой дружбы не будет. При всех своих маленьких недостатках наша дорогая Эмма — чудесное создание. Нигде вы не сыщете более преданной дочери, более доброй сестры и более искреннего друга. Нет-нет, мы должны ей доверять: она никого не направит по дурному пути и не станет упорствовать в собственных ошибках. В том, в чем она хоть раз допустила оплошность, она впоследствии сто раз будет права.

— Так и быть, довольно я вам докучал. Пускай Эмма остается ангелом, а свой сплин я приберегу до Рождества, когда приедут Джон и Изабелла. Джон любит Эмму разумной и потому не слепой любовью, а Изабелла обо всем думает так же, как ее муж, если только он не проявляет чуточку больше спокойствия в отношении здоровья детей. Уверен, что смогу заручиться поддержкой этой четы.

— Я знаю, вы слишком любите Эмму, чтобы быть к ней несправедливым или недобрым, но простите меня, мистер Найтли, если возьму на себя смелость… Полагаю, в разговоре об Эмме мне отчасти позволительна та вольность, на которую имела бы право ее мать… Итак, я возьму на себя смелость заявить, что, если вы станете обсуждать с родными Эммы дружбу между нею и Харриет Смит, вам ничего не удастся этим достичь. Какие бы маленькие неудобства ни проистекали из их знакомства, не следует ожидать, что Эмма положит ему конец ранее, чем оно перестанет быть ей самой в радость. Ведь она не отчитывается в своих поступках ни перед кем, кроме отца, который вполне одобряет мисс Смит. Я долго наставляла других по обязанности своей службы, посему, мистер Найтли, не удивляйтесь, что я в силу старой привычки решила и вам дать небольшой совет.

— Я нисколько не удивлен, — воскликнул мистер Найтли, — и даже весьма признателен вам! Совет ваш очень хорош, и его постигнет лучшая участь, нежели та, которая постигала многие другие ваши советы. Я ему последую.

— Миссис Джон Найтли может встревожиться из-за сестры. Ее спокойствие так легко нарушить!

— Будьте уверены, я не стану поднимать шум. Оставлю свои опасения при себе. То участие, которое я принимаю в Эмме, совершенно искренно. По-сестрински она ничуть не менее близка мне, чем Изабелла, и пробуждает во мне не меньший, а, пожалуй, даже больший интерес. Эта девушка способна внушать и беспокойство, и жгучее любопытство. Хотел бы я знать, какая будущность ее ждет!

— Я также, — мягко ответствовала миссис Уэстон, — очень хотела бы это знать.

— Она вечно твердит, что никогда не выйдет замуж, чему, конечно же, не следует придавать значения. Интересно, видела ли она хоть раз мужчину, который стал бы ей небезразличен. Найти достойный предмет для любви, влюбиться и испытать некоторые сомнения во взаимности собственных чувств — вот что пошло бы Эмме на пользу. Увы, в наших краях нет никого, кто был бы способен вызвать в ней интерес, а далеко от дома она уезжает редко.

— В действительности, — промолвила миссис Уэстон, — у Эммы нет покамест ни малейшего соблазна переменить свое мнение относительно супружества. Но покуда она счастлива в Хартфилде, я не желаю ей такой привязанности, которая может весьма опечалить бедного мистера Вудхауса. Я бы не посоветовала Эмме торопиться с замужеством, хотя против брака как такового я, уверяю вас, ничего не имею.

Слова эти были сказаны миссис Уэстон отчасти ради того, чтобы по мере возможности скрыть те мысли, которые она вместе со своим мужем втайне лелеяла. Хозяева Рэндалса питали определенные надежды относительно будущего Эммы, однако предпочитали хранить их в тайне. Между тем мистер Найтли невозмутимо переменил предмет разговора, спросив: «Какого Уэстон мнения о нынешней погоде? Ждать ли нам дождя?» — и хозяйка уверилась в том, что и суждения, и догадки гостя о положении дел в Хартфилде исчерпаны.

Глава 6

Эмма не сомневалась в том, что направила воображение Харриет в верное русло и нашла подходящую цель для ее помыслов, питаемых молодым тщеславием, ибо та стала обращать заметно больше внимания на достоинства мистера Элтона, который сделался в ее глазах джентльменом исключительно приятной наружности и галантных манер. Не скупясь при каждом удобном случае намекать своей приятельнице на то, что мистер Элтон ею восхищен, Эмма вскорости вполне уверилась в самом благосклонном к нему расположении с ее стороны. Сам же мистер Элтон, по абсолютному убеждению хозяйки Хартфилда, если не был уже влюблен, то стоял на прямом пути к тому, чтобы влюбиться. Он хвалил мисс Смит с такой теплотой, которая обещала непременно перерасти в любовь — стоило лишь самую малость подождать. Причем одним из приятнейших симптомов его растущей привязанности к Харриет явилось признание им того, сколь улучшились манеры девушки с тех пор, как она стала вхожа в дом Вудхаусов.

— Вы дали мисс Смит все, чего ей недоставало, — сказал мистер Элтон однажды. — Она и прежде была прелестным созданием, но, на мой взгляд, то, что усвоено ею от вас, несоизмеримо выше подаренного природой.

— Я рада, если оказалась полезной для Харриет, однако она не нуждалась ни в чем, кроме разве что каких-то мелких штрихов. Кротость нрава и очаровательная безыскусственность — все это уже было в ней, так что мне оставалось добавить лишь очень немногое.

— Как жаль, что противоречить даме непозволительно! — молвил галантный мистер Элтон.

— Я, быть может, придала ей немного решимости, научила размышлять о предметах, о которых она прежде не задумывалась.

— Именно так, и это меня особенно восхищает. Решимости в ней заметно прибавилось! Видна умелая рука!

— Работа была мне в радость, уверяю вас. Никогда еще я не встречала столь милого нрава.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — вздохнул мистер Элтон с таким чувством, в котором нельзя было не заподозрить большой доли любви.

На другой день он вновь обрадовал Эмму, с восторгом поддержав ее внезапное желание написать с компаньонки портрет.

— Вас когда-нибудь рисовали? — спросила она у Харриет. — Случалось ли вам позировать художнику?

Мисс Смит, в ту минуту намеревавшаяся выйти из комнаты, задержалась на пороге и с очаровательным простодушием ответила:

— Ах что вы! Никогда!

Едва девушка скрылась из виду, Эмма воскликнула:

— О, какая бы это была драгоценность, если бы кто-нибудь сделал с нее хороший портрет! Я не пожалела бы никаких денег! Да я и сама почти готова взяться за кисть. Полагаю, вам неизвестно, что года два-три назад я очень увлекалась рисованием портретов. Кое-кто из моих друзей даже позировал мне, и говорили, будто в целом глаз мой довольно верен. Со временем это занятие очень мне приелось, но если бы Харриет дала согласие, то я бы, пожалуй, все же попыталась ее изобразить. До чего же славно было бы иметь ее портрет!

— Так позвольте мне просить вас! — вскричал мистер Элтон. — О, это в самом деле было бы восхитительно! Позвольте же просить вас, мисс Вудхаус, применить ваш талант во благо мисс Смит! Я знаю, каковы ваши работы! Неужто я могу быть так невежествен, чтобы их не знать? Разве не украшают эту комнату прекрасные ландшафты и цветы, запечатленные вашей кистью? Разве не хранит миссис Уэстон в гостиной Рэндалса неподражаемые, запечатленные вами сцены?

«Верно, мой друг, — подумала Эмма, — только портреты — дело совершенно другое. В рисовании вы ничего не смыслите, так не делайте вид, будто восхищаетесь моими работами. Приберегите восторги для личика Харриет».

— Что ж, заручившись такой поддержкой, мистер Элтон, я, вероятно, и впрямь решусь попробовать свои силы. Черты Харриет очень тонки, а значит, добиться сходства будет нелегко, и все же своеобразие в линиях ее глаз и губ я постараюсь передать.

— Именно так! Линии глаз и губ! Уверен в вашем успехе! Умоляю, скорее принимайтесь за дело, а когда закончите работу, это, как вы сами изволили выразиться, будет истинная драгоценность!

— Боюсь, мистер Элтон, Харриет не захочет позировать, потому что совершенно не ценит собственную красоту!

— О да! От меня, конечно, это не укрылось. И все же я надеюсь ее уговорить.

Харриет вскоре возвратилась, и предложение позировать ей почти тотчас же было сделано. Сомнения девушки оказались не столь сильны, чтобы она могла долго противиться настоятельным уговорам мисс Вудхаус и мистера Элтона. Эмма пожелала приступить к работе немедля и велела принести папку с начатыми ею рисунками (ни одного из них она так и не закончила), чтобы выбрать, какой размер лучше подойдет для Харриет. Миниатюры, поясные портреты и портреты в полный рост, наброски карандашом и пастелью, акварели — все это здесь было, перепробованное Эммой поочередно. Она бралась за все и достигала таких успехов что в рисовании, что в музыке, каких отнюдь не каждый мог бы достичь, приложив столь немного труда. Она играла и пела, принималась едва ли не за все виды художества, однако ей во всем недоставало упорства, и потому ни на одном поприще она не добивалась того умения, которого желала и могла бы добиться. Не обманывая себя саму в том, что касалось ее успехов, Эмма не спешила выводить из заблуждения других и не огорчалась, если молва о ее искусстве оказывалась преувеличенной.

Все рисунки мисс Вудхаус были недурны, причем наибольшими достоинствами обладали, пожалуй, наименее завершенные. В манере чувствовалась одухотворенность. Однако будь она в десять раз совершеннее или, напротив, гораздо менее совершенна, похвалы двух зрителей были бы те же. И мистер Элтон, и мисс Смит пришли в полнейшее восхищение и решили, что иметь портрет приятно всякому, особенно если он выполнен искусной рукой мисс Вудхаус.

— Не могу развлечь вас разнообразием лиц, — сказала Эмма. — До сих пор у меня не было иной натуры, кроме членов нашего семейства. Вот мой батюшка… и снова он. От мысли о том, чтобы позировать, у него расстраивались нервы. Мне приходилось рисовать его украдкой, оттого-то и выходило не очень похоже. А вот миссис Уэстон. Поглядите, и здесь тоже она, и здесь. Любезная моя миссис Уэстон! Она во всем была мне самым добрым другом. Всегда позволяла себя рисовать, когда бы я ни попросила. А это сестрица: и стан получился изящным, таким, как есть, и лицо довольно похоже. Портрет был бы хорош, согласись она посидеть подольше, но она ужасно торопилась, чтобы я нарисовала четверых ее малюток, и потому без конца вертелась. А вот и они: Генри, Джон и Белла на одном листе. Каждый из них мог бы сойти за любого из двух остальных, но отказать я не могла — уж очень сестрице хотелось иметь их портреты. Трех-четырехлетних крошек, знаете ли, не заставишь сидеть смирно. А рисовать их трудно еще и потому, что личики очень нежны: уловимы лишь цвет да выражение. Вот набросок, сделанный с четвертого ребенка, который был еще младенцем. Я рисовала его, пока он спал на диване. Бант на чепце удался мне как нельзя лучше. Вышло похоже. Я горжусь портретом маленького Джорджа. Угол дивана получился славно. Ну а вот последняя моя работа. — Эмма извлекла из папки премилый набросок мужчины в полный рост. — Последняя и лучшая. Мой братец, мистер Джон Найтли. Оставалось доделать совсем немного, когда я в раздражении бросила этот портрет и поклялась более портретов не рисовать. Меня вывели из терпения, после того как я затратила столько усилий, сумев добиться весьма неплохого сходства… Мы с миссис Уэстон обе находили, что получается похоже. Разве только я польстила мистеру Найтли, ведь в действительности он не так красив, однако это простительный грех… Так вот после всех моих стараний бедная милая Изабелла наградила меня холодной похвалой: «Немного похоже, однако оригинал интереснее». А как непросто было уговорить его позировать! Он согласился с таким видом, будто делал мне величайшее одолжение. Не выдержав всего этого, я решила не доканчивать портрета, чтобы каждому, кто придет с утренним визитом на Брансуик-сквер, не говорили, будто сходства недостаточно. И я, как уже сказала, с тех пор зареклась рисовать портреты, однако ради Харриет, — вернее, ради себя самой — готова нарушить клятву. Тем более что в этом случае мне не приходится опасаться придирчивого суда ничьих мужей или жен.

Мистер Элтон, придя, казалось, в полный восторг, повторил:

— Ничьих мужей или жен! Именно так! Покамест никто здесь не женился!

Отметив про себя то чувство, с каким были сказаны эти слова, Эмма подумала даже, не следует ли тотчас оставить гостей наедине. Но ей не терпелось приняться за дело, меж тем как признание могло и подождать.

Скоро она определила, что изобразит свою компаньонку, как и мистера Джона Найтли, в полный рост акварельными красками. В случае успеха портрету назначено было занять почетное место на каминной полке.

Сеанс начался. Улыбаясь и краснея, Харриет, опасаясь нарушить позу или выражение лица, явила пристальному взгляду художницы прелестное смешение девических чувств. Но работа не спорилась, оттого что поблизости вертелся мистер Элтон, следя за каждым штрихом Эммы. Как ни приятно ей было видеть такое любопытство, она все же просила гостя расположиться чуть поодаль, а затем придумала занять его чтением: «Если б он согласился, вышло бы очень хорошо. Я бы освободилась от стеснительного внимания, да и мисс Смит почувствовала бы себя вольнее».

Мистер Элтон с радостью исполнил просьбу хозяйки. Теперь Харриет слушала, а Эмма рисовала без помех. Приходилось, однако, мириться с тем, что гость часто подходил взглянуть на лист — от влюбленного нельзя было ожидать иного. Малейшее продвижение в работе — и он уже оказывался рядом, завороженный. Сердиться на него Эмма не могла, ибо он выражал восхищение сходством едва ли не раньше, чем карандаш успевал запечатлеть ту или иную черту. Отнюдь не полагаясь на верность глаза мистера Элтона, мисс Вудхаус внутренне хвалила его за любовь к Харриет и желание угождать ей самой.

Сеанс, говоря вообще, удался. Удовлетворенная первоначальным наброском, Эмма была намерена продолжать. Изобразив довольно верно и позу, и черты лица, она предполагала слегка улучшить фигуру небольшим прибавлением в росте и большим — в изяществе. Обещал выйти прелестный рисунок — вещественная похвала красоте одной девицы, искусству другой и дружбе обеих. А то неравнодушие, которое выказывал к портрету мистер Элтон, позволяло надеяться, что и другие приятные плоды не заставят себя ждать.

Назавтра Харриет должна была позировать снова. Мистер Элтон, как ему надлежало, с жаром просил разрешения опять прийти и читать.

— О, разумеется! Вы очень нас обяжете.

Второй сеанс сопровождался, подобно первому, обильными похвалами из уст зрителя и завершился к полному удовлетворению художницы. Работа продвигалась быстро и с успехом. Портрет нравился всем, кто его видел, но более всех мистеру Элтону, который восторгался им, отвергая любые критические замечания.

— Мисс Вудхаус сообщила лицу своей приятельницы то, чего ему недоставало, — сказала миссис Уэстон, не зная, что говорит с влюбленным. — Выражение глаз схвачено верно, но ресницы, а также брови у мисс Смит, по правде, не так хороши.

— Вы находите? — ответствовал мистер Элтон. — Не могу с вами согласиться. Я никогда прежде не видывал, чтобы все черты до единой были переданы с такою точностью. Нужно, знаете ли, учитывать игру теней.

— Она у вас вышла слишком высокой, — сказал мистер Найтли Эмме, которая и сама о том знала, хотя и не подавала виду.

— Ах нет! — пылко возразил мистер Элтон. — Ничуть не слишком! Примите во внимание, что она сидит, и потому фигура выглядит иначе… то есть не иначе, а, напротив, в точности так, как надо… Пропорции необходимо сохранять. Пропорции и перспективу. Нет-нет! Рост мисс Смит передан очень верно. Удивительно верно!

— Прелестно, — сказал мистер Вудхаус, — прелестно нарисовано! Все твои рисунки чудо как хороши, душенька. Не знаю никого, кто был бы в рисовании искуснее тебя. Лишь одно я не вполне одобряю: мисс Смит сидит, очевидно, в саду, а на плечах у нее одна лишь легонькая шаль. Долго ли бедняжке простудиться!

— Милый papa, это ведь лето! Теплый летний день. Взгляните на дерево!

— Бывать на открытом воздухе всегда небезопасно, душенька.

— Вы, сэр, вольны оставаться при своем мнении, — возразил мистер Элтон, — а я, признаться, нахожу, что поместить мисс Смит в сад весьма удачная идея. А как неподражаемо изображена листва! Не будь этого дерева, портрет бы много проиграл. Никакое другое окружение не подчеркнуло бы так выгодно безыскусственности манер мисс Смит, да и вообще… Восхитительно! Смотрю и не могу насмотреться! В жизни не видывал столь полного сходства!

Теперь надлежало поместить картину в раму. Задача оказалась непростой. Раму следовало изготовить немедленно, притом в Лондоне. Для того чтобы сделать заказ, требовался толковый человек, на чей вкус можно было положиться. Обыкновенно подобные поручения исполняла Изабелла, однако уже наступил декабрь, а мистер Вудхаус и слышать не желал о том, чтобы дочь его бродила по улицам, окутанным декабрьским туманом.

Едва узнав об этом затруднении, мистер Элтон тут же его разрешил, заявив с неизменной своей галантностью, что был бы бесконечно счастлив, если бы покупку рамы доверили ему. Он хоть сейчас отправился бы в Лондон, исполненный благодарности за оказанную честь. Хозяйка Хартфилда не замедлила возразить, что мистер Элтон слишком добр, и она даже мысли не допускает о том, чтобы так его затруднить. В ответ последовало желанное и настоятельное повторение просьбы, и дело уладилось в каких-нибудь несколько минут. Мистер Элтон повезет портрет в Лондон, выберет раму и оставит мастеровому необходимые указания. Эмма желала снабдить свое произведение таким футляром, который был бы надежен, но притом не слишком обременил бы услужливого друга, тот же как будто страстно желал, чтобы его обременили сколь возможно сильнее.

— Драгоценная ноша! — вздохнул мистер Элтон, бережно взяв портрет в руки.

«Для влюбленного он даже чуточку чересчур учтив, — подумала Эмма. — Но, вероятно, есть сотни различных способов влюбляться, и это один из них. Мистер Элтон — превосходный молодой человек, очень подходящий для Харриет. И он сам согласился бы со мной. Да, вздохов, томных взглядов и комплиментов, довольно натянутых, действительно больше, чем я обыкновенно соглашаюсь выносить. А ведь всего этого и мне достается немало как подруге той, в кого он влюблен. Но такова его благодарность за возможность видеться с ней».

Глава 7

День отбытия мистера Элтона в Лондон явил Эмме новый повод к тому, чтобы оказать услугу Харриет Смит. Та по обыкновению пришла вскоре после завтрака и, проведя в обществе мисс Вудхаус некоторое время, отправилась домой с намерением возвратиться в Хартфилд к обеду. Однако возвратилась она ранее условленного, взволнованная и разгоряченная торопливой ходьбой: произошло нечто исключительное, о чем ей не терпелось скорее поведать. В каких-нибудь полминуты Эмма была во все посвящена: придя к миссис Годдард, Харриет узнала, что часом ранее о ней спрашивал мистер Мартин. Поскольку дома ее не оказалось, а в котором часу она вернется, никто не знал, фермер ушел, оставив небольшой сверток, переданный одной из его сестер. Кроме двух нотных тетрадок, которые Элизабет брала переписать и теперь возвращала, в пакете было письмо от самого мистера Мартина, в котором содержалось предложение руки и сердца. Ах, разве Харриет могла ожидать такого? Удивленная и растерянная, она совсем не знала, что делать: предложение, да еще изложенное превосходным слогом! Ей, по крайней мере, письмо пришлось по вкусу. Писано так, будто мистер Мартин в самом деле очень влюблен. Но она не знает… И потому поспешила к мисс Вудхаус, чтобы спросить, стоит ли…

Видимое удовольствие, доставленное Харриет признанием фермера, а также овладевшие ею сомнения, внушили хозяйке Хартфилда чувство, весьма похожее на стыд за свою подругу.

— Только поглядите на этого молодого человека! — вскричала Эмма. — Высоко метит! Уж он-то ничего не упустит от избытка скромности!

— Не прочтете ли вы письмо? Ах, прошу вас! Я очень бы хотела, чтобы вы прочли!

Эмма не заставила себя долго упрашивать, а прочитав послание, была весьма удивлена: стиль оказался много лучше, чем она ожидала. Писавший не только не нарушил правил грамматики, но и сумел сотворить сочинение, поистине достойное джентльмена. Изъясняясь просто, однако сильно и искренне, он передал чувства, делавшие ему честь. Письмо, хоть и короткое, свидетельствовало о здравом смысле писавшего, о теплой его привязанности к той, чьей руки просил, о широте его взглядов, о честности намерений и даже о тонкости чувств.

— Ну что же? Как? — спросила Харриет, нетерпеливо глядя на Эмму, в задумчивости застывшую с листком в руке, и, не удержавшись, прибавила: — Хорошо ли письмо? Не слишком ли коротко?

— Да, письмо в самом деле недурно, — произнесла мисс Вудхаус довольно медленно. — Очень недурно. Должно быть, ему помогала одна из сестер. Мне трудно вообразить, чтобы тот, с кем вы беседовали тогда на дороге, мог сам так хорошо изъясняться. Однако слог не женский: мысли выражены прямо и кратко. Женщины пишут пространней. Вне всякого сомнения, мистер Мартин разумный человек и, вероятно, довольно способный. Чувствует он сильно, думает ясно, и, стоит ему взяться за перо, нужные слова находятся сами собой. Такое подчас бывает у мужчин. Да, я поняла, какова его натура: энергична и решительна, но притом не лишенная чувствительности, не грубая. Письмо, Харриет, написано лучше, чем я предполагала.

При сих словах Эмма возвратила листок подруге. Та, однако, ожидала услышать больше, а потому промолвила:

— Так как же… как же мне поступить?

— Как вам поступить? В отношении чего? В отношении письма, хотите вы сказать?

— Да.

— В чем же тут сомневаться? Конечно, вы должны ответить, причем поскорее!

— Да, но что же? Дорогая мисс Вудхаус, прошу вас, посоветуйте мне!

— О нет, нет! Пускай письмо будет от первого и до последнего слова ваше. Уверена, вы сумеете выразиться как нужно, так, что ответ ваш будет вполне понятен, — это прежде всего. Прочь все сомнения, избегайте неопределенности. Не нужно быть слишком скромной. Что до приличествующих случаю изъявлений благодарности, а также сожалений о боли, которую причинит мистеру Мартину ваше письмо, то они, я убеждена, не замедлят сами излиться из вашего сердца. Излишне напоминать вам о том, чтобы вы сообщили ответным своим словам оттенок печали.

— Так значит, по-вашему, мне следует ему отказать? — произнесла Харриет потупившись.

— Следует ли вам отказать ему? Никак не пойму вас, моя милая Харриет! Неужто вы в этом сколько-нибудь сомневаетесь? Я думала… Но прошу меня простить: видимо, ошиблась. Очевидно, я заблуждалась на ваш счет, если вы не уверены в том, каким должен быть ответ, и полагала, что вы спрашиваете моего совета лишь касательно того, какие выражения лучше избрать.

Харриет молчала, поэтому, придав своему тону некоторую холодность, Эмма продолжила:

— Вы намереваетесь принять предложение, насколько я поняла?

— Ах нет, вовсе нет… То есть… Я не имела в виду… Что же мне делать? Как вы советуете мне поступить? Прошу вас, дорогая мисс Вудхаус, скажите!

— Я не стану давать никакого совета, Харриет. Вы должны действовать сообразно с собственными чувствами.

— Я и не знала, что так сильно ему полюбилась, — промолвила Харриет, остановив на письме задумчивый взор.

Сперва Эмма хранила упорное молчание, но подумав о том, каково может быть колдовское действие лестных слов Роберта Мартина, сочла наилучшим сказать:

— В подобных делах, Харриет, я придерживаюсь общего правила: если у девицы есть сомнения относительно того, хочет ли она сделаться женой, ей следует отказать. Если слово «да» не слетает с ее уст само собой, то пускай лучше скажет «нет». Замужество не то положение, в какое безопасно вступать без полной уверенности. Почитаю своим долгом напомнить вам об этом как ваш друг, тем более что я вас старше. Однако не думайте, будто я навязываю вам свою волю.

— Нет-нет! Вы, конечно же, слишком добры, чтобы… И все же не дадите ли вы простого совета, как мне поступить? Ой нет, я не то хотела сказать… Вы говорите, что нужна полная решимость… что не следует долго раздумывать… А вопрос пресерьезный. Похоже, и правда будет безопаснее, если я отвечу «нет». Полагаете, так правильнее?

— Ни за какие сокровища, — ответствовала Эмма, милостиво улыбаясь, — я не стала бы ничего вам советовать. В том, что касается собственного вашего счастья, лучший судья — вы сами. Ежели вы предпочитаете мистера Мартина всем остальным, ежели он приятнейший из всех мужчин, в чьем обществе вам доводилось бывать, то отчего же вы сомневаетесь? Вы покраснели, Харриет. Не пришел ли вам на память кто-нибудь другой, к кому вы скорее отнесли бы эти мои слова? Только не обманывайте себя, не позволяйте благодарности и состраданию властвовать над вами. О ком вы сейчас вспомнили?

Ответом явились симптомы довольно-таки благоприятные: ничего не сказав, мисс Смит в смущении отвернулась и задумчиво отошла к камину. Пальцы ее механически вертели письмо. Эмма ждала результата ее размышлений с нетерпением, но без особых надежд. Наконец Харриет, вполне, впрочем, уверенно, промолвила:

— Мисс Вудхаус, раз уж вы не хотите сказать мне ваше мнение, я должна сделать по-своему. Сейчас я убеждена… почти решилась… отказать мистеру Мартину. Как вы находите: права ли я?

— Совершенно, совершенно правы, дорогая моя, милая Харриет! Вы поступаете именно так, как должны. Покуда вы размышляли, я старалась не выказывать своих чувств, но теперь, когда вы вполне уже решились, не могу вас не одобрить. Дорогая, до чего же я рада! Прекращение знакомства с вами, которое явилось бы следствием вашего союза с мистером Мартином, очень бы меня опечалило. Пока вы хоть немного сомневались, я молчала, не желая на вас влиять, но как жаль мне было бы потерять друга! Ведь не могу же я делать визиты миссис Роберт Мартин, фермерше! Теперь я спокойна: вы остаетесь со мною.

Харриет, доселе не подозревавшая о том, какая опасность ей грозила, поражена была этой мыслью и в ужасе вскричала:

— Вы не смогли бы меня навещать?! О да, конечно, не смогли бы! Прежде я об этом не подумала, но как это было бы ужасно! Слава богу, я решила отказать мистеру Мартину! Дорогая мисс Вудхаус, ни за какие блага я не пожертвую удовольствием и честью быть вашим другом!

— Да, разлука с вами причинила бы мне боль, однако пришлось бы с нею смириться. Ведь вы исторгли бы себя из хорошего общества, а значит, я принуждена была бы расстаться с вами.

— О боже! Как бы я это вынесла! Я бы, наверное, умерла, если бы в Хартфилде мне отказали от дома!

— Милое нежное создание! Мне и самой страшно представить вас навечно запертой на ферме Эбби-Милл, в кругу грубых необразованных людей! Право, удивительно, что молодой человек смел предложить вам такое! Верно, он слишком высокого о себе мнения.

— Вообще-то я не нахожу в нем самодовольства, — возразила Харриет, чья совесть не могла не восстать против столь резкого суждения о мистере Мартине. — Во всяком случае, он очень славный человек, и я всегда буду ему признательна, всегда буду к нему испытывать… Ах нет, совсем не то чтобы… Видите ли, если он в меня влюблен, это же не значит, что и я должна… И конечно же (этого нельзя отрицать), с тех пор как я стала бывать у вас, я повидала людей. Ежели сравнивать его с ними лицом и манерами… Ах, и сравнения быть не может! Особенно с одним джентльменом, который так хорош собой и так обходителен… И все же я думаю, что мистер Мартин очень приятный молодой человек. Я очень его ценю. И если я приглянулась ему и он написал для меня такое письмо… Но покинуть вас — на это я никогда бы не согласилась.

— Спасибо, спасибо вам, любезный мой дружочек! Мы с вами не разлучимся. Женщина не обязана выходить за всякого, кто сделает ей предложение, только потому, что он в нее влюблен и умеет написать сносное письмо.

— Ах нет, не обязана, к тому же письмо-то слишком коротко.

Отметив про себя, что в этом вопросе подопечной недостает вкуса, Эмма предпочла согласиться:

— Вы правы. А даже если он и мог писать очень хорошо, это было бы ничто в сравнении с его неуклюжестью, которая оскорбляла бы вас ежечасно.

— О да, истинно так! Кому какое дело до писем? Куда важнее счастливо проводить время в приятном обществе. Я совершенно решилась отказать мистеру Мартину. Только как мне это сделать? Какие подобрать слова?

Эмма заверила Харриет, что составить ответ будет вовсе не трудно, и посоветовала приняться за дело безотлагательно. Та согласилась с надеждой на помощь мисс Вудхаус. Продолжая твердить, будто в помощи с ее стороны нет никакой необходимости, Эмма все же оказала ей весьма немалое содействие, сочинив письмо от начала и до конца. Перечитав послание мистера Мартина, Харриет до того смягчилась, что Эмме пришлось пустить в ход несколько решительных восклицаний, чтобы вернуть ей необходимую силу духа. Мисс Смит до чрезвычайности беспокоила мысль о том несчастье, которое она причинит мистеру Мартину, а также о том, как будут думать и говорить о ней его матушка и сестрицы. Видя, сколь сильна в Харриет боязнь показаться неблагодарной, Эмма подумала, что мистер Мартин, окажись сейчас здесь, верно, в конце концов получил бы согласие.

Так или иначе, ответ написали, конверт запечатали и отправили. Дело было сделано, а Харриет спасена. Весь вечер она сидела в печали. Понимая ее сожаления, вызванные добротой души, Эмма старалась облегчить их ласковыми речами, в которых порой мелькало имя мистера Элтона.

— На Эбби-Милл меня уж никогда более не пригласят, — горестно промолвила мисс Смит.

— Если б вас даже и пригласили, мой друг, я бы не вынесла разлуки с вами. Вы слишком нужны нам в Хартфилде, чтоб отпускать вас на ферму.

— А уж я, наверное, и не захотела бы туда поехать, ведь мне нигде не бывает так хорошо, как здесь.

Через некоторое время Эмма услышала:

— Полагаю, миссис Годдард очень удивится, ежели узнает, что произошло. Да и мисс Нэш, верно, тоже… Мисс Нэш находит, будто ее сестра весьма удачно вышла замуж, хотя жених был простой торговец мануфактурой.

— Школьной учительнице, Харриет, и не пристало проявлять больше гордости или утонченности. Не сомневаюсь, что мисс Нэш позавидовала бы такому предложению, какое вы получили. Даже такая партия была бы для нее успехом. О том же, насколько лучшая будущность, вероятно, ожидает вас, она едва ли может подозревать. В Хайбери пока не начали судачить о том внимании, которое оказывает вам некий джентльмен, однако от нас с вами не укрылись ни его взгляды, ни особенная любезность.

Харриет, зардевшись, с улыбкой пробормотала нечто вроде того, что ей и самой непонятно, чем она порой так нравится людям. Напоминание о мистере Элтоне приободрило ее, однако вскоре она снова принялась жалеть отвергнутого мистера Мартина.

— Сейчас он, должно быть, уже получил мое письмо, — произнесла мягко девушка. — Знать бы, что они все теперь делают, сказал ли он сестрицам… Ежели он огорчен, то и они тоже. Но я надеюсь, что не очень его опечалила.

— Подумаем лучше о тех наших отсутствующих друзьях, кто занят более приятным делом! — воскликнула Эмма. — Мистер Элтон в эту самую минуту, возможно, показывает ваш портрет маменьке и сестрам, говоря при этом, как красив оригинал. Когда его попросят раз пять-шесть назвать имя избранницы, он согласится, и будет не чье-то иное, а ваше.

— Мой портрет? Но разве мистер Элтон не оставил картину на Бонд-Стрит?

— Если так, то я совсем его не знаю! Уж поверьте мне, дорогая моя скромница Харриет, портрет окажется на Бонд-стрит лишь тогда, когда мистеру Элтону придет пора отправляться в обратный путь. Ну а весь сегодняшний вечер ваш образ будет ему и другом, и утешением, и отрадой. Имея портрет при себе, он раскроет свои замыслы родным и расскажет им о вас, а они, глядя на вашу красоту, преисполнятся приятнейших из всех человеческих чувств — любопытства и теплого предрасположения. Как живо и весело разыграются их нетерпеливые умы!

Харриет опять улыбнулась, и с этого момента ее улыбки раз от раза делались менее печальными.

Глава 8

Ближайшую ночь Харриет провела в Хартфилде. Поскольку в последние несколько недель она ночевала в доме Вудхаусов чаще, нежели у себя, в ее распоряжение отдали отдельную спальню. Эмма полагала, что для подруги будет во всех отношениях лучше и безопасней, если она пока будет проводить в поместье как можно больше времени. Наутро ей пришлось пойти на час-два к миссис Годдард, однако было решено, что затем она прогостит в Хартфилде несколько дней кряду.

В ее отсутствие Вудхаусов навестил мистер Найтли. Посидев немного в гостиной, он, горячо поддерживаемый Эммой, убедил ее папеньку не откладывать заранее задуманную прогулку, что, однако, противоречило правилам старика как учтивого и гостеприимного хозяина. Всякий заметил бы доходившее до смешного несходство между пространными извинениями церемонного мистера Вудхауса и короткими решительными ответами прямодушного мистера Найтли.

— Смею надеяться, вы меня простите и не сочтете мое поведение слишком уж бестактным, если я, воспользовавшись советом Эммы, выйду погулять с четверть часика. Полагаю, мне лучше сделать мой скромный моцион именно теперь, пока солнце светит. Ежели оно скроется, я лишен буду такой возможности. Вы уж простите меня, мистер Найтли, что обхожусь с вами этак попросту. Мы, люди старые и больные, порой позволяем себе быть неучтивыми.

— Мой дорогой, вы так церемонитесь со мною, будто я вам чужой.

— Оставляю вам дочь, которая преотлично меня заменит. Она счастлива будет развлечь вас. А засим покорнейше прошу меня извинить и отправляюсь на свой зимний моцион — разика три пройдусь туда-сюда по аллейке.

— Это правильно, сэр.

— Я просил бы вас, мистер Найтли, составить мне компанию, однако хожу очень медленно, и вам быстро наскучит меня сопровождать. К тому же впереди у вас другая прогулка, и весьма длинная — в аббатство Донуэлл.

— Благодарю вас, сэр, благодарю. Я и вправду собираюсь уходить — теперь же. Чем ранее вы отправитесь, тем лучше. Позвольте я подам вам пальто и открою дверь в сад.

Мистер Вудхаус наконец вышел, однако мистер Найтли, вместо того чтобы тотчас тоже уйти, снова сел, явно расположенный к продолжению беседы, и заговорил с Эммой о Харриет, причем благосклоннее, чем когда-либо прежде.

— Я не ценю красоту мисс Смит так же высоко, как вы, но она премилое создание, и нрав у ней добрый, насколько могу судить. Достоинства ее и недостатки зависят во многом от того, кто с нею рядом. Попади она в хорошие руки, из нее выйдет достойная женщина.

— Я рада, что вы так говорите. Ну а добрые руки, надеюсь, не заставят себя долго ждать.

— Полноте, Эмма, я знаю, как вам не терпится получить комплимент, а потому скажу, что вы в самом деле усовершенствовали вашу подругу. Теперь она более не хихикает, как школьница, и это, безусловно, ваша заслуга.

— Спасибо, я бы очень огорчилась, если б мне не удалось принести ей некоторую пользу. Однако вы не часто балуете меня похвалой.

— Вы сказали, что опять ждете мисс Смит сегодня?

— С минуты на минуту. Она уже отсутствует дольше, чем предполагала.

— Видно, что-то ее задержало. Быть может, к ней пришел посетитель.

— Ох уж эти хайберийские сплетницы! Несносные создания!

— Полагаю, не все окрестные жители так же несносны для Харриет, как для вас.

Зная, что спорить с этим означало бы грешить против истины, Эмма не ответила, и мистер Найтли, улыбаясь, прибавил:

— Не возьмусь с точностью назвать место и время, однако у меня есть все основания вас уверить: ваша маленькая компаньонка вскорости услышит нечто весьма для себя благоприятное.

— Неужели? И что же это будет за новость? Какого рода?

— Самого серьезного, — ответил мистер Найтли, не прекращая улыбаться. — Уж поверьте.

— Самого серьезного? В таком случае мне приходит на ум только одно: кто-то влюблен в нее и поверил вам свою тайну, — сказала Эмма, питая довольно сильную надежду на то, что джентльмен, намекнувший мистеру Найтли о своих чувствах к Харриет, не кто иной, как мистер Элтон.

К ее свойственнику многие обращались за советом, и тот, кого она прочила в женихи своей подруге, тоже питал к нему почтение.

— Скоро (говорю вам это с полным основанием) Харриет Смит получит предложение руки и сердца, причем из уст достойнейшего человека — Роберта Мартина. Дело, похоже, решилось, пока она гостила на Эбби-Милл. Он без памяти в нее влюбился и намерен жениться.

— Это очень любезно с его стороны, — молвила Эмма, — но уверен ли он, что она пожелает за него выйти?

— Ах да, я выразился неточно. Он намерен просить ее руки. Теперь вы довольны? Позавчера вечером он приехал ко мне в аббатство за советом. Зная мое доброе расположение к нему и к его родным, он, полагаю, считает меня одним из лучших своих друзей и потому пришел спросить, не будет ли это, на мой взгляд, неразумно, если он женится так рано. И не слишком ли она молода, чтобы выйти замуж. Да и вообще, одобряю ли я сделанный им выбор. Его отчасти смущает то, что Харриет (особенно с тех пор, как вы приблизили ее к себе) приобрела репутацию девицы из высшего круга. Слушать Роберта Мартина было для меня истинным удовольствием. Я не видывал еще человека более разумного: никогда не скажет лишнего, всегда выражается открыто и прямо, всегда прежде взвесит свою мысль. Он все мне поведал: свои обстоятельства и планы. Рассказал, как они все будут жить, если он женится. Роберт Мартин — славный молодой человек, отличный сын и брат. Я без колебаний одобрил его намерение, ведь он убедил меня в том, что может себе позволить обзавестись семейством. А ежели так, то к чему медлить? О даме его сердца я отозвался с похвалой, и он ушел от меня вполне счастливый. Он, смею сказать, и прежде ценил мое мнение, а теперь, покидая мой дом, и вовсе уверился, что лучшего друга и советчика ему не найти. То было позавчерашним вечером. Терять время даром он вряд ли станет, а потому, если он не объяснился с девицей вчера, то, уж наверное, объяснится сегодня. Отнюдь не исключено, что у миссис Годдард вашу Харриет задержал визитер, которого она вовсе не считает несносным созданием.

— Но позвольте! — воскликнула Эмма, украдкой улыбавшаяся почти все время, пока гость говорил. — Откуда вам знать, что мистер Мартин еще не открылся мисс Смит?

— Конечно, утверждать я не могу, но могу предположить, — несколько удивленно ответил мистер Найтли. — Разве весь вчерашний день Харриет не провела у вас?

— Что ж, тогда я скажу новость в обмен на вашу. Роберт Мартин вчера сделал предложение Харриет — письменно — и получил отказ.

Последние слова Эмме пришлось повторить, прежде чем их смысл дошел до мистера Найтли. Покраснев от неприятного удивления, он поднялся и негодующе произнес:

— В таком случае она еще глупее, чем я думал! Чего же эта девчонка хочет?

— О, разумеется, мужчине всегда трудно понять, как женщина может ответить отказом на предложение вступить в брак, — вскричала Эмма. — Мужчина вечно воображает, будто любая с радостью согласится стать женою, кто бы ее о том ни попросил!

— Чепуха! Ничего подобного мужчина не воображает! Но что все это значит? Харриет Смит отказала Роберту Мартину?! Если так, то это безумие. Надеюсь, вы ошибаетесь.

— Я читала ее ответ. Он вполне ясен.

— Читали? Да вы наверняка его и писали! Это ваших рук дело, Эмма. Это вы убедили ее отказать Роберту Мартину!

— Даже если бы так (чего я, однако, отнюдь не намерена признавать), моя совесть осталась бы чиста. Мистер Мартин — очень достойный молодой человек, однако Харриет он не ровня, и мне даже удивительно, что у него достало дерзости сделать ей предложение. Как следует из вашего рассказа, некоторые сомнения все же посетили его. Ему не следовало через них переступать.

— Не ровня Харриет? — с жаром воскликнул мистер Найтли, а затем более спокойно, но не менее сурово прибавил: — Да, Роберт Мартин в самом деле ей не ровня. Он много выше ее как по уму, так и по положению. Эмма, увлечение этой девушкой ослепляет вас. Что дает ей право ставить себя выше его? Рождение? Способности? Образование? Эта дочь неизвестных родителей не имеет, вероятно, никаких надежных средств к существованию и, уж конечно, никаких родственных связей с почтенными семействами. Она живет на правах квартирантки в доме школьной начальницы — вот все, что о ней известно. Ни здравомыслием, ни образованностью она не блещет. Ничему полезному ее не научили, а для того чтобы учиться без наставников, она слишком молода и слишком проста. Эта девочка совсем еще не видела жизни, но, даже приобретя опыт, она едва ли сумеет извлечь из него полезные уроки — уж очень скромен умишко. Да, она миловидна и покладиста, но не более. Одобряя замысел Роберта Мартина, я сомневался только в одном: не слишком ли молодой человек для нее хорош и не пострадает ли доброе имя его семейства от столь сомнительного родства. Он мог составить гораздо лучшую партию и по финансам, и тем паче по уму. Спутницы менее разумной и менее полезной, пожалуй, не сыщешь, однако мог ли я уязвить влюбленного таким суждением о предмете его чувств? Мне оставалось лишь надеяться, что она хотя бы ничем ему не повредит и что принадлежит к тому сорту женщин, из которых при надлежащем руководстве со временем выходят хорошие жены. Ежели кому-то и был бы выгоден этот союз, то только ей, и я нисколько не сомневался (как не сомневаюсь и теперь), что все подивились бы ее неслыханному везению. Даже вас я думал обрадовать таким известием. Я полагал, вам не будет жаль, если она покинет Хайбери, чтобы столь славно устроить свою жизнь. Помню, я сказал себе: «Эмма наверняка одобрит этот брак, несмотря на пристрастие к Харриет».

— Вы, видно, совсем не знаете меня, раз могли такое себе сказать. Я, право, удивляюсь вам. Подумать, будто фермер — при всей рассудительности и прочих достоинствах мистер Мартин им остается — хорошая партия для моей ближайшей подруги? И я должна радоваться, что она покинет Хайбери ради союза с человеком, которого никогда не смогу принять в свой круг? Просто диву даюсь, как можно было приписать мне такие мысли и такие чувства. Уверяю вас, подлинное мое мнение совершенно отлично от вашего. Ваши суждения я нахожу ошибочными. Вы несправедливы к Харриет. По моему мнению, как и по мнению других, она вправе гораздо больше ждать от будущего супруга. Мистер Мартин, возможно, богаче ее, однако по своему положению в обществе, безусловно, ниже. Она вращается в несравнимо более высокой сфере, а выйдя за него замуж, уронила бы себя.

— Незаконнорожденная невежественная девица уронила бы себя, выйдя замуж за фермера-джентльмена, человека умного и уважаемого?

— Что до обстоятельств ее рождения, то, вероятно, она действительно безродная, но лишь по бумагам, а не в глазах здравого смысла. Она не в ответе за чужие грехи, и было бы несправедливо, если бы те, в чьем окружении она выросла, смотрели на нее свысока. Едва ли следует сомневаться в том, что отец ее благороден и весьма небеден. Она получает вполне щедрое содержание, для ее удобства и пользы никогда ничего не жалели. Харриет Смит — дочь джентльмена, в этом я убеждена, а посему стоит выше мистера Роберта Мартина.

— Кем бы ни были родители и воспитатели Харриет, — возразил мистер Найтли, — они, очевидно, не готовили ее для общества, которое вы бы назвали хорошим. Она получила весьма посредственное образование, после чего ее оставили при школе, чтобы в дальнейшем жила как сумеет — то есть шла по стопам миссис Годдард. Благодетели девицы, по-видимому, сочли, что тот круг знакомств, который может иметь квартирантка школьной начальницы, вполне ей подходит. И он вправду ей подходил. Она сама ничего лучшего не желала. Пока вы не сделали ее своей подругой, она не чуждалась себе подобных и не стремилась над ними вознестись. Недели, проведенные у Мартинов, были для Харриет счастливейшей порой. Тогда она еще не воображала, будто они ей не ровня. Если она вообразила это теперь, то лишь благодаря вам. Вы сослужили Харриет Смит дурную службу, Эмма. Роберт Мартин не решился бы объясниться ей в любви, если б не замечал верных знаков ее расположения. Я хорошо его знаю. Он чувствует слишком искренно и глубоко, чтобы сделать девушке предложение, руководствуясь одной лишь слепой эгоистической страстью. Притом я не встречал мужчины, который был бы более чужд самонадеянности. Его обнадежили — уж поверьте.

Прямой ответ на последнее утверждение не принес бы Эмме преимущества в споре, а потому она предпочла вновь направить разговор в более удобное для нее русло.

— Мистеру Мартину вы большой друг, зато о Харриет, как я уже сказала, судите слишком строго. Ее шансы удачно выйти замуж совсем не дурны. Она не то чтобы умна, но умнее, чем вы о ней думаете, и не заслуживает таких пренебрежительных речей. Однако я уступлю вам, позволив себе допустить, будто у нее и впрямь только два достоинства: миловидность и покладистый нрав. Их одних было бы довольно, чтобы назвать девицу завидной невестой, если они выражены в ней так сильно. Девяносто девять человек из ста назовут Харриет Смит красавицей. А поскольку мужчины пока не научились относиться к красоте философически и влюбляются не в просвещенные умы, но в хорошенькие личики, такая девушка не может страдать от недостатка поклонников. Непременным следствием ее пригожести явится возможность выбирать из многих. Что до кротости, то и это отнюдь не малое достоинство. Кроткая женщина мила, имеет приятные манеры, не думает слишком высоко о себе и не требует очень уж многого от других. Я, верно, совсем не знаю вас, мужчин, если вы не полагаете, будто такая красота вкупе с таким нравом есть наивысшие женские добродетели.

— Вы, Эмма, так грешите против собственного здравого смысла, что я, чего доброго, соглашусь с последним вашим утверждением. Уж лучше вовсе не иметь ума, чем столь дурно им распоряжаться.

— Верно-верно! — усмехнулась Эмма. — Я знаю: именно так вы все о нас и думаете. Девушка, подобная Харриет, — отрада для всякого мужчины. Именно такая вмиг околдует его чувства, именно такую ищет его разум. Но ей не придется сетовать на скудость выбора! Она и вам бы непременно приглянулась, соберись вы жениться. Так стоит ли удивляться, если в свои семнадцать лет, когда едва вступила в жизнь и едва успела показать себя в свете, такая девушка не приняла первого же сделанного ей предложения? Ну уж нет, пускай сперва освоится и поглядит вокруг!

— Ваша дружба всегда казалась мне превеликой глупостью, хоть до сих пор я и молчал об этом, — жестко заметил мистер Найтли. — Теперь же я вижу: близость с вами для Харриет и вовсе губительна. Вы забьете ей голову такими мыслями о ее неземной красоте и о том, какую партию она может составить, что вскоре решительно все вокруг окажутся для нее недостаточно хороши. При слабом уме тщеславие способно повлечь за собой любые беды. Нет ничего проще, нежели внушить юной девице непомерные ожидания. Мисс Харриет Смит, при всей своей миловидности, рискует обмануться: едва ли ей предстоит так уж часто выслушивать предложения руки и сердца. Разумным мужчинам, что бы вы ни говорили, не нужны глупышки. Родовитые не пожелают связывать себя с девушкой неизвестного происхождения. Если же вдруг раскроется, чья она дочь, это, вероятней всего, повлечет за собой большие неудобства и даже позор, чего не может не остерегаться ни один здравомыслящий человек. Став женою Роберта Мартина, Харриет защитила бы себя от кривотолков, снискала бы всеобщее уважение и зажила счастливо. Но вы внушаете ей, будто она может составить блестящую партию, и учите ее отказывать всем, кто не знатен и не богат как Крез. С такими притязаниями она или навечно останется квартиранткой миссис Годдард, или, отчаявшись, почтет за счастье заполучить сына старого учителя чистописания (второе вероятней, ибо Харриет Смит из тех девиц, которые непременно выходят замуж хоть за кого-нибудь).

— Наши взгляды на этот счет столь различны, мистер Найтли, что от продолжения спора толку не будет: мы лишь еще больше друг друга разозлим. Скажу одно: я не позволю Харриет стать женой Роберта Мартина. Она отказала ему, причем решительно. Теперь он едва ли дерзнет просить ее руки повторно, и ей придется с этим смириться, даже если она о чем-то и пожалеет. Что до ответа, который она дала мистеру Мартину, то не стану утверждать, будто нисколько на нее не повлияла, но уверяю вас: мне не пришлось слишком утруждаться. Внешность и манеры Роберта Мартина так красноречиво свидетельствуют против него, что Харриет не может быть к нему расположена. Пожалуй, она и вправду терпела его прежде, когда еще не видела никого получше. Он брат ее подруг, он старался ей угодить, пока она гостила на Эбби-Милл, и потому она, за неимением предметов для сравнения, не находила его очень уж неприятным. Но сейчас все переменилось. Она видела джентльменов, и только истинный по образованию и манерам джентльмен может удостоиться ее расположения.

— Чепуха! Вопиющая чушь! От роду не слыхивал ничего глупее! — наконец не выдержал мистер Найтли. — Манеры Роберта Мартина рекомендуют его наилучшим образом, ибо свидетельствуют об уме, честности и доброте, а уж подлинного благородства в нем куда более, нежели Харриет Смит в состоянии оценить.

Эмма не ответила и предпочла сделать вид, будто нисколько не огорчена и не обеспокоена. В действительности же ей стало не по себе, и теперь она с нетерпением ждала, когда гость наконец уйдет. По-прежнему считая себя непревзойденным судьей в вопросах женских прав и притязаний, она не раскаивалась в том, что совершила, и все же ей было неприятно, что мистер Найтли, чье мнение она привыкла уважать, столь резко ее осуждает. Видеть его, разозленного, прямо перед собой казалось невыносимым.

Тягостного молчания, продлившегося несколько минут, почти ничто не прерывало. Лишь раз Эмма заговорила о погоде, но мистер Найтли ей не ответил, поскольку размышлял, после чего поделился результатом размышлений:

— Роберт Мартин не многого лишился. Вероятно, пока он не понимает, сколь ничтожна его потеря, однако, надеюсь, вскорости поймет. Вы вправе оставаться при своем мнении о Харриет Смит и прочить ей в мужья кого угодно (у вас, несомненно, есть план такого рода, ведь пристрастия к устроению чужих браков вы не скрываете), но я должен вас как друг предостеречь: если джентльмен, на которого вы возлагаете надежды, — мистер Элтон, то все хлопоты ваши окажутся, я думаю, напрасными.

Эмма рассмеялась и отрицательно покачала головой, а мистер Найтли продолжил:

— Помяните мое слово: Элтон не оправдает ваших ожиданий. Человек он недурной, занимает почетную должность хайберийского викария, однако не из тех, кто мог бы решиться на столь неразумный брак. Хороший доход он ценит ничуть не меньше любого другого трезвомыслящего человека. Как бы чувствительны ни были его речи, в поступках он будет руководствоваться здравым смыслом. Себя наш викарий ценит не меньше, чем вы — Харриет. Элтон прекрасно осознает, что весьма хорош собой и умеет быть душой любого общества. Из нескольких не вполне осторожных фраз, оброненных им в мужской компании, я заключил, что он намерен жениться выгодно. Я слышал, как он с большим воодушевлением рассказывал о подругах своих сестер — неких молодых леди из весьма обеспеченного семейства. За каждой дают по двадцать тысяч фунтов.

— Очень вам признательна, — опять рассмеялась Эмма. — Если бы я и правда намеревалась женить мистера Элтона на Харриет, ваше предостережение пришлось бы весьма кстати, но покуда в мои намерения входит оставить ее при себе. Сватовством я более не занимаюсь. Едва ли мне удастся вновь достичь такого успеха, какой случился с женитьбой мистера Уэстона. Лучше мне удалиться от этого дела в расцвете славы.

— Что ж, доброго вам дня, — произнес мистер Найтли и, резко поднявшись, направился к дверям.

Беседа с Эммой очень его раздосадовала, и тяжко было сознавать, что, одобрив замысел Роберта Мартина, он сам невольно подтолкнул молодого человека на путь разочарования. И еще более он сердился на Эмму, чья роль в произошедшем представлялась ему отнюдь не второстепенной.

Сама хозяйка Хартфилда также пребывала в дурном расположении духа, однако причина ее неудовольствия не казалась столь определенной. Не обладая той всегдашней уверенностью в своей правоте и в неправоте противника, какой обладал мистер Найтли, она осталась не вполне собой довольна. Причиненное ей огорчение было, пожалуй, не так велико, чтобы скорое возвращение Харриет не могло его излечить, но та все не возвращалась, и Эмма с тревогой вопрошала себя, уж не явился ли молодой человек и в самом деле к миссис Годдард, чтобы поговорить с девицей с глазу на глаз. Вероятность столь нежелательного завершения дела не на шутку обеспокоила хозяйку Хартфилда, однако терзаться долго ей не пришлось: Харриет возвратилась веселая и о мистере Мартине не поминала. Эмма тотчас успокоилась, уверившись в том, что, каково бы ни было мнение мистера Найтли, она не совершила ничего такого, чему дружба их и ее женские чувства не служили бы оправданием.

Поначалу немного напуганная предостережением, которое касалось викария, Эмма затем рассудила, что мистер Найтли едва ли наблюдал за ним так пристально, как она, и (уж себе-то она могла сказать это без ложной скромности) едва ли вообще имеет в подобных делах столь наметанный глаз. Слова, внушившие ей тревогу, были сказаны скорее всего сгоряча и выражали не действительное положение вещей, а лишь то, чего мистер Найтли отчаянно желал. В его присутствии мистер Элтон и вправду мог изъясняться свободнее, нежели в хартфилдской гостиной, однако если викария и занимали денежные соображения (как человек благоразумный он не должен был ими совершенно пренебрегать), мистер Найтли, конечно же, не учел силы его любви, способной победить меркантильность. Кто не замечает страсти, тот не предвидит и ее плодов. Она же, Эмма, твердо уверилась в пылкости чувств мистера Элтона, а потому не сомневалась, что он отбросит все сомнения, навязанные ему той расчетливостью, какая свойственна всякому рассудительному человеку. Чтобы мистер Элтон мог быть расчетлив сверх этой меры, она и в мыслях не допускала.

Веселость мисс Смит передалась ее покровительнице, которая теперь видела: девушка возвратилась в Хартфилд не для того, чтобы думать о мистере Мартине, а чтобы говорить о мистере Элтоне. Одна из наставниц сообщила ей новость, которую она тут же с восторгом передала Эмме: мистер Перри приходил в школу осмотреть больную девочку и сказал мисс Нэш, что по пути из Клейтон-парка повстречал мистера Элтона. Тот направлялся в Лондон и намеревался пробыть там до завтрашнего дня. Мистер Перри немало удивился, ведь вечером в клубе должны были играть в вист, чего прежде мистер Элтон никогда не пропускал. Он попенял ему, что в его лице компания лишится лучшего игрока, и попросил отсрочить поездку хотя бы на день, но уговоры оказались напрасны. Мистер Элтон весьма многозначительно ответил, что едет по делу, которое ни за какие сокровища не согласится отложить. Он говорил о каком-то лестном для него поручении и о какой-то чрезвычайно ценной ноше. Мистер Перри не вполне его понял, но догадался, что тут, верно, не обошлось без дамы, и сейчас же высказал свое предположение мистеру Элтону. Тот лишь смущенно улыбнулся и ускакал прочь, воодушевленный.

Пересказав этот случай, мисс Нэш еще долго говорила с Харриет о викарии и, помимо прочего, сказала, пристально на нее поглядев: «Я, конечно же, не могу знать, по какому делу мистер Элтон отправился в Лондон, но в одном уверена: та, кого он предпочел, — счастливейшая женщина на свете, ибо никто, вне всякого сомнения, не сравнится с ним ни красотою, ни приятностью манер».

Глава 9

Если сама Эмма не могла быть с собою в ссоре, то мистер Найтли оказался вполне способен на нее сердиться. По причине крайнего недовольства ею он дольше обыкновенного не являлся в Хартфилд. Когда же они наконец встретились, его сумрачные взгляды свидетельствовали о том, что она до сих пор не прощена. Ей было жаль, но раскаяния она не испытывала, а, напротив, лишь укрепилась в первоначальных своих мыслях и стала лелеять их пуще прежнего, воодушевленная событиями тех нескольких дней, которые последовали за размолвкой.

Портрет, вставленный в изящную раму, был благополучно передан ей мистером Элтоном вскоре по возвращении из Лондона и помещен на каминную полку в гостиной. Приподнявшись со стула, чтобы взглянуть на картину, означенный джентльмен, как ему и подобало, выразил свое восхищение несколькими вздохами и полуфразами. Чувства Харриет к нему с каждым днем делались видимо сильнее, обещая перерасти в такую крепкую привязанность, на какую только способно столь юное и нежное существо. Что до мистера Мартина, то он, к удовольствию Эммы, упоминался лишь как полная противоположность мистеру Элтону при их сравнении в неоспоримую пользу последнего.

В своем стремлении совершенствовать ум подруги чтением и учеными беседами мисс Вудхаус продвинулась не далее первых глав нескольких романов, которые она откладывала в сторону с намерением продолжить завтра. Болтать с Харриет о том о сем оказалось много проще, чем штудировать с ней книги, а рисовать себе картины ее блестящего будущего — много приятнее, чем сообщать ей факты, доказанные наукой. Единственным литературным упражнением, занимавшим мисс Смит в эту пору, единственным умственным сокровищем, запасаемым ею для утешения на закате жизни, были всевозможные загадки, которые она, от кого ни услышит, непременно записывала. Для этой цели Эмма подарила ей тонкую тетрадку, сшитую из атласной бумаги и изукрашенную причудливыми знаками.

В наш просвещенный век собирательство подобных коллекций занимает многих. Мисс Нэш, старшая наставница в школе миссис Годдард, также выписывала загадки и собрала уже не меньше трех сотен. Заимствовав от нее эту идею, Харриет предполагала набрать гораздо больше, если мисс Вудхаус ей поможет. Изобретательность, память и вкус Эммы вкупе с премиленьким почерком Харриет в самом деле сулили, что коллекция выйдет отменная — как в отношении каллиграфии, так и в отношении содержания.

Затея, овладевшая умами девиц, почти в той же мере заинтересовала и мистера Вудхауса. Очень часто он пытался вспомнить что-нибудь такое, что следовало бы записать. До чего же много занятных загадок было в пору его молодости! Неужто теперь он все позабыл? Ничего-ничего, немного погодя они придут на память, однако пока приходило лишь неизменное: «Кити, хладная красотка, пламя разожгла…»[4]

Его добрый друг Перри, которого он призвал на помощь, тоже не смог ничего припомнить, но пообещал держать ухо востро. Поскольку по роду своих занятий тот бывал во многих домах, мистер Вудхаус надеялся на скорое пополнение коллекции.

Эмма же, отнюдь не желая призывать к содействию умы всего Хайбери, обратилась к одному лишь мистеру Элтону с просьбой дополнить собрание любыми загадками, головоломками и шарадами, какие ему вспомнятся, ежели они в самом деле хороши. К ее радости, викарий принялся за дело с большим усердием и, напрягая память, к тому же строго следил, чтобы с уст его не срывалось ничего такого, что не восхваляло бы прекрасный пол. Благодаря мистеру Элтону коллекция пополнилась двумя-тремя исключительно галантными загадками. Когда же он с восторгом припомнил и с большим чувством продекламировал одно расхожее стихотворение, Эмме даже жаль было признаться, что оно уже есть в их тетради:

Соедините утвердительный ответ

И слог от той, что вас произвела на свет.

Вот красоты и благонравья образец,

Лекарство сладкое для мужеских сердец!

— Отчего бы вам, мистер Элтон, не сочинить для нас загадку самому? — предложила Эмма. — Тогда она, уж наверное, будет нова, а придумать ее не составит для вас большого труда.

Ах нет, он никогда, вернее — почти никогда, не писал ничего в таком роде и боится, что даже мисс Вудхаус — тут мистер Элтон помедлил — или мисс Смит едва ли сможет его вдохновить.

Однако уже назавтра вдохновение все ж посетило викария. Он заглянул в Хартфилд на несколько минут лишь для того, чтобы оставить на столе листок с загадкой, которую, по его словам, сочинил некий знакомый ему молодой человек для юной леди — предмета своего восхищения. По тону, каким это было сказано, Эмма тотчас узнала, что стихотворение написано мистером Элтоном самолично, хотя он и сказал:

— Я не вправе предложить его для коллекции мисс Смит, ибо оно принадлежит перу моего друга и для публичного чтения не годится, однако вам, возможно, угодно будет на него взглянуть.

Слова эти были адресованы скорее Эмме, нежели Харриет, чему первая с легкостью нашла объяснение: скованный застенчивостью влюбленного, мистер Элтон обращался не к той, что сделалась предметом его чувств, а к ее подруге.

— Возьмите, это для вас. Для вас одной, — сказала Эмма, едва гость ушел, и подвинула стихотворение к своей компаньонке.

Однако Харриет, затрепетав, не могла даже коснуться листка, и мисс Вудхаус, которая ни в чем не отказывалась быть первой, сама прочитала послание:

К мисс…

Силен и своеволен сын Адама.

Все покорил он: горы и леса,

А также бурную стихию океана,

Таящую творенья чудеса.

Однако если в грудь стрела вонзится,

Волнуя сердце, что любить готово,

Склонится муж, как раб, к ногам девицы —

Твой быстрый ум уж видит это слово.

В глазах нежнейших вспыхнул милый свет…

О, пусть они мне не ответят «нет»!

На мгновение задумавшись, она во второй раз пробежала строки глазами, чтобы увериться в правильности своей догадки, и с радостной улыбкой передала стихотворение Харриет. Пока та в недоумении его изучала, олицетворяя одновременно надежду и глупость, Эмма думала: «Недурно, мистер Элтон, в самом деле недурно. Написано довольно ловко. „Сватовство“ — намек вполне ясный, надобно отдать вам должное. Этой загадкой вы выразили собственные чувства, откровенно сказав: „Прошу вас, мисс Смит, позвольте мне обратиться к вам с признанием. Одобрите единым взглядом мое сочинение и мои намерения!“ „В глазах нежнейших…“ — глаза Харриет и вправду очень нежны, вернее и не скажешь. „Твой быстрый ум уж видит это слово…“ — ум Харриет представляется ему „быстрым“? Хм, тем лучше. Раз так, то он, верно, влюблен в нее без памяти. Ах, мистер Найтли, как жаль, что я не могу вам этого прочесть! Уж это бы вас убедило. Впервые в жизни вам пришлось бы признать себя неправым. Нет, загадка и правда превосходна! Отлично служит своей цели. Ждать счастливого разрешения теперь осталось недолго».

Вероятно, Эмма продолжила бы предаваться этим приятнейшим размышлениям, если б их не прервали нетерпеливые вопросы взволнованной Харриет:

— Что бы это могло быть, мисс Вудхаус? Какое слово? Я прямо-таки ума не приложу! Ах как бы я хотела угадать! Прошу вас, мисс Вудхаус, постарайтесь вы! Помогите же мне! В жизни не встречала ничего хитроумней! «Сын Адама» — это мужчина? Вот бы узнать, кто тот друг мистера Элтона и кто та девица! Как по-вашему — хороша ли загадка? Тут и девица, и океан. Уж не русалка ли? Да еще какая-то стрела… Дева со стрелою… Быть может, Минерва? Ох, до чего же трудно! Видно, сочинитель очень умен, если придумал такое. Мисс Вудхаус, удастся ли нам отыскать загадку?

— Русалка, Минерва? Милая моя Харриет, что за глупости у вас в голове? К чему мистеру Элтону приносить нам стихотворение, сочиненное его другом о русалке или Минерве? Вы взгляните-ка лучше внимательней. «К мисс…» читайте как «К мисс Смит». А теперь просто возьмите и сложите вместе все первые буквы. Что выходит? «Сватовство»! Да поглядите еще, какую картину он нарисовал: сильный и гордый муж, властитель суши и моря, «склоняется, как раб, к ногам девицы». Какой галантный комплимент! Далее он обращается к вам со словами, которых смысл, надеюсь, вам не трудно будет уразуметь. Перечитайте стихотворение без спешки. Не сомневайтесь: оно адресовано вам и толь— ко вам.

Харриет, не в силах долго противиться, позволила внушить столь отрадную мысль. Поглядев на последние строки, она лишилась дара речи от волнения и восторга. Да ей, пожалуй, и не нужно было говорить: с нее довольно и чувств, — а говорила Эмма:

— Этот комплимент исполнен столь определенно выраженного смысла, что я более нисколько не сомневаюсь в намерениях мистера Элтона. Вы предмет его чувств, в чем скоро вполне убедитесь. Я давно предполагала это и понимала, что едва ли могу сильно заблуждаться в таком деле, но теперь последние сомнения рассеяны. Мистер Элтон решился, и цель его ясна. Она в точности совпадает с тем, чего я и хотела для вас, Харриет, с самого нашего знакомства. Да, с тех самых пор я желала, чтоб все вышло так, как вышло. Пожалуй, и не скажешь, как вернее всего назвать взаимную вашу склонность: естественна она или желательна. И то, и другое в равной степени! Я счастлива и от полноты души поздравляю вас, дорогая! Всякая женщина может гордиться тем, что сумела внушить любовь такому мужчине. Этот союз будет для вас во всех отношениях благотворен. Вы получите все, в чем нуждались: заботливого мужа, независимое положение, хороший дом, — укрепитесь в кругу истинных ваших друзей, останетесь подле Хартфилда, подле меня, навеки утвердив нашу с вами дружбу. За такой брак ни вам, ни мне не придется краснеть.

— О, дорогая мисс Вудхаус!.. — Поначалу Харриет не могла промолвить ничего, кроме этого восклицания, многократно ею повторяемого и сопутствуемого нежными объятиями. Когда же пришла в состояние, позволявшее вести подобие беседы, Эмма убедилась в том, что ее мысли, чувства, предчувствия и воспоминания именно таковы, какими им следует быть. Полное превосходство мистера Элтона над фермером Мартином более не вызывало в ней ни малейшего сомнения.

— Вы всегда все говорите очень верно! — вскричала Харриет. — И потому я предполагаю, я думаю, я надеюсь, что и теперь не ошиблись. Но если б вы мне не сказали, сама бы я никогда такого не вообразила: для меня это слишком уж невероятно! Мистер Элтон, за которого с радостью пойдет любая барышня! О нем не может быть двух мнений: во всем превосходен! Вы только взгляните на это очаровательно: «К мисс…» — ах как умно! Неужто это в самом деле для меня?!

— Нисколько в этом не сомневаюсь, Харриет, и вы не сомневайтесь. Все ясно как божий день. Доверьтесь моему суждению: эти стихи — пролог к пьесе, эпиграф к главе. А скоро мы услышим само повествование.

— Такого, уж верно, никто не мог ожидать. Месяцем ранее я и сама бы не поверила! До чего странные происходят вещи!

— Когда джентльмены, подобные мистеру Элтону, встречают девушек, подобных вам (а они встречают друг друга, и это действительно чудо), им вправду нечасто удается так скоро претворить в жизнь то, что для всех столь очевидно и столь желанно. Вам с мистером Элтоном судьбой назначено соединиться. И положение ваше, и все обстоятельства жизни располагают к тому, чтобы вы стали его женою, а он — вашим мужем. Этот союз будет не меньшей удачей, чем женитьба мистера Уэстона на мисс Тейлор. Видно, в самой атмосфере Хартфилда есть нечто такое, что направляет чувства в верное русло.

Увы! Я никогда еще не слышал

И не читал — в истории ли, в сказке ль, —

Чтоб гладким был путь истинной любви[5].

В хартфилдском издании Шекспира эти строки пришлось бы сопроводить пространной оговоркой.

— Подумать только! Мистер Элтон влюбился в меня — в меня одну из всех молодых девиц! А ведь еще на Михайлов день[6] он и знать меня не знал! Сам мистер Элтон, который всех превосходит красотой и на которого все глядят с почтением, как на мистера Найтли! Все ищут его общества. Говорят, он и дня не обедает в одиночестве, ежели только сам того не пожелает. Приглашений ему присылают больше, чем на неделе дней. А каков он в церкви! Мисс Нэш записывает все его проповеди с тех самых пор, как он приехал в Хайбери. Боже мой! Как сейчас помню тот день, когда впервые его увидала. Разве я могла подумать… Он шел мимо окон нашей гостиной, а мы с девицами Эббот подбежали к окну и стали глядеть из-за штор. Мисс Нэш выбранила нас и прогнала, а сама осталась смотреть. Меня, однако, она подозвала обратно, ведь душа у нее очень добрая. Ах как хорош он нам показался! Он шел под руку с мистером Коулом.

— Кем бы ни были ваши друзья, они не могут не радоваться такому браку, если только в них есть хоть капля здравого смысла. Мнения же глупых людей мы и спрашивать не станем. Тот, кто желает вам счастья в замужестве, может быть спокоен: с человеком такого чудесного нрава вы не будете знать огорчений. Тот, кто хочет видеть вас рядом с собой, в своем кругу, опять же останется доволен — как и тот, кто искал для вас удачной партии в житейском смысле. Вы получите немалое состояние, сделаетесь хозяйкой почтенного дома и так подниметесь в глазах всего света, что все ваши доброжелатели будут вполне удовлетворены.

— Да-да! Как славно вы говорите! Так бы вас и слушала! И все-то вы можете растолковать. Вы равно умны с мистером Элтоном. Ах какую загадку он сочинил! Мне самой ни за что не придумать подобного, даже если бы я целый год корпела!

— По тому, как он вчера умалял свой поэтический дар, я тотчас поняла: ему непременно захочется себя испытать.

— От роду не встречала я ни одной такой славной загадки!

— А я по меньшей мере не встречала ни одной, которая пришлась бы более к месту и ко времени.

— И она, пожалуй, длиннее всех, что мы читали прежде.

— Не думаю, чтобы длина была главным ее достоинством. Таким сочинениям краткость только на пользу.

Харриет, чье внимание всецело поглотили стихи мистера Элтона, не слышала последнего замечания. В уме ее рождались самые отрадные сравнения. После нескольких секунд молчания она, раскрасневшись, произнесла:

— Одно дело — ежели разум у человека обыкновенный, как у всех прочих людей. Тогда он, если хочет кому-то что-то выразить, сядет и напишет — по-простому, коротенько. И совсем другое дело, когда он может сочинять стихи и хитроумные загадки.

Эмма и желать не могла, чтобы проза мистера Мартина была отвергнута с таким воодушевлением.

— До чего чудесные строки, — продолжала Харриет, — особенно две последние! Но как же мне вернуть стихотворение мистеру Элтону? Как сказать, что я знаю отгадку? Ах, мисс Вудхаус, как нам быть?

— Предоставьте все мне, а сами ничего не говорите. Ввечеру он придет. Я возвращу ему листок, мы обменяемся какими-нибудь пустячными замечаниями, а вы пока сидите молча. Поверьте, ваши нежнейшие глаза еще успеют сказать ему «да».

— Ох как жаль, мисс Вудхаус, что я не могу записать эту чудесную загадку в свою тетрадь! Она была бы лучшей во всем нашем собрании!

— Замените чем-нибудь две последних строки и, пожалуй, запишите. Отчего же нет?

— Но те строки…

— Пришлись вам по вкусу более всех остальных? Само собой. Однако написаны они для вас одной, вот и храните их для собственного удовольствия. Из вашей памяти они уж не исчезнут и смысла своего не переменят. Только в тетрадке вы запишете вместо них другие два стиха с теми же начальными буквами. Спрятав адресованную вам похвалу, вы получите премиленький акростих, годный для любой коллекции. Верьте моему слову: мистеру Элтону отнюдь не хотелось бы, чтобы его творением пренебрегли, как не хотелось бы, чтобы отвергли его страсть. Влюбленного поэта следует поощрять во всем: и в чувствах, и в сочинительстве — или же не поощрять вовсе. Дайте тетрадку сюда: я сама перепишу стихи, чтобы отвести подозрение от вас.

Как ни тяжело было Харриет пожертвовать двумя последними строками, она подчинилась, дабы не выставлять любовное признание на всеобщее обозрение. И даже переделанное Эммой, стихотворение казалось ей слишком ценным, чтобы его читали другие, поэтому она сказала:

— Теперь уж я не выпущу моей тетрадки из рук.

— Это ваше чувство естественно и даже похвально, — ответила ей Эмма. — Чем долее оно продлится, тем лучше. Однако вот идет мой papa. Вы ведь позволите мне прочитать загадку для него? Он так будет рад! Папенька обожает подобные штучки, особенно если в них содержится что-нибудь приятное для дам, поскольку сам он неизменно любезен с нашим полом. Позвольте же, я ему прочитаю!

Харриет вздрогнула, явно смутившись, испуганно глядя на подругу.

— Моя дорогая, — стала успокаивать ее Эмма, — не нужно так дрожать над этою загадкой. Не смущайтесь слишком явно, не то выдадите свои чувства и все разгадают скрытый смысл стихов. Пусть вас не обескураживает этот скромный знак восхищения. Если б мистер Элтон очень боялся посторонних глаз, то передал бы вам листок наедине. Между тем он не только не стал дожидаться, когда я выйду, но даже вручил загадку мне. Посему не будем относиться к этому делу чересчур серьезно. Ухаживания мистера Элтона и так принимаются вполне благосклонно. Ни к чему нам до изнеможения вздыхать над этой вещицей.

— О, разумеется! Я бы вовсе не хотела, чтобы мое поведение сочли глупым. Делайте так, как считаете правильным.

Мистер Вудхаус, едва вошел, обратился к барышням с излюбленным своим вопросом:

— Ну что ж, душеньки, как ваша тетрадь? Есть ли в ней прибавления?

— Да, papa, сейчас мы прочтем тебе совсем новую загадку. Нынче утром я нашла на столе листок (полагаю, его принесла нам фея), а в нем было премиленькое стихотворение. Мы как раз его переписали.

И Эмма прочитала стихи вслух — четко и с расстановкой, как он любил, — а затем повторила еще дважды и растолковала отгадку. Старик, что вполне отвечало ее ожиданию, остался доволен:

— До чего верно, до чего изящно сказано! «Склонится муж, как раб, к ногам девицы…» Загадка эта столь очаровательна, что я легко угадаю, кто была та фея, которая ее принесла. Только ты, мой ангел, могла сочинить такие прелестные стихи!

Эмма лишь улыбнулась и кивнула. Мистер Вудхаус, помолчав немного, вздохнул с нежной грустью и прибавил:

— Ах! Немудрено понять, от кого ты унаследовала свой талант. Твоя матушка была такая мастерица сочинять! Имел бы я ее память… Но, увы, ни строчки не могу припомнить. Забыл даже ту загадку, о которой давеча уже упоминал. Вот только начало:

Китти, хладная красотка, пламя разожгла.

Разожгла, да так, что стала жизнь мне не мила.

Мальчика проворного на помощь я призвал.

Дай-то Бог, чтоб он мне платье вновь не замарал.

Мистер Вудхаус вздохнул и повторил:

— А более ничего не помню. Помню только, что продолжается этак хитроумно. Но кажется, душенька, эта загадка у тебя уже есть?

— Да, papa, на второй странице. Мы взяли ее из «Изящных извлечений», а сочинил их Гаррик.

— Верно-верно… Как же все-таки жаль, что я не могу припомнить дальше… «Китти, хладная красотка…» Всякий раз, когда слышу это имя, мне на память приходит бедняжка Изабелла. Мы ведь думали окрестить ее Кэтрин, в честь бабушки. Надеюсь, на будущей неделе она к нам приедет. Ты уже решила, душенька, где мы поместим ее, а где детишек?

— О, конечно! Изабелла будет, как всегда, в своей спальне. И детскую мы устроим там же, где и прежде. К чему нам что-то менять?

— Не знаю, ангел мой, ведь она так давно нас не навещала: с самой Пасхи, — да и тогда погостила всего несколько деньков. То, что мистер Джон Найтли занимается юриспруденцией, создает изрядное неудобство. Бедняжка Изабелла! Жестокая судьба разлучила ее с нами! А как она опечалится, когда приедет и не найдет среди нас мисс Тейлор!

— По крайней мере, papa, удивлена она не будет.

— Вот уж не знаю, душенька. Я так очень удивился, когда впервые услыхал, что она собирается замуж.

— Мы непременно пригласим мистера и миссис Уэстон к нам отобедать, пока Изабелла будет здесь.

— Да, моя милая, ежели достанет времени. Ведь она приезжает всего на одну-единственную недельку, — с глубокой печалью произнес мистер Вудхаус. — За такой короткий срок ничего не успеть.

— Жаль, что они не смогут оставаться у нас дольше, но, очевидно, такова необходимость: к двадцать восьмому числу мистер Джон Найтли должен возвратиться в Лондон. Нам еще следует радоваться, papa, ведь они проведут у нас всю неделю, не уделив ни дня аббатству Донуэлл. В это Рождество мистер Найтли отказывается от своих родственных притязаний в нашу пользу, хоть у него сестрица с братцем и вовсе давным-давно не гостили.

— Бедняжке Изабелле, мой ангел, было бы очень тяжело жить где-либо, кроме Хартфилда.

Прав мистера Найтли в отношении брата мистер Вудхаус не признавал, как не допускал и мысли, чтобы кто-либо, помимо его самого, мог иметь права в отношении Изабеллы. Поразмыслив, он промолвил:

— Не пойму, к чему так рано уезжать ей, даже если должен ехать ее муж. Думаю, Эмма, я сумею уговорить твою сестрицу погостить у нас подольше. И ей, и детишкам это пойдет исключительно на пользу.

— Ах, papa! Прежде вам никогда не удавалось разубедить ее. Боюсь, не удастся и теперь. Изабелла не захочет разлучаться с мужем.

Последнее замечание было слишком бесспорно даже для мистера Вудхауса, которому оставалось лишь с сожалением вздохнуть. Видя, в какое уныние он пришел от напоминания о привязанности старшей дочери к супругу, Эмма поспешила переменить предмет разговора:

— Пока братец с сестрицей будут в Хартфилде, Харриет должна проводить у нас как можно больше времени. Уверена, дети ей понравятся. Мы ведь очень ими гордимся, верно, papa? Кто, хотела бы я знать, покажется ей красивее: Генри или Джон?

— В самом деле интересно! Бедные малютки! Как рады они будут у нас погостить! Они ведь очень любят Хартфилд, Харриет.

— Ах, сэр, разве можно не любить Хартфилд?

— Генри — славный мальчуган, но в Джоне больше сходства с матушкой. Генри, хоть он старший, назван в мою честь, а не в отцовскую. В честь отца назвали второго сынишку, Джона. Быть может, кого-то это удивляет, но Изабелле уж очень захотелось окрестить первенца Генри — мне кажется, это так мило! А мальчик он в самом деле очень смышленый. Все они на диво умны, и столько у них занятных повадок! Встанут, к примеру, подле моего кресла и скажут: «Дедушка, не дадите ли кусочка веревочки?» А однажды Генри попросил у меня ножик, но я сказал: «Ножики делают только для дедушек». Полагаю, отец частенько бывает к мальчикам слишком строг.

— Он лишь потому вам кажется строгим, — возразила Эмма, — что сами вы чрезвычайно мягки. Однако, сравнив его с другими отцами, вы перемените свое мнение. Он хочет, чтобы сыновья росли деятельными и выносливыми, поэтому, если проказничают, может иногда и побранить. Но ежели говорить вообще, то мистер Джон Найтли — нежный отец. В этом не может быть сомнения. И дети его обожают.

— А дядюшка, когда приходит, вовсе подбрасывает бедных крошек до самого потолка!

— Но им это нравится, papa! Для них это самое излюбленное развлечение. Если б дядя не положил им за правило поочередно уступать друг дружке, они бы, верно, всякий раз ссорились.

— Ну уж этого я никак не понимаю.

— Так всегда бывает, papa: одна половина мира не понимает того, в чем находит удовольствие вторая.

Спустя некоторое время, когда барышни собирались уже разойтись по своим комнатам одеваться к обеду (обедали в Хартфилде обыкновенно в четыре часа), вновь явился сочинитель неподражаемого акростиха. Харриет в смущении отвернулась, однако Эмма сумела принять гостя со своей обычной улыбкой. Быстрый ее взгляд тотчас различил в выражении лица викария волнение того, кто уже бросил жребий и теперь пришел узнать, что выпало на его долю. В качестве предлога к визиту он, однако, избрал намерение спросить, сумеет ли маленькая хартфилдская компания обойтись ближайшим вечером без него. Если он сможет быть хоть сколько-нибудь полезен, то все прочие дела подождут. Если же в нем не нуждаются, то он бы отобедал у своего приятеля Коула, который давно зазывал его к себе и которому он дал уже условное обещание. Эмма поблагодарила мистера Элтона, сказав, что ни в коем случае не желает стать причиной разочарования мистера Коула и что папенька ее без труда найдет, с кем сыграть партийку в роббер. Последовали галантные возражения, которые были любезно отклонены, и мистер Элтон хотел уже удалиться, как вдруг Эмма сказала, взяв со стола листок:

— Ах, вот то стихотворение, что вы у нас давеча оставляли. Мы вам очень за него признательны. Оно привело нас в подлинный восторг, и я решилась даже записать его в альбом мисс Смит. Надеюсь, ваш друг не будет в обиде. Разумеется, две последние строки я переиначила.

Мистер Элтон, по всей видимости, не знал, как на это ответить. Пробормотав что-то касательно оказанной ему чести, он растерянно поглядел на Эмму и на Харриет, а затем взял со стола раскрытую тетрадку и принялся изучать ее с большим вниманием. Желая сгладить неловкость момента, Эмма с улыбкой произнесла:

— Я прошу вас извиниться за меня перед вашим другом, но загадка, удавшаяся так славно, не должна быть достоянием лишь вас двоих. Тот, кто пишет столь изящно и по-рыцарски, получит одобрение любой женщины.

— Я не колеблясь могу сказать… — начал викарий, хотя на деле изрядно колебавшийся. — Вот что я вам скажу: ежели мой друг чувствует так же, как я, и ежели бы он видел, как я вижу, какой чести удостоилось скромное его произведение, то он, я нимало не сомневаюсь, счел бы сей миг счастливейшим мгновением своей жизни.

Кончив этот монолог и положив третрадку на стол, гость поспешно откланялся, и Эмма вздохнула с облегчением: как ни благонравен и ни любезен мистер Элтон, напыщенность его речей пробуждала в ней почти необоримое желание рассмеяться. Не в силах более противиться означенному позыву, она выбежала прочь, предоставив Харриет в одиночестве упиваться сладостными предчувствиями.

Глава 10

Была уже середина декабря, однако до сих пор погода не чинила барышням серьезных препятствий в регулярном совершении моциона, а потому утром следующего дня Эмма решила посетить бедную семью, жившую в небольшом отдалении от Хайбери.

Путь к одинокой хижине пролегал по Викариевой дороге. На этой тропе, отходившей под прямым углом от главной деревенской улицы (широкой, хотя и неправильной), стояло, как следует из ее названия, благословенное жилище мистера Элтона. Пройдя с четверть мили и миновав несколько небольших домишек, путник видел довольно неказистое старое здание, подступившее к дороге едва ли не вплотную. Столь неудобно расположенное, оно много выиграло в наружной привлекательности благодаря стараниям нынешнего своего владельца. Приблизившись к пасторскому дому, две юные дамы не могли не обратить на него внимательного взора и не замедлить шага.

— Ну вот, Харриет, сюда вы в скором времени отправитесь вместе с вашей тетрадкой.

— Ах какой миленький, какой чудесный дом! Мисс Нэш так хвалила эти желтые занавески!

— Теперь я нечасто хожу этой дорогой, — сказала Эмма, — однако, когда появится повод, постепенно освоюсь среди многочисленных изгородей, ворот, прудов и аллей этой части Хайбери.

Харриет, доселе, как оказалось, никогда не бывавшая в доме викария, выказала до того живое любопытство, что Эмма, взвесив все обстоятельства, могла усмотреть в этом лишь свидетельство любви, ибо здание было в той же степени «чудесно», в какой ум мисс Смит «быстр».

— Хорошо бы войти, но не могу подыскать благовидного предлога. Нет никакого слуги, о котором я могла бы расспросить экономку, нет и записки от папеньки.

Эмма задумалась, но ничто не шло ей на ум. Прождав в молчании несколько минут, Харриет заговорила:

— До чего все же удивительно, мисс Вудхаус, что сами вы такая прелестная, а до сих пор не вышли замуж и даже не обручены!

Эмма, смеясь, ответила:

— Собственная моя прелесть еще не причина для вступления в брак. Прелестными должны казаться мне другие, вернее, другой. Кстати сказать, я не только теперь не намерена выходить замуж, но и в дальнейшем едва ли пожелаю.

— Ох! Неужто вы можете так говорить? Ушам своим не верю!

— Чтобы я переменила свое мнение относительно замужества, мне должен встретиться кто-то такой, что будет много превосходить всех, кого я знала до сей поры. Мистер Элтон, — пояснила Эмма, исправляя невольную оплошность, — не в счет. Да я, пожалуй, и не желала бы видеть такого необыкновенного мужчину. Искушение мне ни к чему, ведь сделаться еще лучше моя жизнь уж не может. Значит, выйдя замуж, я вскоре должна буду пожалеть об этом шаге.

— Боже мой! До чего странно слышать подобные речи от женщины!

— Я чужда всего того, что обыкновенно побуждает девиц к замужеству. Будь я влюблена, это, само собой, меняло бы дело. Однако ж я никогда не была влюблена прежде и, наверное, никогда не влюблюсь впредь. Любовь не сообразна ни с укладом моей жизни, ни с моей натурой. А без любви мне нет причины отказываться от нынешнего положения, которым я вполне довольна. Состояние, простор для деятельности, положение в свете — все это у меня есть. Полагаю, лишь немногие женщины в той же мере чувствуют себя хозяйками в имениях своих мужей, в какой я вольна распоряжаться у себя дома. Нигде, нигде меня не будут так любить и так ценить. Кроме папеньки, нет мужчины, в чьих глазах я всегда была бы так хороша и так права.

— Но ведь в конце концов вы сделаетесь старой девой, как мисс Бейтс!

— Ах, Харриет, к чему вы так пугаете меня? Разве вероятно, чтобы я когда-нибудь стала похожа на это существо — глупенькое, надоедливое, вечно улыбающееся, вечно благодарящее всех за всякий пустяк без разбору, вечно болтающее обо всем подряд? О, если б я могла такое хоть в мыслях допустить, то завтра же вышла бы замуж! Но я уверена, что между нами не может быть иного сходства, кроме незамужнего положения.

— Однако ж старой девой вы все-таки станете, и это ужасно!

— Не печальтесь, Харриет, бедность мне не угрожает, а только она и делает безбрачие жалким в глазах добрейшей нашей публики. Одинокая женщина, если очень стеснена в средствах, и в самом деле неизбежно превращается в глупую и докучливую старую деву, предмет насмешек соседских детей, но ежели имеет приличный доход, то люди смотрят на нее с уважением, находя в ней разумную и приятную собеседницу. Сперва может показаться, будто порочность света — единственная тому причина, однако бедность и вправду иссушает ум, а также портит нрав. Кто едва сводит концы с концами, кто вынужденно ограничивает свои знакомства узким кругом необразованных простолюдинов, тому недолго самому сделаться грубым и сварливым. К мисс Бейтс мои слова, однако, не относятся. Бедняжка чересчур добродушна и чересчур глупа, чтобы быть мне ровней, в остальном же мила, и все ее любят, невзирая на малый доход и стародевичество. Стесненные обстоятельства не сделали из нее скряги: я убеждена, что, будь у ней всего шиллинг[7], она бы шесть пенсов раздарила. У людей нет причин ее сторониться, и это славно.

— Боже правый! Но что вы станете делать? Чем будете себя занимать, когда состаритесь?

— Если я сколько-нибудь знаю свою натуру, Харриет, у меня деятельный ум, и пищи для него имеется в избытке. Полагаю, лет в сорок-пятьдесят я найду ему применение с той же легкостью, что и в двадцать один год. То, чем обыкновенно бывают заняты женские руки и головы, останется так же доступно мне, как и теперь. Во всяком случае, едва ли меня ждут большие перемены. Пожалуй, рисовать я стану меньше, зато читать — больше. Заброшу музыку, но займусь плетением гобеленов. Что до предметов любви и участия, отсутствие коих вправду составляет одно из зол незамужнего положения, то и в них я не буду испытывать недостатка: забота о детях дорогой моей сестрицы, полагаю, даст мне все, в чем только может нуждаться стареющая душа. Изведаю я и надежды, и опасения. Чувства мои не будут, конечно, равны материнским, но пылкой слепой любви я и не хочу — она лишила бы меня покоя. Ах, мои племянники и племянницы! Девочки могли бы часто гостить в моем доме…

— А знаете ли вы племянницу мисс Бейтс? Вернее, вы, должно быть, раз сто ее видали, но представлены ли вы друг дружке?

— О да, нас вынуждают знакомиться всякий раз, когда она приезжает в Хайбери. Вот уж, кстати сказать, что охлаждает мое желание становиться любящей теткой. Не дай мне бог так докучать людям разговорами обо всех маленьких Найтли вместе взятых, как мисс Бейтс — болтовней о своей Джейн Фэрфакс. Мне уже от одного имени делается тошно! Каждое ее письмо перечитывается по сорок раз, все любезности, какие она просила передать знакомым, повторяются снова и снова, ну а если она пришлет рисунок для корсажа или подвязки для бабушки, то целый месяц кряду ее тетенька ни об чем другом не говорит! При всей моей благожелательности к Джейн Фэрфакс она утомляет меня до смерти!

Праздный разговор между барышнями прекратился, когда они приблизились к цели своего путешествия. Зная сострадательность Эммы, бедняки могли так же рассчитывать на ее терпеливое участие и добрый совет, как и на утешение, проистекающее из ее кошелька. Она знала жизнь простых людей, снисходительно смотрела на их невежество и слабость перед соблазнами, чуждая романтических представлений о высокой добродетели тех, чьи умы не тронуты образованием. Горести обездоленных вызывали в ней неизменное сочувствие, а помощь ее всегда бывала дельной и оказывалась с охотой. В той хижине, которую Эмма посетила сегодня, совместно властвовали нищета и недуг. Просидев столько времени, сколько ее присутствие и советы могли приносить пользу, она собралась уходить и, покинув хижину, с чувством сказала своей компаньонке:

— Время от времени всякий из нас должен видеть такие картины. В сравнении с ними все другое кажется пустяком. Теперь, наверное, я до конца дня не смогу ни о чем думать, кроме этих несчастных созданий. А может быть, и дольше. Кто знает, когда воспоминания о них перестанут тревожить мой ум!

— О, и правда, несчастные создания! — отозвалась Харриет. — Нельзя ни о чем другом думать.

— Полагаю, впечатление и вправду не скоро исчезнет, — молвила Эмма, сходя с шаткой ступеньки, которой завершалась узкая скользкая тропка, соединявшая дом с дорогой, — очень не скоро.

Остановившись подле низкой живой изгороди, она обернулась, чтобы запечатлеть в сознании наружное убожество жилища и припомнить еще большую нищету, царившую внутри.

— О да, не скоро, — подхватила Харриет.

Приятельницы продолжили путь. Миновав то место, где дорога делала легкий изгиб, они тотчас увидали мистера Элтона, причем он был уже совсем близко, и Эмма, улыбнувшись, едва успела сказать подруге:

— Ах! Сдается мне, нашему постоянству в скорби грозит нежданное испытание. Что ж, ежели сочувствие наше было деятельным и отчасти облегчило страдания бедного семейства, полагаю, нам извинительно будет этим удовольствоваться. Если мы сделали для несчастных все, чем могли им помочь, то, продолжая скорбеть, лишь причиним себе бесплодное огорчение.

— О да, конечно! — согласилась Харриет, и уже в следующую секунду мистер Элтон присоединился к их беседе.

Сперва рассуждали о нуждах и тяготах бедной семьи, которую викарий как раз собирался посетить, и хоть теперь он решил отложить свой визит, разговор о том, что можно и что следует сделать, вышел преинтересный. Мистер Элтон повернул назад, желая сопроводить дам.

«Общность в столь благородных намерениях, единство в столь богоугодном устремлении, — подумала Эмма, — весьма способствует укреплению взаимной любви. Я даже вовсе не удивлюсь, если признание последует в самом скором времени. Он, наверно, сейчас открылся бы ей, не будь здесь меня. Ах вот бы мне исчезнуть!»

Желая оставить подругу с мистером Элтоном наедине, Эмма поспешно свернула с главной дороги на узкую тропку, что вела вверх по склону холма, но не прошло и двух минут, как увидела, что Харриет, во всем от нее зависимая и во всем привыкшая ей подражать, последовала ее примеру. Теперь оба шли за нею по пятам. Это никуда не годилось. Эмма остановилась посреди тропинки и, нагнувшись якобы затем, чтобы перешнуровать ботинок, настоятельно попросила викария и свою компаньонку продолжать путь, а она-де догонит их через полминутки. Они исполнили ее просьбу. По прошествии некоторого времени, когда медлить под прежним предлогом было уж нельзя, ей подвернулся новый: из бедняцкой хижины вышла девочка с кувшином, посланная по распоряжению своей благодетельницы в Хартфилд за бульоном. Идти рядом с ребенком, дорогой расспрашивая его, — что могло быть естественней? Именно так Эмма и поступила бы, даже не имей никаких задних мыслей: например, позволить Харриет и мистеру Элтону идти дальше, не дожидаясь ее, — однако ребенок шел быстро, а они довольно медленно, и вскоре она, сама того не желая, почти поравнялась с ними. Беседа, как она тотчас отметила, очень их увлекла: викарий оживленно говорил, Харриет слушала со вниманием и удовольствием. Отослав девочку, Эмма стала придумывать, как бы задержаться еще на какое-то время, но тут ее друзья обернулись, и ей пришлось присоединиться к ним.

Мистер Элтон продолжал говорить. К некоторому разочарованию Эммы, предметом беседы оказался вчерашний ужин у мистера Коула. Перечисляя в подробностях все, что подавалось на стол, викарий как раз дошел до сыров (стилтонского и североуилтширского), масла, сельдерея, свеклы и сладких блюд.

«От этого они, конечно, скоро перешли бы к более важным предметам, — утешала себя Эмма. — Влюбленным все интересно знать друг о друге, и всякий разговор между ними сводится к делам сердечным. Ах если бы им удалось подольше быть наедине!»

Некоторое время все трое тихо шагали рядом. Когда впереди показалась ограда пасторского дома, Эмма, движимая желанием хотя бы помочь подруге оказаться внутри, снова вдруг обнаружила какой-то непорядок с ботинком и остановилась его поправить. Быстро оборвав и незаметно отшвырнув шнурок, она окликнула друзей и призналась им, что обувь ее пришла в полную негодность и не позволит ей продолжать путь иначе, как с большим неудобством.

— Шнурок у меня порвался, а чем его заменить, я не знаю, — сказала Эмма. — Мне жаль доставлять вам хлопоты (обыкновенно я, смею надеяться, содержу свою обувь в большем порядке), но я вынуждена обратиться к вам за позволением, мистер Элтон, зайти в ваш дом, чтобы просить у экономки другой шнурок или кусок ленты — что угодно, чем можно подвязать ботинок.

Эта просьба, казалось, безмерно осчастливила мистера Элтона: с непревзойденной услужливостью пригласив барышень в свое жилище, он всячески старался показать его в лучшем виде. Комната, в которую он их проводил и в которой обычно сиживал сам, выходила окнами на улицу. За ней была другая, смежная. Эмма прошла туда с экономкой, чтобы, расположившись самым удобным образом, получить необходимую помощь. Не решившись сама затворить за собою дверь, она надеялась, что это сделает мистер Элтон. Дверь, однако, так и осталась открытой. Поддерживая непрерывную беседу с экономкой, Эмма хотела, чтобы викарий избрал отдельный предмет для разговора с Харриет, однако на протяжении десяти минут в соседней комнате было тихо. Не имея оснований медлить дольше, мисс Вудхаус зашнуровала наконец ботинок и возвратилась в гостиную.

Влюбленные стояли вдвоем у одного из окон. Эта картина показалась Эмме столь отрадной, что она даже подумала, уж не увенчались ли ее усилия успехом. Но нет, решительных слов мистер Элтон до сих пор не произнес: будучи по обыкновению чрезвычайно любезен, он рассказал Харриет о том, как увидал их в окно, когда они давеча проходили мимо, и как нарочно пошел следом. Галантные комплименты и милые намеки не заставили себя ждать, однако ничего серьезного сказано не было.

«До чего же он осторожен! Продвигается дюймовыми шажками, не желая ничем рисковать, покуда не увидит, что дело верное», — подумалось Эмме. И хоть ее хитроумные уловки не привели к желанной цели, она все же не могла себя не хвалить за то, что сумела доставить влюбленным столько радости, чем, вполне вероятно, приблизила их к знаменательному событию.

Глава 11

Мистера Элтона теперь надлежало предоставить самому себе. Направлять и ускорять его стремление к собственному счастью Эмма уж не могла. Близился приезд Изабеллы с семейством, и главным предметом интереса для хозяйки Хартфилда сделались сперва приготовления к приему гостей, а затем и сами гости. В продолжение тех десяти дней, что сестра пробыла в имении, Эмма лишь подталкивала влюбленных друг к другу от случая к случаю. Возможности оказать им услугу более ценную ждать не следовало — она, по крайней мере, не ждала. Они, впрочем, могли бы и сами прилагать побольше стараний. Им уж давно пора было ускорить шаг, в какую бы сторону ни решились идти. Раздосадованная их нерасторопностью, Эмма, пожалуй, и не жалела о том, что время не позволяет ей опекать их, как прежде, ибо есть люди, которые тем меньше делают сами, чем больше делается для них.

Мистер и миссис Джон Найтли отсутствовали в родных краях дольше обыкновенного, и потому внимание, теперь оказанное им в Хартфилде, также превосходило обычное. Со времени своей свадьбы и до сего года они делили всякие продолжительные каникулы на две половины и одну проводили в Хартфилде, а другую — в аббатстве Донуэлл. Этой же осенью они ради пользы детей отправились на морское побережье, стало быть, после прошлого их регулярного визита в графство Суррей минуло уж много месяцев. И если иные родственники время от времени наезжали в Лондон, то мистер Вудхаус, ни за что не соглашавшийся на столь продолжительное путешествие (хотя бы и в гости к бедняжке Изабелле), вовсе не видал дочери с самой Пасхи. Теперь он, как никто другой, был преисполнен радостного волнения в ожидании ее приезда — увы, всего на десять денечков.

Весьма обеспокоенный мыслью о тяготах пути для самих путников, старый джентльмен немало тревожился и о том, не слишком ли утомятся собственные его лошади и кучер, которым надлежало встретить гостей на полдороге, однако все опасения оказались напрасными: благополучно преодолев шестнадцать миль, мистер и миссис Джон Найтли с пятью детьми и их няньками явились в Хартфилд целые и невредимые. Прибытие стольких гостей, каждого из которых следовало встретить, приветствовать, обласкать, расспросить и разместить, произвело такой шум и такую суету, каких мистер Вудхаус не вытерпел бы ни в каком ином случае. Он и теперь с трудом дождался, когда суматоха утихнет. Благо миссис Джон Найтли, уважая порядки родного дома и щадя нервы отца, запрещала детям долго его беспокоить (резвились ли они одни или под присмотром нянек), вопреки естественному материнскому желанию возможно скорее удовлетворить любые потребности своих крошек — в пище ли, в питье или в заботливом уходе, в удобной постели для сна или в просторе для игр.

Миссис Джон Найтли была миловидной дамой изящного телосложения, приятных манер, кроткого нрава и сердца, весьма расположенного к нежности. Всецело преданная своему семейству, Изабелла испытывала к отцу и сестре такую привязанность, горячее которой могла быть лишь ее же любовь к мужу и детям. В каждом из своих родных она души не чаяла. Как и папенька, не блиставшая ни глубиной, ни быстротой ума, она также походила на мистера Вудхауса хрупкостью собственного здоровья и чрезмерной заботой о здоровье детей. Терзаемая многими страхами и тревогами, Изабелла столь же дорожила мистером Уингфилдом, городским доктором, как ее родитель — мистером Перри. Сходство между ней и отцом довершалось всеобъемлющей благожелательностью и непоколебимой приверженностью ко всем старым знакомым.

Мистер Джон Найтли отличался высоким ростом, благородством манер и недюжинным умом. Он хоть и был многообещающим адвокатом и примерным семьянином, однако по причине холодности обращения едва ли мог называться человеком приятным. Не то чтобы он имел дурной нрав или слишком часто сердился, не имея на то оснований, но бывать не в духе ему случалось. Добродушие определенно не принадлежало к числу его природных достоинств, а обожание со стороны супруги лишь усиливало в нем изначальные несовершенства. Ее чрезмерная кротость ему вредила. Обладая быстротой и ясностью ума, коих недоставало ей, он мог иногда поступить нелюбезно или сказать резкое слово.

Эмма не любила зятя и, зорко подмечая каждый его изъян, болезненно ощущала малейшую обиду, нанесенную им Изабелле, даже если та вовсе и не обижалась. Быть может, она была бы к нему снисходительнее, если б он немного ей льстил, однако в его обращении с нею ощущалась лишь сдержанная доброжелательность брата и друга без малейшей склонности к слепому восхвалению. Главное же, что возмущало ее в нем и чего она не простила бы ему ни за какие комплименты, — это недостаток почтительной терпимости к ее отцу. Странности беспокойного мистера Вудхауса порой встречали со стороны мистера Джона Найтли разумный упрек или колкую насмешку. Случалось такое не слишком часто (ибо, говоря вообще, он был искренне расположен к тестю), однако много чаще, нежели Эмма соглашалась терпеть. Даже если старику и не наносилось действительной обиды, ожидание этого нередко терзало ее.

Так или иначе, начало всякого визита неизменно знаменовалось проявлением самых подобающих случаю родственных чувств, а поскольку нынче мистер и миссис Джон Найтли приехали ненадолго, то можно было надеяться, что до самого их отъезда сердечность встречи не будет ничем омрачена. Вскоре после того как гости и хозяева, покончив с хлопотами, расселись в гостиной, мистер Вудхаус покачал головой и, вздохнув, указал старшей дочери на печальную перемену, произошедшую в Хартфилде за время ее отсутствия.

— Ах, моя милочка! — молвил он. — Бедная мисс Тейлор! Какое несчастье!

— О да, сэр! — вскричала Изабелла, всегда готовая сочувствовать отцу. — Как вам, верно, ее недостает! И милой Эмме тоже! Какая тяжкая потеря для вас обоих! Я так о вас горевала! Все думала, как же вы станете без нее обходиться? Да, это печальная перемена, но я надеюсь, что мисс Тейлор хорошо живется, сэр.

— Очень хорошо, милочка, я тоже на это надеюсь. Правда, знать я могу лишь одно: то место как будто не вредит ее здоровью.

Тут мистер Джон Найтли тихо спросил у Эммы, в самом ли деле воздух Рэндалса может внушать опасения.

— Ах нет, ни малейших! Напротив, никогда прежде я не видала миссис Уэстон такой цветущей! Папенькой руководят лишь собственные его сожаления.

— Если сожаления его столь велики, это делает честь им обоим, — последовал учтивый ответ.

— Не слишком ли редко вы теперь видитесь, сэр? — спросила Изабелла жалостливым тоном, как нельзя более подходящим для ее отца.

Мистер Вудхаус, поразмыслив, ответил:

— Реже, милочка, чем мне бы хотелось.

— Но, papa! С тех пор как они поженились, мы видели их почти ежедневно! Утром или вечером всякого дня за исключением только лишь одного мы беседовали с мистером или миссис Уэстон, а чаще с ними обоими, либо в Рэндалсе, либо здесь, у нас. Обыкновенно у нас, как ты, Изабелла, понимаешь. Они к нам очень, очень добры и аккуратно нас посещают. Мистер Уэстон — милейший человек, под стать его супруге. Papa, ежели вы и дальше будете говорить так печально, Изабелла, чего доброго, подумает, будто мы и впрямь терпим лишения. Друзьям нашей мисс Тейлор не может ее не хватать: с этим в самом деле не поспоришь, — но все мы должны отдать мистеру и миссис Уэстон справедливость: они делают все, чего только можно пожелать, чтобы мы не ощущали тягот разлуки.

— Так я и понял из ваших писем, — молвил мистер Джон Найтли, — и это похвально. Неоспоримо желание бывшей вашей гувернантки не оставить вас вниманием, а то, что муж ее имеет довольно свободного времени и расположен проводить его в кругу друзей, весьма упрощает дело. Не зря я говорил тебе, душа моя: перемены, произошедшие в Хартфилде, едва ли могут быть так серьезны, как ты опасаешься. А теперь Эмма подтвердила мои слова, и ты, я надеюсь, довольна.

— О, конечно, — сказал мистер Вудхаус, — конечно, я этого не отрицаю: миссис Уэстон, бедняжка миссис Уэстон в самом деле очень часто к нам приезжает, но потом… потом ей всякий раз приходится снова уезжать.

— Ну разумеется, papa, иначе мистеру Уэстону пришлось бы тяжко. Вы совсем о нем позабыли.

— Я тоже полагаю, — произнес Джон Найтли любезным тоном, — что мистер Уэстон может иметь кое-какие притязания. Давайте-ка мы с вами, Эмма, встанем на сторону бедного супруга. Я муж, как и он, а вы никому не приходитесь женою. Кому, если не нам, его защищать? Что до Изабеллы, то она уж достаточно давно ведет жизнь замужней дамы, чтобы понять, до чего это удобно — по мере возможности отодвигать мистеров Уэстонов в сторонку.

— Я, мой друг? — вскричала миссис Уэстон, только отчасти уразумевшая смысл последних слов. — Ты обо мне говоришь? Но разве есть, разве может быть такой человек, который привержен к супружеству более меня? Да если б не печальная необходимость покинуть Хартфилд, я бы не думала о мисс Тейлор иначе, нежели как о счастливейшей женщине на свете. Ну а мистер Уэстон, многоуважаемый мистер Уэстон… я далека от того, чтобы пренебрегать его правами. Он, я уверена, достоин всего наилучшего. В этом мире не много найдется столь добронравных людей. Пожалуй, я не знаю ему равных, ежели не считать тебя и твоего братца. Век буду помнить, как в последний день прошлой Пасхи, в ветреную погоду, мистер Уэстон помог нашему Генри запустить воздушный змей. А какую услугу оказал он нам в сентябре, полтора года назад, когда среди ночи взялся написать мне записку, в которой уверил, что в Кобеме нет скарлатины! Более отзывчивого сердца в целом свете не сыщешь! И если кто заслуживает такого прекрасного мужа, то это, конечно, мисс Тейлор!

— А где сын его? — спросил Джон Найтли. — Приезжал ли по случаю такого события?

— Покамест нет, — отвечала Эмма. — После свадьбы его очень ждали, но так и не дождались. В последнее время о нем как будто ничего не слышно.

— А как же письмо, душенька? — промолвил мистер Вудхаус. — Он прислал бедняжке миссис Уэстон поздравление — очень почтительное и любезное. Она показала его мне, и я не мог не похвалить молодого человека. Правда, как знать, сам ли он придумал написать к ней? Он ведь еще юн, и дядя, быть может…

— Мой дорогой papa, ему двадцать три года. Вы забываете, как быстро летит время.

— Двадцать три? Неужто в самом деле? Никогда бы не подумал… Ему ведь было не более двух лет от роду, когда скончалась бедная его матушка. Время и впрямь летит, а память моя очень дурна… Ну а письмецо вышло славное. Уж как радовались мистер и миссис Уэстон! Помню, писано оно было в Уэймуте двадцать восьмого числа сентября и начиналось так: «Многоуважаемая сударыня!» Дальше я позабыл. Но отлично запомнил подпись: «Уэстон-Черчилл».

— Ах как это приятно и учтиво! — воскликнула добродушная миссис Джон Найтли. — Я нисколько не сомневаюсь: он очень милый молодой человек, — но до чего же печально, что он не живет в доме своего отца! Это так ужасно, когда дитя забирают от родителей, из-под отчего крова! Никогда я не понимала, как мистер Уэстон мог с ним разлучиться. Отдать собственное чадо! Трудно не думать дурно о тех, кто может кому-либо предложить такое.

— О Черчиллах, полагаю, никто и не думает лестно, — холодно заметил Джон Найтли. — Однако не воображай, будто мистер Уэстон ощущал то же, что почувствовала бы ты, если бы тебе пришлось расстаться с Генри или Джоном. Мистера Уэстона скорее отличает легкость и веселость нрава, нежели глубина переживаний. Он принимает вещи такими, каковы они есть, стараясь наслаждаться выгодными сторонами всякого положения. Полагаю, что счастье его более зависит от так называемого дружеского общества, то бишь от возможности кушать, пить и играть в вист с соседями по пять раз на неделе, нежели от крепости семейных уз или прочих прелестей домашней жизни.

Такие рассуждения о мистере Уэстоне пришлись Эмме не по вкусу, и она хотела было возразить, однако, сдержавшись, промолчала. Ей хотелось сколь возможно дольше сохранять мир в родственном кружке. Тем более что склонность Джона Найтли свысока смотреть на тех, кто любит общество, проистекала из сильной его привязанности к дому и незыблемому домашнему укладу. Этой своей чертой, заслуживающей похвалы и почитания, зять Эммы снискал себе право на снисхождение.

Глава 12

К обеду ждали мистера Найтли, что вызывало некоторое неодобрение мистера Вудхауса, не желавшего ни с кем делить свою дочь в первый день по приезде. Эмма, однако, все-таки сочла должным пригласить свойственника. Принимая во внимания его братские права, она также находила особое удовольствие в том, чтобы позвать его отобедать после их размолвки, ибо надеялась, что они снова станут друзьями. Давно пришло время прекратить ссору. Но как? Эмма, разумеется, была права, а мистер Найтли своей вины не признавал. Об уступке с той или другой стороны не могло быть и речи. Оставалось только притвориться, будто несогласие совершенно позабыто.

В надежде ускорить примирение Эмма вышла навстречу мистеру Найтли с младшим ребенком — прехорошенькой девочкой месяцев восьми от роду на руках, — которого привезли в Хартфилд впервые. Малышку очень радовало, что тетя, приплясывая, носит ее по комнатам. Присутствие крошки действительно помогло: сперва мистер Найтли был хмурым и задавал лишь краткие вопросы, но постепенно сделался более разговорчив и с подлинно дружеской бесцеремонностью взял ребенка из рук Эммы. Увидев, что мир восстановлен, она испытала огромное удовлетворение, к которому затем примешалась некоторая доля озорства. Глядя, как мистер Найтли любуется малюткой, она не могла не сказать:

— Какое это утешение, что хотя бы во мнении о наших племянниках и племянницах мы с вами едины! На взрослых мужчин и женщин мы порой смотрим по-разному, однако эти дети, полагаю, никогда не послужат причиной размолвки между нами.

— Между нами вовсе никогда не было бы размолвок, если бы вы судили о взрослых так же, как судите о детях, то есть больше руководствовались бы своей природой и меньше — собственными фантазиями и прихотями.

— Ну разумеется! Причина всех наших размолвок — моя неправота.

— Так и есть, — улыбнулся мистер Найтли. — Посудите сами: когда вы родились, мне уж было шестнадцать лет.

— О да, в ту пору различие между нами в самом деле было огромно. Тогда, конечно же, вы много превосходили меня зрелостью суждений. Но, вероятно, теперь, по прошествии двадцати одного года, эта пропасть уж не столь велика.

— Не столь велика — это верно.

— Но все же слишком велика, чтобы в случае нашего несогласия я могла оказаться правой?

— Я по-прежнему имею перед вами преимущество, состоящее в шестнадцати годах опыта, а также в том, что я не хорошенькая женщина и не испорченное дитя. Полноте, дорогая Эмма, будем друзьями! Не станем больше поминать об этом! Скажи тетушке, малышка Эмма, чтобы не учила тебя ворошить прежние обиды. Даже если б она была права прежде, теперь ей следовало бы подать тебе лучший пример.

— Что правда, то правда! — воскликнула старшая Эмма. — Ты должна во всем превзойти свою тетю, моя крошка. Пускай ума в тебе будет много больше, а самодовольства вдвое меньше. А теперь, мистер Найтли, еще словечко-два — и покончим с этим. Ежели судить по доброте наших намерений, то оба мы были правы. Что до тех доводов, которые я привела вам в споре, ни один из них еще не обнаружил своей несостоятельности. Я лишь хотела бы знать, не слишком ли горьким оказалось разочарование мистера Мартина.

— Горше некуда, — кратко и емко ответил мистер Найтли.

— Ах! Мне в самом деле очень жаль… Ну же, пожмем друг другу руки.

Тотчас после их рукопожатия (весьма сердечного) в зал вошел зять Эммы. Последовало непременное истинно английское приветствие: «Как поживаешь, Джордж? Как поживаешь, Джон?» — под внешней холодностью коего скрывалась такая привязанность, движимый которой каждый из братьев при необходимости пошел бы на все ради второго.

Вечер скоротали за тихою беседой. Маленькое общество, разделившись на две половины, говорило о предметах совершенно различных, совпадавших лишь изредка. С одной стороны, был мистер Вудхаус с его дорогой Изабеллой (чтобы вдоволь насладиться ее обществом, он решительно отказался от игры в карты), с другой — два мистера Найтли. Эмма же лишь изредка присоединялась к одной из пар.

Братья толковали о своих заботах и устремлениях, причем старший, будучи гораздо общительнее, говорил больше. Как мировой судья, он всегда находил юридический вопрос, в котором ему требовался совет, или же припоминал какой-нибудь забавный анекдотец. Как помещик, лично управлявший донуэллской фермой, он мог рассказать, какой урожай обещает принести в будущем году каждое поле, а также дать неизменно интересный для брата отчет обо всех новостях тех мест, в которых оба они провели большую часть жизни и к которым оба были привязаны. Рытье новой канавы, починка изгороди, рубка дерева, назначение каждого акра земли (где посеют пшеницу, где репу) — ко всему этому в равной мере Джон проявлял такой живой интерес, который только мог выказать при свойственной ему сдержанности. А ежели словоохотливый старший брат оставлял младшему предмет для вопроса, то вопрос этот делался даже с некоторым нетерпением.

Тем временем мистер Вудхаус, поддерживаемый дочерью, с наслаждением плыл по волнам сладостных сожалений и боязливой нежности.

— Дорогая моя бедняжка Изабелла, — молвил он, ласково касаясь руки миссис Найтли, чтобы на несколько мгновений прервать ее хлопоты с одним из пятерых детей. — Как долго, как ужасно долго ты не приезжала! И как ты, верно, устала с дороги! Тебе следует лечь пораньше, милочка, а перед сном я бы советовал тебе скушать немного жиденькой кашки. Мы оба с тобой славно подкрепимся. Эмма, душенька, а отчего бы нам всем не съесть немного кашки?

Но Эмма, зная, что братья Найтли столь же тверды в своей нелюбви к этому кушанью, как и она сама, велела принести только две мисочки. Сказав еще несколько хвалебных слов в адрес жидкой овсянки, которую по непостижимой для него причине не все желали есть каждый вечер, мистер Вудхаус молвил с грустной задумчивостью:

— Напрасно, милочка, вы провели эту осень в Саут-Энде, вместо того чтобы приехать сюда. Я никогда не находил морской воздух благотворным для здоровья.

— Мистер Уингфилд настоятельно его рекомендовал, сэр, иначе бы мы не поехали. Уверял, что прогулки вдоль побережья, а также морские купания полезны всем детям, а малышке Белле с ее слабым горлышком в особенности.

— В самом деле, милочка? Перри в этом сомневается. А сам я… уж не знаю, говорил ли я тебе об этом прежде… Сам я убежден, что от моря мало кому бывает польза. Меня оно, напротив, едва не убило однажды.

— Papa! — вскричала Эмма, настороженная небезопасным поворотом разговора. — Умоляю: не будем говорить о море, ведь я никогда его не видала и теперь завидую сестрице. Пусть Саут-Энд, с вашего позволения, станет для нас запретным предметом. Дорогая Изабелла, ты не спрашиваешь о мистере Перри, а он никогда тебя не забывает.

— Ах, славный мистер Перри! В добром ли он здравии, сэр?

— Он не то чтобы болен, милочка, но и не совсем здоров. Бедняга страдает разлитием желчи, а позаботиться о себе ему некогда. «Вечно, — говорит, — мне не до того». Это весьма печально. Целыми днями разъезжает он по нашей округе. Практика у него небывало обширная! Но и умом ему равных не сыщешь.

— Здорова ли миссис Перри? Как подросли детки? Мистер Перри — достойнейший человек. Надеюсь, скоро он нас посетит. Ему приятно будет повидать моих малышей.

— Я жду его завтра. Мне нужно задать ему парочку важных вопросов касательно моего здоровья. Как придет, ты, милочка, попроси его взглянуть на горлышко Беллы.

— Мой дорогой сэр, теперь оно у нее совсем не болит, и я спокойна. То ли морское купание помогло, то ли прописанное мистером Уингфилдом притирание, которое мы применяли время от времени с августа месяца.

— Маловероятно, милочка, чтобы купание могло принести пользу, а ежели бы я знал, что тебе для Беллы нужно притирание, я бы просил…

— Ты, кажется, позабыла о миссис и мисс Бейтс, — поспешила вмешаться Эмма. — Совсем про них не спрашиваешь.

— Ах да! Славные миссис и мисс Бейтс! Мне, право, очень совестно… Однако ты о них писала почти во всех своих письмах. Надеюсь, они здоровы. Добрая старушка! Завтра же ее навещу и возьму с собой деток. Она всегда бывает рада их видеть. А дочь ее, милейшая мисс Бейтс, — тоже весьма достойная женщина. Как они поживают, сэр?

— Сносно, в целом очень сносно. Правда, в прошлом месяце бедная миссис Бейтс подхватила ужасную простуду!

— Как жаль! Надобно сказать, этой осенью простуда свирепствовала, как никогда. Мистер Уингфилд не помнит, чтобы прежде случаи были так многочисленны и так тяжелы. Разве только в пору инфлюэнцы…

— Ты права, милочка, но лишь отчасти. Перри говорит, что простудой болели много, но легче, нежели зачастую бывает в ноябре. В целом больных у него оказалось не больше, чем обычно.

— У мистера Уингфилда, вероятно, тоже…

— Ах, мое бедное милое дитя! У столичных лекарей всегда много больных. Разве можно в Лондоне быть здоровым? Как это ужасно, что тебе приходится там жить — так далеко от дома, в таком вредоносном климате!

— Нет, вовсе нет, в нашей части города воздух гораздо лучше, нежели в других. Весь Лондон, сэр, — это одно дело, а Брансуик-сквер — совсем другое. До чего у нас привольно дышится! Признаюсь, что не согласилась бы переселиться ни в какое другое место столицы. Только на Брансуик-сквер и можно жить с детьми. Такой воздух! Мистер Уингфилд очень хвалит его.

— И все же, милочка, с хартфилдским ваш воздух не сравнится. Ты стараешься, чтобы Лондон не слишком вам всем вредил, но, пробыв недельку здесь, вы становитесь много здоровее — сейчас заметно. Теперь же вид у вас довольно болезненный.

— Мне жаль это слышать, сэр, но поверьте: ежели не считать сердцебиения и нервических головных болей, которые нигде меня не оставляют, то я вполне здорова. А детки если и были несколько бледны, когда ложились спать, так это лишь оттого, что они утомлены более обыкновенного — долгой дорогой и радостным волнением встречи. Думаю, завтра их вид не внушит вам опасений. Поверьте, мистер Уингфилд сказал мне, что мы никогда еще не отправлялись в путь такими крепкими. Надеюсь, хотя бы супруг мой не кажется вам нездоровым?

При этих словах взгляд Изабеллы устремился с нежною тревогой на мужа.

— Не могу тебя порадовать, милочка: вид у Джона отнюдь не цветущий.

— Что, сэр? Вы обращаетесь ко мне? — спросил Найтли, услыхав свое имя.

— Как это ни печально, мой милый, папенька находит, что ты выглядишь болезненно, — но надеюсь, это только от усталости. Однако, видно, не зря я хотела, чтобы ты показался мистеру Уингфилду перед отъездом.

— Дорогая моя Изабелла! — воскликнул супруг раздраженно. — Прошу тебя: не обременяй себя заботами о моем внешнем виде. Ты можешь сколько угодно дрожать над собой и над детьми, но мне позволь выглядеть так, как я сочту нужным.

— Я не совсем поняла, — вмешалась Эмма, — что вы давеча говорили вашему брату о мистере Грейме. Он, кажется, хочет нанять для своего нового имения управляющего из Шотландии? К чему это нужно? И не осложнит ли дело давнее предубеждение против шотландцев, бытующее в нашем народе?

Молодая хозяйка Хартфилда говорила в таком духе до тех пор, пока не отвлекла всеобщего внимания от опасного предмета, а когда вновь прислушалась к беседе между отцом и сестрой, та благодушно расспрашивала его о Джейн Фэрфакс. Обыкновенно Эмма не любила говорить об этой особе, но в данную минуту рада была присоединиться к похвалам.

— Очаровательная Джейн Фэрфакс! — всплеснула руками миссис Джон Найтли. — Я давно ее не видала, ежели не считать случайных кратких встреч в городе. Как, должно быть, радуется ее добрая старая бабушка и милейшая тетушка, когда она приезжает к ним погостить! До чего это огорчительно для дорогой Эммы, что Джейн Фэрфакс не может бывать в Хайбери чаще! Полковник Кэмпбелл и его супруга, видно, совсем не хотят отпускать ее от себя после того, как выдали замуж дочь. А какой славной подругой стала бы Джейн Фэрфакс для Эммы!

Выразив согласие, мистер Вудхаус прибавил:

— Однако Харриет Смит, наш маленький дружок, тоже премилое юное создание. Она понравится тебе. Лучшей компаньонки Эмме не найти.

— Счастлива это слышать, но Джейн Фэрфакс все хвалят за ее таланты и превосходное воспитание. К тому ж они с Эммой одних лет.

Мирное продолжение этой беседы привело к другому предмету — столь же безобидному, — но прежде чем вечер завершился, разговор все же снова вошел на краткое время в неспокойное русло. Принесли овсяную кашу, что вызвало со стороны мистера Вудхауса многие похвалы ее полезным свойствам для всякого человека, а также суровую филиппику в адрес тех, кто не имел обыкновения употреблять это кушанье. Тут, к несчастью, миссис Джон Найтли привела последний, а потому наиболее вопиющий пример: молодая кухарка, нанятая ею на время пребывания их семейства в Саут-Энде, никак не могла уразуметь, что должна представлять собой добрая миска каши — не густой, но и не слишком жидкой, без комочков. Сколько Изабелла ни просила приготовить овсянку, ей ни разу не принесли ничего путного. Признание это оказалось опасным.

— Ах! — воскликнул мистер Вудхаус, качая головой и устремляя на дочь встревоженный взгляд.

Для Эммы его восклицание означало: «Не счесть пагубных последствий вашего путешествия в Саут-Энд! Как тяжко мне об этом говорить!» Сперва еще можно было надеяться, что старик и не станет продолжать разговор, а, помолчав немного, утешится поеданием собственной кашки, но через несколько минут он все же сказал:

— Никогда не перестану сожалеть о вашей поездке на море. Было бы куда лучше приехать в Хартфилд.

— Уверяю вас, сожалеть вам не о чем: пребывание на побережье принесло много пользы и мне, и детям.

— Уж если тебе непременно нужно было отправиться на море, то лучше бы по крайней мере не в Саут-Энд. Это нездоровое место, и Перри был удивлен, что вы туда едете.

— Я знаю, так многие думают, но это совершеннейшее заблуждение, сэр. Мы все чувствовали себя отменно, и грязи не доставляли нам ни малейших неудобств. Мистер Уингфилд говорит, что это ошибка — называть Саут-Энд нездоровым местом. А на его слово, несомненно, можно положиться. Он прекрасно знает тамошний воздух, и собственный его брат с семейством не раз туда ездил.

— Тебе следовало ехать в Кроумер, милочка, коли на то пошло. Перри однажды провел в Кроумере целую неделю и считает, что это лучшее место для купаний. Там, говорит, спокойная открытая вода и чистейший воздух. А комнаты можно снять в четверти мили от моря — не слишком близко и очень удобно. Напрасно ты не спросила совета у Перри.

— Но, дорогой сэр! Подумайте, каково было бы различие в расстоянии! Сто миль вместо сорока!

— Ах, милочка! Как говорит Перри, если дело касается здоровья, то ни с чем другим считаться не следует. Если уж вы собрались в путешествие, то где сорок миль, там и сто. Лучше вовсе не покидать Лондон, чем проехать сорок миль и попасть туда, где нездоровый воздух. Именно так мне сказал Перри. Он счел, что вы поступили неосмотрительно.

Все попытки Эммы остановить отца оказались напрасны, а потому, как и следовало ожидать, терпение ее зятя вскоре иссякло.

— Пусть мистер Перри, — произнес он тоном явного неудовольствия, — держит свое мнение при себе, покуда его не спросят. Какое ему дело до того, в какую часть побережья везу я свою семью? Какое право он имеет одобрять меня или не одобрять? Полагаю, мне вполне позволительно полагаться на свое собственное суждение, а в его советах я нуждаюсь так же мало, как и в его снадобьях. — Помолчав, мистер Джон Найтли прибавил — с язвительной холодностью, но уже не столь гневно: — Пускай мистер Перри объяснит мне, как преодолеть сто тридцать миль с женой и пятью детьми, издержавшись и утомившись не более, чем если бы расстояние составляло всего сорок. Тогда я охотно предпочту Кроумер Саут-Энду.

— Верно, верно, — откликнулся старший мистер Найтли, чье вмешательство пришлось очень кстати. — Ты рассуждаешь справедливо. Но, Джон, ты помнишь, я говорил тебе, что хочу передвинуть тропу, ведущую в Лангем, так, чтобы она не шла через луга? Не вижу для этого никаких помех. Я бы не стал затевать такую перемену, если бы она могла принести неудобство жителям Хайбери, но ежели ты помнишь, как тропа идет сейчас… однако на карте все наглядней. Надеюсь, завтра ты будешь у меня в аббатстве, мы вместе поглядим, и ты скажешь мне свое мнение.

Мистер Вудхаус был несколько взволнован нелюбезными словами о его друге Перри, которому он, иногда сам того не сознавая, приписывал многие собственные мысли и чувства, однако нежное внимание дочерей мало-помалу успокоило старика, а бдительность одного брата и возросшая осторожность другого предотвратили новые вспышки.

Глава 13

Едва ли человеческому существу доступно большее счастье, нежели то, какое испытывала миссис Джон Найтли в пору своего пребывания в Хартфилде. Каждое утро она вместе с пятью детьми наносила визиты старым знакомым, а вечерами рассказывала обо всех дневных делах отцу и сестрице. Единственное, чего она могла еще пожелать, — так это замедлить ход времени. Каникулы всем хороши, но очень уж коротки.

Друзьям обыкновенно отдавали первую половину дня, вторую же приберегали для семейного круга, и все же одного званого ужина — рождественского — было не избежать. Мистер и миссис Уэстон не желали слышать возражений: в праздничный вечер гостей и хозяев Хартфилда непременно ждали в Рэндалсе. Даже мистер Вудхаус, поддавшись на уговоры, согласился ехать, дабы не расстраивать компанию.

При иных обстоятельствах старик непременно сказал бы, что им всем никак не добраться до имения Уэстонов. Однако, поскольку в Хартфилде стояли, вдобавок к собственным, экипаж и лошади мистера и миссис Джон Найтли, мистеру Вудхаусу пришлось ограничиться простым вопросом: «Как же мы поедем?» Эмма, не имевшая на этот счет ни малейших сомнений, без особого труда убедила его в том, что в одной из карет хватит места даже для мисс Смит.

Кроме давних знакомых старого джентльмена: Харриет, мистера Элтона и мистера Найтли, — Уэстоны никого к себе не звали. Собрание обещало быть немноголюдным, а часы не слишком поздними — привычки и склонности мистера Вудхауса во всем принимались в расчет.

Вечером накануне знаменательного события (то, что 24 декабря мистер Вудхаус ужинал вне дома, было событием поистине знаменательным) Харриет покинула Хартфилд с сильной простудой. Эмма позволила ей уехать лишь потому, что она сама решительно пожелала вверить себя попечению миссис Годдард, но наутро явилась навестить больную. Та лежала в жару, горло у нее воспалилось, и о Рэндалсе не могло быть даже речи. Миссис Годдард заботливо ухаживала за своей подопечной и намеревалась послать за мистером Перри, а сама Харриет была слишком слаба, чтобы спорить. Ей пришлось расстаться с мыслью о вечернем торжестве, хоть она и не могла говорить о своей потере иначе, как со слезами.

Эмма долго сидела с ней, заменяя миссис Годдард в минуты неизбежного отсутствия последней и приободряя ослабленный дух подруги разговорами о том, как огорчится мистер Элтон, не найдя в Рэндалсе предмета своей любви. Когда задерживаться долее было уже нельзя, мисс Вудхаус покинула больную в достаточной мере утешенной приятной мыслью о разочаровании, предстоящем викарию, и о всеобщих сожалениях по поводу ее болезни.

Едва успев пройти несколько ярдов, Эмма повстречала самого мистера Элтона, шедшего, очевидно, осведомиться о мисс Смит. До него уже дошли слухи о том, что она занемогла, и он намеревался принести известия о ней в Хартфилд. Теперь, однако, он повернул назад и зашагал рядом с Эммой. Им встретился мистер Джон Найтли, возвращавшийся с двумя старшими сыновьями из аббатства Донуэлл, которое ежедневно посещал. Здоровый румянец на лицах детей свидетельствовал о пользе прогулок на свежем воздухе, обещая скорую расправу бараньему жаркому и рисовому пудингу, поджидавшим их дома. Все пятеро продолжили путь вместе.

— Горло у нее совсем красное, — молвила Эмма, описывая состояние своей подруги, — сильный жар, пульс частый и слабый. Она, к несчастью, очень подвержена простудам — так сказала мне миссис Годдард, которой уже не раз приходилось о ней тревожиться.

— Красное горло?! — с тревогою воскликнул мистер Элтон. — Надеюсь, это не заразно? Без гнойников? Смотрел ли ее Перри? О, вам следует заботиться и о себе самой — не только о друге! Умоляю: не подвергайте себя опасности! Отчего Перри ее не посмотрит?

Эмма, нисколько не напуганная, отчасти успокоила викария, сославшись на уверения опытной миссис Годдард, но чтобы он сделался совсем спокоен, ей не хотелось. Дабы поддержать в нем легкую тревогу, она, как будто бы переменив предмет разговора, сказала:

— До чего холодный выдался день! По всему можно предположить, что пойдет снег. Если б мы были приглашены в другой дом и другое общество, я бы, пожалуй, предпочла нынче вечером никуда не выходить и папеньку уговорила бы остаться. Но он уж решился ехать и покамест как будто не страдает от холода. Не стану его разубеждать, чтобы не огорчать мистера и миссис Уэстон. Но вас, мистер Элтон, они, я полагаю, извинят, ежели вы не приедете. Вы и так уж немного осипли, а если подумать, сколько вам завтра предстоит хлопотать и как напрягать голос, то и вовсе благоразумнее будет поберечь себя, оставшись дома.

Лицо мистера Элтона выразило некоторое замешательство — да он и в самом деле не знал, что ответить. С одной стороны, он был польщен заботой прекрасной юной леди и не желал ей противоречить, с другой — отнюдь не намеревался отменять поездку в Рэндалс, но Эмма, слишком увлеченная собственными домыслами, чтобы видеть и слышать мистера Элтона беспристрастно, осталась весьма довольна его растерянным согласием: «Холодный день… Да-да, очень холодный». Эти слова внушили ей приятную уверенность в том, что в Рэндалс он теперь не поедет, а значит, сможет каждый час посылать кого-нибудь справиться о Харриет.

— Вы правильно решили. Мы извинимся за вас перед мистером и миссис Уэстон.

Едва Эмма успела это сказать, в дело вмешался ее зять, любезно предложив викарию свой экипаж на случай, если единственное для него препятствие — скверная погода. Мистер Элтон с радостью согласился, и этого более не обсуждали: он ехал в Рэндалс. Никогда еще его красивое лицо не выражало такого удовольствия, никогда он так широко не улыбался и не смотрел так восторженно, как теперь, при взгляде на Эмму.

«Странно! — сказала она себе. — Я придумала ему такой благовидный предлог для отказа, а он все же едет на праздник, оставляя больную Харриет в одиночестве! Очень странно! По-видимому, многие мужчины, особенно неженатые, до того любят ездить в гости, что званый ужин для них превыше всех прочих удовольствий, занятий и даже обязательств. Выходит, мистер Элтон из таких. Человек он, несомненно, достойнейший, приятнейший и в Харриет очень влюблен, а отказаться от приглашения все же не может. Почитает своим долгом ехать, раз его позвали. Какое все-таки странное чувство любовь! Он видит в девушке „быстрый ум“, но не согласен ради нее остаться ужинать дома».

Вскоре мистер Элтон отделился от компании и, что порадовало Эмму: откланиваясь, помянул мисс Смит с большим чувством. Дескать, прежде, чем я снова буду иметь удовольствие видеть вас, мисс Вудхаус, я непременно пошлю узнать о состоянии вашей прекрасной подруги и, надеюсь, привезу вам обнадеживающие вести. То, как он при этом улыбнулся и вздохнул, вновь склонило чашу весов в его пользу.

Несколько следующих минут прошли в полной тишине, после чего Джон Найтли молвил:

— В жизни не видывал я человека, который более мистера Элтона старался бы быть приятным. Угождать дамам для него труд, который он почитает прямо-таки своим долгом. С мужчинами рассудителен и сух, но если желает понравиться леди, тут уж ни одна черточка его лица не знает покоя.

— Манеры мистера Элтона небезукоризненны, — ответствовала Эмма, — но тому, кто хочет быть приятным, многое можно простить. Усердие даже при скромных возможностях имеет преимущество перед равнодушным совершенством. Мистера Элтона нельзя не ценить за исключительное добродушие и желание нравиться.

— О да, — произнес мистер Джон Найтли не без некоторого лукавства, — его желание нравиться вам не оставляет никаких сомнений.

— Мне? — в недоумении улыбнувшись, воскликнула Эмма. — Вы полагаете, предмет его чувств я?

— Признаюсь, эта мысль меня посетила. Если сами вы прежде не замечали знаков его внимания, так заметьте теперь.

— Мистер Элтон влюблен в меня! Надо же такое сказать!

— Этого я не утверждаю, но вы будете правы, ежели приглядитесь к нему внимательнее и станете вести себя осторожней. Ваше поведение с ним кажется мне обнадеживающим. Я говорю как друг, Эмма. Посмотрите вокругом и удостоверьтесь: не истолковываются ли ваши слова и поступки иначе, нежели вы подразумевали?

— Благодарю вас, но, поверьте, вы ошибаетесь насчет мистера Элтона и меня. Мы добрые приятели, не более.

И Эмма зашагала дальше, развлекая себя мыслями о том, сколь нелепые заблуждения часто возникают у тех, кому известны не все обстоятельства дела, но кто при этом мнит себя первым судьей в любом вопросе. Ей неприятно было, что в представлении зятя она ничего вокруг не видит, ничего не смыслит и нуждается в руководстве. Он, однако, более не возвращался к этому предмету.

Мистер Вудхаус решительно был настроен ехать в гости, и даже крепнущий холод его не остановил. В назначенную минуту, без малейшего промедления, он сел вдвоем со старшей дочерью в собственный экипаж. Погода, казалось, беспокоила его менее, чем всех остальных: он слишком занят был мыслями о храбром своем поступке и о том удовольствии, которое доставит хозяевам Рэндалса, чтобы видеть происходящее за окном, и слишком тепло укутан, чтобы мерзнуть. Между тем холод усиливался, и, когда второй экипаж двинулся с места, на землю уже падали редкие снежинки. Тяжелые облака, затянувшие небо, обещали в весьма короткий срок окрасить мир белой краской — стоило только морозу чуть-чуть отступить.

Спутник Эммы, как она вскоре заметила, пребывал не в лучшем расположении духа. То, что в такую дурную погоду ему пришлось собраться в путь и покинуть уютный Хартфилд, пожертвовав послеобеденным отдыхом в обществе своих детей, представляло для него если не зло, то по меньшей мере неприятность. Он не ждал от званого ужина ничего такого, что оправдало бы неудобства, и в продолжение всего пути до пасторского дома Эмма принуждена была выслушивать изъявления неудовольствия:

— Человек должен чрезвычайно лестно думать о собственной персоне, чтобы просить других покинуть домашний очаг и несколько миль ехать по этакой погоде ради счастливой возможности встретиться с ним. Нужно считать себя приятнейшим из всех людей. Я бы никогда так не сделал. Экая нелепость! Снегопад-то в самом деле расходится! Безумцы и те, кто выманивает людей из-под теплого крова, и те, кто позволяет себя тревожить без особой надобности. Ежели долг или служебная надобность заставит нас покинуть дом в такую стужу, о, как мы будем сетовать на судьбу! Но в гости мы едем по доброй воле, зачастую одетые легче обыкновенного, и не внемлем голосу природы, которая, взывая ко всем нашим чувствам, велит нам самим беречься от непогоды и беречь все, чем мы дорожим. Нет же, мы срываемся с места, дабы провести пять скучнейших часов в чужом доме, где не услышим ничего такого, что не было сказано вчера и не будет сказано завтра. Погода сейчас уже прескверная, а на возвратном пути будет, вероятно, еще хуже! Четырех лошадей и четверых слуг выгнали на холод только ради того, чтобы везти пятерых зябнущих хозяев из теплых комнат в более холодные и из лучшего общества в худшее.

Эмма не в состоянии была умиротворить мистера Джона Найтли тем одобрением, которое он, несомненно, привык получать. В отличие от всегдашней его спутницы она не твердила: «Ты совершенно прав, мой милый!» — но удержалась и от возражений. Ей не хотелось ни поддакивать зятю, ни ссориться с ним. Далее молчания ее героизм не простирался. Позволяя ему говорить, она куталась в плед и затыкала оконные щели, но не проронила ни единого слова.

Наконец они прибыли к пасторскому дому. Экипаж развернули, приступку опустили, и перед ними тотчас предстала щеголеватая черная фигура улыбающегося мистера Элтона. Эмма обрадовалась тому, что более не нужно слушать ворчание зятя. Викарий был сама любезность и сама веселость. Та радость, которую он источал вместе с своими комплиментами, даже заставила мисс Вудхаус подумать, уж не получил ли он каких-либо обнадеживающих вестей о состоянии Харриет. Сама она посылала справиться о приятельнице, когда одевалась к ужину, и ей ответили: «Больной не легче».

— Миссис Годдард покамест не сообщила мне ничего отрадного, — сказала Эмма. — Моей подруге все так же тяжко.

Лицо викария мгновенно удлинилось.

— Ах, это в самом деле прискорбно! — воскликнул он с большим чувством. — Я как раз намеревался сказать вам, что, возвращаясь домой, чтобы переодеться к ужину, я заглянул к миссис Годдард, и мне ответили: «Состояние мисс Смит нисколько не улучшилось, ей скорее даже хуже». О, как печально и как тревожно! Я-то полагал, что недуг ее отступит перед тем укрепляющим снадобьем, какое она получила нынче утром.

Эмма улыбнулась:

— Мое посещение, смею надеяться, помогло нервам Харриет, но даже мои чары бессильны против боли в горле. Простуда в самом деле тяжелая. Мистер Перри осмотрел бедняжку, как вы, верно, слышали.

— Да… Я предполагал… То есть нет, я не знал…

— Он уж не впервые лечит Харриет от такой болезни, и, надеюсь, завтра же мы услышим обнадеживающие известия. Однако трудно совсем не тревожиться. То, что сегодня она не может приехать, — большая потеря для нашей компании.

— Ах да, именно так! Ужасно! Нам всем ежеминутно будет не хватать мисс Смит!

Слова эти, как и вздох, за ними последовавший, были весьма уместны, однако печали мистера Элтона следовало бы длиться несколько долее. К некоторому недоумению Эммы, всего лишь через полминуты он заговорил о других предметах, причем голос его не выражал ничего, кроме живости и удовольствия:

— Как это славно придумано — отделывать экипажи овечьей кожей. Она превосходно защищает от холода! При новейших приспособлениях благородная публика может путешествовать с отменным удобством. Ни единое дуновение не проникнет внутрь кареты, ежели мы сами того не желаем. Путешествовать можно, совершенно не сообразуясь с погодой. Сегодня, к примеру, очень холодно, но здесь мы вовсе не чувствуем этого. Ха! Вот и снежинки!

— Да, — подхватил Джон Найтли. — И, полагаю, к ночи снегопад усилится.

— Рождество, — заметил мистер Элтон, — самая пора для снега. Нам еще следует радоваться, что он не выпал вчера и не помешал сегодняшней нашей поездке. Мистер Вудхаус едва ли отважился бы покинуть дом, если б дорогу сильно замело. Теперь, однако, снег нам уже не страшен. Рождественские вечера предназначены для дружеских встреч. Все созывают в гости добрых соседей, не боясь даже самой скверной погоды. Однажды снегопад на целую неделю задержал меня в доме приятеля. Чудесные были деньки! Ехал я всего на один вечер, а прогостил семеро суток кряду!

Мистер Джон Найтли, не видевший, по-видимому, никакой радости в подобных приключениях, холодно вымолвил:

— Не хотел бы я застрять на неделю в Рэндалсе.

В другое время эта беседа позабавила бы Эмму, но теперь она была встревожена веселостью мистера Элтона, который, предвкушая прелести званого ужина, словно бы вовсе позабыл о Харриет.

— Комнаты, — продолжал он, — конечно же, отлично натоплены, и всем нам будет очень удобно. Мистер и миссис Уэстон — очаровательные люди! Она достойна самой высокой похвалы, а он так гостеприимен, так любит общество! Компания созвана небольшая, но, когда приглашены лишь избранные, это, пожалуй, приятней всего. В гостиной миссис Уэстон трудно разместить со всеми удобствами более десяти человек. По моему мнению, лучше двоих не досчитаться, нежели терпеть тесноту оттого, что позвали двух лишних. Полагаю, вы со мной согласитесь, — при этих словах мистер Элтон с любезной улыбкой повернулся к Эмме, — а вот мистер Найтли, быть может, привык в Лондоне к более многолюдным собраниям и потому не вполне разделяет наши чувства.

— Многолюдные лондонские собрания меня никоим образом не касаются, сэр. Я всегда ужинаю дома.

— В самом деле? — произнес мистер Элтон тоном печального удивления. — Не знал я, что труд адвоката столь тяжкое рабство. Но, сэр, однажды вы будете вознаграждены за все ваши лишения. Вы сможете меньше времени посвящать делам и больше — удовольствиям.

— Я не жду иного удовольствия, — возразил Джон Найтли, когда экипаж въехал в ворота, — кроме как возвратиться в Хартфилд целым и невредимым.

Глава 14

Прежде чем войти в гостиную миссис Уэстон, обоим джентльменам надлежало произвести в себе перемены: мистеру Элтону умерить свой восторг, мистеру Джону Найтли — рассеять дурное настроение духа. Первому уместно было улыбаться меньше, второму — больше. Эмме же следовало держаться так, как подсказывала природа, и не скрывать своей радости. Вечер в доме Уэстонов сулил ей истинное наслаждение. Мнение ее о хозяине дома было самым лестным, а с его женой она могла говорить так свободно, как ни с одним другим существом в целом свете. Что бы ни желала поверить бывшей своей гувернантке — собственные маленькие замыслы и затруднения или же тревоги и радости отца, — мисс Вудхаус могла не сомневаться в том, что ее со вниманием выслушают и непременно поймут. Всякое событие хартфилдской жизни, даже самое незначительное, вызывало у миссис Уэстон живейший интерес. Посему полчаса ничем не прерываемой беседы о тех мелочах, которые и составляют счастье частного человека, были для обеих дам одним из первейших удовольствий.

Однако даже прогостив в Рэндалсе целый день, Эмме зачастую не удавалось улучить такие полчаса. Теперь же, в первые минуты званого ужина, об уединении и подавно не следовало мечтать. Но уже сам вид миссис Уэстон, ее голос, улыбки и прикосновения радовали Эмму, и она решила сколь возможно меньше думать о странностях мистера Элтона, равно как и о других неприятных вещах, а приятными наслаждаться сколь возможно больше.

Еще до ее появления в гостиной хозяевам стало известно о болезни мисс Смит. Мистер Вудхаус, которого уже усадили в удобное кресло, поведал им эту печальную новость, а также всю историю собственного путешествия в Рэндалс в компании Изабеллы. Успел он и выразить надежду на скорое прибытие Эммы, и порадоваться, что Джеймсу выпала возможность повидать дочку-горничную. Тут в дом вошли остальные гости, и миссис Уэстон, до сих пор почти всецело поглощенная заботой о старике, наконец-то смогла от него отойти, чтобы приветствовать свою дорогую подругу.

Когда все расселись, Эмма не без досады обнаружила, что мистер Элтон, о котором она вознамерилась позабыть, сидит с ней рядом. Более того, при всяком мало-мальски удобном случае адресовался к ней, вместо того чтобы грустить о Харриет, и лицо его не выражало ничего, кроме удовольствия. Не в силах гнать от себя непрошеные мысли, Эмма думала: «Неужто все в самом деле так, как вообразил мой братец? Может ли быть, чтоб мистер Элтон, охладев к Харриет, сделал своим предметом меня? Ах нет, какая отвратительная нелепость!» И все-таки отчего он так беспокоился о том, тепло ли ей? Зачем угождал ее отцу и хвалил миссис Уэстон? Наконец, не говорила ли в нем любовь, когда он, столь мало смысливший в рисовании, восхищался творениями Эммы с таким несносным пылом, что ей едва хватало сил оставаться учтивой?

Ради себя самой и ради Харриет она сдерживала гнев, все еще надеясь на благополучное завершение дела. Она даже была любезна с мистером Элтоном, хоть это и давалось ей тяжело — в особенности если глупая его болтовня мешала слушать других. Отвлекаемая им, Эмма не смогла разобрать, что именно говорил мистер Уэстон о своем сыне. До нее донеслись только неоднократно повторенные слова «мой сын» и «Фрэнк» да еще кое-какие обрывки фраз. Вероятно, речь шла о предстоящем приезде Фрэнка Черчилла в Рэндалс, но прежде чем Эмма сумела немного утихомирить мистера Элтона, этот предмет был совершенно оставлен, и возвращаться к нему оказалось неловко.

Несмотря на решимость Эммы никогда не выходить замуж, в самом имени Фрэнк Черчилл и в представлении о нем заключалось нечто такое, что всегда ее интересовало. Она часто думала (особенно после женитьбы его отца), что если бы все-таки пришлось сделаться чьей-то женой, то именно он был бы ей совершенной ровней и летами, и характером, и положением. Казалось, они уже были связаны между собой благодаря близости их семейств, и Эмма не могла не подумать, что, верно, все местное общество прочит их в супруги друг другу. В том же, что мистер и миссис Уэстон имеют это в предмете, она нисколько не сомневалась. И хоть Эмма отнюдь не подразумевала, чтобы Фрэнк Черчилл или кто угодно иной мог пробудить в ней желание проститься с той жизнью, лучше которой она ничего для себя не мыслила, взглянуть на него ей было очень любопытно. Эмма заранее решила, что он непременно окажется приятным молодым человеком, а сама она в равной мере понравится ему. Размышления о том, какими узами свяжет их молва, доставляли ей своего рода удовольствие.

Любезности же мистера Элтона, напротив, были ужасно неуместны. Эмме оставалось лишь хвалить себя за внешнюю учтивость при ощущаемом ею раздражении и утешаться тем, что, прежде чем настанет пора уезжать, прямодушный мистер Уэстон непременно еще хоть раз заговорит о сыне. Так и вышло: за ужином, избавившись наконец от мистера Элтона, Эмма села подле хозяина, и он, когда седло барашка было нарезано, воспользовался первой же возможностью отвлечься от забот о гостях, чтобы сказать соседке:

— Для ровного числа нашей компании недостает двух человек. Вот если б тут были еще двое: ваша милая маленькая приятельница мисс Смит и мой сын, — тогда бы я сказал, что все общество в сборе. Вы, полагаю, этого не слыхали, но, пока мы сидели в гостиной, я сообщил остальным, что скоро мы ждем Фрэнка в гости. Нынче утром я получил от него письмо: обещается быть у нас не позднее чем через пару недель.

В приличествующей мере выразив радость, Эмма согласилась с мистером Уэстоном в том, что сын его и Харриет Смит превосходно дополнили бы компанию.

— Он уж с самого сентября собирается к нам приехать, — продолжил хозяин. — В каждом письме обещает, однако ему не позволено вполне распоряжаться своим временем. Есть люди, которым он должен угождать, а это, между нами говоря, частенько требует жертв. И все ж таки где-нибудь на второй неделе января мы непременно его увидим.

— Ах какое это будет счастливое событие для вас! И миссис Уэстон обрадуется, пожалуй, не меньше вашего, ведь она так желает с ним познакомиться!

— О да, да, только она, в отличие от меня, не верит в скорый его приезд. Думает, будто и в этот раз выйдет какая-нибудь задержка. Однако она не знает Черчиллов так хорошо, как я. Дело, видите ли, вот в чем… Говорю вам по секрету: в общей беседе я и намека себе не позволил… В каждом семействе, знаете ли, свои маленькие тайны… Ну так вот. В январе в Энском приглашены гости. Ежели прием отложат, Фрэнк сумеет приехать, а если нет, принужден будет остаться. Но мне-то известно: эти приглашенные принадлежат к семье, к которой некая влиятельная дама из Энскома питает сильную неприязнь. Раз в два-три года их принято звать в гости, но когда доходит до дела, приглашение отменяют. Посему я нисколько не сомневаюсь: прежде чем наступит середина января, Фрэнк будет здесь. Это так же верно, как и то, что здесь буду я сам. Ну а добрая ваша подруга (он кивком указал на верхний конец стола) слишком чужда капризов и слишком мало встречалась с ними в Хартфилде, чтобы рассчитывать их возможные следствия так, как давно наловчился я.

— Мне жаль, — ответствовала Эмма, — что относительно приезда мистера Черчилла могут быть сомнения, однако я склонна принять вашу сторону, мистер Уэстон. Ежели вы верите, что он приедет, то и я буду верить. Ведь вы знаете энскомскую жизнь.

— Да, этим знанием я обладаю по праву, хотя ни разу не был в Энскоме. До чего она странная женщина! Но нет, я никогда не позволю себе дурно говорить о ней — о тетушке Фрэнка, — ибо уверен, что она в самом деле очень его любит. Прежде я думал, будто она никого не способна любить, кроме себя самой, однако к нему она всегда была добра — на свой манер, разумеется: не без маленьких прихотей и не без того, чтобы во всем требовать себе угождения. То, что сын мой удостоился хотя бы такой любви, делает ему, по моему убеждению, немалую честь, ведь вообще-то (никому другому я бы этого не сказал) сердце у его тетушки каменное, а норов дьявольский.

Разговор об этом предмете пришелся мисс Вудхаус так по вкусу, что она возобновила его с миссис Уэстон вскоре после того, как они перешли в гостиную. Эмма пожелала удачи бывшей своей гувернантке, упомянув между прочим неизбежную тревогу, сопутствующую первой встрече. Миссис Уэстон согласилась, однако прибавила, что предпочла бы знать наверняка, когда эта тревога ее посетит.

— Боюсь, он снова не приедет в назначенный срок. Не имея сангвинического темперамента мистера Уэстона, я не могу ни в чем быть уверена. Муж мой, вероятно, уж посвятил вас в обстоятельства дела?

— Да. Ежели я верно поняла, все зависит от расположения духа миссис Черчилл, а то, что оно окажется дурным, — самая верная вещь на свете.

— Милая Эмма, можно ли полагаться на постоянство каприза? — молвила миссис Уэстон с улыбкой и, повернувшись к Изабелле, которая только теперь присоединилась к их беседе, прибавила: — Позвольте вам доложить, дорогая моя миссис Найтли, что, в отличие от моего супруга, я не знаю наверняка, навестит ли нас мистер Фрэнк Черчилл, как обещался. Все решают желания его тетки, вернее — ее прихоти: уж вам-то, двум моим дочерям, я могу сказать правду. Миссис Черчилл всем заправляет в Энскоме, а нрав у нее весьма своеобразный. Приедет к нам Фрэнк или нет — зависит от того, соблаговолит ли она его отпустить.

— Ах, миссис Черчилл, кто ее не знает? — ответствовала Изабелла. — Можно ли думать о бедном молодом человеке без сострадания? Это, должно быть, ужасно — постоянно жить при особе, настолько своенравной. Нам, по счастью, такая беда не знакома, но можно вообразить, как тяжело приходится юноше. Хорошо еще, что Бог не послал ей детей! Она сделала бы крошек несчастными!

В эти минуты Эмма предпочла бы остаться с миссис Уэстон наедине и тогда услышала бы больше: с ней одной бывшая гувернантка позволила бы себе откровенность, на какую не осмеливалась в присутствии Изабеллы, и поведала бы о Черчиллах все, умолчав покамест лишь о тех видах на молодого человека, о которых Эмме уж сообщило собственное воображение.

Мистер Вудхаус очень скоро последовал за дамами в гостиную, ибо не выносил долгого сидения за столом после обеда. Не находя удовольствия ни в вине, ни в беседе между джентльменами, он с радостью присоединился к тем, в чьем обществе всегда чувствовал себя спокойно. Покуда отец говорил с Изабеллой, Эмма все же обратилась украдкой к хозяйке дома:

— Выходит по-вашему, мистер Черчилл навряд ли приедет в назначенный срок? Жаль. Вы, верно, с тревогой ожидаете первой встречи с ним, и чем скорей она окажется позади, тем лучше.

— Да, и каждая отсрочка лишь убеждает меня в том, что за ней последуют другие. Даже если этих гостей, Брейтуэйтов, в самом деле отменят, наверняка отыщется новый повод. Сам Фрэнк, надеюсь, не хочет огорчать нас, однако Черчиллы, очевидно, предпочитают не отпускать его от себя. Все дело в ревности: они ревнуют его даже к отцу, — потому-то я и сомневаюсь в том, что он приедет. Боюсь, напрасно мистер Уэстон радуется скорой встрече.

— Мистер Черчилл должен приехать, — возразила Эмма. — Хотя бы на пару дней, но должен. Может ли такое быть, чтобы молодой человек не имел в своем распоряжении даже двух свободных суток? Женщине, если она попала в дурные руки, могут запрещать видеться с теми, кто ей мил, но я не в силах себе представить, чтобы мужчина, ежели он этого хочет, не был волен провести неделю в доме своего отца.

— Нельзя наверняка знать, что дозволено, а что не дозволено Фрэнку, пока не побываешь в Энскоме и не узнаешь нравов этого дома, — ответствовала миссис Уэстон. — Ни о каком человеке или семействе не следует судить неосмотрительно, а уж Черчиллов тем паче не стоит мерить общей меркой. Миссис Черчилл зачастую бывает своенравна до неразумия, перечить же ей никто не осмеливается.

— Но ведь племянник ее любимец. Ежели я верно понимаю характер этой леди, она может не заботиться об удобстве своего супруга, которому всем обязана, может допекать его нескончаемыми капризами. Однако тот, кого она любит и кому ничем не обязана, должно быть, во многом ею руководит.

— Милая Эмма, не пытайтесь понять или предвидеть поступки тех, кто не наделен добрым сердцем, подобным вашему. Пускай себе миссис Черчилл живет как ей заблагорассудится. Фрэнк, несомненно, иногда оказывает на нее немалое влияние, но даже ему самому не дано знать, когда она пожелает его слушать, а когда нет.

Эмма холодно сказала:

— Я буду разочарована, если он не приедет.

— В чем-то Фрэнк может влиять на нее, в чем-то нет, — продолжила миссис Уэстон. — В том же, отпустит ли она его к нам, он, вероятно, и вовсе не властен.

Глава 15

Мистер Вудхаус заявил, что готов пить чай, а напившись, захотел ехать домой, и трем дамам стоило немалого труда занимать его до появления остальных джентльменов, чтобы он не вспоминал ежеминутно о том, что час уже поздний. Мистер Уэстон был весьма расположен поговорить и не спешил отпускать своих друзей, однако по прошествии некоторого времени гостиная все же получила перевес над столовой: мистер Элтон в превосходном расположении духа присоединился к мистеру Вудхаусу и дамам. Миссис Уэстон и Эмма сидели вдвоем на диване, и он, удовольствовавшись запоздалым приглашением, поместился между ними.

Благодаря приятным размышлениям о мистере Фрэнке Черчилле Эмма тоже была весела. Решив простить викарию его давешнюю назойливость, она вновь смотрела на него с улыбкой, которая сделалась особенно дружелюбной оттого, что первым предметом для беседы он избрал ее подругу — прелестную, очаровательную, милую подругу, — чье здоровье, казалось, очень его беспокоило. Не получала ли мисс Вудхаус каких-нибудь известий о мисс Смит после того, как приехала в Рэндалс? Ах как тревожно! Он вынужден признаться: ее болезнь внушает ему опасения.

В таком духе распространялся мистер Элтон довольно долго. Не будучи слишком внимателен к тому, что говорили ему в ответ, он, однако, выказал подобающий страх перед той угрозой, какую несет в себе тяжелая простуда, и потому Эмма оставалась вполне им довольна. Но внезапно речь его приняла такой оборот, будто он тревожился не столько о больном горле Харриет, сколько о том, как бы мисс Вудхаус не заразилась от подруги. Он принялся настоятельно убеждать Эмму покамест не ходить к больной и хотел даже взять с нее слово, что она не станет подвергать себя опасности, покуда мистер Перри не выскажет ему, мистеру Элтону, своего суждения. Сколько Эмма ни пыталась, сведя все на шутку, вернуть разговор в верное русло, викарий все не переставал тревожиться о ней. Наконец она пришла в раздражение: теперь уж нельзя было не признать, что мистер Элтон ведет себя так, будто влюблен не в Харриет, а в нее саму. Ежели она сейчас не ошибалась, то такое гнусное непостоянство заслуживало самого глубокого презрения, и ей все труднее становилось сдерживать гнев.

Между тем викарий обратился к хозяйке дома, желая сделать ее своей союзницей. Не присоединит ли миссис Уэстон свой голос к его увещеваниям? Не поможет ли убедить мисс Вудхаус в том, сколь опасно посещать больную, покуда не установлено, не заразителен ли недуг? Он лишь тогда будет удовлетворен, когда получит от Эммы обещание беречься. Пускай же бывшая наставница окажет на нее влияние!

— Такая забота о других и такое небрежение к себе! — продолжил викарий. — Она просила меня остаться сегодня дома из-за того лишь, что я немного осип, сама же не хочет оградить себя от угрозы гнойного воспаления горла! Справедливо ли это, миссис Уэстон? Рассудите нас. Разве не имею я причины жаловаться? Уверен в вашем любезном содействии.

Эмма увидела, что слова мистера Элтона и тон, коим они были сказаны, удивили миссис Уэстон, причем немало, ибо та не могла понять, по какому праву он так печется о мисс Вудхаус. Сама же Эмма, оскорбившись, не находила сколько-нибудь достойного ответа. Выразив свое негодование одним только взглядом (но таким, который должен был возвратить мистера Элтона в подобающие границы), она пересела к сестре и отдала все внимание беседе с ней.

Того, как принял викарий данный ему отпор, Эмма узнать не успела, ибо вошедший в эту минуту мистер Джон Найтли взволновал общество вестью о том, что снег запорошил дорогу и продолжает валить, подгоняемый сильным ветром. В заключение своей речи он обратился к тестю:

— Вашим зимним путешествиям, сэр, будет положено весьма увлекательное начало. Пробираться домой сквозь метель, полагаю, ново как для вашего кучера, так и для лошадей.

Бедный мистер Вудхаус от испуга утратил дар речи, все же прочие нашлись что сказать: одни были удивлены, другие, напротив, не удивились, каждый задал какой-нибудь вопрос или отыскал слова утешения. Миссис Уэстон и Эмма постарались, подбодрив старика, отвлечь его внимание от зятя, довольно жестокосердно упивавшегося своим триумфом:

— Я не мог не восхищаться вами, сэр, когда вы отважились покинуть дом в такую погоду. Ведь вы, конечно, предвидели скорое начало метели — нельзя было не заметить первых хлопьев снега. Ваша решимость привела меня в восхищение, сэр. А до дому, позвольте вас уверить, мы доберемся превосходно. Еще пара часов снегопада едва ли сделают дорогу совершенно непроезжей, а экипажей у нас два. Если один и опрокинется где-нибудь посреди безлюдного поля, то есть же второй! Не сомневайтесь: к полуночи все мы прибудем в Хартфилд целые и невредимые.

Мистер Уэстон, испытывавший торжество иного рода, признался, что знал о метели, однако молчал, дабы мистер Вудхаус не встревожился и не заспешил в обратный путь. Снега же выпало совсем не так много, и помешать возвращению гостей в свои дома он никак не мог — это, увы, была лишь шутка. Мистер Уэстон, говоря по правде, желал бы видеть дорогу заметенной, чтобы все общество осталось ночевать в Рэндалсе, — наверняка для всех нашлись бы комнаты. Жена его могла подтвердить: стоило ей проявить немного находчивости, и каждый гость был бы устроен на ночлег. (В действительности, однако, миссис Уэстон находила это довольно затруднительным, ибо в доме имелось всего две свободные спальни.)

— Что же делать, моя дорогая Эмма? Что делать? — то и дело повторял мистер Вудхаус, ничего более не в силах вымолвить.

Именно у нее, у младшей своей дочери, он привык искать утешения и теперь немного приободрился, когда она заверила его, что бояться нечего, что кучер и лошади у них замечательные и что рядом друзья.

Старшая же дочь испугалась не менее его самого. Боязнь оказаться запертой в Рэндалсе, меж тем как дети остались в Хартфилде, всецело овладела ею. Вообразив себе, будто для людей бесстрашных дорога пока еще пригодна, но медлить нельзя ни секунды, она решила, что папеньке с Эммой лучше переночевать в гостях, а ей самой с мужем следует выехать тотчас, какие бы ужасные сугробы ни преграждали им путь.

— Прошу тебя, милый, вели скорее подать карету. Быть может, мы еще сумеем добраться до дому, если отправимся безотлагательно. А ежели что-то случится, я выберусь и пойду пешком. Мне нисколько не страшно. Я хоть полдороги могу прошагать, а как приду — сей же час сменю обувь, хотя от промоченных ног я никогда не простужаюсь.

— В самом деле? — воскликнул ее муж. — Мое удивление безмерно, дражайшая Изабелла, ведь обыкновенно ты простужаешься от всего. Домой пешком! Славно ты для этого обута, осмелюсь сказать! В такую погоду не то что тебе — лошадям придется несладко.

Изабелла обратилась за одобрением к миссис Уэстон, которой ничего не оставалось, кроме как согласиться с нею. Тогда она взглянула на Эмму, но та продолжала надеяться, что уехать смогут все. Спор об этом был еще в разгаре, когда возвратился мистер Найтли, который сразу после того, как брат сообщил о снегопаде, вышел из дома взглянуть, так ли страшна метель, и не увидел ничего такого, что могло бы помешать гостям разъехаться по домам, причем в любое время — немедленно или час спустя. Он даже вышел за ворота и прошагал немного по дороге в сторону Хайбери: снега выпало с полдюйма, не более, а кое-где даже земля проглядывала. В воздухе еще кружились редкие снежинки, но облака уже редели и вскоре снегопад обещал совсем прекратиться. Мистер Найтли поговорил с возницами, и оба подтвердили: опасности нет.

Эта весть, несказанно осчастливившая Изабеллу, обрадовала и младшую ее сестру, ибо папенька, насколько ему позволял нервический склад, тотчас успокоился. Однако после пережитого им волнения о полном его умиротворении нельзя было даже мечтать, покуда он оставался в Рэндалсе. Старик позволил убедить себя в безопасности возвращения домой, однако его никак не удавалось уверить в том, что еще часок в гостях у мистера и миссис Уэстон также ничем ему не повредит. Покамест другие уговаривали его на все лады, мистер Найтли и Эмма решили дело, обменявшись буквально парой фраз:

— Ваш отец не перестанет тревожиться, так отчего бы вам не уехать?

— Ежели остальные готовы, то готова и я.

— Позвать слугу?

— Зовите.

Колокольчиком вызвали слугу, и было велено закладывать экипажи. Через несколько минут Эмма надеялась увидеть того, кто весь вечер так ей докучал, высаженным из кареты возле собственного дома, где он остынет и протрезвеет. Другой же ее беспокойный спутник вскоре должен был вновь обрести довольное расположение духа, возрадовавшись тому, что все невзгоды путешествия остались позади.

Экипажи подали, и мистер Вудхаус, неизменный предмет первого внимания в таких случаях, был с осторожностью водворен мистером Найтли и мистером Уэстоном в собственную карету. Но что бы ни говорили эти джентльмены, их слова не могли предотвратить некоторого беспокойства, вновь овладевшего стариком при виде снега, устлавшего землю, и небосвода, более темного, нежели он привык видеть. Ах, до чего трудный путь им предстоит! Как тяжело будет бедняжке Изабелле! А бедняжке Эмме придется ехать в следующем экипаже. Что же им всем делать? Лучше бы, сколько возможно, держаться вместе. Переговорили с Джеймсом. Он обещал ехать очень тихо, не отрываясь от второй кареты.

После отца уселась Изабелла. Следом вошел ее муж, позабывший о том, что на пути в Рэндалс сидел не с ней, и потому Эмма, препровожденная во второй экипаж мистером Элтоном, оказалась обреченной на уединение с ним. Если бы не подозрения минувшего вечера, этот тет-а-тет был бы ей даже приятен: они говорили бы с викарием о Харриет, и три четверти мили промелькнули бы как одна. Теперь же Эмма тяготилась его обществом, полагая, что он выпил слишком много доброго вина мистера Уэстона и потому наверняка станет нести всякий вздор.

Дабы охладить его собственной сдержанностью, она заговорила с ним серьезно и церемонно о погоде, но не успела произнести и двух слов: едва их экипаж вслед за первым выехал из ворот, как рука ее была сжата в ладони мистера Элтона. Он решительно потребовал к себе внимания, ибо не мог не воспользоваться драгоценной возможностью открыть мисс Вудхаус те чувства, о которых она уж наверняка догадывалась. Он надеялся… он боялся… он обожал… он готов был умереть, если она его отвергнет, однако льстил себя мыслью, что его пылкая к ней привязанность, его безмерная любовь не оставит ее равнодушной. Говоря попросту, он намерен был добиться согласия в самый короткий срок. И это происходило на самом деле! Мистер Элтон, ухаживавший за Харриет, без колебаний, без извинений, даже без робости объяснялся в любви ей — Эмме! Она пыталась его остановить, но тщетно: он продолжал говорить, пока не высказал все до конца. Как ни велик был ее гнев, в ту минуту она решила сдержаться, надеясь, что безумие мистера Элтона в значительной мере вызвано вином, а потому может еще пройти. Полусерьезно-полушутя (в теперешнем странном положении этот тон казался ей наилучшим) она ответила:

— Мистер Элтон, я, право, не знаю, что и думать! Неужто вы говорите все это мне? Вы, должно быть, забылись и приняли меня за мою подругу. Извольте: ей, мисс Смит, я передам любое ваше послание, — но сама не стану слушать таких речей. Прошу вас, довольно!

Мисс Смит? Послание мисс Смит? Что мисс Вудхаус хотела этим сказать? Повторяя ее слова, он сообщил своему голосу такое высокомерие, такое хвастливое притворное негодование, что она, не удержавшись, воскликнула:

— Мистер Элтон, это неслыханно! Я нахожу вашему поведению только одно объяснение: вы не в себе, — иначе не осмелились бы говорить со мной в таком тоне и так отзываться о Харриет. Овладейте же собою и замолчите — тогда я постараюсь все это забыть.

Но мистер Элтон, выпивший довольно, чтобы разгорячиться, был все же не так пьян, чтобы утратить рассудок, и превосходно сознавал смысл собственных слов. Пылко отклонив упреки в непостоянстве, чувствительно ранившие его, и без особого жара изъявив почтение мисс Смит как подруге мисс Вудхаус, мистер Элтон заявил, что не может взять в толк, к чему теперь поминать эту девицу, если предмет его страсти вовсе не она. Снова заговорив о своей любви, он стал с большим упорством добиваться благосклонного ответа.

Видя, что викарий не так уж и пьян, а стало быть, непостоянство его и самонадеянность не могут быть приписаны хмельному помутнению ума, Эмма заговорила суровее:

— Увы, я более не могу сомневаться. Вы выразились достаточно ясно. Мистер Элтон, я не в силах выразить вам моего негодования. Весь минувший месяц вы ухаживали за мисс Смит, чему я была ежедневной свидетельницей, и после этого смеете в такой манере адресоваться ко мне? До сего момента я даже вообразить себе не могла столь непростительной ветрености! Уверяю вас, сэр, я чрезвычайно, чрезвычайно далека от того, чтобы поощрять подобное!

— Боже правый! — вскричал мистер Элтон. — Как прикажете вас понимать? Мисс Смит! О ней я даже и не думал! Не будь она вашей подругой, я никогда не обратил бы на нее ни малейшего внимания. Единственно потому что вы с нею дружны, мне не было безразлично, жива она или мертва. Ежели она что-то себе вообразила, виной этому лишь собственная ее фантазия. Мне очень жаль, ужасно жаль, но чтобы мисс Смит… О, мисс Вудхаус! Кто заметит мисс Смит, когда рядом вы! Клянусь честью, напрасно вы упрекаете меня в ветрености. Ни о ком, кроме вас, я не помышлял, ни одной другой девице не делал знаков внимания. Все, что бы я ни делал и что бы ни говорил за многие недели, имело одну только цель — выказать вам мое обожание. Неужто вы в самом деле можете в этом сомневаться? Нет! — отвечал он сам себе игривым тоном, который находил, очевидно, обаятельным. — Уверен: вы все видели и все понимали.

Услыхав такие слова, Эмма испытала чувства, недоступные описанию, и трудно сказать, которое из них взяло верх над другими.

В негодовании она не сумела тотчас ответить, и несколько секунд ее молчания были восприняты мистером Элтоном, все еще не терявшим надежды на согласие, как добрый знак. Попытавшись вновь завладеть ее рукой, он радостно воскликнул:

— Несравненная мисс Вудхаус! Позвольте мне заметить, что ваше безмолвие подтверждает мои слова: вы давно меня разгадали.

— Нет, сэр, отнюдь не подтверждает! До сего момента я ни о чем не подозревала, находясь в полнейшем заблуждении относительно истинных ваших намерений, теперь же мне очень жаль, что вы раскрыли мне свои чувства. Я несказанно далека от того, чтобы… Ваше внимание к моей подруге Харриет, ваши ухаживания за ней (именно так я истолковывала вашу любезность) были для меня отрадны, и я всею душой желала вам успеха, но если бы заподозрила, что в Хартфилд вас влечет не она, то, несомненно, перестала бы одобрять ваши частые визиты. Возможно ли поверить, будто вы не добивались особенного расположения мисс Смит, не имели на нее серьезных видов?

— Никогда, сударыня! — с горячностью возразил уязвленный мистер Элтон. — Никогда, уверяю вас! Чтобы я помышлял о мисс Смит… Она по-своему славная девушка, и я буду рад, если ей удастся хорошо устроиться в жизни. Я желаю ей всяческих благ, и, бесспорно, найдется мужчина, которого не смутит… Но всякий должен сознавать свое положение. Мое, осмелюсь сказать, совсем недурно. Я вполне могу надеяться, что женюсь на ровне, и мне нет нужды так отчаиваться, чтобы ухаживать за мисс Смит! Нет, сударыня, Хартфилд я посещал только лишь ради вас, и то, как вы меня поощряли…

— Я вас поощряла? Сэр, вы глубоко заблуждаетесь! Вы были для меня поклонником моей подруги — не более. Ни в каком ином качестве я не могла бы вас к себе приблизить. Я очень сожалею, однако хорошо еще, что все разъяснилось сейчас, а не позднее. Продолжай вы и дальше вести себя по-прежнему, мисс Смит, вероятно, получила бы ложное представление о ваших намерениях, ибо она, как и я, не знала, сколь вы щепетильны в отношении неравенства между вами. Касательно вашего разочарования, то, надеюсь, оно скоро пройдет. Я же в настоящее время не помышляю о замужестве.

Мистер Элтон был так зол, что не сумел вымолвить более ни слова. То, как решительно ему отказали, делало всякие дальнейшие уговоры бессмысленными. В этом состоянии взаимной обиды и едва сдерживаемого возмущения им предстояло оставаться наедине еще несколько минут, ибо возница, щадя нервы мистера Вудхауса, вел лошадей шагом. Если бы Эмма и викарий не были друг на друга так сердиты, то, верно, сгорали бы от неловкости, но чувства, владевшие ими, оказались столь сильны, что не оставили места для смущенных колебаний. Даже не заметив, как экипаж свернул на Викариеву дорогу и как остановился, они очутились перед дверью пасторского дома, и мистер Элтон не замедлил выйти. Эмма сочла необходимым пожелать ему доброй ночи. Он ответил холодно и гордо, ни слова не прибавив. Она же в неописуемом раздражении была доставлена в Хартфилд.

Дома ее встретил торжествующий отец. До сих пор он дрожал при мысли об опасностях, которые угрожали его дочери, ехавшей в одиночестве от дома викария: бедняжке пришлось (о ужас!) преодолеть поворот, да еще и в экипаже, ведомом не Джеймсом, а чужим кучером. Теперь же она возвратилась, и ее присутствие было, по-видимому, единственным, чего недоставало для воцарения в Хартфилде полнейшей гармонии. Мистер Джон Найтли, устыдившись давешнего своего дурного расположения, сделался само участие и добродушие. Проявляя исключительную заботу о спокойствии мистера Вудхауса, он хотя и не дошел до того, чтобы отведать овсяной кашки, однако признал ее пользительные свойства. Для всех, кто был в доме, день завершился миром и довольством. Только Эмма пребывала в доселе неведомом ей смятении и лишь отчаянным усилием воли принуждала себя казаться внимательной и веселой, пока в назначенный час все не разошлись по своим спальням. Только тогда она нашла облегчение в уединенных раздумьях.

Глава 16

Локоны были завиты, служанка отослана, и Эмма могла наконец отдаться своей печали. Как скверно все обернулось! Как бесповоротно разрушились ее мечты! Какой удар ожидал ее подругу! Да, последнее было хуже всего. Эмма и сама страдала от боли и стыда, однако собственные ее мучения казались пустяком в сравнении с тем, что предстояло испытать Харриет. Эмма охотно согласилась бы быть еще более неправой, еще более униженной ошибочностью своего суждения — только бы тяжелые последствия ошибки коснулись лишь ее одной.

«Все было бы еще ничего, — думала она, — если б я не пробудила в Харриет симпатию к этому человеку. Пусть бы он держался со мной вдвое нахальнее, я бы все снесла, но она… Бедная Харриет!» Как могла Эмма так обмануться? Он уверял, будто никогда не думал всерьез о мисс Смит. Никогда! Эмма силилась как можно яснее припомнить минувшие события, но все мешалось в памяти. Вероятно, ей пришла в голову мысль, под которую она впоследствии подлаживала каждое слово и каждый шаг мистера Элтона. Его поведение, однако, не могло не быть странно, неясно, двусмысленно — иначе она бы так не ошиблась.

Портрет! Как он им восхищался! А стихотворная загадка? А сотни других обстоятельств, которые, казалось, так ясно указывали на Харриет? Стихи, конечно же, не подходили никому: сперва «быстрый ум», потом «нежнейшие глаза»! Ералаш из слов, в котором нет ни вкуса, ни правды. Разве можно было понять, что значит эта чепуха? Несомненно, в последнее время викарий зачастую слишком уж любезничал с ней самой, но она приписывала это недостатку воспитания и такта — одному из многих свидетельств того, что он не всегда вращался в лучшем обществе и потому при всем своем желании быть приятным подчас не блистал подлинным изяществом манер. До сего дня Эмме ни на минуту не приходило в голову, что комплименты мистера Элтона не простая дань уважения ей как подруге предмета его воздыханий.

За то, что нынче эта мысль ее посетила впервые, следовало благодарить зятя. Да, братьям Найтли нельзя было отказать в проницательности. Ей вспомнилось, как старший предостерегал ее, говоря, что мистер Элтон не захочет жениться без выгоды. Она залилась краской, поняв, насколько глубже он, мистер Найтли, постиг характер этого человека. Как тяжко было сознавать такое! Но ведь викарий так часто выдавал себя не за того, кем был, скрывая гордыню, высокомерие, самодовольство. Сколь на многое он притязал и сколь мало заботился о чувствах других!

Вопреки обыкновенному порядку вещей, мистер Элтон, открывшись Эмме, упал в ее глазах. Признание сослужило ему дурную службу. Его пылким словам она не поверила, а его надежды оскорбили ее. Он намеревался выгодно жениться и до того вознесся, что, посмев остановить выбор на ней, только притворился влюбленным. Жалости к нему Эмма не испытывала: ежели он и страдал от разочарования, то по заслугам. Ни в речах его, ни в манерах не было истинной любви. На вздохи и любезности он не скупился, но сколько в них слышалось притворства! Нет, не стоило обременять себя состраданием к нему. Он лишь хотел возвысить и обогатить себя, и, если мисс Вудхаус из Хартфилда, наследница состояния в тридцать тысяч фунтов, оказалась менее легкой добычей, нежели он воображал, он наверняка направит свои старания на мисс Кого-Нибудь, способную принести ему тысяч десять-двадцать.

Но говорить, будто она поощряла и понимала его намерения — словом, будто она собиралась выйти за него замуж? Вообразить себя равным ей по положению и уму? Смотреть с пренебрежением на ее подругу, так хорошо сознавая различия между собой и теми, кто стоит ниже, и притом не видеть, как далек он от вышестоящих? Это казалось возмутительней всего.

Быть может, не следовало ждать от мистера Элтона понимания того, насколько Эмма превосходит его талантами. Он, вероятно, потому и не мог оценить ее тонкий ум, что сам таковым не обладал, но должен был знать, что она несоизмеримо выше его по богатству и знатности, что Вудхаусы, молодая ветвь весьма древнего рода, давно обосновались в этих краях, а об Элтонах здесь никто и не слыхивал. Поместье Хартфилд, не будучи обширным, являло собой нечто вроде маленького клина, врезанного в земли аббатства Донуэлл, к которому принадлежало и селение Хайбери. Но ежели принять во внимание другие источники богатства, то Вудхаусы лишь немного уступали хозяевам Донуэлла и соответственно своему влиянию стояли на высшей ступени местного общества, в которое мистер Элтон вошел менее двух лет назад, чтобы по мере сил пробивать себе дорогу, имея связи только в среде торговцев и не будучи ничем примечателен, кроме своего сана и своей учтивости. И такой человек мог вообразить, будто она в него влюблена, и даже более того: был, по всей видимости, в этом уверен! Мысленно выбранив его за тщеславие, несообразное с внешней обходительностью, Эмма вынуждена была честно признать, что собственная ее любезность, ее исключительное дружелюбие и внимание могли ложно обнадежить человека, не блещущего ни особенным умом, ни наблюдательностью, ни тактом и потому не вникающего в истинную причину оказываемого ему теплого приема. Викарий был именно таков, и не следовало удивляться, если он возомнил себя избранником мисс Вудхаус. Ежели Эмма неверно истолковала его чувства, то и он, ослепленный своекорыстием, мог понять ее превратно.

Именно она совершила первую и худшую ошибку: до чего глупо подталкивать людей, кто бы они ни были, навстречу друг другу! Эмма зашла слишком далеко, взяла на себя слишком многое, обратила серьезное дело в игру и запутала то, чему пристала простота. Встревоженная и пристыженная, она твердо решила больше так не поступать.

«Выходит, это я, — сказала она себе, — своей болтовней пробудила в Харриет чувство к этому человеку. Если бы не я, она бы, верно, и не подумала о нем, тем паче с надеждой. Это я уверила ее в его чувствах, сама же она была чужда подобных мыслей, потому что обладает той скромностью и тем смирением, которыми, как я полагала, наделен и он. Ах, зачем же я не остановилась, отговорив ее выходить за молодого Мартина! Это я сделала верно, однако этим и следовало удовольствоваться. Дело довершили бы время и случай. Я ввела Харриет в хорошее общество, дала ей возможность понравиться достойным людям. Не должно было посягать на большее. Теперь бедняжка потеряет покой. Я оказалась ей другом лишь наполовину. Если даже она сумеет довольно скоро пережить это разочарование, я уж и не знаю, кто мог бы стать для нее подходящим женихом. Разве Уильям Кокс! Ах нет, только не Кокс! Я не смогу терпеть этого дерзкого молодого адвокатишку!»

Поймав себя на том, что едва опять не впала в прежний грех, Эмма вспыхнула и рассмеялась, но после вернулась к печальным размышлениям о случившемся, о его возможных следствиях и о том, как должно теперь поступить. Будущее объяснение с Харриет, страдания, которые той предстояло испытать, неловкость продолжения или прекращения знакомства с викарием, необходимость скрывать свои чувства во избежание ненужной огласки — этого оказалось довольно, чтобы еще некоторое время занимать Эмму мрачными мыслями. Когда же она наконец легла спать, ей было ясно лишь одно: она совершила ужаснейшую ошибку.

Даже подавленная угрюмостью ночи, молодая природная веселость, какой обладала Эмма, почти неизменно возрождается с наступлением дня. Утро, юное и бодрое, как она сама, обладает такой силой, что облегчит боль и укрепит надежду всякого, кто не столь удручен, чтобы не открывать глаз.

Поднявшись на рассвете, Эмма была более спокойна, чем накануне перед отходом ко сну, и более расположена верить в благополучное разрешение дела. Ее в немалой степени утешало то, что мистер Элтон едва ли влюблен в нее искренне, что держался он на сей раз отнюдь не так приятно, чтобы жалко было его разочаровать, а Харриет не обладает тем утонченным складом характера, при котором чувства отличаются остротой и продолжительностью. Наконец, никому за исключением их троих не было нужды знать о произошедшем, а менее всех отцу, чье спокойствие ни на миг не следовало возмущать.

Обнадеженная этими мыслями, Эмма еще более укрепилась в бодром расположении духа, увидав порядком заснеженную дорогу — желанный повод для того, чтобы пока не видеться ни с Харриет, ни с мистером Элтоном. Хотя настал праздник Рождества, пойти в церковь было нельзя. Мистер Вудхаус не находил бы себе места от беспокойства, если б его дочь предприняла такую попытку, и она осталась дома, тем самым оградив от неприятных и ненужных дум как себя самое, так и того, в ком могла их возбудить.

Природа благоприятствовала Эмме и далее. Многие дни колебания между оттепелью и морозом как нельзя менее подходили для прогулок: с утра моросил дождь или сыпал снег, в под вечер землю сковывал лед. Эмма жила в своем доме будто в почетном плену, обмениваясь с Харриет одними лишь записками, не бывая в церкви даже по воскресеньям и не имея необходимости объяснять, отчего мистер Элтон перестал посещать Хайбери.

В ту холодную снежную пору многие жители Хайбери сделались затворниками. Надеясь, что викарий все же нашел утешение в той или иной компании, Эмма радовалась, что ее отец спокоен и доволен, проводя эти дни в семейном кругу. Слишком осмотрительный, чтобы самому двинуться с места, он говорил свойственнику, которого никакая погода не могла удержать взаперти: «Ах, мистер Найтли! Зачем же вы не остались дома, как мистер Элтон?»

Если бы не потаенные печали Эммы, эти дни заточения были бы для нее счастливейшими. Домашнее затворничество пришлось по нраву мистеру Джону Найтли, чье расположение духа всегда налагало глубокий отпечаток на настроение тех, кто был подле него. Совершенно освободившись от желчности, владевшей им в Рэндалсе, он до самого конца своего пребывания в Хартфилде держался любезно и ни о ком не отзывался без благосклонности. Но как Эмма ни бодрилась, как ни приятна оказалась для нее такая отсрочка, рано или поздно ей все же предстояло объясниться с Харриет, и неминуемое приближение этого часа, как нависший над головой дамоклов меч, нарушало ее спокойствие.

Глава 17

Мистер и миссис Джон Найтли не задержались в Хартфилде дольше назначенного срока. Погода вскоре улучшилась настолько, что те, кто должен был ехать, смогли отправиться в путь, и мистер Вудхаус, хоть по обыкновению убеждал дочь погостить вместе с детьми подольше, был вынужден, проводив их, вернуться к прежним своим сетованиям на судьбу «бедняжки Изабеллы» — той Изабеллы, что годилась в образчики праведного женского счастья, ибо проводила все дни, простодушно хлопоча о благе тех, кого обожала, гордясь их заслугами и не видя их недостатков.

В тот же вечер, когда гости уехали, мистер Вудхаус получил пространное церемонное письмо от мистера Элтона, который, пустив в ход самые пышные свои любезности, сообщил, что назавтра «намерен отправиться в Бат, дабы по настоянию друзей провести несколько недель у моря». Викарий «весьма сожалел о том, что разнообразные обстоятельства как природного, так и делового свойства» не позволили ему лично проститься с хозяином Хартфилда, чье дружеское гостеприимство навечно останется предметом его благодарных воспоминаний, и ежели мистер Вудхаус чего-нибудь желал, то он, мистер Элтон, был рад исполнить просьбу.

Записка эта приятно удивила Эмму. Сейчас она только того и желала, чтобы викарий уехал, и сам отъезд его встретил у ней горячее одобрение, чего, однако, нельзя сказать о манере, в какой он донес сию благую весть до ее сведения. Мог ли он яснее выразить ей свою злость, нежели рассыпавшись в любезностях перед ее отцом, а о ней самой не обмолвившись и словечком? Ни единого комплимента мисс Вудхаус, даже имя не было помянуто — перемена казалась столь разительной, а торжественность тона письма столь неуместной, что это, как подумалось Эмме, не могло не возбудить в ее отце подозрений.

Мистер Вудхаус, однако, ничего не заподозрил. Старик так поражен был внезапностью отъезда викария и так тревожился о том, сумеет ли он благополучно возвратиться, что не заметил странности выражений. Более того, письмо принесло обитателям Хайбери немалую пользу, явив им новый предмет для беседы на протяжении долгого вечера. Отец говорил о своих опасениях, а дочь рассеивала их с обычной готовностью.

Теперь Эмма решила, что настала пора для объяснения с Харриет, которая, вероятнее всего, была уже почти здорова. Следовало быстрее сообщить ей неприятное известие, чтобы до возвращения мистера Элтона она успела излечиться не только от простуды, но и от сердечной раны.

Итак, следующим же днем Эмма отправилась к миссис Годдард, готовая понести кару тяжкого признания. Ей предстояло разрушить все надежды, ею же самою взлелеянные, явиться подруге в образе счастливой соперницы и разоблачить как грубую ошибку все те суждения, убеждения, наблюдения и пророчества, которые породил ее ум на протяжении последних шести недель. В Эмме с новой силой вспыхнул первоначальный стыд, и, увидав слезы подруги, она подумала, что уже никогда не сможет быть с собою в ладу.

Харриет очень хорошо приняла известие. Никого ни в чем не виня, она выказала беспримерную простоту и скромность, в тот момент весьма выгодные для ее приятельницы. В тогдашнем своем расположении духа Эмма высоко оценила Харриет, сочтя ее милую кротость более достойной любви, нежели свои собственные таланты. Не помышляя ни о каких жалобах, бедняжка решила, будто благосклонность такого джентльмена, как мистер Элтон, была бы для нее слишком высокой честью. Нет, никогда она не годилась ему в невесты, и лишь мисс Вудхаус, ее слишком добрый и слишком пристрастный друг, могла о таком подумать.

Слезы текли обильно, но в глазах невольной виновницы этого горя его безыскусственность была превыше гордого самообладания. Мисс Вудхаус слушала Харриет, всей душой сопереживая ей и всеми силами желая утешить. Это она, как теперь видела Эмма, оказалась для викария слишком благородна, а отнюдь не наоборот. С нее следовало брать пример, ибо подражание ей могло привести к счастью скорее, чем самый совершенный ум. Делаться несведущей простушкой было, пожалуй, несколько поздно, и все же Эмма покинула подругу с твердым намерением стать скромнее, проявлять более осторожности и всю оставшуюся жизнь обуздывать свое воображение. Способствовать благу Харриет и выказать дружескую привязанность к ней иначе, нежели попытками ее просватать, — отныне Эмма почитала это вторым своим долгом после попечения об отце. Привезя подругу в Хартфилд, мисс Вудхаус с неизменной добротой принялась занимать и развлекать ее, надеясь, что книги и беседы прогонят думы о мистере Элтоне.

Эмма знала: для этого необходимо время, сама же она не лучший советчик в сердечных делах, а сочувствовать привязанности к мистеру Элтону и вовсе не способна, — однако надеялась, что до возвращения викария молодость и полное отсутствие всякой надежды помогут ее компаньонке охладеть к нему настолько, чтобы возобновление обычного знакомства не было чревато проявлением или тем паче возгоранием сокрытого чувства.

Харриет все так же почитала мистера Элтона воплощением совершенства, не имеющим равных себе ни красотой, ни добродетелями. Ее любовь к нему оказалась, сказать по правде, много глубже, нежели Эмма предполагала, но, даже признавая это, мисс Вудхаус была уверена, что естественное побуждение каждой женщины — подавлять в себе невзаимное чувство, а потому раньше или позже оно неизбежно ослабнет. Если мистер Элтон, возвратившись, станет ясно и недвусмысленно выказывать равнодушие (в его усердии на этот счет Эмма не сомневалась), то Харриет едва ли сможет находить прежнее наслаждение в том, чтобы видеть его или о нем вспоминать.

То, как прочно они были привязаны к Хайбери, вредило обоим, а вернее, всем троим. Ни один из них не мог уехать или переменить общество, а посему им приходилось встречать друг друга и, сколько это было возможно, скрывать мучившую их неловкость.

Трудность положения Харриет усугублялась, кроме прочего, тем, что и наставницы, и старшие ученицы в школе миссис Годдард отзывались о мистере Элтоне не иначе как с обожанием. Только в Хартфилде она слышала, как о нем говорили с охлаждающим спокойствием или нелицеприятной правдивостью. Если она и могла найти лекарство от своей раны, то лишь там, где эта рана была ей нанесена. Эмма же предвидела, что не сумеет примириться сама с собой до тех пор, пока не увидит Харриет на пути к выздоровлению.

Глава 18

Мистер Фрэнк Черчилл не приехал. Когда приблизилось назначенное время, миссис Уэстон нашла подтверждение своим опасениям в извинительном письме. К безграничному его сожалению, ему не позволили отлучиться, однако он все же надеялся посетить Рэндалс «по прошествии некоторого времени».

Разочарование миссис Уэстон было чрезвычайно сильно — сильнее, в сущности, чем разочарование ее супруга, — хотя она, в отличие от него, ждала обещанного визита с трезвым сомнением. При склонности мистера Уэстона видеть все в чересчур благоприятном свете огорчение его обыкновенно оказывалось слабее предшествующей радости, ибо, имея сангвинический темперамент, он легко переносился от неудачи настоящего момента к новым надеждам. С полчаса им владело неприятное удивление, но затем он нашел, что, ежели Фрэнк приедет месяца через два-три, это будет даже лучше. Наступит весна, и юноша, несомненно, сможет пробыть в Рэндалсе дольше, нежели зимой. Подобные рассуждения быстро возвратили мистеру Уэстону прежнее спокойствие, миссис же Уэстон преисполнилась тревожного ожидания новых извинений и отсрочек. Беспокоясь о том, как бы муж не огорчился, она сама огорчалась куда больше.

Эмма была теперь не в том настроении духа, чтобы воспринять отсутствие мистера Фрэнка Черчилла иначе, нежели как разочарование для ее друзей. Знакомство с ним уже не пробуждало в ней прежнего интереса. Не искушений она хотела, но покоя. И все же, чтобы произошедшая в ней перемена не сделалась слишком заметна, она сочла необходимым со вниманием войти в обстоятельства дела и ответить на разочарование мистера и миссис Уэстон таким горячим участием, какое естественно между добрыми друзьями.

Первой сообщив новость мистеру Найтли, Эмма отозвалась о Черчиллах с негодованием, вероятно, даже несколько превзошедшим необходимое. Затем, продолжая разыгрывать чувства, коих не испытывала, она сказала, как много приобрел бы в лице мистера Фрэнка Черчилла их тесный провинциальный кружок, как приятно видеть новых людей и каким радостным событием для всего Хайбери будет его приезд. Наконец, снова заговорив о Черчиллах, запретивших сыну посетить отца, Эмма оказалась вовлеченной в спор с мистером Найтли и, внутренне смеясь, обнаружила, что утверждает противоположное подлинным своим мыслям и использует доводы миссис Уэстон против себя же самой.

— Черчиллы, очень может статься, в самом деле поступили дурно, — холодно заметил мистер Найтли, — но, полагаю, он все же приехал бы, имея к тому желание.

— Не пойму, отчего вы так говорите. Желание приехать очень сильно в нем, но дядя и тетя его не пускают.

— Не может быть, чтобы он, если хочет, не изыскал возможности посетить отца. Без доказательств я в это не поверю.

— Как странно! Чем мистер Черчилл столь провинился перед вами, что вы возомнили его этаким противоестественным созданием?

— Если он, по примеру тех, кто его воспитал, научился свысока глядеть на своих родных и не заботиться ни о чем, кроме собственного удовольствия, то я отнюдь не нахожу это противоестественным. Напротив, это естественнее, чем можно бы желать. Молодой человек, взращенный людьми гордыми, себялюбивыми и привыкшими к роскоши, и сам, вероятнее всего, будет горд, себялюбив и привычен к роскоши. Стоило Фрэнку Черчиллу пожелать свидеться с отцом, и он сумел бы это сделать с сентября по январь. Мужчина его возраста (ему, верно, уж исполнилось двадцать три, а то и двадцать четыре года?) не может не располагать средствами, достаточными для такой поездки.

— Вам легко так говорить и думать, ведь вы всегда были сам себе хозяин. В том, что касается положения зависимого человека, худшего судьи, чем вы, не сыскать. Вам неизвестно, каково приспосабливаться к чужому норову.

— Нельзя предположить, чтобы мужчина двадцати трех или двадцати четырех лет настолько был лишен свободы мысли и действия. Ни в деньгах, ни в досуге он, как нам известно, не нуждается. И денег, и досуга ему отпускается в таком избытке, что он охотно тратит их там, где собираются самые закоренелые бездельники королевства. Знакомые нет-нет, да и встретят его то в одном приморском городе, то в другом. Недавно, к примеру, он был в Уэймуте. Выходит, Черчиллы все же отпускают его от себя.

— Порой — да.

— И такая пора наступает всякий раз, когда он пожелает. Всякий раз, когда это обещает ему удовольствие.

— Несправедливо судить о поступках человека, не зная в точности всех его обстоятельств. Мы должны сперва побывать в Энскоме и узнать нрав миссис Черчилл — тогда только нам будет позволительно рассуждать о том, в чем волен, а в чем неволен ее племянник. Вероятно, временами он получает больше свободы, временами — меньше.

— Есть то, в чем мужчина волен во всякое время. Буде на то его желание, он всегда может исполнить свой долг. Ни искусства, ни ловкости для этого не требуется. Необходима только энергичная решимость. Фрэнк Черчилл обязан посетить отца и знает это, оттого и шлет в Рэндалс письма с обещаниями и оправданиями. Он поступил бы как должно, если бы хотел. Праведные чувства побудили бы его сказать миссис Черчилл просто и твердо: «Всем, что касается одних лишь удовольствий, я в любой миг пожертвую ради вашего удобства, но посетить отца я должен. Я раню его, ежели не заплачу ему этой дани уважения. Посему отправляюсь завтра же». Произнеси он такие слова безотлагательно и с решимостью, приличествующей мужчине, никто не воспрепятствовал бы его отъезду.

— В самом деле, — рассмеялась Эмма, — однако, вероятно, тетушка воспрепятствовала бы его возвращению. Слыхано ли, чтобы молодой человек так говорил со своей благодетельницей, от которой всецело зависит! Только вы, мистер Найтли, могли вообразить такое, ибо ничего не смыслите в жизни людей, чье положение противоположно вашему. Чтобы мистер Фрэнк Черчилл произнес такую речь перед дядей и теткой, которые его воспитали и от которых он должен унаследовать состояние? Да еще, пожалуй, громким голосом и стоя посреди зала? Неужто вы вправду находите такое возможным?

— Поверьте, Эмма: для здравомыслящего мужчины это не составит труда. Если он считает себя правым, то, заявив о своей правоте (конечно же, разумными словами и в подобающей манере), он возвысился бы и утвердил свои интересы в глазах тех, от кого зависим. Это принесло бы ему больше пользы, чем целое множество маневров и уловок. К теткиной любви прибавилось бы уважение. Черчиллы поняли бы, что могут на него положиться: если он верен долгу перед отцом, то и долг перед ними исполнит. Как и он, как и весь свет, они знают: он обязан посетить отца. Недостойным образом используя свою власть, чтобы отсрочить визит, они в глубине души отнюдь не восхваляют молодого человека за покорность их прихотям. Между тем должные поступки не могут не внушать уважения. Если бы Фрэнк Черчилл проявлял твердость и постоянство в верности долгу, его воля подчинила бы себе теткин умишко.

— Я склонна в этом усомниться. Вы очень уж любите подчинять себе чужие умишки, однако ежели умишко принадлежит богатой и влиятельной особе, то управиться с ним, полагаю, не легче, нежели с великим умом. Быть может, вы сами, мистер Найтли, окажись внезапно на месте мистера Фрэнка Черчилла, сумели бы сделать и сказать то, что советуете ему, и добились бы этим успеха. Вам его дядя и тетушка едва ли возразили бы. Однако от вас они и не ждут послушания. Ему же трудно будет мгновенно перейти от многолетней привычки повиноваться к совершенной независимости, отвергнув все притязания своих благодетелей. Вероятно, чувство долга развито в нем столь же сильно, как и в вас, однако в нынешних обстоятельствах он не имеет возможности действовать с ним сообразно.

— Значит, чувство все же слабовато. Будь это не так, оно побуждало бы его к соразмерным усилиям воли.

— Ох уж это различие в положении и привычках! Как жаль, что вы не хотите понять чувства добросердечного молодого человека, вынужденного противостоять тем, кого с детства привык почитать.

— Наш добросердечный молодой человек очень малодушен, ежели до сих пор ему не приходилось настаивать на своем праве поступить как должно, вопреки чужому желанию. В эту пору жизни ему надлежало бы уже привыкнуть к тому, чтобы всегда исполнять свой долг, отбросив расчетливую осторожность. Я мог бы понять страх в ребенке, но не в мужчине. Научившись разумно мыслить, он должен был поднять голову и стряхнуть с себя все недостойное, что ему навязывают. Должен был воспротивиться теткиной воле при первой же ее попытке подтолкнуть его к пренебрежению собственным отцом. Сделай он это сразу, теперь она и вовсе не стала бы ему препятствовать.

— Никогда нам с вами не сойтись во мнении о нем! — воскликнула Эмма. — Это, однако, не удивительно. Для того чтобы считать мистера Фрэнка Черчилла малодушным, я оснований не имею, даже напротив: уверена, что он не таков. Мистер Уэстон не слеп и в собственном сыне непременно разглядел бы неразумную слабость. Между тем, вероятно, этот молодой человек в самом деле гораздо более уступчив, покладист и мягок, чем подобает быть вашему идеалу мужского совершенства. Полагаю, это так. Однако, лишая его одних преимуществ, кротость нрава дает ему много других.

— О да! Преимущество сидения на месте, когда следует быть в пути, преимущество жизни, наполненной лишь праздными удовольствиями, и преимущество любования собственной ловкостью в изобретении отговорок. Он всегда может сесть и написать цветистую эпистолу, изобилующую лживыми заверениями. Он убедил себя в том, что изобрел превосходный способ сохранения мира в семействе и у отца теперь не будет оснований для обид. Читать эти письма мне тошно.

— Ваше отвращение к ним исключительно. Всех, кроме вас, они удовлетворяют.

— Подозреваю, что миссис Уэстон отнюдь не удовлетворена. Женщина ее ума и душевной чуткости, занявшая место матери, но не ослепленная материнской любовью, едва ли может быть довольна фальшивыми оправданиями. А кроме того, кому, как не ей, обижаться отсрочками визита, цель которого — их с пасынком знакомство. Будь миссис Уэстон значительной персоной, он, осмелюсь предположить, давно бы уж явился, хотя приезд его был бы для нее куда менее важен. Неужто вы думаете, что сама ваша подруга этого не понимает? Что не повторяет мысленно этих же слов? Нет, Эмма, ваш молодой человек не может быть по-английски добросердечен, хотя очень может быть по-французски aimable[8], то есть иметь изысканные манеры и выражаться не без приятности. Будь он хоть сто раз любезен, в нем нет английской деликатности в отношении к чувствам других людей, а стало быть, нет и подлинного добросердечия.

— Вы, по-видимому, наперед утвердились в дурном мнении о нем.

— Я? Нисколько, — ответил мистер Найтли с явным неудовольствием. — Думать о нем дурно я не желаю и, как во всяком другом человеке, с радостью признал бы в нем хорошее. Однако мне никогда не случалось слышать ни о каких его добродетелях, не считая того что он росл, хорош собой и имеет приятные манеры.

— Даже если это все его достоинства, для Хайбери он подлинное сокровище. Нам здесь нечасто доводится видеть красивых молодых людей приличного воспитания. Не будем придирчивы и не станем требовать от него всех совершенств сразу. Представляете ли вы себе, мистер Найтли, какой фурор произведет у нас его появление? И в Донуэлле, и в Хайбери только и будет разговоров, что о нем. Он, мистер Фрэнк Черчилл, сделается в округе единственным предметом внимания и любопытства. Никто даже думать не сможет ни о чем другом.

— Простите мне мою горячность. Я рад буду знакомству с ним, ежели найду в нем дельного собеседника, но если он окажется болтливым фатом, то едва ли надолго займет мои мысли.

— Мне думается, что в беседе мистер Фрэнк Черчилл умеет приспособиться ко вкусу каждого. Он может и желает быть приятным для всех. С вами станет говорить о сельском хозяйстве, со мной о рисовании или музыке, и так далее. Имея общие познания обо всех предметах, он способен подхватить нить или сам вести беседу — как будет уместнее и учтивее. Почти обо всем он может прекрасно говорить. Таково мое о нем представление.

— Мое же представление таково, — с жаром возразил мистер Найтли, — что ежели его успехи в науке всем угождать и впрямь столь велики, то он самое невыносимое существо на земле. Двадцать три года от роду, а уже король в своей компании, великий мудрец и искушенный политик, умеющий подобрать ключи к любой душе, обратить любой талант собеседника в доказательство собственного превосходства и обильно расточаемой лестью выставить всех глупцами! Дорогая моя Эмма, ежели вы действительно встретите такого чванливого щенка, то и сами не пожелаете его терпеть.

— Прекратим говорить о нем! Мы оба предубеждены: вы против него, я в его пользу. Покуда он не приедет, мы с вами не поладим.

— Предубеждены? Что до меня, то я свободен от предубеждений.

— А я так вовсе нет, и нимало этого не стыжусь. Моя любовь к мистеру и миссис Уэстон делает меня очень пристрастной.

— Как вам угодно. Я же попросту не нахожу нужным думать об этом юнце месяц напролет, — произнес мистер Найтли с заметной досадой, побудившей Эмму скорее переменить предмет разговора, хотя она и не понимала, отчего ее свойственник так рассержен.

Невзлюбить молодого человека только за кажущееся несходство с собой — это было недостойно той подлинной широты ума, которую Эмма всегда считала присущей мистеру Найтли. Видеть в нем самонадеянность ей и прежде случалось, но до сих пор она даже на миг не предполагала, чтобы слишком высокое мнение о себе самом могло сделать его несправедливым к достоинствам других.

Книга II

Глава 1

Как-то утром мисс Вудхаус и Харриет отправились прогуляться вдвоем. О мистере Элтоне, на взгляд Эммы, уже было сказано между ними столько, что с избытком хватило бы на целый день. Ни искупление собственных грехов, ни утешение подруги, казалось, уже не могли потребовать от нее большего, посему на обратном пути она принялась усердно направлять беседу в другое русло. Но как только ей показалось, будто викарий на время позабыт, его имя было произнесено опять. Заведя речь о том, до чего тяжко живется зимой обездоленным, в ответ она услыхала жалобное: «Ах как добр к беднякам мистер Элтон!» Тогда ей стало ясно, что пора испробовать новое средство.

В эту минуту барышни приблизились к дому, где жили миссис и мисс Бейтс. Эмма решила навестить их, чтобы присутствие людей посторонних на какое-то время заставило Харриет воздержаться от упоминаний о викарии. Искать повода для визита никогда не приходилось. Миссис и мисс Бейтс любили, когда их навещали, и Эмма знала, что те немногие, кто способен видеть в ней несовершенство, находят, будто, не посещая добрых старушек, она пренебрегает своей возможностью умножить скудные радости их жизни.

И мистер Найтли, и собственное сердце не раз намекали ей на это упущение, но над всеми укорами брала верх убежденность в том, что это ужасно неприятно — терять время подле двух надоедливых женщин, подвергая себя страшной опасности повстречаться с кем-нибудь из средних или низших слоев хайберийского общества. Простолюдины постоянно посещали этот дом, и потому Эмма предпочитала обходить его стороной, однако сегодня твердо решила зайти, заметив подруге, что если расчет ее верен, то сегодня им не придется слушать очередное письмо Джейн Фэрфакс.

Миссис и мисс Бейтс занимали верхний этаж в доме, принадлежавшем торговцам. В весьма умеренных размеров квартирке, где протекала вся жизнь двух скромных созданий, посетительниц встретили с большой сердечностью и даже благодарностью. Тихая опрятная старушка мать, сидевшая с вязаньем в самом теплом уголке, хотела уступить мисс Вудхаус свое место, а дочь, более деятельная и разговорчивая, едва не уморила гостий своею заботой и добротой: попечениями об их туфлях, изъявлениями признательности за визит, беспокойными расспросами о здоровье мистера Вудхауса, бодрыми заверениями в том, что матушка ее чувствует себя неплохо, и предложениями отведать извлеченных из буфета пирожных. Давеча их навестила миссис Коул: зашла на десять минуточек, но оказалась так любезна, что пробыла целый час. Так вот она взяла одно и похвалила. Быть может, мисс Вудхаус и мисс Смит тоже отведают? Это была бы для нее, хозяйки, большая честь.

Упоминание о Коулах с неизбежностью влекло за собой упоминание о мистере Элтоне. Мистер Коул, близкий друг викария, получал от него весточки, пока он отсутствовал. Эмма знала, чего следует ждать: сейчас непременно вспомнят его письма, примутся считать, сколько времени прошло со дня его отъезда, станут говорить о том, как много он получает приглашений, как умеет быть душой всякого общества и как многолюден был церемониймейстерский бал. Мисс Вудхаус слушала стойко, выказывая, где нужно, одобрительное внимание и то и дело с готовностью вставляя словцо, чтобы избавить от таковой необходимости Харриет.

Входя в дом, Эмма была к этому готова, но все же надеялась, что о викарии, уже помянутом за утро раз сто, долго говорить не придется. Пускай речь пойдет о картах, о хайберийских дамах и девицах, из которых не будет забыта ни одна, однако возвращения к болезненному предмету мисс Вудхаус намеревалась избежать. Чего она не ждала, так это того, что мистера Элтона сменит Джейн Фэрфакс: торопливо перескочив от него к Коулам, мисс Бейтс затем перешла к новому письму, присланному племянницей.

— Ах да! Мистер Элтон — конечно… Бал? О бальных залах Бата миссис Коул мне говорила… Миссис Коул любезно навестила нас и едва успела войти, справилась о Джейн. Нашу Джейн все так любят! Когда бы она к нам ни приехала, миссис Коул и так, и этак выказывает свою к ней доброту. А Джейн, осмелюсь сказать, заслуживает доброго отношения… Миссис Коул, стало быть, спросила: «О Джейн, верно, покамест ничего не слышно? Насколько я знаю, ей не пришел еще срок писать?» А я и говорю: «Как же? Не далее как этим утром мы получили от нее письмо». Уж и не знаю, доводилось ли мне видеть, чтобы кто-нибудь удивился сильней, чем миссис Коул в ту минуту. «Неужто в самом деле этим утром? Какая, право, неожиданность! Сделайте одолжение, прочитайте!»

Не замедлив пустить в ход свою учтивость, Эмма сказала с изумленной улыбкой:

— Так вы только что получили письмо от мисс Фэрфакс? Ах как я рада! Надеюсь, она здорова?

— Благодарю! Вы так добры! — ответствовала счастливо обманутая мисс Бейтс, нетерпеливо шаря по столу. — Да вот же оно! Я же знала, что где-то здесь. И надо же мне было нечаянно поставить на него шкатулку для рукоделия! Оттого-то я и не могла его найти: совсем недавно в руках держала, а потом положила, должно быть, на стол… Я читала его миссис Коул, а когда та ушла, еще раз матушке. Это ведь такая радость для нее! Письмецо от Джейн — вот что ей никогда не наскучит слушать. А я знала: оно где-то тут, и если б не шкатулка… Как славно, что вы тоже желаете послушать! Только в первую голову мне следует от лица Джейн извиниться за то, что письмо так коротко — всего, видите ли, две странички, и то неполных. Такая уж у нее привычка: листик испишет и половину повычеркнет. Матушка моя всякий раз удивляется, что я так хорошо разбираю слова. Как распечатаем мы конверт, она и говорит: «Ну, Хетти, опять тебе распутывать эту сетку». Верно, мэм? А я отвечаю, что, если б больше некому было прочесть, она бы и сама попыталась. Мало-помалу и разобралась бы… Глаза у матушки стали, понятное дело, не так зорки, как прежде, зато через очки она, благодарение господу, видит превосходно. До чего дивная вещь — окуляры! Матушкины, во всяком случае, очень хороши. Джейн, когда бывает здесь, часто говорит: «У вас, бабушка, верно, отличное было зрение в молодые годы, раз вы за свою жизнь столько переделали тонкой работы, да и теперь неплохо видите. Хотела б я, чтобы и мои глаза так долго мне служили».

Выпалив все это скороговоркой, мисс Бейтс принуждена была остановиться перевести дух. Тогда Эмма сказала какую-то любезность относительно почерка мисс Фэрфакс.

— Как вы добры! — ответствовала мисс Бейтс, глубоко польщенная. — В этом деле вы первый судья, потому что сами чудесно пишете. Ничья похвала не может нас так осчастливить, как ваша. Матушка моя вас не слышит: стала, знаете, туговата на ухо.

Мисс Бейтс повернулась к матери и, повысив голос едва не до крика, спросила: — Вы слыхали, что мисс Вудхаус любезно сказала о почерке Джейн?

Эмма имела удовольствие дважды выслушать повторение глупого своего комплимента, прежде чем добрая старушка его поняла. Сама она тем временем думала, нельзя ли как-нибудь так, чтобы не показаться очень неучтивой, избежать чтения письма. Она уж собралась было ретироваться под любым незначительным предлогом, когда мисс Бейтс снова к ней обернулась и завладела ее вниманием:

— Матушка моя, видите ли, совсем даже не глуха. Просто недослышит самую малость. Стоит только возвысить голос да повторить слово раза два-три — она уж и разобрала его. К моему голосу она привыкла, но Джейн всегда слышит лучше, нежели меня, — примечательно, не правда ли? Джейн говорит на удивление четко! Как бы то ни было, приехав, она найдет старушку не более тугоухой, чем два года назад, а это очень хорошо для возраста моей матушки. Два полных года, знаете ли, Джейн у нас не была. Уж так мы ее заждались, говорю я миссис Коул, что теперь-то прямо не нарадуемся.

— Так вы вскорости ждете мисс Фэрфакс к себе?

— О да! На будущей неделе!

— Ах! Поистине прекрасное известие!

— Спасибо вам, вы очень добры. Да, уже на будущей неделе. Все удивляются этому, и все говорят нам приятные вещи. Джейн, конечно, рада будет повидать своих хайберийских друзей не меньше, чем они ее. Да, в пятницу или субботу она уж будет здесь — когда именно, покамест сказать не может. В один из этих дней полковнику Кэмпбеллу самому будет нужен экипаж. Как это чудесно, что ей дадут карету и довезут прямо до места! Впрочем, Кэмпбеллы всегда оказывают ей такую любезность. Стало быть, в пятницу или субботу. Так говорится в ее письме. Потому-то она и написала нам прежде условленного времени. Если б не особая оказия, мы бы не получили от нее весточки ранее вторника или среды.

— Вот и я так полагала: боялась, что сегодня едва ли услышу новости о мисс Фэрфакс.

— Как вы любезны! Это верно: мы бы и сами не имели сегодня никаких новостей, если б не такой особенный случай. До чего матушка обрадовалась! Джейн прогостит у нас по меньшей мере три месяца. Три месяца — это она положительно обещает. Сейчас я буду иметь удовольствие вам прочесть. Кэмпбеллы, видите ли, отправляются в Ирландию. Миссис Диксон убедила отца и матушку ее навестить. Ранее лета они ехать не хотели, но ей очень уж не терпелось снова их увидеть. До замужества (свадьба сыграна была в октябре) она ни разу не разлучалась с родителями дольше чем на неделю, и теперь ей, верно, очень непривычно жить с ними в разных королевствах… вернее, в разных странах. Так вот она и написала к маменьке или к папеньке (к кому из них, сказать не берусь — мы это узнаем наверняка из письма Джейн), просила их, от собственного лица и от лица мужа, незамедлительно приехать. Они сперва прибудут в Дублин, где дочь и зять их встретят, а уж оттуда отправятся все вместе в поместье Бейли-Крег — очень живописное, должно быть, место. Джейн много наслышана про его красоту — от мистера Диксона, разумеется. Не думаю, чтоб от кого-то еще. А что мистер Диксон в пору жениховства говорил о родном гнезде, так это понятно. Джейн хаживала с ними на прогулки по настоянию полковника и миссис Кэмпбелл, которые не хотели, чтобы дочка слишком часто гуляла с мистером Диксоном наедине (за это я их вовсе не виню). Само собой, Джейн слышала все, что мистер Диксон говорил о своем ирландском имении. Помнится, она даже писала нам, будто он показывал собственноручно сделанные рисунки. Он, должно быть, очень славный молодой человек. Его рассказы об Ирландии до того увлекли нашу Джейн, что ей ужасно захотелось там побывать.

В эту минуту ум Эммы озарила весьма любопытная догадка касательно милейшего мистера Диксона, мисс Фэрфакс и ее желания посетить Ирландию.

— Вы, верно, почитаете это за большую удачу, что племяннице вашей позволили навестить вас в такое время, — молвила Эмма с хитроумным намерением выведать побольше. — Это даже удивительно, что ей не пришлось сопровождать полковника и миссис Кэмпбелл в имение зятя, ежели принять во внимание, как дружна она была с миссис Диксон.

— Верно вы говорите. Мы в самом деле боялись, что Джейн не отпустят. Мы несказанно огорчились бы, если б она на несколько месяцев отправилась в этакую даль, да еще и без возможности возвратиться при необходимости. Но, видите ли, все обернулось к лучшему. Они, мистер и миссис Диксон, очень хотят, чтобы Джейн приехала вместе с полковником и миссис Кэмпбелл. Даже положительно рассчитывают на это. Джейн пишет (сейчас вы сами услышите), что они приглашали ее сердечно и настоятельно, причем мистер Диксон был не менее любезен, чем его жена. А Джейн к тому же его должница с самого Уэймута: во время морской прогулки какая-то часть паруса внезапно развернулась и едва не сшибла бедняжку в воду (тогда она тотчас утонула бы), но мистер Диксон, не растерявшись, успел ухватить край ее платья… Даже и теперь не могу думать об этом без дрожи! С тех пор я несказанно признательна мистеру Диксону!

— Стало быть, вопреки настоятельным просьбам друзей и своему желанию увидеть Ирландию, мисс Фэрфакс все же предпочла посвятить свободные месяцы вам и миссис Бейтс?

— Да, таков ее выбор. Полковник и миссис Кэмпбелл находят, что она правильно рассудила и что родной воздух должен пойти ей на пользу, а то ведь в последнее время она была не совсем здорова.

— Мне жаль это слышать. Надеюсь, здесь она и вправду поправится. Однако миссис Диксон, надо думать, очень разочарована. Эта дама, сколько я понимаю, не то чтобы очень хороша собой? С мисс Фэрфакс она, уж конечно, не сравнится.

— Как это мило с вашей стороны, что вы так говорите! Но между ними в самом деле не может быть никакого сравнения. Мисс Кэмпбелл очень проста лицом, хотя необычайно мила и имеет изысканные манеры.

— Это само собой разумеется.

— Джейн, бедняжка, сильно простудилась — давным-давно, в феврале, седьмого числа, — и до сих пор не вполне еще здорова. Два месяца — это очень долго для простуды, вы не находите? Прежде Джейн не писала нам, что нездорова, боялась беспокоить. Как это на нее похоже! Она всегда очень внимательна к нам. Так вот. Она все хворает, но Кэмпбеллы, добрые ее друзья, уверены, что три-четыре месяца, проведенных дома, на воздухе, который всегда был для нее целителен, вернут ей прежнее здоровье. Потому пускай лучше к нам едет, нежели в Ирландию. Так, как мы, никто о ней не позаботится.

— На мой взгляд, это в высшей степени разумно.

— Итак, на той неделе, в пятницу или в субботу, Джейн будет здесь, а Кэмпбеллы выедут из города в следующий понедельник и направятся в Холихед. До чего внезапно! Представьте себе, мисс Вудхаус, мое радостное волнение! Кабы только не ее болезнь… Боюсь, мы увидим ее похудевшей и побледневшей. Позвольте вам рассказать, какая неприятность со мной приключилось. Когда приходит письмо от Джейн, я обыкновенно сперва читаю его про себя и лишь потом вслух для матушки. Боюсь, как бы что-нибудь ее не огорчило. Джейн сама просила меня об этой предосторожности. Вот и сегодня я, как всегда, принялась читать письмецо молча, но стоило дойти до того места, где говорилось о простуде, — я, не совладав с испугом, вскричала: «Ах боже мой! Бедняжка Джейн больна!» — как матушка отчетливо меня услыхала и огорчилась. Однако, дочитав до конца, я поняла, что положение не очень серьезное. Матушке же я вовсе сказала, будто простуда пустячная, потому-то теперь она не слишком тревожится. Ума не приложу, как я могла допустить такую неосторожность! Если Джейн не поправится в скором времени, мы позовем мистера Перри. Денег не пожалеем. Правда, мистер Перри так великодушен и так любит Джейн, что, полагаю, ничего не захочет брать с нас за визит, однако мы не согласимся принять его помощь даром. Он ведь содержит семейство и не должен расточать свое время. Ну вот. Я вкратце рассказала вам, о чем Джейн пишет, а теперь прочитаю само письмо. Увидите: она излагает все гораздо лучше меня.

— Боюсь, мы должны спешить, — сказала Эмма и, взглянув на Харриет, привстала. — Папенька, верно, уж заждался нас. Ведь я-то поначалу думала зайти к вам не более чем минут на пять. Просто не хотела пройти мимо, не справившись о здоровье миссис Бейтс, однако увлеклась приятной беседой и засиделась. Теперь мы должны откланяться, пожелав вам и вашей матушке доброго дня.

Все попытки удержать мисс Вудхаус оказались напрасны. Она вырвалась на улицу, радуясь тому, что все же избежала чтения письма, хотя и узнала, против собственной воли, почти все, о чем в нем говорилось.

Глава 2

Джейн Фэрфакс, единственное дитя младшей дочери миссис Бейтс, была сирота. Лейтенант Фэрфакс, служивший в N-ском пехотном полку, и супруга его, в девичестве мисс Джейн Бейтс, знали дни славы, радости и надежд. Но муж вскоре пал в бою на чужой земле, а немного спустя за ним последовала и жена, погубленная чахоткой и горем. Кроме маленькой девочки, на земле не осталось более ничего, что напоминало бы о том союзе.

При рождении приписанная к хайберийскому приходу, трех лет от роду она лишилась матери, вследствие чего сделалась для бабушки с тетушкой и собственностью, и бременем, и утешением. Казалось, ей суждено было остаться при них навсегда, ибо воспитывалась она на самые скромные средства, не имея связей, обещавших дополнить то, что уже получила от природы и судьбы: приятную наружность, острый ум и добрых родственниц.

Однако жизнь девушки переменилась благодаря состраданию полковника Кэмпбелла, некогда дружного с ее отцом, которого он не только ценил как отличного офицера и весьма достойного молодого человека, но даже почитал своим спасителем (тот ухаживал за ним, лежавшим в тифу, и выходил). Не привыкший забывать о таких долгах, полковник отыскал дочь погибшего товарища сразу же, как только возвратился в Англию (что, однако, произошло лишь через много лет после смерти несчастного Фэрфакса). Он был женат и имел единственного выжившего ребенка — девочку примерно одного возраста с Джейн. Маленькая мисс Фэрфакс стала подолгу гостить у Кэмпбеллов и очень им полюбилась. Джейн не исполнилось еще и девяти лет, когда полковник, зная о сильной привязанности к ней своей дочки и искренне желая отплатить погибшему другу добром за добро, выразил готовность взять на себя все расходы по воспитанию девочки. Предложение его было принято, и с тех пор мисс Фэрфакс, ставшая членом семейства Кэмпбелл, жила у них постоянно, а бабушку навещала лишь время от времени.

Поскольку более чем скромное состояние, унаследованное Джейн от отца, не позволяло рассчитывать на самостоятельность, ее учили тому, что требуется для обучения других. Обеспечить ее иначе полковник Кэмпбелл не мог. На местах, которые он занимал, платили изрядное жалованье, но капитал его был невелик и целиком предназначался дочери. Воспитаннице же он не дал ничего, кроме образования, при помощи которого она в дальнейшем сама могла добыть себе средства для достойного существования.

Такова была вся история Джейн Фэрфакс. Она попала в руки тех, от кого видела только добро, и получила отличное воспитание. Жизнь подле людей добронравных и просвещенных облагородила ум и сердце девочки. Ее способностями к изящным искусствам также не пренебрегали: живя в Лондоне, полковник Кэмпбелл приглашал к ней лучших учителей. Богато одаренная природой, Джейн заслуживала всего того, что могли дать ей ее друзья. Если девушке восемнадцати-девятнадцати лет вообще можно доверить заботу о детях, то Джейн в этом юном возрасте была уже вполне готовой гувернанткой, однако Кэмпбеллы слишком полюбили ее, чтобы с нею расстаться. Ни мать, ни отец не решались заговорить о разлуке, которой их дочь не могла бы вынести. Тягостный момент бесконечно откладывали, пользуясь тем легким оправданием, что Джейн еще очень молода, и она оставалась в доме, чтобы на правах второй дочери наслаждаться разумными радостями изысканного общества, домашним уютом и умеренными развлечениями, которые омрачала единственная отрезвляющая мысль: всему этому вскорости мог прийти конец.

То, как любили Джейн полковник и его супруга, и в особенности то, какую теплую привязанность питала к ней их дочь, еще и оттого делало им большую честь, что и наружностью, и успехами мисс Кэмпбелл много уступала названой сестре. Красота Джейн не могла укрыться от глаз девушки, а ее родители не могли не видеть умственного превосходства приемного чада над кровным. Но это не омрачало дружбы между барышнями, продолжавшейся до самого замужества мисс Кэмпбелл. В силу того обстоятельства, что любовь часто бывает непредсказуема и отдает обыкновенному предпочтение перед исключительным, полковничья дочка почти с первой же встречи пленила сердце мистера Диксона — молодого, приятного и состоятельного джентльмена. Теперь ее будущее уж было счастливо устроено, меж тем как Джейн Фэрфакс предстояло самой зарабатывать свой хлеб.

Со дня свадьбы прошло слишком мало времени, чтобы менее удачливая из двух подруг успела что-либо предпринять для вступления на предназначенный ей путь, хотя была уже в том возрасте, в котором сама себе положила совершить эту перемену. Она давно решила, что покинет своих друзей и благодетелей, когда ей исполнится двадцать один год. С твердостью истой послушницы она вознамерилась принести себя в жертву: променять радости жизни, общество разумных и образованных людей, покой и надежду на епитимью бесконечных страданий.

Здравый смысл подсказывал полковнику и миссис Кэмпбелл не противиться такому решению воспитанницы, но чувства их не ладили с рассудком. До тех пор, пока они были живы, Джейн могла оставаться в их доме, не заботясь о хлебе насущном, и ради собственного своего спокойствия они предпочли бы с нею не разлучаться, но в таком случае они поступили бы эгоистично. Совершение того, что совершить должно, откладывать не следовало. Пожалуй, было бы даже мудрее и милосерднее, если бы они, напротив, избавили Джейн от искушения новых отсрочек и лишили бы сладостной свободы, с которой у нее не хватало духу расстаться по собственной воле. Кэмпбеллы, возможно, понимали это, но хватались за любой мало-мальски разумный предлог, позволявший помедлить. С самой свадьбы Джейн нездоровилось, и они должны были запретить ей приниматься за труды, пока силы ее не восстановятся в полной мере, ибо даже при самых благоприятных обстоятельствах этот шаг мог оказаться не слишком тягостным лишь для того, кто являл собой пример поистине сверхчеловеческого совершенства тела и ума. Ослабленная же плоть и колеблющийся дух вовсе не способны были к такой перемене.

Касательно того, почему она не едет в Ирландию, Джейн не сказала тетке ничего, кроме правды, хотя существовали, вероятно, и другие правды, о которых она предпочла умолчать. Решение поехать в Хайбери на время отсутствия Кэмпбеллов было ее собственным. Она сама пожелала провести месяцы полной свободы — возможно, последние — рядом с обожающими ее добрейшими родственницами, а полковник и его жена, какова бы ни была руководившая ими причина (и была ли эта причина единственной), одобрили намерение Джейн, сказав, будто ничто не принесет ее здоровью такой пользы, как воздух родных мест.

Итак, в предстоящем приезде мисс Фэрфакс сомневаться не приходилось. Отсутствовавшая всего два года, она обещала явиться для Хайбери заменой Фрэнку Черчиллу — человеку совершенно новому и так давно ожидаемому.

Эмма была огорчена. В продолжение долгих трех месяцев оказывать любезности особе, к которой она никогда не питала симпатии! Все это время делать больше, чем хочешь, но меньше, чем должно. Отчего она невзлюбила мисс Фэрфакс? На этот вопрос ей нелегко было ответить. Мистер Найтли однажды сказал, будто в лице Джейн Фэрфакс она имеет неудовольствие видеть подлинно образованную молодую леди, каковой хочет слыть сама. Это предположение было с негодованием отвергнуто Эммой, однако в минуты беспристрастности к себе она не решалась назвать его совершенно ошибочным. Так или иначе, сделать мисс Фэрфакс своею приятельницей Эмма не могла. Не в силах объяснить почему, она находила, что эта девица ужасно холодна, чопорна и слишком явно пренебрегает мнением других о своей персоне. А до чего болтлива ее тетка — ни на миг не умолкает! И как с ней все носились — с этой Джейн Фэрфакс! Между тем хайберийское общество пребывало в уверенности, что они должны быть ближайшими подругами, раз уж родились в один год. Вот что говорила себе Эмма за неимением лучших доводов.

В своей неприязни к Джейн Фэрфакс Эмма была так предвзята, так преувеличивала силой воображения каждый приписанный ей недостаток, что всякий раз, впервые видя ее после сколько-нибудь продолжительного отсутствия, невольно ловила себя на несправедливости. Вот и теперь, нанеся прибывшей мисс Фэрфакс требуемый учтивостью визит, Эмма поражена была наружностью и манерами, которые на протяжении последних двух лет рисовала себе в искаженном свете. Джейн Фэрфакс держалась очень изящно, чрезвычайно изящно, а именно изящество Эмма почитала одной из высших добродетелей. Росту мисс Фэрфакс была самого хорошего (многие назвали бы ее высокой, но долговязой не назвал бы никто) и сложена грациозно, являя собой приятную середину между тучностью и худобой, — хотя легкая болезненность указывала, пожалуй, на несколько большую склонность ко второму из зол. Лицо Джейн Фэрфакс оказалось красивее, чем тот образ, который запечатлелся в памяти мисс Вудхаус. Оно было не вполне правильно, но очень приятно. Прелесть ее темно-серых глаз, черных ресниц и бровей была неоспорима, но и кожа — по мнению Эммы, тусклая, сияла такой нежной белизной, что отнюдь не нуждалась в ярком румянце. Джейн Фэрфакс служила образчиком такой красоты, какая порождается изысканностью, и Эмме, по чести, стоило бы восхищаться ею, ведь изысканность (ни ума, ни наружности) отнюдь не была отличительной чертой большинства хайберийцев. Нет, если судить справедливо, то и внешний облик, и манеры Джейн Фэрфакс, чуждые всякой вульгарности, выделяли ее и заслуживали похвалы.

Ежели говорить вкратце, Эмма, сидя в гостиной миссис и мисс Бейтс, была довольна вдвойне: во-первых, приятностью своих открытий, во-вторых, своей новообретенной правдивостью. Теперь она решила, что не испытывает более неприязни к Джейн Фэрфакс. Не только увидав красоту этой молодой леди, но и приняв во внимание ее историю, вникнув в ее обстоятельства, узнав, для какой цели воспитывалась в ней эта изысканность, как жила она до сих пор и какая жизнь ждет ее в будущем, Эмма не могла не проникнуться к ней сочувствием и уважением, причем отнюдь не последнюю роль в пробуждении этой симпатии сыграла большая вероятность ее романтической привязанности к мистеру Диксону. Если догадка была верна, то ничто не могло внушить Эмме большего сострадания и восхищения, чем те жертвы, которые мисс Фэрфакс решилась принести. Отбросив свои первоначальные фантазии, Эмма уже не подозревала ее ни в намеренном соперничестве с миссис Диксон, ни в других коварных замыслах. Если Джейн и любила мужа своей подруги, то бесхитростной несчастливой любовью, не встречавшей взаимности. Вероятно, она, сама того не ведая, выпила этот яд, потому что принуждена была сопровождать подругу во время прогулок с женихом, а теперь она из лучших, из самых чистых побуждений отказала себе в посещении Ирландии и, дабы бесповоротно порвать всякую связь с ним и с Кэмпбеллами, решила начать новую жизнь, полную трудов.

Эмма покинула жилище миссис и мисс Бейтс, будучи в мягкосердечном и благожелательном расположении духа. Шагая по улице, она оглядывалась по сторонам и вздыхала о том, что в Хайбери не нашлось достойного молодого человека, способного обеспечить Джейн Фэрфакс независимое положение. Ни одного джентльмена, в отношении которого можно было бы строить замыслы.

Прекрасные эти чувства оказались недолговечны. Быть может, по прошествии некоторого времени Эмма во всеуслышание объявила бы Джейн Фэрфакс своей подругой на веки вечные и загладила прежние ошибки чем-либо еще, кроме обращенного к мистеру Найтли восклицания: «Она определенно хороша! Даже более чем хороша!» Однако прежде, чем это могло произойти, Джейн Фэрфакс с бабушкой и тетушкой провела вечер в Хартфилде, и все стало возвращаться на круги своя. К Эмме вернулось прежнее раздражение. Тетка стала еще докучливее прежнего, потому что к ее восхищению талантами племянницы прибавилась тревога о здоровье оной, и всей компании пришлось выслушивать подробнейший отчет в том, какой маленький кусочек хлебца с маслом скушала Джейн за завтраком и какой тоненький ломтик баранины — за обедом, а также лицезреть выставку новых чепчиков и мешочков для рукоделия, подаренных самой мисс Бейтс и ее матушке. Достоинства Джейн вновь померкли в глазах Эммы. В гостиной лежали ноты, и мисс Вудхаус непременно должна была сыграть. В последовавших благодарностях и похвалах Эмма услыхала снисходительную фальшь. Джейн Фэрфакс словно хотела подчеркнуть, что сама она музицирует гораздо искуснее. Особенно же неприятной оказалась та холодность и осторожность, с какой она держалась. Ни о чем нельзя было узнать ее подлинного мнения. Такая скрытность внушала подозрения и даже отвращала.

Ежели нечто уже доведенное до высшего предела может иметь над собой превосходную степень, то осмотрительность Джейн Фэрфакс достигала таковой, когда речь заходила об Уэймуте и Диксонах. Казалось, она решительно вознамерилась не раскрывать ни подлинного характера мистера Диксона, ни истории своего знакомства с ним, ни собственного мнения о его союзе с мисс Кэмпбелл. Эмма слышала одни лишь общие слова да гладкие похвалы — ничего, что несло бы в себе смысл или чувство. Эта осторожность, однако, оказалась напрасной. Видя притворство мисс Фэрфакс, Эмма вернулась к первоначальному своему мнению о ней. Быть может, эта молодая леди скрывала нечто большее, нежели собственное безответное чувство к мистеру Диксону. Вероятно, он близок был к тому, чтобы променять одну из двух подруг на другую или же остановил выбор на мисс Кэмпбелл только ради будущих двенадцати тысяч фунтов.

О других предметах Джейн Фэрфакс тоже поведала не много. Они с мистером Фрэнком Черчиллом находились в Уэймуте в одно и то же время. Всем было известно, что они немного знакомы, но Эмма не услышала ни единого словечка, которое помогло бы ей понять, кто он таков. Хорош ли он собой? Да, о его наружности обыкновенно отзываются с похвалой. Приятен ли в общении? По всеобщему убеждению, весьма. Рассудителен ли он, образован ли? Мимолетно встречаясь с человеком на водах или в Лондоне, нелегко судить о его уме и образованности. Разве что о манерах можно говорить определенно, однако и здесь предпочтительно более долгое знакомство. Манеры мистера Черчилла все как будто бы находят приятными. Таких ответов Эмма простить не могла.

Глава 3

Эмма не могла простить Джейн Фэрфакс, но ни причина ее недовольства, ни само недовольство не были замечены мистером Найтли, тоже приглашенным в тот вечер и видевшим лишь приличествующее случаю внимание и взаимную любезность обеих девиц. Следующим утром, приехав к мистеру Вудхаусу по делу, он с похвалой отозвался о том, что было явлено ему накануне. Не будь в комнате старика, он выразился бы прямее, однако и без этого Эмма прекрасно его поняла. Он всегда считал ее несправедливой к Джейн и был теперь очень рад произошедшей в ней перемене.

— Приятный выдался вечер, — молвил мистер Найтли, когда мистер Вудхаус постиг наконец то, что он ему втолковывал, и бумаги были убраны. — Замечательно приятный. Вы и мисс Фэрфакс поистине услаждали наш слух. По моему мнению, сэр, нет ничего лучше, чем непринужденно сидеть в обществе двух молодых леди, которые занимают тебя то музыкой, то беседой. Уверен, Эмма: мисс Фэрфакс тоже осталась весьма довольна вчерашним визитом к вам. Вы все делали для удовольствия гостей. Не раз просили барышню сыграть — это, верно, было для нее наслаждением, ведь в доме ее бабушки нет инструмента.

— Благодарю вас за похвалу, — улыбнулась Эмма, — но, смею надеяться, я не пренебрегаю своими обязанностями хозяйки.

— Как можно, душенька! — не замедлил воскликнуть мистер Вудхаус. — Я не видал никого, кто был бы вполовину столь внимателен и учтив с гостями, как ты. Быть может, ты даже слишком усердно их потчуешь. Вот, к слову, вчерашний кекс. Полагаю, не следовало обносить им гостей во второй раз.

— Нет, — сказал почти в то же время мистер Найтли, — вы не пренебрегаете своими обязанностями. И не часто от вас ускользает смысл моих слов. Посему, полагаю, вы и теперь меня поняли, Эмма.

Хитрый взор ответил: «О да, я превосходно вас поняла», — но уста промолвили другое:

— Мисс Фэрфакс сдержанна.

— Да, до некоторой степени. Я всегда говорил вам об этом. Но эта ее сдержанность основана отчасти на робости и вскоре будет преодолена. То же, что продиктовано осмотрительностью, заслуживает уважения.

— Полагаете, она робка? Я не нахожу в ней этого.

— Моя дорогая Эмма, — произнес мистер Найтли, подсаживаясь к ней поближе, — уж не хотите ли вы сказать, что вчерашний вечер не доставил вам удовольствия?

— Ах, что вы! Мне очень приятно было задавать вопросы, и меня немало позабавило, как мало я услышала в ответ.

— Я разочарован, — только и сказал мистер Найтли.

— Мне думается, — молвил мистер Вудхаус всегдашним своим тихим голоском, — что все вчера славно провели время. Я, во всяком случае, остался очень доволен. Правда, сперва мне показалось, будто камин растоплен слишком жарко, но потом я немножко, самую малость, отодвинул кресло, и жар перестал меня беспокоить. Мисс Бейтс была, по обыкновению очень разговорчива и добросердечна. Разве только говорит она чуточку быстро. Но все-таки она очень приятная леди, и миссис Бейтс тоже, хотя и на иной манер. Мне нравится, когда нас посещают старые друзья. А мисс Джейн Фэрфакс — обворожительная молодая особа превосходного воспитания. Полагаю, мистер Найтли, ей очень приятно было провести вечер в обществе нашей Эммы.

— Верно, сэр. Столь же приятно, как и Эмме — в ее обществе.

Желая хотя бы на время умиротворить свойственника, Эмма ответила с искренностью, в которой никто бы не усомнился:

— Джейн Фэрфакс — изысканнейшее создание, глаз не отвести! Я все глядела и любовалась. И мне жаль ее всем сердцем.

Мистер Найтли посмотрел на Эмму так, будто слова эти пришлись ему по душе более, нежели он желал показать. Но прежде чем он успел ответить, мистер Вудхаус, чьи мысли сосредоточены были на семействе Бейтс, сказал:

— Как печально, что обстоятельства их так стеснительны! Очень печально! Я частенько подумывал… Это, конечно, малость, но отчего бы нам не делать им маленьких подарков? Давеча мы закололи свинью, так Эмма захотела послать им филейную часть или ногу. Хартфилдская свинина не такая, как обыкновенная. Она очень нежная. И все-таки это свинина. И если, душенька Эмма, они сделают из нее отбивные и слегка поджарят на сковороде, как жарим мы, без капельки жира, а не на вертеле… Ничей желудок не примет мяса, жаренного на вертеле… Тогда, пожалуй, лучше послать им ногу. Ты не находишь, душенька?

— Дорогой papa, я уже послала им весь окорок. Я знала, что вы не станете возражать. Ногу они смогут засолить, а филейную часть съедят теперь же, приготовив по своему вкусу.

— Верно, душенька, очень верно. Прежде я об этом не подумал, но так и вправду будет хорошо. Только пускай не солят ногу слишком крепко. Когда соли в меру и мясо тщательно проварено, как делают у нас, то можно кушать понемножку с вареной репой, а можно еще взять немного морковки или пастернака. Тогда, я думаю, это не будет вредно для здоровья.

— Эмма, — вмешался в их разговор мистер Найтли, — у меня для вас новость. Вы ведь любите новости, так вот по пути к вам я услыхал одно известие, которое, я думаю, будет вам интересно.

— Новость? О да, я действительно всегда любила новости. Так что же произошло? Почему вы улыбаетесь? Где вы это услышали? В Рэндалсе?

— Нет, Рэндалс я не проезжал… — успел сказать мистер Найтли, как вдруг дверь распахнулась и в зал вошла мисс Бейтс в сопровождении мисс Фэрфакс. Преисполненная одновременно признательности и нетерпения, старшая из женщин не знала, с чего начать — с благодарностей или с известия. Мистер Найтли скоро понял, что упустил момент, и более ему не удастся вставить ни словечка.

— Ах, мой дорогой сэр, как вы нынче поживаете? Дорогая моя мисс Вудхаус! У меня прямо дух захватило! Какой прекрасный окорок! Вы слишком щедры! Вы уже слышали новость? Мистер Элтон женится!

Эмма, до сих пор не подозревавшая, что речь пойдет о викарии, при звуке его имени невольно вздрогнула и чуть покраснела.

— Я собирался сообщить вам то же. Полагал, что это известие вас заинтересует, — молвил мистер Найтли с улыбкой, словно отсылая ее к некоему прошлому спору.

— Но где же вы могли это услышать? — вскричала мисс Бейтс. — Откуда вам это известно, мистер Найтли? Я ведь не ранее как пять минут назад получила записочку от миссис Коул! Пять минут! От силы десять! Я уже надела шляпку, жакет и готова была выйти из дому… Только к Пэтти сперва хотела спуститься, переговорить еще раз насчет свинины… Джейн стояла в коридоре. Не так ли, Джейн? Матушка моя, видите ли, беспокоилась, что у нас не найдется большой кастрюли для соления, так я ей обещала сходить посмотреть, а Джейн говорит: «Не пойти ли мне? Вы, кажется, немного простужены, а Пэтти моет кухню». — «Ах, моя дорогая!» — говорю я, и тут принесли записку. Девицу зовут мисс Хокинс — это все, что мне известно. Мисс Хокинс из Бата. Но, мистер Найтли, вы-то откуда узнали? Миссис Коул сразу же написала мне, как только мистер Коул ей сказал. Некая мисс Хокинс…

— Полтора часа назад я был у мистера Коула по одному делу. Когда меня к нему провели, он как раз читал письмо Элтона и передал его мне прямо в руки.

— Вот как? До чего же… Едва ли найдется новость более интересная для всех нас. Мистер Вудхаус, мой дорогой сэр, вы в самом деле очень щедры! Моя матушка шлет вам горячий привет, самые добрые пожелания и тысячу благодарностей. Говорит, ей ужасно неловко.

— Мы находим, — ответствовал мистер Вудхаус, — да так оно и есть, что наша хартфилдская свинина лучше любой другой. И потому для нас с Эммой нет большего удовольствия, чем…

— О, дорогой сэр! Матушка говорит, вы, наши друзья, чересчур добры к нам. Если есть на свете два человека, совсем не богатых, но притом имеющих все, о чем можно пожелать, так это мы. Нам следует благодарить Господа за такую счастливую долю! Так вы, мистер Найтли, правда видели письмо? Ах…

— Оно коротко. Только извещает о предстоящем. Но писано, разумеется, тоном ликования. — При этих словах в сторону Эммы обращен был лукавый взгляд. — Он, дескать, имеет счастье… Точные слова я позабыл, да и какая в них нужда? Женится он, как вы уже сказали, на некоей мисс Хокинс. Дело, сколько я могу судить, вполне решенное.

— Мистер Элтон женится! — проговорила Эмма, только теперь обретя дар речи. — Все, конечно, с радостью его поздравят.

— Он еще молод для женитьбы, — заметил мистер Вудхаус. — Не следовало бы ему так торопиться. Мне казалось, будто ему и без этого превосходно живется. Мы всегда бывали рады видеть его в Хартфилде.

— Подумать только, мисс Вудхаус, скоро у нас будет новая соседка! — обрадованно произнесла мисс Бейтс. — Моя матушка так довольна! Она говорит, ей тяжко видеть, как бедный старый пасторский дом стоит без хозяюшки. Славная новость, право! Джейн, а ты ведь не видала мистера Элтона? Немудрено, что тебе так не терпится на него взглянуть.

Любопытство Джейн казалось не столь всепоглощающим, чтобы полностью овладеть ее мыслями.

— Да, мне не приходилось видеть мистера Элтона, — вздрогнув от неожиданности, ответила мисс Фэрфакс. — Он… высок?

— Это смотря по тому, кому вы адресуете ваш вопрос, — сказала Эмма. — Мой папенька ответил бы «да», мистер Найтли — «нет», а мы с мисс Бейтс — что он приятного среднего роста. Когда поживете здесь подольше, мисс Фэрфакс, убедитесь: мистера Элтона почитают в Хайбери образцом совершенства — и внешнего, и духовного.

— Вы очень справедливо подметили, мисс Вудхаус. Он превосходный молодой человек. Что же до того, высок ли он, то помнишь ли, моя дорогая Джейн, я вчера тебе говорила: они с мистером Перри точь-в-точь одного роста? Мисс Хокинс, верно, чудесная девушка. Мистер Элтон так добр к моей матушке! Чтобы она лучше слышала, предложил ей сидеть на первой скамье — той, что для членов пасторского семейства. Маменька у меня, знаете ли, глуховата — не то чтоб очень тугоуха, просто не сразу разбирает слова. Джейн говорит, полковник Кэмпбелл тоже недослышит. Ему советовали купания — вернее, теплые ванны, — но Джейн говорит, что толку было не много. Полковник Кэмпбелл, знаете ли, наш добрый ангел. А мистер Диксон, по-видимому, чудесный молодой человек, ему под стать. Это так славно, когда хорошие люди соединяются узами родства. А впрочем, они всегда друг дружку находят… Вот, к примеру, мистер Элтон и мисс Хокинс, Коулы — тоже славная чета, затем мистер и миссис Перри… Едва ли я когда-нибудь видала более счастливую пару, чем супруги Перри. Полагаю, сэр, — обратилась мисс Бейтс к мистеру Вудхаусу, — что не много найдется мест, где общество такое же прекрасное, как в Хайбери. Я всегда говорю: «Господь благословил нас соседями!» Мой дорогой сэр, ежели есть кушанье, которое моя матушка предпочитает всем прочим, так это окорок — жареная свининка…

— Относительно того, какова мисс Хокинс и давно ли мистер Элтон с ней знаком, ничего определенного, полагаю, сказать нельзя, — молвила Эмма. — Можно предположить, что повстречались они недавно. Ведь мистер Элтон уехал всего четыре недели назад.

На этот счет никто действительно не имел достоверных сведений. Последовали новые вопросы и восклицания, затем Эмма сказала:

— Вы молчите, мисс Фэрфакс, но надеюсь, что и вы проникнетесь интересом к этой новости. В недавнее время вы так много узнали о сватовстве и женитьбе в связи со свадьбой мисс Кэмпбелл, что равнодушия к союзу мистера Элтона и мисс Хокинс мы вам не простим.

— Когда я увижу мистера Элтона, — ответила Джейн, — мне, я полагаю, станет интересно, но, не зная его даже в лицо, я едва ли смогу пробудить в себе любопытство. Свадьба же мисс Кэмпбелл состоялась несколько месяцев назад, и впечатление мое немного ослабло.

— Да, как вы верно заметили, мисс Вудхаус, он уехал месяц назад — вчера минуло ровно четыре недели, — сказала мисс Бейтс. — Подумать только — некая мисс Хокинс… Я-то полагала, что мистер Элтон изберет одну из здешних барышень. Нет, не то чтобы… Миссис Коул было шепнула мне, а я сейчас же ответила: «Что вы? Мистер Элтон — достойнейший молодой человек, и все же…» Иными словами, нет во мне таланта предвидеть такое. Я и не говорю, будто есть. Только то вижу, что происходит у меня перед глазами. Однако же никто не удивился бы, если б мистер Элтон осмелился… Я все болтаю и болтаю, а мисс Вудхаус так любезна, что не прерывает меня. Я и в самом деле ни о ком бы не сказала обидного. Как поживает ваша подруга мисс Смит? Она, кажется, вполне уже выздоровела. Давно ли вам писала миссис Джон Найтли? Ах какие славные у нее детки! Джейн, я всегда представляла себе мистера Диксона похожим на мистера Джона Найтли, наружностью и манерами, конечно. Он, мистер Диксон, тоже, должно быть, высок и разговаривает не много…

— Вы заблуждаетесь, тетушка, сходства между ними нет ни капли.

— До чего удивительно! Никогда невозможно представить себе человека, пока его не увидишь. Сочинишь что-нибудь и увлечешься этой идеей… А мистер Диксон, ты говорила, в строгом смысле слова некрасив?

— Нисколько! Говорю же вам: лицо у него самое заурядное.

— Но, голубушка, ты давеча сказала, что мисс Кэмпбелл не пошла бы за некрасивого и что ты сама…

— Ах! Мое суждение ничего не стоит. Если я расположена к человеку, то он уж и кажется мне красивым. Касательно наружности мистера Диксона я выразила не свое, а, полагаю, общее мнение.

— Ой! Джейн, дорогая, боюсь, нам пора бежать. Небо что-то хмурится, и бабушке будет неспокойно. Вы чрезвычайно любезны, мисс Вудхаус, но мы вправду должны с вами проститься. Какую приятную новость узнали мы сегодня! Я пойду непрямым путем, чтобы заглянуть к миссис Коул, но только на минутку — не больше. А ты, Джейн, ступай лучше короткой дорогой, не то, не дай бог, попадешь под дождик! Мы полагаем, что воздух Хайбери действительно пошел ей на пользу. Спасибо вам. К миссис Годдард заходить не буду: она, насколько я знаю, жареного филея не любит, а любит только вареную солонину. Вот когда нога будет готова — тогда другое дело. Доброго вам дня, дорогой сэр. О, мистер Найтли тоже идет? Что ж, чудесно! Если Джейн устанет, не будете ли вы так любезны предложить ей руку? Подумать только: мистер Элтон и мисс Хокинс… Доброго дня, мисс Вудхаус.

Оставшись наедине с папенькой, Эмма вполуха слушала его горестные сетования на то, как рано нынче женятся молодые люди — рано и к тому же на барышнях, мало им знакомых. Остальное внимание его дочери было поглощено собственными размышлениями об этом же предмете. Полученная весть позабавила и обрадовала ее, ибо доказывала, что мистер Элтон страдал недолго, но ей было жаль Харриет. Теперь она лишь одно могла сделать для своей компаньонки: самолично сообщить бедняжке огорчительное известие, чтобы та не испытала внезапной резкой боли, услыхав его от чужих людей. В эту пору дня Харриет обыкновенно приходила в Хартфилд. Только бы они с мисс Бейтс ненароком не повстречались. Эмма опасалась, что начинающийся дождь задержит подругу у миссис Годдард и новость явится в неподходящий момент.

Дождь лил сильно, но скоро прекратился. Не прошло и пяти минут, как Харриет явилась. Разгоряченный ее вид свидетельствовал о том, что она спешила сюда под натиском волнения, переполнившего сердце. Из груди тотчас вырвалось смятенное:

— О, мисс Вудхаус! Можете ли вы себе представить?

Удар был уже нанесен, и Эмме оставалось только утешить подругу, сделавшись ее внимательной слушательницей. Харриет с горячностью рассказала, чем была так взволнована. С полчаса назад она вышла от миссис Годдард. Собирался дождь: мог хлынуть в любую секунду, — но она все-таки понадеялась, что успеет добраться до Хартфилда, и зашагала быстро-быстро. Только проходя мимо дома портнихи, которая шила ей платье, решила зайти взглянуть, как продвигается работа. Не пробыв там и минутки, она вышла, и тут как раз начался дождь. Что же ей было делать? Она со всех ног побежала вперед и укрылась у Форда. (Форд, торговец шерстяными и льняными тканями, а также галантереей, содержал в Хайбери самую большую и самую модную лавку.) Там-то Харриет, совершенно ни о чем не подозревая, просидела, пожалуй, минут десять, как вдруг откуда ни возьмись появились… Ах, до чего странно! Однако ж они всегда делали покупки у Форда… Откуда ни возьмись появились Элизабет Мартин и ее брат!

— Душенька мисс Вудхаус, вы только подумайте! Я испугалась, что со мной обморок приключится. Совсем не знала, как быть. Сидела я возле дверей, и Элизабет тотчас меня увидала, а он нет — складывал зонтик. А она-то наверно признала меня, только виду не подала и нарочно отвернулась. Оба они прошли в дальний конец лавки. А я все сидела, такая несчастная! Верно, лицо у меня сделалось белое, как мое платье. На улицу мне было не выйти из-за дождя, и все ж я сквозь землю охотней бы провалилась, чем оставаться. А потом… Ох, дорогая моя мисс Вудхаус… Мне кажется, он оглянулся и меня заметил. Оба они отложили товар и стали шептаться — уверена, что обо мне. Быть может, он просил ее заговорить со мной? Как вы думаете, мисс Вудхаус: может ли это быть? Так или нет, а она подошла и спросила, как я поживаю. Если б я протянула ей руку, она б ее, наверное, пожала. Держалась она со всем не так, как прежде: я тотчас заметила, что она переменилась, — но старалась быть приветливой, и мы пожали друг другу руки и немного побеседовали. Я вся дрожала. Сама не помню, что говорила. Помню, как она сказала, что ей жаль, что мы перестали видеться, — такая любезность с ее стороны! Ах, дорогая мисс Вудхаус, до чего мне было тяжко! Дождь как раз притих, и я уж собралась наконец-то уйти, но тут… Вы только вообразите! Я заметила, что он тоже ко мне идет — медленно, знаете ли, как будто в нерешительности. Однако все же подошел и заговорил со мной, а я ему отвечала. Это длилось с минуту, и мне было ужасно не по себе — выразить вам не могу! Наконец я набралась храбрости и сказала: дождь, мол, уже закончился, и мне нужно идти. И пошла. Но не успела я и трех ярдов прошагать от двери — он последовал за мной и сказал, что, ежели я иду в Хартфилд, то лучше мне идти мимо конюшни мистера Коула, а прямая дорога вся залита дождем. Ах, господи! Я думала, что умру! «Очень вам обязана», — говорю ему я. Не сказать было бы неучтиво. Затем он вернулся в лавку к Элизабет, а я пошла через конюшни. Я так думаю, что через конюшни, а вообще-то я дороги не разбирала. Ах, мисс Вудхаус, я бы что угодно отдала, лишь бы всего этого не случилось. Но знаете, до некоторой степени я даже обрадовалась тому, как приятно и благожелательно он со мной держится. И Элизабет тоже была любезна. О мисс Вудхаус, прошу вас: поговорите со мной, утешьте меня!

Эмма с радостью утешила бы свою подругу, однако теперь не могла этого сделать. Ей и самой не было спокойно, поэтому она остановилась, чтобы подумать. Поведение молодого фермера и его сестры свидетельствовало, казалось, об искреннем чувстве, и она не могла не жалеть их. Ежели судить по рассказу Харриет, в том, как они себя держали, ощущалась одновременно раненая любовь и подлинная душевная чуткость. Однако Эмма и прежде считала Мартинов достойными и добропорядочными, но все же фермер неподходящая партия для Харриет. Ничто не изменилось. Не следовало смущаться из-за такого пустяка… Конечно, фермеру есть о чем сожалеть, и всему его семейству тоже. Ранена, вероятно, не только его любовь, но и гордость. Возможно, за счет мисс Смит Мартины надеялись возвыситься — это во-первых, а во-вторых, стоит ли всерьез воспринимать рассказ Харриет? Бедняжка так непривередлива, ее так легко растрогать! Высока ли цена ее похвалам?

Сделав над собой усилие, Эмма постаралась прогнать сомнения прочь. Произошедшее, сказала она себе, было не более чем пустяком, о котором нечего и говорить.

— В тот момент вам, вероятно, в самом деле пришлось нелегко, — произнесла она вслух. — Однако вы, очевидно, прекрасно держались. Теперь все уже позади и, быть может — нет, совершенно точно, — больше не повторится, потому что первая встреча бывает только однажды. Не думайте больше об этом.

— Да, не буду больше думать, — сказала Харриет, но говорить ни о чем другом она все же не могла.

Чтобы вытеснить Мартинов из головы своей подруги, мисс Вудхаус принуждена была спешно сообщить ей ту новость, к которой намеревалась поначалу осторожно ее подготовить. Эмма теперь и сама не знала, радоваться ли такому настроению Харриет или же сердиться на нее, испытывать стыд или просто смеяться. Вот чем завершились вздохи по мистеру Элтону! Викарий, однако, постепенно возвратил себе прежнюю власть над помыслами мисс Смит. Поначалу Харриет не выказала такого волнения, какое выказала бы днем или даже часом раньше, но любопытство ее возрастало, и, прежде чем покинуть Хартфилд, она успела испытать и выразить всевозможные грани удивления, любопытства и сожаления, боли за себя и радости за счастливицу мисс Хокинс. Мартины заняли в воображении Харриет подобающее им второстепенное место.

Эмма почла за лучшее видеть в этой встрече пользу: впечатление от нее оказалось не настолько сильно, чтобы следовало тревожиться, однако смягчило удар, нанесенный известием о женитьбе мистера Элтона. При теперешнем образе жизни Харриет случайные встречи с фермерским семейством едва ли могли быть частыми. Нарочно же Мартины не искали ее общества: то ли им недоставало решимости, то ли они не желали себя принижать. Так или иначе, после неудачного сватовства Роберта сестры более не захаживали к миссис Годдард. Можно было надеяться, что пройдет целый год, прежде чем какая-либо необходимость заставит Харриет обменяться с Мартинами парой слов.

Глава 4

Людская природа благорасположена к тем, кто оказался в том или ином занимательном положении, посему о молодом человеке, который женился или умер, непременно отзываются с добрым участием.

Не прошло и недели с тех пор, как имя мисс Хокинс было впервые упомянуто в Хайбери, а жителям деревни уже стало откуда-то известно, что эта особа — воплощение красоты, ума и добродетели: хороша собой, изысканна, образованна и в высшей степени мила. Когда торжествующий мистер Элтон возвратился, с тем чтобы воспеть собственные блестящие перспективы и достоинства избранницы, ему почти уж нечего было прибавить: разве что назвать ее имя и сказать, какие пьесы она предпочитает играть на фортепьяно.

Мистер Элтон уезжал отвергнутым и подавленным, а вернулся счастливейшим человеком. Его постигло разочарование после множества самых, как он полагал, обнадеживающих знаков. Та, чьего расположения он добивался, не только отказала ему, но и унизила тем, что мысленно связала с другой, недостойной. Он покинул Хайбери глубоко оскорбленным, а возвратился счастливо помолвленным с девицей, которую, разумеется, ставил выше первой, ибо при подобных обстоятельствах наш разум склонен отдавать обретенному предпочтение перед утраченным. Он приехал веселый и довольный собой, нетерпеливый и деятельный, равнодушный к мисс Вудхаус и презирающий мисс Смит.

В дополнение ко всем совершенствам, обыкновенным для невесты, мисс Хокинс имела независимое состояние, о котором говорили, что оно составляет десять тысяч, — недурное средство обеспечить себе и почет, и удобство. История удалась на славу: викарий женился не на безродной бесприданнице, а завоевал женщину с капитальцем в десять тысяч фунтов или около того, причем завоевал с восхитительной быстротой — через час после того, как их представили друг другу, она уж стала его отмечать. Мистер Элтон поведал миссис Коул о том, сколь стремительно было его восхождение: случайная встреча, обед у мистера Грина, вечер у мистера Брауна, улыбки и вспышки румянца, делавшиеся все более многозначительными, бесчисленные смущенные взгляды и взволнованные возгласы… Впечатление, произведенное мистером Элтоном на девицу, оказалось столь сильно, что она тотчас к нему расположилась и вскоре уж была рада, ежели выразиться без обиняков, видеть в нем своего супруга. Такой успех тешил тщеславие мистера Элтона, не противореча его благоразумному расчету.

Он выиграл и в материальном, и духовном, приобрел и состояние, и любовь, а посему, как надлежит всякому счастливцу, говорил лишь о себе и своих чаяниях, ожидал поздравлений, готов был к дружеским шуткам и с бесстрашной сердечностью улыбался тем местным барышням, при встрече с которыми всего несколько недель назад выказал бы более осмотрительную любезность.

До свадьбы оставалось уж недалеко. У жениха и невесты не было иных забот, кроме приготовления к торжеству. Когда мистер Элтон вновь отправился в Бат, все замерли в ожидании: миссис Коул намекнула соседям, что викарий возвратится в Хайбери вместе со своей нареченной.

В немногие дни между двумя отлучками мисс Вудхаус мало видела викария, однако этого было достаточно, чтобы преодолеть тревожную неловкость первой встречи и заметить, сколь мало украсил его уязвленно-чванливый вид, напускаемый им на себя в ее присутствии. Эмма уж и не понимала, как этот человек мог некогда казаться ей любезным. Теперь один вид мистера Элтона неизбежно будил в ней чувства столь неприятные, что если она и была готова видеть его впредь, то только в наказание, в назидание себе и во усмирение своего ума. Она не желала ему ничего дурного, но встречи с ним были для нее мучительны. Он доставил бы ей немалую радость, если бы зажил в довольстве где-нибудь милях в двадцати от Хартфилда.

Неприятность, доставляемая Эмме проживанием мистера Элтона в Хайбери, должна была, однако, сделаться менее острой после его женитьбы. Перемена в жизни викария обещала сгладить многие неловкости, ибо, женившись, он мог уж не искать особого оправдания тому, что более не посещает прежних друзей. Вероятно, вскоре он стал бы соблюдать в отношении к мисс Вудхаус первоначальную учтивость.

О невесте мистера Элтона Эмма заранее составила не самое лестное мнение. Мисс Хокинс была, несомненно, под стать своему жениху: имела достаточное по хайберийским понятиям образование и миловидную наружность, которая, однако, померкла бы в сравнении с красотой мисс Смит. Касательно связей, не сомневалась Эмма, викарий вовсе ничего не приобрел, невзирая на непомерные притязания, следствием коих явилось пренебрежение к Харриет. Узнать это наверняка казалось вполне возможно. Если натура девицы могла долго себя не выказывать, то выяснить, из какого семейства она происходит, не составляло слишком большого труда, и ежели не считать десяти тысяч приданого, то едва ли у нее имелись какие-либо преимущества перед Харриет: ни имени, ни благородной крови, ни влиятельных родственников. Мисс Хокинс была младшей дочерью бристольского коммерсанта — так он себя называл, — однако, если судить по скромности нажитого им капитала, справедливее было бы его назвать простым торговцем. Каждую зиму он какое-то время проводил в Бате, но жил в Бристоле, в самой гуще этого города. Несколькими годами ранее родители мисс Хокинс умерли. Остался дядя, служащий по адвокатской части, в чем и заключалось единственное его достоинство — иных ему даже и не приписывали. Этого дядю, у которого девица поселилась после смерти матери и отца, Эмма рисовала себе клерком какого-нибудь присяжного поверенного, слишком глупым, чтобы дослужиться до хорошего места. Вся слава семейства Хокинс заключалась в том, что старшая дочь вышла замуж за бристольского джентльмена, жившего на широкую ногу: держал аж два экипажа! Это было все, чем могла похвастать мисс Хокинс.

Свои чувства и соображения на сей счет Эмма охотно внушила бы Харриет, но увы: искоренить любовь в сердце подруги оказалось труднее, нежели заставить ее влюбиться. Никакие увещевания не помогали мисс Смит забыть того, кто наполнил собой многочисленные пустоты ее ума. Его нельзя было прогнать, но, вероятно, можно было вытеснить другим — да, уж это наверняка. Даже Роберт Мартин казался вполне пригодным. Ну а более ничто, как полагала Эмма, не могло излечить Харриет. Бедняжка принадлежала к числу тех женщин, которые, раз влюбившись, уже не исцеляются от любви. Возвращение мистера Элтона из Бата усугубило ее страдания, ибо теперь предмет то и дело попадался ей на глаза. Эмма видела викария всего однажды, но Харриет по два, а то и по три раза на дню непременно встречалась, или видела издалека, или слышала его голос, или замечала мелькнувшую его спину. Такие мелочи, подогревавшие ее любопытство и дразнившие воображение, не позволяли милому образу меркнуть. Более того, мистера Элтона без конца поминали в ее присутствии. Везде, кроме хартфилдской гостиной, она бывала окружена теми, кто не видел в викарии ни малейшего изъяна и находил его предстоящую женитьбу самым занимательным из всех возможных предметов беседы. Казалось, все, кто находился в пределах слышимости оживленно обсуждали только то, что касалось викария: дел, доходов, слуг, меблировки дома. Любовь Харриет укреплялась бесчисленными похвалами мистеру Элтону, а боль растравлялась разговорами о счастливице мисс Хокинс и лицезрением неизменного жениховского ликования: и то, с каким видом прошагал он под окнами дома, и даже то, как сидела на нем шляпа, казалось, доказывало пылкость его чувств к избраннице.

Если б не раскаяние и не сострадание к бедняжке Харриет, Эмму, пожалуй, позабавили бы колебания ее влюбленного ума: мистер Элтон и Мартины поочередно овладевали помыслами мисс Смит, будучи друг для друга действенным противоядием. Женитьба первого лечила рану после внезапной встречи со вторыми, а боль от известия о скорой свадьбе смягчена была тем, что через несколько дней после случая в лавке Элизабет Мартин зашла к миссис Годдард. Мисс Смит, не оказавшаяся дома, получила по возвращении записку, очень ее растрогавшую, ибо в словах писавшей ощущалась лишь малая примесь упрека при безусловном преобладании добрых чувств. До возвращения мистера Элтона Харриет только о том и думала, что бы предпринять в ответ, причем в действительности ей хотелось сделать больше, нежели она готова была признать. Но вот викарий возвратился из Бата, и все прежние мысли улетучились из головки его поклонницы. Покамест он был в Хайбери, о Мартинах она не помышляла, однако на следующее же утро после его повторного отъезда Эмма, желая утешить подругу, предложила ей нанести Элизабет Мартин ответный визит.

Какой прием Харриет встретит, что ей следует говорить или делать, а чего разумнее избегать — об этом Эмма размышляла не без некоторой тревоги. Быть может, стоило вовсе пренебречь приглашением войти? Нет, это значило бы выказать неуважение и неблагодарность к матери и сестрам Роберта Мартина. Однако возобновлять опасное знакомство…

После долгих сомнений Эмма решила: пусть Харриет навестит Мартинов, но сделает это так, чтобы они, если не глупы, ощутили формальную холодность визита. Она отвезет подругу в своем экипаже, высадит возле фермы, а сама проедет чуть дальше и вернется до того, как что-либо успеет навредить делу: какие-то действия хозяев или воспоминания о прошлом. Мартины ясно увидят, какие границы установлены отныне для знакомства с ними. Ничего лучшего Эмма придумать не сумела. Даже собственное ее сердце не вполне одобряло этот замысел, ощущая в нем неблагодарность, едва прикрытую учтивостью, и все же осуществить его было необходимо. Иначе что могло статься с Харриет?

Глава 5

Сердце Харриет не лежало к посещению фермы. Всего лишь получасом ранее того момента, когда Эмма послала за ней к миссис Годдард, она имела несчастье увидеть, как дорожный сундук преподобного Филиппа Элтона водружают на телегу мясника для отправки с почтовым экипажем в Бат, в гостиницу «Белый олень». Стоило Харриет стать свидетельницей этой картины, как весь мир за исключением этого сундука перестал для нее существовать.

На ферму она, однако, поехала. Когда экипаж остановился перед широкой дорожкой, аккуратно засыпанной гравием и обсаженной шпалерными яблонями, воспоминания о счастливых днях минувшей осени пробудили в ней легкое волнение. Здесь, в начале тропы, ведущей к фермерскому дому, они с Эммой расстались. Видя то боязливое любопытство, с каким Харриет озиралась по сторонам, мисс Вудхаус продолжила путь в твердом намерении не позволить подруге провести на ферме долее условленной четверти часа. Сама она решила уделить это время служанке, которая, выйдя замуж, поселилась в Донуэлле.

Спустя ровно пятнадцать минут карета мисс Вудхаус вновь остановилась перед белыми воротами. Харриет вышла сразу же, как только за ней послали, не обремененная ничьим опасным обществом. Только одна из девиц Мартин показалась в дверях дома и простилась с гостьей вполне церемонно.

О том, как прошел визит, Харриет смогла рассказать не сразу: ее переполняли чувства, — однако по прошествии некоторого времени Эмма все же смогла выведать у ней вполне достаточно, чтобы понять, какого рода боль она испытала. Посетительницу приняли обе девицы и их мать. Держались они смущенно, если не сказать холодно. Разговор сперва касался лишь самых обыкновенных вещей, и только когда миссис Мартин вдруг заметила, что мисс Смит подросла, беседа сделалась менее принужденной. В сентябре месяце в этой самой гостиной девушки мерились ростом. На обшивке окна остались карандашные заметки и надписи. Их сделал он. Вспомнив тот день и тот час, хозяйки и гостья, казалось, подумали об одном и том же, об одном и том же пожалели. Между ними почти уж восстановилось прежнее согласие, и сами они сделались почти прежними (Эмма подозревала, что Харриет была бы рада первой вернуться к сердечной веселости), когда подъехал экипаж и все разрушилось. Краткость визита, нанесенного при случае, определила истинное положение вещей: четырнадцать минут уделила мисс Смит тем, в чьем доме менее полугода назад прожила шесть счастливейших недель! Эмма не могла не рисовать этой сцены в своем воображении, не представлять себе справедливого негодования хозяек и того мучительного смущения, которое пришлось испытать Харриет. Да, дело оказалось не из приятных. Эмма многое отдала бы и многое вытерпела, чтобы Мартины не были простыми фермерами. Окажись они хоть немного выше по положению, она сочла бы это достаточным, принимая во внимание то, какие они достойные люди. Но при нынешнем их звании могла ли она поступить иначе? Разумеется, нет! Ей не в чем было раскаиваться. Харриет и Мартинов надлежало разделить, но каким болезненным оказалось это разделение — в том числе и для самой Эммы! Чтобы хоть немного себя утешить, она решила оправиться домой через Рэндалс. Мистер Элтон и Мартины до того утомили ее, что отдых в компании любимой подруги сделался ей совершенно необходим.

План был хорош, но, подъехав к дому, Эмма и Харриет услыхали: «Ни хозяина, ни хозяйки дома нету». Оба уехали некоторое время назад — в Хартфилд, как полагал слуга.

— Ах, до чего досадно! — воскликнула Эмма, возвращаясь в экипаж. — Теперь мы с ними разминемся. Вот так неудача! Никогда еще мне не было так обидно!

И она удобно откинулась спиной в угол кареты, чтобы всласть излить свое разочарование или, напротив, урезонить и успокоить себя, а быть может, и для того, чтобы совместить одно с другим — умение, присущее душам, не расположенным слишком унывать. Вдруг экипаж остановился. Эмма подняла голову: перед ней стояли мистер и миссис Уэстон. При виде добрых своих друзей мисс Вудхаус испытала мгновенную радость. Удовольствие, данное зрением, в ту же минуту умножил слух, ибо мистер Уэстон не замедлил сказать:

— Как поживаете? Мы навещали вашего папеньку и рады были видеть его в добром здравии. Завтра к нам приезжает Фрэнк! Нынче утром мы получили письмо: к обеду непременно будет здесь, он уже в Оксфорде, и прогостит у нас целых две недели! Я знал! Если б он приехал после Рождества, то не пробыл бы и трех дней, а сейчас и погода установилась самая подходящая: сухая, не слишком холодная. Теперь уж он никуда от нас не денется. Все сложилось так, что лучше и не пожелаешь!

Невозможно было не заразиться той радостью, которую излучало лицо мистера Уэстона. Жена его улыбалась спокойнее и говорила меньше, однако вполне достаточно для того, чтобы бывшая ее воспитанница поняла: на сей раз миссис Уэстон разделяет с мужем счастливое предвкушение. Видя, что она более не сомневается в приезде Фрэнка, Эмма тоже предпочла не сомневаться и искренне поздравила друзей. Их счастье приободрило ее поникший дух, истертое прошлое отступило перед свежестью будущего, с быстротой молнии вспыхнула надежда на то, что о мистере Элтоне теперь говорить перестанут.

Мистер Уэстон подробно изложил Эмме все те обстоятельства энскомской жизни, благодаря которым Фрэнк получил в свое распоряжение целых две недели, и также все подробности путешествия. Мисс Вудхаус слушала, отвечая улыбками и возгласами одобрения.

— Очень скоро я привезу его к вам, в Хартфилд, — молвил счастливый отец в заключение своего повествования, и Эмме показалось, будто жена тронула его за рукав и тихо произнесла:

— Поедем-ка дальше, мистер Уэстон. Не будем задерживать барышень.

— Да-да, я готов, — согласился тот и, повернувшись к Эмме, прибавил: — Вы, однако, не ожидайте очень уж многого: ведь Фрэнк знаком вам только с моих слов, — он вполне обыкновенный молодой человек, смею вас заверить.

Глаза мистера Уэстона блеснули, словно хотели сказать обратное, и, отвечая ему, Эмма сумела сохранить такой невинный тон и невозмутимый вид, будто никакая догадка ее не посетила.

— Думайте обо мне завтра, часов около четырех! — сказала миссис Уэстон на прощание, и слова эти, произнесенные с некоторой тревогой, предназначались одной лишь Эмме.

— Около четырех? Бьюсь об заклад, что он будет у нас к трем! — тут же поправил жену мистер Уэстон, таким образом завершив приятнейшую встречу.

Эмма воспрянула духом и была счастлива. Все вокруг нее преобразилось: лошади, понукаемые Джеймсом, стали как будто бы вдвое резвее, — а взглянув на живые изгороди, Эмма подумала, что скоро, пожалуй, зазеленеет бузина, и даже на личике Харриет увидела нежную улыбку весны. Однако вопрос, заданный подругой, не предрекал благотворных перемен:

— Интересно бы знать, куда мистер Фрэнк Черчилл направится из Оксфорда? Не через Бат ли поедет?

В теперешнем расположении духа Эмма предпочла думать, что спокойствие души, как и знание географии, не приходит мгновенно, и все же придет — нужно лишь дать срок.

Настало утро заветного дня, и ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов верная ученица миссис Уэстон не забывала о том, что обещала думать о ней в четыре. «Мой дорогой друг! Как вы склонны тревожиться! — мысленно восклицала Эмма, покидая свою комнату и спускаясь по ступеням. — Вечно излишне заботитесь об удобстве всех, кто вокруг вас, но не о собственном своем комфорте! Вижу, как вы вновь и вновь входите в приготовленную для него спальню, проверяя, все ли хорошо. — Пересекая зал, Эмма услыхала бой часов: — Двенадцать! В четыре я непременно вспомню о вас, а завтра в это же время или, может, чуть позднее, вероятно, уже буду ждать вашего визита. Уверена: вы не замедлите привезти к нам вашего пасынка».

Подумав так, Эмма отворила дверь гостиной и увидала подле своего отца двух джентльменов — мистера Уэстона и его сына. Они явились буквально несколько минут назад, и мистер Уэстон едва успел объяснить хозяину, отчего Фрэнк прибыл на целые сутки ранее, а мистер Вудхаус не произнес еще и половины своих самых учтивых приветствий и поздравлений. Эмма, вошедшая в этот момент, незамедлительно получила свою долю удивления, любезностей и удовольствия.

Тот самый Фрэнк Черчилл, о котором говорили так много и с таким интересом, стоял теперь перед ней. Их представили друг другу. Казалось, молва отнюдь не преувеличивала его достоинств: молодой человек был очень хорош собой, высок, держался безукоризненно. В лице ощущалась одухотворенная живость, унаследованная от отца, быстрые глаза смотрели умно, умеренная развязность свидетельствовала о хорошем воспитании, а расположенность к беседе убедила Эмму в том, что приехал он именно для знакомства с ней и что скоро они в самом деле станут приятелями.

В Рэндалс мистер Фрэнк Черчилл прибыл накануне вечером. Эмма нашла похвальным то нетерпение перед встречей с отцом, которое заставило сына изменить первоначальный план: отправиться в путь раньше, ехать быстрее и допоздна, чтобы выиграть полсуток.

— Я говорил вам вчера! — торжествующе вскричал мистер Уэстон. — Я говорил, что он будет здесь раньше названного срока! Помню себя в его годы: разве достанет молодому человеку терпения тащиться потихоньку? Разве устоит он против того, чтобы удивить друзей, приехав пораньше, когда его еще не ждут? Усилий нужно всего-то чуть-чуть, зато как велика радость!

— Да, иногда приятно сделать хозяевам такой сюрприз, — сказал Фрэнк Черчилл. — Не много найдется мест, куда я решился бы так запросто явиться раньше назначенного, однако мне подумалось, что я еду домой и потому моя поспешность будет извинительна.

Отец просиял, услыхав из уст сына слово «домой». Молодой человек, бесспорно, умел быть приятным — дальнейшее течение беседы позволило Эмме еще больше в этом удостовериться: Рэндалс очень ему понравился, расположение и убранство комнат он находил восхитительным (теснота совсем не ощущалась), пейзаж — великолепным. Дорога в Хайбери также пришлась по душе Фрэнку Черчиллу, как и само селение, а Хартфилд — еще больше. Он признался в том, что всегда чувствовал к родным местам ни с чем не сравнимый интерес и нетерпеливое желание их посетить. «До сих пор вы отчего-то противились этому вашему желанию», — мелькнуло у Эммы в мозгу, но, даже если он и лгал, ложь его была приятна сама по себе и не менее приятно поднесена. В ней не ощущалось ни искусственности, ни преувеличения. Мистер Фрэнк Черчилл говорил и выглядел так, будто действительно был необычайно счастлив.

Что же до предметов разговора, то речь шла о том, о чем обыкновенно говорят при знакомстве. Молодой джентльмен осведомился, ездит ли мисс Вудхаус верхом, любит ли пешие прогулки, многолюдна ли здешняя округа и что представляет собой хайберийское общество. В Хайбери и окрестностях он приметил несколько очень неплохих домов. А устраиваются ли здесь балы? Бывают ли музыкальные вечера?

Получив ответы на все эти вопросы и решив, что знакомство в достаточной степени состоялось, Фрэнк воспользовался тем, что отец занят беседой с мистером Вудхаусом, чтобы заговорить с Эммой о своей мачехе — конечно же, с изысканной похвалой, пылким восхищением и благодарностью за отцовское счастье, а также за теплый прием, оказанный ему самому. Мисс Вудхаус получила новое доказательство тому, что Фрэнк Черчилл умеет быть приятным вообще и, безусловно, считает нелишним понравиться ей. Молодой человек не сказал ни слова сверх того, чего миссис Уэстон в действительности заслуживала, однако сам знал свою мачеху слишком мало. Он лишь понимал, что Эмма будет рада слышать, а более ни в чем не мог быть уверен. Женитьба его отца, сказал Фрэнк Черчилл, замечательно мудрый шаг, которому не могут не радоваться все друзья семьи. Те же, из чьего дома явилось к батюшке такое благословение, оказали и самому Фрэнку поистине неоценимую услугу. Он настолько приблизился к тому, чтобы хвалить Эмму за добродетели мисс Тейлор, насколько это было возможно, не заслужив упрека в том, что он совершенно позабыл, которая из дам наставница, а которая — ученица. Наконец, мистер Фрэнк Черчилл довершил портрет мачехи, восхитившись ее молодостью и красотой:

— Приятные изящные манеры — этого я ждал, но касательно всего прочего, признаюсь, на многое не надеялся: предполагал, что в лучшем случае увижу более-менее недурную матрону преклонных лет. И вот передо мной миловидная молодая миссис Уэстон!

— На мой взгляд, никакая похвала миссис Уэстон не может быть излишней. Если б вы даже предположили, будто ей восемнадцать лет, я была бы рада это слышать, а вот она сама побранилась бы с вами. Она не должна догадаться о том, что вы видите в ней миловидную молодую женщину.

— Разумеется, вы можете на меня положиться, — ответствовал Фрэнк Черчилл с изящным поклоном. — Говоря с миссис Уэстон, я никогда не забуду о том, кого мне дозволительно хвалить без боязни показаться дерзким.

Эмма спросила себя, не посетило ли Фрэнка Черчилла то же подозрение, которое давно укоренилось в собственном ее уме, касательно того, с какими ожиданиями, вероятно, связывают их знакомство друзья и родные, и следует ли понимать его комплименты как знак согласия или несогласия. Ей нужно было лучше узнать этого молодого человека, чтобы понять, что скрывают под собою его слова и манеры, пока же она видела только одно: они очень приятны.

Мысли мистера Уэстона были ей, как она полагала, вполне ясны: снова и снова он бросал быстрый взгляд на нее и на сына, и лицо его выражало удовольствие. Даже если он нарочно не смотрел, то почти всегда слушал — в этом Эмма нисколько не сомневалась.

К счастью, собственный ее папенька был совершенно чужд всяких предположений, подозрений и ожиданий подобного свойства, не только не одобряя заключения брачных союзов, но и не умея их предвидеть. Огорчаясь всякий раз, когда кто-либо женился, мистер Вудхаус никогда не страдал от предчувствия такого огорчения. Казалось, он, покуда не увидит доказательств обратного, слишком лестно думал об уме всякого мужчины и всякой женщины, чтобы заподозрить в них сумасбродное желание пожениться. Эмма благословляла отцовскую слепоту. Не смущая дочь никакими неприятными ей намеками и не допуская мысли о вероломных намерениях гостя, старик с присущей ему от природы добросердечной любезностью расспрашивал мистера Фрэнка Черчилла о совершенном путешествии, сокрушался о том, как тяжко спать две ночи кряду на постоялых дворах, и с искренним беспокойством спрашивал, удалось ли молодому человеку избежать простуды — в последнем, однако, он не вполне полагался на мнение самого путешественника: болезнь могла заявить о себе лишь по прошествии нескольких дней.

Пробыв в гостях столько, сколько требовала учтивость, мистер Уэстон поднялся. Ему следовало поспешить: сперва в «Корону», где он условился встретиться с покупателем сена, затем к Форду с многочисленными поручениями от миссис Уэстон. Но, собираясь уходить, он никого больше не торопил. Сын его был, однако, слишком благовоспитан, чтобы не воспользоваться этим намеком, поэтому тоже поднялся:

— Если вы, сэр, отправляетесь по своим делам, я воспользуюсь случаем и навещу кое-кого, кому рано или поздно придется нанести визит, а значит, откладывать ни к чему. Я имею честь быть знакомым с вашей соседкой, — пояснил Фрэнк Черчилл, обращаясь к Эмме, — леди, проживающей то ли в Хайбери, то ли близ Хайбери. Семейство Фэрфакс. Полагаю, не трудно будет выяснить, где они живут. Хотя нет, фамилия их, должно быть, не Фэрфакс, а кажется, Барнз или Бейтс. Может, вы знаете таких?

— Как же не знать? — воскликнул мистер Уэстон. — Миссис Бейтс! Мы давеча проходили мимо ее дома, я даже видел мисс Бейтс в окошке. А ты, верно, знаком с мисс Фэрфакс. Помню, ты писал, что вы как-то повстречались с ней в Уэймуте. Славная девушка. Непременно ее навести.

— Мне не к спеху, — произнес молодой человек, — можно пойти и в другой день… Однако наше уэймутское знакомство…

— О нет, иди сегодня! Не откладывай! Если что-то должно сделать, надо это сделать поскорее, и к тому же я хочу кое о чем тебя попросить: не следует допускать, чтобы здесь, в Хайбери, ей было одиноко. Ты видел ее в обществе Кэмпбеллов: с ними она могла держаться как с равными, — а теперь она вынуждена сидеть при своей бедной старой бабушке, которая едва сводит концы с концами. Если ты не поторопишься с визитом, это будет даже неучтиво.

Доводы отца, казалось, убедили сына.

— Мисс Фэрфакс говорила, что вы знакомы, — заметила Эмма. — Она очень изысканная молодая леди.

Мистер Фрэнк Черчилл согласился, но его «да» прозвучало так невнятно, что можно было усомниться в искренности этого утверждения. В высшем свете бытовало, очевидно, весьма своеобразное представление об изяществе, если Джейн Фэрфакс считалась одаренной им посредственно.

— Если вы до сих пор не замечали изысканности ее манер, — сказала мисс Вудхаус, — то непременно заметите сегодня. Вы увидите ее в лучшем свете. Увидите и услышите. Ах нет, последнее вам вряд ли удастся, потому что у ее тетушки никогда не закрывается рот.

— Так вы, сэр, знакомы с Джейн Фэрфакс? — осведомился мистер Вудхаус, всегда последним подбиравший нить разговора. — Тогда позвольте вас заверить: это приятнейшая молодая леди. Она гостит здесь у бабушки и тетушки, очень почтенных дам. Я знаю их всю мою жизнь. Не сомневаюсь, они чрезвычайно рады будут вашему визиту. Кто-нибудь из моих слуг проводит вас к их дому.

— Сэр, ни в коем случае! Отец покажет мне дорогу.

— Но вашему отцу не по пути — он ведь направляется в «Корону», в другой конец улицы. А домов на ней немало, так что вам нелегко будет найти тот, который нужен. Кроме того, вы перепачкаетесь, ежели сойдете с тротуара. Пускай лучше мой кучер покажет вам, где лучше пересечь улицу.

Мистер Фрэнк Черчилл все же отказался, сохранив, насколько смог, серьезное выражение лица. Отец с жаром поддержал его:

— Мой дорогой друг, в этом нет ни малейшей необходимости! Фрэнк сумеет обойти лужу, если увидит. А от «Короны» до дома миссис Бейтс всего ничего: прыг да скок, и он уж на месте.

В конце концов гостям позволили идти одним. Старший из двух джентльменов простился с хозяевами приветливым кивком, младший — грациозным поклоном, и оба удалились. Эмма осталась весьма довольна таким началом знакомства. Теперь она могла думать об Уэстонах и их госте в любой час, не сомневаясь в том, что всем троим хорошо и спокойно.

Глава 6

Следующим утром мистер Черчилл явился снова — на сей раз в обществе миссис Уэстон. Казалось, он уже проникся сердечной симпатией и к мачехе, и к Хайбери. До наступления обыкновенного часа ее моциона он по-дружески беседовал с ней дома, а когда она предложила ему избрать маршрут прогулки, незамедлительно избрал Хайбери. Нет, он не сомневался в том, что и в любую другую сторону можно прогуляться с приятностью, но эта деревенька со своими широкими улицами и весело глядевшими домишками неизменно будет привлекать его к себе. Ну а миссис Уэстон, направляясь в Хайбери, не могла не заглянуть и в Хартфилд и надеялась, что Фрэнк ничего не имеет против, поэтому они прямиком направились туда.

Эмма их не ждала: мистер Уэстон, зашедший на полминутки лишь затем, чтобы выслушать похвалы в адрес своего сына, не знал об их предстоящей прогулке, а потому, когда мачеха и пасынок рука об руку приблизились к дому, это стало для мисс Вудхаус сюрпризом. Она рада была снова увидеть Фрэнка Черчилла, особенно в компании своей подруги, ибо от того, как будет он держаться с миссис Уэстон, во многом зависело ее мнение о нем. Окажись мистер Фрэнк Черчилл холоден с новой родственницей, ничто уж не загладило бы его вины в глазах мисс Вудхаус. Но она была довольна тем, что видела. Не одними высокопарными словами и преувеличенными комплиментами платил он дань уважения мачехе. Его обращение с женой отца было как нельзя более приятно и естественно, как нельзя красноречивее свидетельствовало о его желании полюбиться ей, сделать ее своим другом.

Их визит продолжался до конца утра, и у Эммы было достаточно времени, чтобы составить разумное суждение о новом знакомце. Втроем они вышли погулять часок-другой: сперва по кустарниковым аллеям возле дома, а затем и в Хайбери. Мистера Фрэнка Черчилла все кругом восхищало: его похвалы Хартфилду наверняка порадовали бы слух мистера Вудхауса, а когда они вышли за пределы имения, он признался в своем желании осмотреть всю деревню. Дорогой молодой человек чаще, нежели Эмма могла ожидать, находил предметы для любопытных вопросов и одобрительных замечаний, причем обнаруживал при этом самые похвальные чувства. Так, он с жаром просил показать ему дом, где долгие годы жил отец, а прежде — дед. Вспомнив, что еще жива его старая нянька, он долго бродил по окраинам селения в поисках ее пристанища. Иные предметы, привлекавшие мистера Фрэнка Черчилла, были вовсе ничем не примечательны, однако его к ним внимание свидетельствовало о таком благорасположении к Хайбери, которое помогло ему подняться еще выше во мнении обеих дам.

Наблюдая за ним, Эмма рассудила, что о человеке, столь любящем родные края, несправедливо говорить, будто до сих пор он не приезжал сюда по собственному нежеланию. Нет, он не лицедействует, не выставляет напоказ наигранные чувства, и мистер Найтли, безусловно, ошибся, давая ему оценку.

Первая их остановка была у постоялого двора «Корона». Это заведение, само по себе довольно захудалое, считалось здесь лучшим в своем роде. При нем содержались две пары почтовых лошадей — скорее для удобства местных жителей, нежели для дальних путешествий. Не предполагая, что это место вызовет у их спутника интерес, дамы мимоходом поведали ему историю большого зала, некогда пристроенного к гостинице для проведения балов: прежде, когда в округе было больше молодежи из хороших семей, ее время от времени использовали по первоначальному назначению, однако те золотые дни давно миновали, и теперь зал не находил себе более благородного применения, нежели для заседаний карточного клуба, учрежденного местными джентльменами и полуджентльменами для игры в вист. Услыхав, что пристройка сделана для проведения балов, мистер Фрэнк Черчилл заинтересовался ею и, вместо того чтобы пройти мимо, задержался на несколько минут под двумя большими подъемными окнами, которые оказались открыты. Заглянув внутрь, он выразил сожаление, что в таком вместительном зале более не танцуют. Он нашел его превосходным, и на какие бы изъяны ни указывали ему его спутницы, не желал с ними соглашаться. Нет, зал ничуть не мал (ни длиной, ни шириной) и ничуть не безобразен. В нем с удобством поместится все здешнее общество. Зимой они непременно должны устраивать балы по меньшей мере раз в две недели. Отчего мисс Вудхаус не возродит славный старый обычай? Ведь здесь, в Хайбери, ей подвластно все!

Мистеру Фрэнку Черчиллу возразили на это, что в Хайбери и ближайших окрестностях мало благородных семей, а издалека к ним на бал никто не поедет, но он все настаивал на своем. Неужели в этих прелестных домишках, которые он видел вокруг, не нашлось бы девушек и молодых людей, способных танцевать? И пускай бы это было смешение сословий — какое в том неудобство? Да, а назавтра каждый с легкостью возвратился бы на прежнее свое место.

Такая горячность в споре о балах выдавала в мистере Фрэнке Черчилле страстного любителя танцев. Эмму несколько удивило, что кровь Уэстонов столь явно взяла в нем верх над традициями Черчиллов. Казалось, он в полной мере унаследовал живость, веселость и общительный нрав отца, будучи совершенно чужд черчилловского высокомерия. Пожалуй, ему бы даже не повредило чуточку больше гордиться своим происхождением, ведь его желание быть на дружеской ноге со всеми подряд, не разбирая званий, очень уж тесно граничило с грубостью. Но, вероятно, ему попросту никогда не приходилось иметь дела с низшими сословиями, а посему не следовало строго судить его за то, что было всего лишь следствием веселости и широты натуры.

Наконец дамы убедили своего спутника идти дальше. Проходя мимо дома, где жили миссис и мисс Бейтс, Эмма вспомнила, что накануне он собирался у них побывать, и спросила его об этом.

— Ах да! Я как раз хотел рассказать вам. Визит был удачный. Я застал всех трех дам. Кстати, благодарю вас за предупредительный намек: я бы, верно, не выдержал тетушкиной говорливости, будь она для меня неожиданностью. А так я остался жив, хотя и просидел у них гораздо дольше, чем было бы разумно. Десять минут — этого вполне могло хватить, к тому же я обещал отцу, что буду дома раньше его. Но нет, я решительно не знал, как спастись от этой дамы. Ни на секунду она не умолкала. Когда вошел мой родитель (он уж меня обыскался), я, к чрезвычайному своему удивлению, обнаружил, что просидел почти три четверти часа. Раньше этого срока добрая леди никак не хотела меня отпускать.

— Какова показалась вам мисс Фэрфакс?

— Болезненна, очень болезненна. Хотя, полагаю, о молодых дамах не следует так говорить. Верно, миссис Уэстон? Дама не может выглядеть дурно. А ежели серьезно, то мисс Фэрфакс всегда так бледна, что можно заподозрить в ней нездоровье. Ее коже, увы, очень недостает краски.

Эмма не могла согласиться с такой оценкой и принялась с жаром защищать цвет лица мисс Фэрфакс: быть может, она и не могла похвастаться румянцем, но и болезненной ее называть не следовало. Такая нежная бледность придавала чертам своеобразную изысканность. Почтительно выслушав свою спутницу, мистер Фрэнк Черчилл ответил, что прежде ему уже говорили подобное, однако сам он превыше всякой изысканности ценит здоровье: румянец преображает даже посредственные черты, а ежели лицо красиво и притом имеет здоровый цвет… Ах, к счастью, ему нет нужды описывать словами, каково это.

— Что ж, — молвила Эмма, — о вкусах не спорят. Но, полагаю, ежели оставить цвет лица в стороне, то вы не можете не восхищаться мисс Фэрфакс.

Фрэнк Черчилл, смеясь, покачал головой:

— Для меня мисс Фэрфакс и цвет ее лица неразделимы.

— Часто ли вы встречались с ней в Уэймуте? Часто ли бывали в одной компании?

В эту минуту они приблизились к лавке Форда, и мистер Фрэнк Черчилл поспешил воскликнуть:

— О! Это, должно быть, тот самый магазин, который, как говорил отец, все здешние жители посещают каждый божий день! Он сам, по его собственным словам, бывает в Хайбери по шесть раз на неделе и всегда имеет поручение к Форду. Ежели это не доставит вам неудобства, прошу вас, войдемте: я тоже должен что-нибудь здесь купить, чтобы сделаться истинным гражданином Хайбери. Перчатки здесь, конечно, продаются?

— Да! И перчатки, и все прочее. Ваш патриотизм меня восхищает. Еще до того, как вы приехали, вас здесь любили как сына мистера Уэстона. Но выложите полгинеи у Форда, и можно считать, что популярность сполна вами заслужена.

Они вошли. Пока продавец раскладывал перед ними цилиндры из бобрового фетра и аккуратные свертки йоркских перчаток, мистер Фрэнк Черчилл сказал:

— Прошу меня простить, мисс Вудхаус: в тот момент, когда во мне вспыхнула amor patriae[9], вы что-то сказали… вернее, спросили. С вашего позволения, я не хотел бы оставить ваш вопрос без ответа. Уверяю вас, радости частной жизни для меня дороже всякой славы, даже самой обширной.

— Я всего лишь хотела знать, много ли вы виделись с мисс Фэрфакс и ее спутниками в Уэймуте.

— Ах вот о чем вы спросили… Но можно ли спрашивать меня о таком? Степень знакомства всегда определяет дама, и мисс Фэрфакс, я полагаю, уже вам ответила. Я не хотел бы приписать себе больше, нежели она находит допустимым.

— Боже правый! В своих ответах вы не менее осторожны, чем она сама. В ее рассказе столько умолчаний, она так сдержанна, так скупа, что вы можете свободно говорить о вашем знакомстве, не боясь вступить с ней в противоречие.

— В самом деле? Тогда я скажу правду — это мне более всего по душе. В Уэймуте мы встречались часто. Я знал Кэмпбеллов и прежде, а на водах мы продолжили наше приятельство. Полковник Кэмпбелл — славный человек, миссис Кэмпбелл — приветливая добросердечная дама. Все они мне симпатичны.

— Думаю, вам известно, каково положение мисс Фэрфакс? Какое будущее ее ждет?

— Да, — ответил Фрэнк Черчилл не без некоторых колебаний. — Полагаю, известно.

— Вы касаетесь деликатного предмета, Эмма, — заметила миссис Уэстон с улыбкой. — Не забывайте, что я здесь. В моем присутствии мистеру Фрэнку Черчиллу неловко говорить о положении мисс Фэрфакс. Пожалуй, я пройду немного вперед.

— Я все время забываю, что когда-то Тейлор служила у нас гувернанткой. Она всегда была для меня только другом, дражайшим другом.

Фрэнк Черчилл посмотрел на мисс Вудхаус так, будто в полной мере понимал и одобрял это ее чувство, а когда перчатки были куплены и все трое вышли из лавки, спросил:

— А доводилось ли вам слышать, как та молодая леди, о которой мы говорили, играет на фортепьяно?

— Доводилось ли мне слышать? — повторила Эмма. — Вы забываете о том, что здесь, в Хайбери, прошло ее детство. Я слышу ее каждый год, с тех пор как мы обе начали учиться музыке. Играет она чудесно.

— Вы вправду так думаете? Я хотел узнать мнение того, кто в самом деле может об этом судить. Мне показалось, что она музицирует очень хорошо, с отменным вкусом, но сам я мало смыслю. Хоть я большой любитель музыки, игре не обучен, а стало быть, и судьей быть не могу. Могу лишь сказать, что привык слышать восторженные похвалы мисс Фэрфакс от других. К примеру, один весьма сведущий джентльмен был влюблен в даму и даже помолвлен, близилась свадьба, однако никогда не просил свою невесту сесть за инструмент, ежели это могла сделать мисс Фэрфакс, чью игру он ценил гораздо выше. Тот джентльмен известен своим музыкальным дарованием — выходит, это что-нибудь да значит!

— Мистер Диксон и правда очень музыкален, не так ли? — с улыбкой воскликнула Эмма. — От вас мы за полчаса узнаем о нем и о Кэмпбеллах больше, чем мисс Фэрфакс соизволит поведать нам за полгода!

— Да, я действительно имел в виду мистера Диксона и мисс Кэмпбелл, и нахожу этот пример очень весомым свидетельством музыкальных способностей мисс Фэрфакс.

— Несомненно. Оно так весомо, что, будь я на месте невесты, мне бы это было неприятно. Ставить музыку превыше любви, слух — превыше зрения, проявлять большую чуткость к созвучиям, нежели к чувствам своей избранницы — я бы такого не простила. Как же мисс Кэмпбелл с этим мирилась?

— Мисс Фэрфакс — ее ближайшая подруга…

— Слабое утешение! — рассмеялась Эмма. — Женщина скорее смирится с тем, что ей предпочли незнакомку, чем если это будет ближайшая подруга. Неприятность с незнакомкой может и не повториться, а подруга, к несчастью, всегда рядом, готовая вновь и вновь демонстрировать свое превосходство. Бедная миссис Диксон! Это к лучшему, что теперь она живет в Ирландии.

— Вы правы. Ее положение в самом деле оказалось незавидным, но она как будто бы не огорчалась.

— Тем лучше… или тем хуже — не знаю. Что бы ни было причиной ее невозмутимости — доброта или глупость, пылкость дружбы или холодность любви, — кое-кому все же следовало тяготиться таким положением. Сама мисс Фэрфакс должна была видеть, как оно двусмысленно и опасно.

— На сей счет я не…

— Ах, не думайте, будто я требую от вас отчета о чувствах мисс Фэрфакс. Они, полагаю, не известны никому, кроме нее самой. Но ежели она соглашалась играть всякий раз, когда мистер Диксон ее просил, это дает основание для некоторых предположений.

— Между ними всеми царило, на мой взгляд, такое согласие… — заговорил Фрэнк Черчилл довольно быстро, но, спохватившись, прибавил: — Хотя каковы в действительности были их отношения, я, разумеется, сказать не могу. Их, так сказать, закулисной жизни я не знал, но с виду все казалось совершенно безмятежным. Вам, знакомой с мисс Фэрфакс с самого детства, вероятно, лучше известен ее нрав. Вы скорее, чем я, сумеете предугадать, как поведет она себя в том или ином щекотливом положении.

— Мы действительно вместе росли, вместе взрослели. Естественно предположить, что в те дни, когда она гостила здесь у своих родных, мы могли привязаться друг к другу и сделаться близкими подругами, однако этого не случилось, и мне трудно сказать отчего. Быть может, я, по своей недоброте, испытывала к ней некоторую неприязнь, потому что бабушка, тетушка и все, кто входил в их кружок, очень уж громко ею восхищались… А потом, эта ее сдержанность… Я никогда не питала симпатии к людям, которые не выказывают своих подлинных мыслей и чувств.

— Скрытность весьма неприятное свойство, — согласился Фрэнк Черчилл. — Зачастую она, бесспорно, бывает полезна, но притягательна — никогда. Она защищает, но не придает обаяния. Того, кто скрытен, нельзя полюбить.

— Если же с вами наконец перестают скрытничать, делая для вас исключение из общего правила, то притягательность такого человека, напротив, может сильно возрасти в ваших глазах. Я, однако, никогда настолько не нуждалась в друге или компаньоне, чтобы брать на себя труд преодолевать чью-либо замкнутость. Посему о близкой дружбе между мисс Фэрфакс и мной не может быть даже речи. Не то чтобы я думала о ней дурно — для этого у меня нет оснований, если не считать подозрительной ее неослабевающую чрезмерную осторожность. Она до того боится словом или жестом выдать свое подлинное мнение о ком-либо, что невольно подумаешь, не скрывает ли она какой-нибудь тайны.

Мистер Фрэнк Черчилл выразил совершенное согласие с мисс Вудхаус. Они так славно гуляли вместе и обнаруживали такое сходство во мнениях, словно давно знали друг друга. Эмме даже едва верилось, что они встречаются всего лишь во второй раз. Молодой человек оказался не совсем таков, как она ожидала: он менее, чем можно было предположить, походил на светского щеголя и на испорченное дитя фортуны. Взгляды выказывал более умеренные, а чувства более пылкие. Особенно Эмму поразило, сколь благосклонно отозвался он о пасторской резиденции, которую, наряду с церковью, просил ему показать. Нет, дом викария вовсе не был плох — тому, кто имеет такое жилище, отнюдь не следовало жаловаться на судьбу. А если хозяин еще и делил этот кров с любимой супругой, то Фрэнк Черчилл и вовсе мог бы ему позавидовать. Дом оказался достаточно велик, чтобы жить со всеми удобствами. Только глупец стал бы требовать большего.

Миссис Уэстон рассмеялась и возразила пасынку, что он не знает, о чем говорит. Привыкший к роскоши, он не ценит преимуществ простора и не может судить о том, какие трудности неизбежно влечет за собою жизнь в тесноте. Эмма, однако, мысленно приняла сторону молодого человека: превосходно сознавая различия между большим и маленьким домом, он выказал похвальное стремление к тому, чтобы обзавестись семейством, причем соображения, им руководившие, были самые достойные. Вероятно, мистер Фрэнк Черчилл действительно не знал, как нелегко устроить уют там, где нет отдельной комнаты для экономки, а в распоряжении дворецкого не имеется приличной кладовой. Зато ему было вполне очевидно, что Энском не сделает его счастливым, и мог охотно пожертвовать большей частью своего богатства, чтобы уже в молодые годы обрести счастье с той, кого полюбит.

Глава 7

Назавтра Эмма несколько поколебалась в своем лестном мнении о Фрэнке Черчилле, узнав, что он уехал в Лондон лишь затем, чтобы подстричься. Блажь эта пришла ему в голову за завтраком. Он тотчас велел заложить карету и отбыл с намерением возвратиться к ужину. Иной цели, более важной, чем посещение цирюльника, он, по видимости, не имел. Дважды на дню преодолев расстояние в шестнадцать миль ради такого пустяка, он, разумеется, никому не мог причинить вреда, однако от этого его поступка веяло глупым фатовством, которого Эмма не могла одобрить. Эта выходка не согласовывалась ни с рассудительностью, ни с умеренностью в нуждах и тратах, ни с той сердечной чуткостью, что она нашла в нем накануне. Тщеславие, расточительность, бессмысленная страсть к переменам, нетерпеливое стремление непременно себя занимать (хоть бы чем — хорошим или дурным), невнимание к желаниям отца и мачехи, безразличие к тому, как оценят его поступок другие, — теперь все это мисс Вудхаус вменяла ему в вину. Мистер Уэстон всего лишь назвал сына пижоном и счел сей случай весьма забавным, однако жена его осталась недовольна. Ее огорчение было очевидно, хотя она не упрекала пасынка, а только сказала торопливо, как будто мимоходом, что «у всех молодых людей свои маленькие причуды».

Ежели не считать этой оплошности, то до сих пор, как полагала Эмма, у миссис Уэстон складывалось исключительно благоприятное мнение о Фрэнке Черчилле. Она с радостью говорила о том, что он умеет быть милым внимательным собеседником и что вообще его характер пришелся ей по душе. Нрав у него, казалось, был открытый, веселый и живой, взгляды отнюдь не предосудительные (а во многом даже очень верные), о дяде он говорил охотно и с теплотой (как о человеке, которому бы не было цены, если б им не вертели), о тетке отзывался хотя и без особой сердечности, но с благодарностью за ее доброту и с неизменным уважением. Все это очень обнадеживало мисс Вудхаус. Ежели не принимать во внимание злополучного каприза стричь волосы в Лондоне, то Фрэнк Черчилл, казалось, вполне заслуживал той высокой чести, которую Эмма ему оказала, вообразив его если не влюбленным в нее, то почти влюбленным (единственным препятствием было собственное ее безразличие, ибо она по-прежнему не намеревалась выходить замуж), — сию почетную роль прочили ему все их общие друзья.

Далеко не последним из тех, кто укрепил Эмму в этой мысли, был сам мистер Уэстон, давший ей понять, что сын безмерно восхищается ею: почитает ее за образец красоты и очарования. Учитывая, сколь много могло быть сказано в пользу Фрэнка Черчилла, стоило ли судить его слишком строго? Ведь, как справедливо заметила миссис Уэстон у всех молодых людей свои маленькие причуды.

Среди новых суррейских знакомцев юного джентльмена был один, расположенный к нему менее благосклонно, чем остальные. Ежели говорить в целом, то оба прихода, донуэллский и хайберийский, совершенно покорились Фрэнку Черчиллу: их обитатели в большинстве своем охотно прощали невинные странности молодому красавцу, который так часто улыбался и так изящно кланялся. Но ни улыбки, ни поклоны не могли смягчить самого сурового судьи — мистера Найтли. Когда в Хартфилде ему сообщили, зачем молодой Черчилл отлучился в Лондон, он сперва ничего не сказал, но секунду спустя проворчал, не опуская газеты, словно говорил сам с собою:

— Хм! Этот малый — глупец и вертопрах, как я о нем и думал.

Эмма хотела было вступиться за молодого человека, но вовремя заметила, что мистер Найтли попросту отвел душу, не имея намерения затевать спор, поэтому промолчала.

Будучи, с одной стороны, гонцами, принесшими не самое приятное известие, мистер и мисс Уэстон, с другой стороны, оказались в то утро весьма полезны Эмме. Именно тогда, когда они сидели в хартфилдской гостиной, случилось то, что побудило мисс Вудхаус просить у них совета. Совет она получила, причем (это обрадовало ее вдвойне) в точности тот, которого желала.

А предмет был таков. Семейство Коул проживало в Хайбери на протяжении нескольких лет. Эти люди располагали к себе дружелюбием, широтой взглядов и непритязательностью, но к благородному сословию не принадлежали: занимались торговлей и манеры имели не самые изысканные. Поначалу они жили сообразно со своим невысоким доходом — тихо и скромно, не заводя обширных знакомств. Однако пару лет назад их финансовое положение заметно улучшилось: городской дом стал приносить хорошую прибыль, да и вообще улыбнулась удача. Вместе с благосостоянием возросли и аппетиты Коулов: им захотелось большего простора — как в жилье, так и в общении. Они сделали пристройку, наняли новых слуг, увеличили расходы и зажили на широкую ногу, уступая в богатстве только хозяевам Хартфилда. Гостеприимство и просторная столовая позволяли Коулам собирать у себя за обедом большие компании, и несколько раз они уже созывали к себе друзей — главным образом неженатых мужчин, — но чтобы отважились пригласить лучшие семьи округи (обитателей Донуэлла, Хартфилда или Рэндалса), Эмма не ожидала. Если бы даже она получила приглашение, то непременно отклонила бы его, и ей было жаль, что всем известный страх мистера Вудхауса перед любыми выездами мог сделать главную причину ее отказа менее очевидной. Находя Коулов по-своему очень достойными людьми, она все же считала необходимым преподать им урок: если благородные господа и могли снизойти до визита к таким, как они, то лишь тогда, когда сами пожелают, а назначать им время негоже. Мисс Вудхаус, однако, боялась, что проучить Коулов никто, кроме нее, не захочет: на мистера Найтли надежды было мало, а на мистера Уэстона и вовсе никакой.

Минуло много недель с тех пор, как Эмма твердо решила поставить выскочек на место. Теперь они в самом деле нанесли ей ожидаемое оскорбление, однако по прошествии времени она приняла его совершенно иначе, нежели предполагала вначале. В тот день, когда Коулы пригласили хозяев Донуэлла и Рэндалса, ни она сама, ни ее папенька приглашения не получили. «Верно, они просто не отважились вас позвать, ведь вы никогда не выезжаете», — допустила миссис Уэстон, не сумев, однако, удовлетворить Эмму. Мисс Вудхаус не могла смириться с тем, что ее лишили права отказа. Снова и снова думая о званом ужине, на котором будут присутствовать все самые дорогие ее друзья, она уже не была так уверена в своем нежелании принять приглашение. В тот вечер у Коулов собирались быть и Бейтсы, и Харриет. Накануне они говорили об этом, гуляя по Хайбери, с Фрэнком Черчиллом, и тот не шутя сокрушался, что мисс Вудхаус не будет. «Не завершится ли праздник танцами?» — спрашивал он, еще сильнее распаляя в Эмме досаду. Она осталась одна в своем величии, и даже если причиной тому было особое почтение к ней, это утешение теперь казалось слишком слабым.

Но вот приглашение наконец-то доставили, и Уэстоны, по счастью, сидели тут же. Прочитав письмо и заявив, что ей не пристало, Эмма все же не замедлила просить у друзей совета, а они ответили ей не задумываясь и как раз так, как она хотела.

Эмма признала, что, ежели принять во внимание все обстоятельства, мысль об ужине у Коулов не внушает ей отвращения. Приглашение было сделано весьма учтиво и с неподдельной заботой об удобстве ее папеньки. Они бы, дескать, и раньше просили о такой чести, но сперва хотели дождаться, когда из Лондона привезут складную ширму, которая могла бы защитить мистера Вудхауса от сквозняков. Теперь ширма доставлена, и они надеются, что он без опасений почтит их своим присутствием. Убедить Эмму согласиться оказалось нетрудно. Было решено, что она вполне может поехать, не пренебрегая комфортом отца: миссис Годдард, если не миссис Бейтс, превосходно составит ему компанию в Хартфилде. Теперь оставалось добиться согласия самого мистера Вудхауса на то, чтобы в один из ближайших дней дочь покинула его на несколько часов. Везти старика с собой она не считала возможным: ужин был слишком поздний, и гостей пригласили слишком много. Мистер Вудхаус скоро со всем согласился и добавил:

— Не люблю я ужинать в чужих домах и никогда не любил. Да и Эмме это не по нраву. Вечерние выезды нам вредны. Было б намного лучше, если бы мистер и миссис Коул зашли к нам как-нибудь летом, после полудня, и выпили с нами чаю. Тогда бы они и наш распорядок не нарушили, и сами убереглись от вечерней сырости на обратном пути. Росы летнего вечера таковы, что я всякому посоветую их остерегаться. Однако они очень уж хотят видеть у себя душеньку Эмму, и если вы оба будете там присматривать за ней, и мистер Найтли тоже, и если погода будет подходящая (не слишком влажная, не слишком холодная и не ветреная), тогда я не стану препятствовать. — Поглядев на миссис Уэстон с нежной укоризной, мистер Вудхаус прибавил: — Ах, мисс Тейлор! Если б вы не вышли замуж, то остались бы со мной дома.

— В таком случае, сэр, — воскликнул мистер Уэстон, — я, похитивший у вас мисс Тейлор, обязан, насколько это возможно, подыскать ей замену. Ежели пожелаете, я сию минуту пойду к миссис Годдард и попрошу ее побыть с вами.

Мысль о каких бы то ни было скоропалительных мерах не умерила, а, напротив, усилила беспокойство старого джентльмена, однако дамы знали, как его умиротворить: пусть мистер Вудхаус ни о чем не тревожится, все будет тщательно обдумано и улажено без спешки.

Это обещание успокоило старика настолько, что он заговорил в обыкновенной своей манере: он счастлив будет повидать миссис Годдард. Миссис Годдард — славная женщина. Пускай Эмма напишет ей пригласительную записочку, а Джеймс отвезет, но прежде нужно ответить миссис Коул.

— Извинись за меня, душенька, как можно учтивее. Скажи, что я, мол, совсем немощен, никуда не выезжаю и посему не могу принять их любезного приглашения. Сперва, конечно, вырази им мое почтение. Хотя ты всегда все правильно делаешь, мне нет нужды тебя учить. Надобно непременно сказать Джеймсу, что во вторник нам потребуется карета. Когда ты едешь с ним, я спокоен. Мы ни разу не были в верхней части Хайбери с тех пор, как туда проложили новую дорогу, но я уверен: Джеймс довезет тебя в целости и сохранности. А как доедешь, сразу скажи ему, в котором часу тебя забрать. Пускай это будет пораньше: тебе не захочется сидеть допоздна, вскоре после чаю ты почувствуешь себя очень усталой.

— Но вы ведь не желаете, papa, чтобы я уехала прежде, чем успею утомиться.

— Ах нет, милая, но ты утомишься быстро. Там будет много людей, и все они станут одновременно говорить. Такой шум тебе не понравится.

— Но сэр, — воскликнул мистер Уэстон, — ранний отъезд Эммы расстроит вечеринку!

— Тем лучше, — ответствовал мистер Вудхаус. — Всем вечеринкам не мешало бы расстраиваться пораньше.

— Однако взгляните на это глазами Коулов. Ежели Эмма заспешит домой сразу после чаю, их это может задеть. Они люди добродушные и особых претензий не имеют, но и им будет обидно, если гости, выйдя из-за стола, сейчас начнут разъезжаться. Быть может, чье-то исчезновение и останется незамеченным, но отъезд мисс Вудхаус непременно обратит на себя внимание. Уверен, сэр, вам не захочется разочаровать и огорчить Коулов — этих добрейших людей, которые вот уж десять лет с вами соседствуют.

— Ах нет, как можно? Благодарю вас, мистер Уэстон, что напомнили мне. Мне бы и вправду чрезвычайно не хотелось их обидеть. Я ведь знаю, какие это достойные люди. Мистер Перри говорит, что мистер Коул даже в рот не берет солодовых напитков. По виду можно сразу и не сказать, но мистер Коул страдает разлитием желчи. Нет, ни в коем случае я не хотел бы их огорчить. Эмма, душенька, нам придется об этом подумать. Я уверен: чтобы не причинить обиды мистеру и миссис Коул, ты согласишься превозмочь усталость и чуточку задержаться. Среди друзей ты будешь в полной безопасности.

— Разумеется, papa, за себя я вполне спокойна. Я бы без колебаний осталась у Коулов допоздна, только опасаюсь, как бы вы из-за меня не засиделись дольше обыкновенного. В обществе миссис Годдард вам, не сомневаюсь, будет очень хорошо. Она, как вы знаете, любит играть в пикет. Но когда она уедет, вы, боюсь, останетесь в гостиной, вместо того чтобы вовремя лечь спать. Эта мысль будет совершенно отравлять мое спокойствие. Вы должны обещать мне не засиживаться.

Мистер Вудхаус дал Эмме таковое обещание в обмен на несколько обещаний с ее стороны, а именно как следует отогреться, если она вернется озябшей, и покушать, если вернется голодной. Горничная непременно ее дождется, а кухарка и дворецкий по обыкновению присмотрят, чтобы все в доме было сохранно.

Глава 8

Фрэнк Черчилл возвратился. Если отцу с мачехой и пришлось, ожидая его, отложить ужин, то в Хартфилде об этом не узнали: миссис Уэстон, чрезвычайно дорожившая лестным мнением мистера Вудхауса о своем пасынке, никогда бы не сказала о молодом человеке ничего такого, что могло бы бросить на него тень, ежели только способна была это скрыть.

Он возвратился подстриженный и очень мило смеялся над собственной своей причудой, однако как будто бы нисколько ее не стыдился. Ему не было нужды жалеть ни о срезанных волосах, которые могли бы спрятать лицо, будь оно смущенным, ни о потраченных деньгах, которые подбодрили бы его дух, будь он в унынии. Увидав, что мистер Фрэнк Черчилл оживлен и весел, как обычно, Эмма сказала себе: «Не знаю, так ли это должно быть, но глупые поступки определенно перестают казаться таковыми, если их без малейшей застенчивости совершают умные люди. Подлость всегда подлость, но глупость — не всегда глупость. Все зависит от нрава тех, кого она касается. Нет, мистер Найтли, он не глупец и не вертопрах. Ежели б он им был, то сделал бы то же самое по-иному: стал бы либо чваниться, либо стыдиться. Мы увидели бы если не петушиное самодовольство, то робкие попытки слабого ума скрыть свое тщеславие. Нет, я совершенно уверена, что он не глуп и не легкомыслен».

Наступил вторник, суливший Эмме удовольствие встречи с мистером Фрэнком Черчиллом, причем встречи более долгой, чем предыдущие. Ей представлялась возможность вновь оценить его манеру себя держать — как вообще, так и в отношении к ее персоне — и сообразно этому решить, когда следует сообщить своему тону некоторую холодность. Не меньшую приятность обещали Эмме размышления о том, что подумают все те, кто впервые увидит их вместе.

Она рассчитывала провести время превосходно, более не тяготясь необходимостью ехать для этого к Коулам. Не смущало ее и то, с какой охотой всегда ужинал у них мистер Элтон, хотя даже тогда, когда он был у нее в милости, она считала эту привычку одним из его недостатков.

О комфорте отца тревожиться не приходилось: и миссис Бейтс, и миссис Годдард согласились прийти. Последняя приятная обязанность, которую Эмме надлежало исполнить перед дорогой, заключалась в том, чтобы приветствовать обеих дам, только что отужинавших вместе с хозяином, а покуда он любовался ее нарядом, отрезать им по большому куску пирога и наполнить их бокалы вином, ибо забота мистера Вудхауса о здоровье гостий, вероятно, помешала последним удовлетворить аппетит. Эмма велела подать прекрасный ужин, но, увы, не знала, удалось ли дамам его съесть.

К дому Коулов Эмма подъехала следом за чьим-то экипажем, и, к ее удовольствию, это оказался экипаж мистера Найтли. Поскольку собственного выезда он не держал, свободных денег имел мало, а здоровья, бодрости и независимого ума — вполне довольно, его гораздо чаще можно было встретить верховым или пешим, чем подобало, на взгляд Эммы, владельцу аббатства Донуэлл. Теперь мисс Вудхаус представилась возможность сердечно похвалить свойственника — благо он остановился, чтобы подать ей руку:

— Сегодня вы явились как надлежит джентльмену. Я рада это видеть.

Поблагодарив ее, он заметил:

— Мне повезло встретиться с вами именно теперь, а не в гостиной. Иначе бы вы, пожалуй, и не заметили, что сегодня я более джентльмен, чем обыкновенно, ведь ни по облику моему, ни по манерам не было бы видно, как я сюда приехал.

— Заметила бы, непременно заметила бы. Если человек сделал нечто недостойное своего положения в обществе, он бывает суетлив и выглядит сконфуженным. Вы, однако, полагаете, будто держитесь молодцом, но ваша бравада, подчеркнутое безразличие с тем же успехом выдают вас, когда мы встречаемся при таких обстоятельствах. Теперь же вам нет нужды стараться. Вы не боитесь, что в вас заподозрят смущение, и потому не пытаетесь казаться выше всех. Я с радостью войду в зал вместе с вами.

— Какие нелепости вы говорите! — добродушно возразил мистер Найтли.

Хозяева и прочие гости угодили мисс Вудхаус в неменьшей мере, чем мистер Найтли. Ее встретили с сердечностью, которая не могла не тронуть, и таким почтением, какого только можно было желать. Вскоре приехали Уэстоны: оба супруга смотрели на Эмму с любовью и пылким восхищением, а сын, приблизившись к ней, выказал веселое воодушевление, свидетельствовавшее о том, что она предмет его особого внимания. За ужином он оказался рядом, для чего, как она полагала, ему пришлось проявить некоторую ловкость.

Общество собралось довольно многолюдное. Кроме Уэстонов и мистера Найтли была еще одна семья, вполне приличная, — помещики, знакомые Коулов. Приехали также мужчины из семейства мистера Кокса, хайберийского адвоката. Позднее ожидали дам, занимавших менее видное положение, в частности мисс Бейтс, мисс Фэрфакс и мисс Смит. Но уже и теперь, за ужином, гостей было слишком много для того, чтобы все они могли участвовать в общей беседе, посему, пока речь шла о политике и о мистере Элтоне, Эмме ничто не мешало сосредоточить все внимание на своем приятном соседе. Лишь когда за столом отдаленно прозвучало имя мисс Фэрфакс, она сочла необходимым прислушаться: хозяйка дома, по-видимому, рассказывала о Джейн нечто интересное. И действительно, лелеемая Эммой часть собственного существа — фантазия — получила обильную пищу: миссис Коул пришла проведать мисс Бейтс, и первым, что бросилось в глаза, едва вошла, было фортепиано, очень красивое — не рояль, но большое пианино. Удивленная миссис Коул поздравила мисс Бейтс и спросила, откуда такой прекрасный инструмент, а та ответила, что его доставили накануне от Бродвуда. Это явилось совершенной неожиданностью как для тетки, так и для племянницы. Сперва, по словам мисс Бейтс, сама Джейн растерялась, не догадываясь, кто бы мог прислать такой подарок, но затем они обе вполне уверились: это, конечно же, не кто иной, как полковник Кэмпбелл.

— Больше-то и подумать не о ком, — прибавила миссис Коул. — Я даже удивилась, что они могли сомневаться. Но Джейн, кажется, совсем незадолго до того получила от Кэмпбеллов письмо, в котором о пианино ничего не говорилось. Она, конечно, лучше их знает, но я бы не сделала вывода, что раз они не предупредили, то и подарок не от них. Вероятно, они хотели сделать сюрприз.

Многие из гостей согласились с миссис Коул. Все, кто пожелал высказать свое суждение об этом предмете, были равно уверены в том, кем инструмент прислан, и равно рады за мисс Фэрфакс. Говоривших оказалось вполне достаточно, чтобы Эмма могла хранить молчание: думать по-своему, продолжая, однако, прислушиваться к словам хозяйки:

— Уверяю вас, господа: никогда еще я не слыхала известия, которое было бы для меня более приятно. Меня всегда огорчало, что Джейн Фэрфакс, такая искусная музыкантша, не имеет собственного пианино, когда во многих домах прекрасные инструменты простаивают без дела. Это было до крайности обидно. Не далее как вчера я сказала мистеру Коулу: мне, мол, больно смотреть на наш новый рояль в гостиной, ведь я сама одной ноты от другой не отличу, а девочки наши только еще начинают учиться. Может статься, у них ничего путного и не выйдет. А у бедняжки Джейн Фэрфакс, которая так бесподобно играет, нет совсем никакого инструмента — даже завалящего старенького спинета, чтобы побренчать по клавишам забавы ради. Мистер Коул со мной согласился, но поскольку он очень уж любит музыку, не смог отказать себе в удовольствии сделать такую покупку. Он надеется, что кто-нибудь из наших добрых соседей будет время от времени любезно заглядывать к нам, чтобы использовать рояль с большей пользой, чем удается нам самим. Для того-то мы и купили инструмент — иначе я бы стыдилась такого приобретения. Быть может, мисс Вудхаус окажет нам честь, согласившись опробовать его нынче вечером?

Эмма пообещала исполнить просьбу хозяйки и, решив, что более ничего интересного от нее не услышит, обратилась к Фрэнку Черчиллу:

— Отчего вы улыбаетесь?

— А вы отчего?

— Я? Полагаю, оттого, что полковник так богат и щедр. Пианино — великолепный подарок.

— Вы правы.

— Мне даже странно, почему Кэмпбеллы прислали его именно теперь, а не прежде.

— Вероятно, прежде мисс Фэрфакс никогда надолго здесь не задерживалась.

— Странно и то, что они купили ей новый инструмент, хотя могли одолжить свой, который, верно, стоит теперь в лондонском доме, закрытый и никому не нужный.

— То рояль. Он, пожалуй, великоват для жилища мисс Бейтс.

— Вы вольны говорить что пожелаете, но по вашему лицу я вижу: ваши мысли очень схожи с моими.

— Каковы ваши мысли, я не знаю, но скорее всего вы приписываете мне проницательность, которой я не обладаю. Улыбаюсь я всего лишь потому, что улыбаетесь вы. Ежели вас осенила догадка, то я, вероятно, охотно с вами соглашусь, но сейчас я, право, не знаю, с чем должен соглашаться. Если даритель не мистер Кэмпбелл, тогда кто же?

— Не допускаете ли вы, чтобы это могла быть миссис Диксон?

— Миссис Диксон? И правда! О ней я не подумал. А ей не хуже, чем ее отцу, известно, как приятен был бы мисс Фэрфакс такой подарок. Потом, эта таинственность… Делать сюрпризы более свойственно молодым дамам, нежели пожилым мужчинам. Да, теперь я не сомневаюсь: пианино прислано миссис Диксон. Говорил же я вам, что любые ваши подозрения вмиг станут моими.

— Тогда вам следует заподозрить еще и мистера Диксона.

— Мистера Диксона? Прекрасно! Да, вернее всего, это общий их подарок. Мы ведь говорили с вами на днях, если помните, о том, как он пламенно восхищался игрой мисс Фэрфакс.

— То, что вы тогда сказали, подтвердило мысль, которая возникла у меня еще раньше. Не ставя под сомнение добрых намерений мистера Диксона или мисс Фэрфакс, я не могу не заподозрить, что, сделав предложение ее подруге, он имел несчастье влюбиться в нее саму или же заметил некоторое неравнодушие с ее стороны. Можно высказать две дюжины предположений, и ни одно из них не попадет в цель, но я уверена: неспроста мисс Фэрфакс приехала в Хайбери, вместо того чтобы отправиться с Кэмпбеллами в Ирландию. Здесь ей остается только терпеть лишения и каяться, там же она вкушала бы удовольствия. Все эти слова о воздухе родных мест кажутся мне придуманными только для отвода глаз. Еще бы ничего, если бы сейчас было лето, но кому какая польза от родного воздуха в январе, феврале и марте? В эти месяцы хрупкому здоровью полезней затопленный камин и закрытый экипаж. Хоть вы и берете на себя благородное обязательство разделять со мной мои подозрения, я отнюдь не требую от вас этого. Я лишь откровенно говорю вам, что думаю.

— Но, честное слово, ваши предположения кажутся мне очень вероятными. За то, что мистер Диксон предпочитает музицирование мисс Фэрфакс музицированию своей супруги, я вам ручаюсь.

— К тому же он спас ей жизнь. Вы слыхали о той морской прогулке, когда она едва не упала за борт, а он ее подхватил?

— Я сам там был.

— Вот как? Вы были там и, очевидно, ничего не заметили, иначе эта мысль не казалась бы вам теперь новой. Вот я бы на вашем месте сделала много открытий.

— Не сомневаюсь. Я же, по своему простодушию, увидел только, что мисс Фэрфакс чуть-чуть не свалилась с корабля, а мистер Диксон ее поймал. Это случилось в один миг. Правда, последовавшее затем всеобщее волнение длилось довольно долго (полагаю, прошло около получаса, прежде чем мы все успокоились), но было оно именно общим: особенных чувств с чьей-либо стороны я не приметил. Это, однако, вовсе не значит, что вы, очутившись на моем месте, не совершили бы каких-нибудь открытий.

Тут разговор между Эммой и Фрэнком Черчиллом прервался. Им пришлось, как и всем, чинно сидеть, ожидая окончания довольно-таки продолжительной перемены блюд. Лишь когда стол был заново накрыт и на каждом его углу появилась большая тарелка с закусками, к гостям вернулась прежняя непринужденность, и Эмма сказала:

— Это пианино все для меня решило. Для того чтобы утвердиться в моем подозрении, мне кое-чего не хватало, но теперь я знаю вполне достаточно. Помяните мое слово: скоро мы услышим, что инструмент прислан в подарок от мистера и миссис Диксон.

— Но если Диксоны станут это отрицать, мы принуждены будем заключить, что фортепьяно куплено Кэмпбеллами.

— Нет, я уверена: оно не от Кэмпбеллов. И мисс Фэрфакс это знает, иначе первым делом подумала бы на них. Но она растерялась и ничего не смогла сказать определенно. Быть может, вас я и не убедила, но сама убеждена: главный виновник — мистер Диксон.

— Вы, право, обижаете меня, ежели думаете, будто я мог не внять вашим доводам. Вы совершенно подчинили себе мой разум. Сперва, когда я полагал, что вы, как и все, приписываете подарок полковнику Кэмпбеллу, мне виделось в этом только лишь естественное проявление отеческой доброты и более ничего. Потом вы упомянули миссис Диксон, и я понял: вероятнее всего, пианино прислано в знак теплой женской дружбы, — ну а теперь я смотрю на него не иначе как на любовное приношение.

Продолжать было, по-видимому, уже ни к чему: мистер Фрэнк Черчилл выглядел так, будто в самом деле искренне уверился в правоте Эммы, поэтому она более ничего не сказала, заговорив о другом предмете. Ужин завершился, подали десерт, вошли дети: гости стали о чем-то их спрашивать, за что-то хвалить, продолжая между прочим о том о сем беседовать друг с другом. Одни замечания выделялись остроумием, другие — глупостью, в основном же это было не хуже и не лучше того, что повторялось изо дня в день: устаревшие новости, тяжеловесные шутки.

Вскоре после того как леди перешли из столовой в гостиную, стали прибывать другие дамы, которые не были приглашены к ужину. Вошла и мисс Смит. Любуясь своею милой маленькой подругой, Эмма, быть может, и не находила в ее манерах особого достоинства или изящества, зато видела цветущее очарование и подкупающую безыскусственность, а также от всей души радовалась бодрому и легкому расположению духа. Чуждая излишней сентиментальности, Харриет веселилась, облегчая боль разочарования в любви. Кто бы угадал, глядя на нее, сколько слез она пролила недавно? Находиться в обществе, где все, включая ее самое, нарядно одеты, сидеть, улыбаться и ничего не говорить, а просто быть хорошенькой — для счастья настоящего момента ей более ничего и не требовалось. В отличие от мисс Смит мисс Фэрфакс имела горделивый вид и горделивую поступь, но Эмма подозревала, что Джейн могла бы позавидовать Харриет и охотно согласилась бы терпеть муки той, которая любила (пускай даже безответно, пускай даже мистера Элтона), в обмен на опасное удовольствие сознавать, что сама любима мужем своей подруги.

Многолюдность собрания избавляла Эмму от необходимости беседовать с мисс Фэрфакс. Говорить о пианино ей не хотелось. Она уверена была, что уже разгадала секрет, а притворные выражения любопытства считала нечестностью и потому намеренно держалась в стороне. Другие же наперебой кинулись поздравлять счастливую обладательницу инструмента, и Эмма заметила на лице Джейн краску — краску вины, которую та ощущала, говоря о своем «славном друге полковнике Кэмпбелле».

Миссис Уэстон, обладательница доброго сердца и музыкального слуха, более других заинтересовалась новостью дня, и мисс Вудхаус не могла не улыбаться, видя настойчивость ее расспросов. Ей так много хотелось узнать и сказать о звучании струн, о клавишах и педалях, что она не замечала того нежелания говорить об этом предмете, которое сама Эмма столь ясно читала на лице прекрасной героини.

Вскоре к дамам стали присоединяться джентльмены. Первым был Фрэнк Черчилл — первым и самым неотразимым. Поклонившись en passant[10] мисс Бейтс и ее племяннице, он прямиком направился в ту часть гостиной, где сидела Эмма, и, пока не смог сесть с ней рядом, не садился вовсе. Она представила себе, о чем подумали те, кто их видел. Мисс Вудхаус была его предметом — никто не мог не заметить этого. Рекомендовав ему мисс Смит, она при удобном случае услышала его мнение о своей подруге: никогда прежде не видал он такого милого личика и такой восхитительной наивности. А Харриет призналась, что усматривает в мистере Фрэнке Черчилле некоторое сходство с мистером Элтоном, хотя это, конечно, слишком уж сильный комплимент. Мисс Вудхаус, обуздав негодование, молча отворотилась.

При виде Джейн Фэрфакс Эмма и ее новый знакомый многозначительно улыбнулись друг другу, но от разговоров об этой особе разумнее было воздержаться. Он сказал только, что ему давно уж наскучило сидеть в столовой, что он терпеть не может засиживаться в мужском обществе после ужина и всегда выходит одним из первых. Отец его, мистер Найтли, мистер Кокс и мистер Коул, когда он их покидал, с большим увлечением толковали о каких-то приходских делах. То время, что он провел с ними, было, однако, вполне приятным: все они держались как подобает джентльменам и рассуждали очень здраво. О Хайбери в целом — о славном селении, где так много живет почтенных семейств, — мистер Фрэнк Черчилл отозвался с такой похвалой, что мисс Вудхаус даже показалось, будто до сих пор она слишком мало ценила родные места. Спросив о том, каково йоркширское общество и дружны ли обитатели Энскома со своими соседями, Эмма по ответам заключила, что Черчиллы ездят только в некоторые чрезвычайно богатые и знатные дома, расположенные довольно далеко от поместья. Даже и тогда, когда время уж назначено и приглашение принято, миссис Черчилл в последнюю минуту может отказаться ехать под предлогом недомогания или дурного расположения духа. К новым людям она и вовсе никогда не ездит. Сам Фрэнк имеет кое-какие знакомства, но для того, чтобы навестить друзей или пригласить кого-то на ужин, ему зачастую приходится прилагать немалые усилия. Из всего этого Эмма заключила, что в Энскоме молодой человек ведет жизнь более уединенную, чем хотел бы вести, и что сливки хайберийского общества могли подарить ему то, чего он не получал дома. Между тем Черчиллы очень его ценили. Он не хвалился, но и без хвастовства было ясно: племянник мог влиять на тетку даже тогда, когда она не желала слушать мужа. Эмма, смеясь, сказала об этом, и мистер Фрэнк Черчилл признался, что, пожалуй, ему и вправду — если не сразу, то со временем — удается убедить тетушку почти во всем. Пару раз, однако, он все же терпел поражение. К примеру, как ни велико было его желание отправиться за границу и как ни старался он добиться от миссис Черчилл разрешения — все напрасно. С тех пор минул год. Теперь жажда дальних странствий стала в нем слабеть. О второй своей неудаче мистер Фрэнк Черчилл не рассказал, но Эмма предположила, что дело касалось его стремления исполнять сыновние обязанности.

— Я давеча сделал ужасающее открытие, — молвил он после непродолжительного молчания. — Завтра будет уже неделя, как я гощу в Рэндалсе: позади половина отпущенного мне срока, — никогда прежде не замечал, чтобы время летело так быстро. Целая неделя минула, а я, кажется, едва-едва начал наслаждаться моим пребыванием здесь. Только-только познакомился я с миссис Уэстон и остальными…

— Быть может, теперь вы жалеете о том, что полностью потратили один из немногих дней на стрижку волос?

— Нет, — улыбнулся Фрэнк Черчилл. — Об этом я нисколько не жалею. Я лишь тогда бываю рад видеть друзей, когда не сомневаюсь, что и им мой вид приятен.

Теперь все джентльмены уже были в гостиной, и Эмме пришлось на несколько минут прервать беседу с мистером Фрэнком Черчиллом, чтобы уделить внимание хозяину. Когда тот отошел, она вновь обратила взгляд на нового друга: в эту минуту он пристально смотрел на мисс Фэрфакс, сидевшую прямо против него.

— В чем дело? — спросила Эмма.

Он вздрогнул:

— Благодарю, что вывели меня из задумчивости. Боюсь, я мог показаться неучтивым, но мисс Фэрфакс до того странно причесалась… До того странно… Я засмотрелся, потому что в жизни не видывал ничего столь невообразимого. Ну и завитки! Такой прически ни одна другая дама не носит. По видимости, это плод собственной ее фантазии. Или так модно нынче в Ирландии? Не спросить ли мне у ней самой — как вы полагаете? Да! Я пойду и спрошу. А вы посмотрите, как она примет мой вопрос: покраснеет или нет.

Затею осуществили незамедлительно. Через несколько мгновений Эмма увидела мистера Фрэнка Черчилла стоящим перед Джейн Фэрфакс. Он заговорил, но изменилось ли при этом лицо его собеседницы, сказать было нельзя: он нечаянно заслонил ее своей спиной.

Прежде чем Фрэнк Черчилл успел возвратиться, пустующее кресло заняла миссис Уэстон.

— Вот за что я люблю многолюдные вечеринки: можно подсесть к кому угодно и о чем угодно поговорить. Милая моя Эмма, мне давно не терпится с вами побеседовать. Я, как и вы, все это время строила планы и делала открытия, которыми должна поделиться с вами немедля, покамест они еще свежи. Знаете ли вы, как мисс Бейтс и ее племянница сюда попали?

— Как? По приглашению. Разве нет?

— Ах да, конечно, но каким образом они сюда добрались?

— Пешком, очевидно. Выбирать им не приходится.

— Совершенно верно. Мне давеча подумалось, что это будет очень печально, если Джейн Фэрфакс придется возвращаться домой пешком, поздним вечером да еще и в такой холод. Я посмотрела на нее: хороша, как никогда, но, как мне показалось, несколько взвинченна. Долго ли простудиться в таком состоянии? Бедняжка! Я не могла допустить, чтобы она повредила своему здоровью, и потому, как только мистер Уэстон к нам вышел, заговорила с ним о карете. Вы, верно, догадываетесь, с какой охотой он согласился исполнить мою просьбу. Тогда, заручившись его согласием, я направилась прямиком к мисс Бейтс, чтобы сказать ей, что наш кучер сперва отвезет домой их, а уж потом мы поедем сами. Это должно было ее успокоить. Добрейшая женщина! Она прямо-таки рассыпалась в благодарностях. Мол, нет на свете никого счастливей ее. Однако, сотню раз меня поблагодарив, она сказала, что нам нет нужды беспокоиться: они приехали сюда в карете мистера Найтли и назад поедут в ней же. Я была очень удивлена — обрадована, конечно же, и чрезвычайно удивлена. Такая доброта, такая предупредительность! Не многие мужчины могут быть столь внимательны. Более того, зная привычки мистера Найтли, я могу предположить, что, если б не мисс Бейтс и мисс Фэрфакс, он бы и вовсе обошелся без экипажа. Пара лошадей ему только затем и понадобилась, чтобы помочь дамам.

— Вполне вероятно, — ответствовала Эмма. — Более чем вероятно. Мистер Найтли, как никто другой, склонен от чистого сердца оказывать друзьям такие полезные услуги. Он по-светски не слишком любезен, но очень добр. Человеколюбие не позволило ему пренебречь слабым здоровьем мисс Фэрфакс. И я не знаю никого, кто творил бы благие дела с такой скромностью. Мы приехали с ним в одно время: я видела, что сегодня он взял лошадей, и даже посмеялась над ним, — но он ни единым словом не выдал истинной причины.

Миссис Уэстон улыбнулась:

— Вы склонны видеть в мистере Найтли простую, бескорыстную доброту, однако я не вполне разделяю эту вашу склонность. Пока я слушала мисс Бейтс, меня вдруг поразила догадка, от которой я никак не могу освободиться. Чем больше думаю, тем более утверждаюсь в своем подозрении. Одним словом, я мысленно сосватала мистера Найтли и Джейн Фэрфакс. Это у меня от вас: как говорится, с кем поведешься, таков и будешь… А вы что скажете?

— Мистер Найтли и Джейн Фэрфакс? — вскричала Эмма. — Миссис Уэстон, голубушка, да как такое могло прийти вам в голову? Мистер Найтли! Чтобы мистер Найтли женился, а маленький Генри перестал быть наследником Донуэлла? Ну уж нет! Донуэлл достанется Генри! Я не согласна, чтобы мистер Найтли женился, да у него наверняка и в мыслях нет ничего подобного. Поверить не могу, что вы такое подумали!

— Дорогая Эмма, я же объяснила вам, откуда у меня это подозрение. Я не намерена устраивать его женитьбу и не хочу ни в чем ущемить милого малыша Генри, но обстоятельства говорят сами за себя, и ежели мистер Найтли в самом деле надумает обзавестись семейством, вы ведь не потребуете, чтобы он отказался от этого намерения ради будущего благосостояния шестилетнего мальчика.

— Непременно потребую! Я не позволю, чтобы Генри пострадал. Мистер Найтли женится! Нет уж! Я прежде не допускала такой мысли и впредь не допущу. Да еще на ком — на Джейн Фэрфакс?

— Он всегда придерживался самого лестного мнения о ней, и вы это прекрасно знаете.

— Но такой союз был бы сущим безрассудством!

— Я сужу не о том, насколько он выгоден, а лишь о том, насколько вероятен.

— Мне он отнюдь не представляется вероятным, если вы раскрыли мне все обстоятельства, ни о чем не умолчав. Мистер Найтли добр и щедр — уверяю вас, этого вполне довольно для того, чтобы предоставить дамам пару лошадей. Старушек Бейтс он жалеет и, гостит у них Джейн Фэрфакс или нет, всегда рад оказать им услугу. Дорогая моя миссис Уэстон, вам не следует приниматься за сватовство — ничего путного у вас не выйдет. Джейн Фэрфакс — хозяйка аббатства Донуэлл! Ах нет, нет! Все мои чувства восстают против этого. Ради блага самого мистера Найтли я не позволю ему совершить этакое безумство!

— Опрометчивость, если угодно, но не безумство. Она бедна и, пожалуй, несколько молода для него, в остальном же они, насколько могу судить, вполне подходят друг другу.

— Но мистер Найтли не хочет жениться. Уверена, он и не помышлял о женитьбе. Так не подсказывайте ему эту мысль! К чему мистеру Найтли жена? Он и без нее вполне счастлив: у него ферма, овцы, библиотека и уйма приходских дел. Притом он души не чает в племянниках. Сердце его не пустует, время занято. Стало быть, жениться ему незачем.

— Милая Эмма, это верно лишь до тех пор, пока он сам так думает. Но если он вправду влюблен в Джейн Фэрфакс…

— Глупости! До Джейн Фэрфакс ему нет никакого дела. Во всяком случае, я ручаюсь, что любовь тут ни при чем. Он всегда рад помочь ей и ее родным, но…

— Ежели так, — рассмеялась миссис Уэстон, — то он окажет Джейн Фэрфакс поистине неоценимую помощь, сделав ее хозяйкой своего имения.

— Это будет только для нее благом, а для него, несомненно, — злом. Такой женитьбой он опозорит и принизит себя. Неужто он сможет терпеть мисс Бейтс в качестве родственницы? Каждый божий день она станет являться в аббатство и благодарить его за то, что он облагодетельствовал ее племянницу. «Ах как вы добры! Как мы вам признательны! — заладит она. — Ах, ведь вы и прежде были таким любезным соседом!» А потом возьмет да и сменит предмет на полуслове, заговорив о старой юбке своей матушки: юбка, дескать, не такая уж и старая, еще долго сможет послужить. Да и вообще, слава богу, все юбки у них очень ноские.

— Полноте, Эмма, не совестно ли вам ее передразнивать? Вы принуждаете и меня смеяться над ней, а это грешно. Уверяю вас, мисс Бейтс не будет мистеру Найтли в тягость. Такие мелочи его не раздражают. Он предоставит ей болтать сколько душе угодно, а ежели сам захочет что-то сказать, тогда попросту возвысит голос. Вопрос не в том состоит, хорош ли будет для него такой союз, а в том, желает ли он его, и я полагаю, что желает. Я слышала (и вы, верно, слышали тоже), с какой похвалой отзывается он о Джейн Фэрфакс. Он принимает в ней участие, тревожится о ее здоровье, обеспокоен тем, что будущее ее не обеспечено. В моем присутствии он так сердечно говорил об этом! А в какой восторг его приводят ее пение и игра на фортепиано! Как-то раз он даже сказал, что слушал бы и слушал мисс Фэрфакс без конца… Ах, чуть не позабыла! Касательно того инструмента, который прислан неизвестным дарителем. Мы все предпочли думать, будто это полковник Кэмпбелл, но не может ли быть, чтобы пианино подарил мистер Найтли? Мне трудно его не заподозрить. Такая щедрость очень уж свойственна именно ему, даже если б он и не был влюблен.

— Значит, в любом случае подарок не доказывает любви. Хотя я вовсе не думаю, что фортепьяно от него. Он ничего не делает тайно.

— Я не раз слышала, как он сетовал на то, что у Джейн Фэрфакс нет инструмента. В обыкновенных обстоятельствах это навряд ли так сильно бы его взволновало.

— Но он не стал бы таиться, если бы вздумал купить для нее пианино.

— Милая Эмма, мистер Найтли не чужд деликатности, и я все же полагаю, что подарок от него. Неспроста за ужином, когда миссис Коул рассказывала нам о пианино, он был так молчалив.

— Вам, миссис Уэстон, пришла в голову идея, и вы позволили ей слишком вас увлечь, хотя столько раз укоряли меня в подобном грехе. Я же не вижу в мистере Найтли ни малейшего признака влюбленности и не думаю, чтобы он мог прислать пианино. Только неоспоримые доказательства убедят меня в том, что мой свойственник помышляет о женитьбе на Джейн Фэрфакс.

Их спор продолжался в таком духе еще некоторое время, и Эмма начала уже одерживать верх над миссис Уэстон, которая более, чем она сама, привыкла уступать. Наконец некоторая суета в зале сообщила им о том, что чаепитие окончено. Подняли крышку рояля, и мистер Коул приблизился к мисс Вудхаус, чтобы почтительно просить ее опробовать инструмент. К просьбе присоединился и Фрэнк Черчилл, на которого она, увлекшись беседой с миссис Уэстон, не смотрела после того, как он сел подле мисс Фэрфакс. Эмма, довольная, что к ней обратились в первую очередь, вняла мольбам.

Хорошо сознавая границы своего искусства, мисс Вудхаус никогда не рисковала исполнять то, чего не могла исполнить с успехом. С душой и со вкусом пела она всеми любимые вещицы, сама себе аккомпанируя. Этим вечером в гостиной Коулов ее голос неожиданно получил приятное сопровождение: мистер Фрэнк Черчилл стал негромко, но точно вторить ей. Когда песня была допета, он принес извинения за непрошеное вмешательство, и последовал обыкновенный обмен любезностями: его обвинили в сокрытии прекрасных музыкальных способностей, каковые он наотрез отказался признавать (в музыке он ничего не смыслит и голоса не имеет). Исполнив с ним дуэтом еще одну песню, мисс Вудхаус уступила место Джейн Фэрфакс, которая и играла и пела (этого она не могла от себя скрыть) несоизмеримо лучше ее.

Охваченная противоречивыми чувствами, Эмма сидела в некотором отдалении от толпы, окружившей рояль. Фрэнк Черчилл снова запел. Как оказалось, в Уэймуте ему уже доводилось пару раз исполнять дуэты с мисс Фэрфакс. Слушала Эмма вполуха: мистер Найтли внимал музицированию так увлеченно, что в памяти невольно воскресла давешняя беседа с миссис Уэстон. Лишь иногда согласное звучание двух голосов отвлекало мисс Вудхаус от подозрений, которые внушила ей ее подруга. Нет, она не собиралась мириться с мыслью о женитьбе мистера Найтли. В ее глазах это было одно только зло: крайнее разочарование для мистера Джона Найтли, а значит, и для Изабеллы, огромная материальная потеря и печальная перемена в видах на будущее для их детей, лишение покоя для отца и для самой Эммы. Джейн Фэрфакс — хозяйка аббатства Донуэлл? Нет, об этом она даже думать не могла. Чтобы мисс Фэрфакс стала миссис Найтли и таким образом возвысилась над Вудхаусами? Ни за что на свете! Мистер Найтли должен был остаться холостяком, а маленький Генри — его наследником.

Между тем главный предмет этих размышлений обернулся, подошел к Эмме и сел рядом. Сперва они ни о чем не говорили, кроме музыки: мистер Найтли в самом деле очень восторгался игрой мисс Фэрфакс, однако Эмма подумала, что это не внушило бы ей беспокойства, если бы не миссис Уэстон. Решив все же проверить подозрения бывшей гувернантки, мисс Вудхаус заговорила о том, как любезно со стороны мистера Найтли предоставить свой экипаж тетке и племяннице. Ответил он так, словно не желал долго разговаривать об этом предмете. Эмма предпочла заключить, что виной тому его скромность, и сказала:

— Как бы я хотела, чтобы и наша карета использовалась для таких целей. Я не оттого никому ее не предлагаю, что не имею желания быть полезной. Вы знаете, до чего мой батюшка страшится лишний раз обеспокоить Джеймса.

— Для вас это в самом деле непреодолимое препятствие, а в ваших добрых намерениях я нимало не сомневаюсь.

Будучи уличен в своем благодеянии, мистер Найтли улыбнулся с таким явным удовольствием, что Эмма почла необходимым сделать следующий шаг.

— Этот подарок Кэмпбеллов, пианино… Они очень щедры.

— Да, но лучше бы они предупредили, прежде чем присылать инструмент, — ответствовал он без тени смущения. — Все эти сюрпризы — чепуха, от которой возрастает не радость, а только неудобство. От полковника Кэмпбелла я ждал более разумного поведения.

Теперь Эмма была уверена в том, что до покупки пианино мистер Найтли касательства не имеет. Но вполне ли он свободен от каких-либо особенных чувств к мисс Фэрфакс — на сей счет мисс Вудхаус покамест продолжала сомневаться.

— Довольно, — произнес он, будто бы размышляя вслух, когда под конец второй песни голос Джейн немного осип. — Для одного вечера вы спели вполне достаточно. Теперь отдохните.

Другие слушатели, однако, требовали продолжения маленького концерта. Всего одну песенку! Более они не станут ничем утруждать мисс Фэрфакс: только одну песню — последнюю!

— Полагаю, вот это вы смогли бы исполнить без особых усилий, — послышался голос Фрэнка Черчилла. — Первый голос совсем несложен. Вся трудность приходится на второй.

— Этот юнец, — разозлился мистер Найтли, — думает лишь о том, как бы выставить напоказ свои таланты. Так дело не пойдет.

Мимо проходила мисс Бейтс, и он коснулся ее:

— Мисс Бейтс, как можете вы допускать, чтобы вашу племянницу заставляли петь до хрипоты? Ступайте же вмешайтесь. Они совсем ее не щадят.

Тетушка была и вправду до того обеспокоена, что, даже не рассыпаясь, вопреки обыкновению, в многословных благодарностях за участие, направилась к инструменту и запретила племяннице петь. На этом концерт завершился, ибо, кроме мисс Вудхаус и мисс Фэрфакс, ни одна из барышень не умела усладить собравшихся пением. Но не прошло и пяти минут, как кто-то (кто именно — неизвестно) предложил танцевать. Мистер и миссис Коул, тотчас одобрившие эту затею, велели расчистить место. Миссис Уэстон, неизменно аккомпанировавшая, заиграла бравурный вальс. Фрэнк Черчилл, приблизившись к Эмме, поклонился с подобающей учтивостью, она подала ему руку, и они первыми вышли на середину зала.

Покуда другие кавалеры приглашали дам, Эмма слушала комплименты своему голосу и вкусу, успевая между прочим следить за мистером Найтли. Эти секунды должны были подтвердить или опровергнуть ее опасения. Вообще-то мистер Найтли не любил танцы, и если бы теперь поспешил ангажировать мисс Фэрфакс, это свидетельствовало бы о многом. Но нет, он продолжал невозмутимо беседовать с хозяйкой дома, как будто даже не заметив, что Джейн кто-то пригласил.

Более Эмма не тревожилась о Генри: его благосостоянию ничто не угрожало. Теперь мисс Вудхаус могла с неподдельно веселым воодушевлением отдаться вальсу. Пар набралось не более пяти, но даже такие танцы были в Хайбери редкостью, а потому и наслаждением. Партнер оказался ей вполне под стать, и они танцевали всем на загляденье.

Второй танец, увы, завершил импровизированный бал: близилась ночь, и мисс Бейтс, беспокоясь о матери, заспешила домой. Сделав несколько неуспешных попыток возобновить веселье, танцевавшие принуждены были поблагодарить миссис Уэстон и печально разойтись.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — молвил Фрэнк Черчилл, провожая Эмму к экипажу. — Если б все не завершилось, мне пришлось бы пригласить мисс Фэрфакс, а ее апатичная манера в сравнении с вашей не доставила бы мне ни малейшего удовольствия.

Глава 9

Эмма не пожалела о том, что снизошла до визита к Коулам. Вечер оставил о себе приятнейшие воспоминания, ибо, отказавшись от горделивого одиночества, она была с лихвой вознаграждена блеском своей славы. Мисс Вудхаус осчастливила Коулов — почтенных людей, заслуживших такую честь, — и снискала многие похвалы, восторженный гул которых еще не скоро должен был утихнуть.

Однако счастье, даже в воспоминаниях, нечасто бывает совершенным. Блаженство Эммы омрачали два не вполне приятных чувства: во-первых, она опасалась, что нарушила долг женщины перед женщиной, сказав Фрэнку Черчиллу о своих подозрениях относительно Джейн Фэрфакс. Пожалуй, ей следовало держать их при себе, но тогда она об том не подумала, слишком увлеченная собственной идеей и польщенная согласием слушателя со всеми ее догадками.

Вторая неприятность касалась, как и первая, мисс Фэрфакс, однако была сознаваема Эммой более ясно: она всей душой сожалела о том, что уступает племяннице мисс Бейтс в игре на фортепиано и пении. Глубоко раскаиваясь в лености, которой не поборола в детстве, мисс Вудхаус, усевшись за инструмент, усердно упражнялась на протяжении полутора часов, пока ее не остановило появление Харриет. Если бы похвалы последней имели какой-нибудь вес, музыкантша могла бы тотчас увериться в своем совершенстве.

— Ах вот бы и мне уметь играть так же славно, как вы и мисс Фэрфакс!

— Не ставьте нас на одну доску, Харриет. Моя игра против ее игры все равно что лампа против солнца.

— Ах, зачем вы так говорите? По мне, так вы играете лучше. Ничем вы ей не уступаете, и слушать вас мне даже приятней. Вчера все отметили, как чудесно вы музицировали.

— Всякий, кто хоть немного смыслит в музыке, не мог не заметить различия. Если по правде, Харриет, то моя игра похвальна, но игра Джейн Фэрфакс выше всяких похвал.

— Ну а я все ж таки никогда не перестану думать, что вы играете ничуть не хуже, а ежели и есть какая-нибудь разница, то никто ее не заметит. Мистер Коул вчера восхищался тем, как много вкуса вы показали, и мистер Черчилл согласился с ним. Я, говорит, ставлю вкус гораздо выше мастерства.

— Ах, Харриет, но ведь у Джейн Фэрфакс и того, и другого довольно.

— А вполне ли вы в этом уверены? Мастерство я видела, зато касательно вкуса не знаю. Об этом никто ничего не говорил. Да и вообще не люблю я, когда поют по-итальянски, — ни словечка не поймешь! А кроме того, ежели она и в самом деле хорошо играет, так ей иначе нельзя, раз она должна идти в гувернантки. Барышни Кокс вчера гадали, в знатный ли дом она попадет… А как они вам показались с виду?

— Очень вульгарными. Как всегда.

— Я узнала от них кое-что, — молвила Харриет в некоторой нерешительности. — Однако это так, пустяки.

Эмма сочла должным спросить, что же именно узнала ее подруга, хотя и боялась этим своим вопросом положить начало разговору о мистере Элтоне.

— Они сказали мне, что мистер Мартин ужинал у них в минувшую субботу.

— Вот как?

— Он пришел по делу к их папеньке, и тот пригласил его отужинать.

— В самом деле?

— Девицы Кокс много о нем говорили, особенно Энн. Уж не знаю, к чему, но она спросила меня, не собираюсь ли я будущим летом опять гостить у Мартинов.

— Она вас об этом спросила по причине своего дерзкого любопытства, которое так ей присуще.

— Она сказала, он был очень мил в тот день, когда ужинал у них. Сидел с ней рядом. Мисс Нэш полагает, что любая из сестер Кокс охотно бы за него вышла.

— Очень может быть. Я считаю их самыми вульгарными девицами в Хайбери.

Мисс Смит нужно было посетить магазин Форда, и Эмма сочла благоразумным пойти с ней на случай новой непредвиденной встречи с Мартинами, которая могла оказаться опасной для Харриет в теперешнем ее состоянии.

Привлекаемая всем, что было на прилавке, и соблазняемая всяким словом продавца, мисс Смит не умела делать быстрых покупок. Покамест она перебирала муслины, останавливая выбор то на одном, то на другом, Эмма, желая немного себя развлечь, стала в дверях. Даже на самой людной улице Хайбери жизнь бурлила не слишком. Мистер Перри, торопливо шагавший мимо, мистер Уильям Кокс, входивший в контору, лошади мистера Коула, ведомые в конюшню после объездки, да изредка еще мальчишка-письмоносец на упрямом муле — более занимательных предметов для наблюдения ожидать не приходилось, поэтому Эмма нисколько не разочаровалась, увидав лишь мясника с тележкой, чистенькую старушку, которая шла домой из лавки с полной корзинкой, двух дворняг, пытавшихся завладеть грязной костью, да кучку ребятишек, завороженно взиравших на имбирные пряники в окне булочной. Эмме не жаль было ради этого постоять в дверях. Ум, живой и не обремененный заботами, способен легко удовлетворяться, видя малое, а неудовлетворительного не видеть вовсе.

Эмма посмотрела на дорогу, ведущую в Рэндалс, и созерцаемая ею картина обогатилась двумя новыми фигурами. То были миссис Уэстон и ее пасынок, направлявшиеся в Хайбери, с тем, разумеется, чтобы посетить Хартфилд. Немного не доходя до лавки Форда, они остановились возле дома, где жила миссис Бейтс, и хотели уже постучаться, но вдруг увидали мисс Вудхаус и не замедлили перейти на ее сторону улицы. Обменявшись с Эммой приятными воспоминаниями о вчерашнем вечере (это, казалось, сообщило встрече свежую прелесть), миссис Уэстон сообщила, что они с мистером Черчиллом идут к миссис и мисс Бейтс, чтобы послушать новый инструмент, и добавила:

— Вот Фрэнк уверяет, будто я твердо обещала прийти нынче же утром. А я и не помню, что дала такое обещание. Но раз уж он говорит, стало быть, так и есть, и ничего не попишешь, надобно идти.

— А покуда миссис Уэстон совершает обещанный визит, мне, я надеюсь, будет позволено, — сказал мистер Черчилл, — присоединиться к вам и подождать ее в Хартфилде. Ведь вы сейчас домой идете?

Миссис Уэстон разочаровали и явно удивили его слова:

— Я полагала, вы составите мне компанию: дамы были бы очень рады.

— Боюсь, я вам только помешаю. Хотя, быть может, я и здесь лишний? Мисс Вудхаус, кажется, не хочет, чтобы ее отвлекали. Моя тетушка, к примеру, когда делает покупки, всегда меня отсылает. Говорит, я непрерывно болтаюсь из угла в угол и тем самым до смерти ее раздражаю. Вот и мисс Вудхаус, полагаю, захочет сказать мне то же. Как же быть?

— Я здесь не по собственной надобности, — ответила Эмма. — Жду приятельницу. Вероятно, скоро она закончит, и мы пойдем домой. Ну а вы, пожалуй, сходите послушайте пианино.

— Схожу, если вы советуете. Однако, — улыбнулся мистер Черчилл, — что, если друг, помогавший полковнику Кэмпеллу, оказался неусерден и фортепьяно звучит посредственно? Найду ли я уместные слова? Полагаю, в этом случае я буду совершенно не нужен миссис Уэстон. Без меня она справится гораздо лучше. Из ее уст огорчительная правда звучит приятнее, а я ужасно слаб в искусстве лживой любезности.

— В это я не верю, — возразила Эмма. — Вы, не сомневаюсь, не хуже всех ваших ближних умеете быть неискренним, если необходимо. Но не думаю, чтобы это умение пригодилось вам сегодня. Пианино звучит вовсе не дурно, насколько я поняла со слов мисс Фэрфакс.

— Идемте же, — поторопила миссис Уэстон, — если не испытываете особенной неохоты. Мы задержимся там совсем ненадолго, а затем отправимся в Хартфилд. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пошли. Ваше внимание будет так приятно добрым женщинам! Я всегда полагала, что вам нравится радовать их.

Фрэнку более нечего было возразить. Надеясь найти скорое утешение в посещении Хартфилда, он отправился с мачехой к дому миссис Бейтс. Проводив их взглядом, Эмма вернулась в лавку и принялась всеми силами своего ума убеждать Харриет, что, ежели она пришла за простым муслином, незачем разглядывать набивной, а голубые ленты, как они ни прелестны, все равно не подойдут к желтому узору. Наконец выбор был сделан, и оставалось только решить, какой назвать адрес.

— Прислать сверток к миссис Годдард, мэм? — спросила миссис Форд.

— Да… То есть нет… Да, к миссис Годдард. Только ведь образец, с которого будут шить мне платье, остался в Хартфилде… Нет, пришлите, пожалуйста, в Хартфилд. Однако ж миссис Годдард, верно, захочет увидеть материю, а образец я сама могу принести когда угодно. Но лента нужна мне прямо сейчас, так что лучше отправьте все-таки в Хартфилд. Хотя бы ленту. Вы ведь можете сделать два свертка, миссис Форд?

— Не следует так затруднять миссис Форд, Харриет.

— Помилуйте, мэм, какое затруднение? — возразила услужливая продавщица.

— Ах, и то правда: пускай лучше будет один. Отправьте, пожалуйста, все к миссис Годдард… Или… Не знаю… Нет, лучше, наверное, к мисс Вудхаус. Можно ведь, чтобы покупки сперва доставили в Хартфилд, а вечером я заберу их домой? Мисс Вудхаус, какой совет вы мне дадите?

— Не тратить на это более ни секунды. Будьте любезны, миссис Форд: в Хартфилд.

— Ох, это и вправду лучше всего, — молвила Харриет, вполне удовлетворенная. — Мне вовсе и не хотелось, чтобы сверток доставили к миссис Годдард.

С улицы послышались шаги и голоса двух дам, — вернее, шаги двух дам и голос одной. В дверях Эмма и Харриет встретились с миссис Уэстон и мисс Бейтс.

— Любезная мисс Вудхаус! — воскликнула вторая. — Бегу к вам, чтобы просить: сделайте такое одолжение, загляните к нам и скажите ваше мнение о пианино. Да вот хоть и с мисс Смит. Как поживаете, мисс Смит? Благодарю вас, я тоже, слава богу. Так вот я уговорила миссис Уэстон пойти со мной и тоже вас просить. Уж ей-то вы не откажете.

— Надеюсь, миссис Бейтс и мисс Фэрфакс…

— Здоровы, очень вам признательна. Моя матушка чувствует себя превосходно, а Джейн вчера нисколько не простудилась. Как здоровье мистера Вудхауса? О, я очень этому рада! Миссис Уэстон сказала мне, что вы здесь, а я сейчас ей и говорю: «Я непременно должна бежать к мисс Вудхаус и просить ее к нам, ежели она позволит. Матушка будет счастлива ее видеть, и она, верно, не откажется, когда подобралась такая славная компания». И мистер Черчилл тоже сказал: «Ступайте позовите мисс Вудхаус. Любопытно услышать ее мнение, ведь она знает толк в инструментах». А я отвечаю: «Ежели со мной пойдет кто-нибудь из вас, мисс Вудхаус скорее согласится». — «Погодите полминутки, — сказал тогда он, — покамест я закончу». Он, видите ли, был так несказанно любезен, что взялся починить матушкины очки. Из них нынче утром клепочка выскочила. Ах, до чего же он любезен! Матушка ведь, с тех пор как сломала очки, совсем их не носила — не держались они… Всякому, кто пользуется очками, следует иметь запасную пару. Да-да, непременно следует. Это Джейн так сказала. Я-то собиралась отнести их к Джону Сондерсу, да все утро как-то недосуг было. То одно меня отвлечет, то другое — всего не перескажешь. Сперва Пэтти пришла сказать, что кухонная труба забилась. «Ох, Пэтти! — говорю я. — До чего же это не ко времени! Мы еще очки твоей госпожи починить не успели, а тут ты…» Потом принесли печеные яблоки: миссис Уоллис прислала их с мальчонкой. Они, Уоллисы, всегда очень добры к нам. Слыхала я, что люди говорят, будто миссис Уоллис бывает неучтива и может грубо ответить, но мы от их семейства ничего, кроме доброты, не видали. И это не может быть оттого, что мы их покупатели. Много ли хлеба мы съедаем — втроем-то? Наша дорогая Джейн, кстати сказать, завтракает так скудно, что вы бы ужаснулись, ежели бы увидели, как мало она кушает. Матушке я об этом не говорю, чтобы не огорчать. Сперва одно скажу, потом другое — старушка и не замечает. Ну а в полдень, когда проголодается, Джейн охотнее всего кушает печеные яблочки. Они чрезвычайно полезны. На днях я имела возможность спросить об них у мистера Перри — мы повстречалась на улице. Я, однако, и прежде не сомневалась в полезности печеных яблок: мистер Вудхаус не раз хвалил их. Полагаю, он, мистер Вудхаус, и не признает иных фруктов, кроме печеных. А у нас частенько бывают яблочки в тесте, у Пэтти они отлично выходят… Ну, миссис Уэстон, смею надеяться, что барышни вам не откажут и почтят нас визитом.

Эмма была «счастлива» посетить миссис Бейтс, поэтому они направились наконец к выходу и, пожалуй, вышли бы без помех со стороны мисс Бейтс, если б она не увидала в последний момент хозяйку магазина:

— Как поживаете, миссис Форд? Прошу прощения, я только теперь вас приметила. Слыхала, вам привезли премиленькие новые ленты из города. Джейн вчера вернулась очень довольная. Спасибо вам, перчатки пришлись как раз впору, только в запястье малость великоваты, но Джейн их ушьет.

Выйдя в конце концов из лавки, мисс Бейтс произнесла, обращаясь к своим спутницам:

— О чем бишь я говорила?

Эмма мысленно спросила себя, какой из множества предметов, которых та успела коснуться, будет избран для нового монолога.

— Право слово, не помню, о чем… Ах да! Очки моей матушки. Как любезно со стороны мистера Фрэнка Черчилла! «Полагаю, я смогу их починить, — сказал он. — Чрезвычайно люблю такую работу». Сейчас видно, до чего он… Я и прежде слыхала о нем много хорошего, но он превзошел всякие ожидания. Поздравляю вас, миссис Уэстон, сердечно поздравляю! Именно о таком сыне всякий родитель… «Чрезвычайно люблю такую работу». Никогда не позабуду, как он это сказал. А потом я вынесла из кладовой печеные яблоки, чтобы наши друзья, быть может, угостились, ежели пожелают оказать нам такую честь. Тогда мистер Черчилл прямо сразу и говорит: «Никакие другие фрукты не сравнятся с этими домашними печеными яблочками, аппетитней которых я никогда не видывал». Ах, до чего приятно… По его манере я тотчас поняла, что он это не просто из учтивости говорит. Яблоки и впрямь чудо как хороши: миссис Уоллис запекает их отменно. Только мы просим, чтоб их ставили в печку дважды, а мистер Вудхаус взял с нас обещание, что будем трижды… Надеюсь, мисс Вудхаус любезно согласится меня не выдавать. Сорт у яблок самый подходящий для запекания — уж это несомненно. Все донуэллские, мистер Найтли щедро нас ими одаривает. Каждый год присылает по мешку. Нигде больше нет таких славных зимних яблок, как те, что дает одна из его яблонь. Или их две… Матушка говорит, что в годы ее молодости Донуэлл славился своим фруктовым садом. А как мы были поражены на днях, когда сам мистер Найтли к нам пожаловал! Джейн как раз кушала его яблоки. Мы стали говорить о них и о том, как она их любит. Мистер Найтли спросил, не кончается ли у нас запас. «А то, — говорит, — пришлю вам еще. У меня их столько, что одному-то с ними не управиться. Уильям Ларкинс в этом году оставил для домашнего потребления еще больше, чем в прошлом. Так я непременно пришлю вам, пока не испортились». Я стала просить его, чтоб не присылал, но не могла не признаться, что у нас в самом деле осталось не так уж много — всего с полдюжины яблочек, которые мы берегли для Джейн. И все ж таки мне сделалось неловко, и я стала отказываться, ведь мистер Найтли и без того был к нам очень щедр. И Джейн говорила то же самое. А когда он ушел, она со мной едва не побранилась… Но нет, не побранилась, конечно, — никогда в жизни мы с ней не ссорились… Вернее сказать, она очень огорчилась оттого, что я призналась, что яблоки почти закончились. Мне, мол, следовало ответить: «Спасибо, у нас их еще очень много». — «Ах, моя милая, — говорю я ей, — я ведь отказывалась как могла». В тот же день к нам пришел Уильям Ларкинс и принес большую корзину с яблоками того же сорта — на целый бушель[11], не меньше. Уж как я была признательна! Тотчас спустилась и всячески благодарила — это, вы знаете, само собой. Уильям Ларкинс — давний наш знакомый. Я всегда рада его видеть. А потом я узнала от Пэтти, что, оказывается, нам отдали все зимние яблоки, какие оставались в аббатстве. Теперь там ни запечь, ни сварить нечего. Сам Уильям как будто не в обиде: напротив, рад, что много удалось продать. Он, знаете ли, больше всего печется о выгоде для своего хозяина. А вот миссис Ходжиз, по его словам, недовольна. Ворчит. По весне, дескать, не из чего будет даже яблочного пирожка для мистера Найтли испечь. Все это Уильям Ларкинс сказал моей Пэтти, но просил не брать в голову и нам ничего не передавать. Мол, миссис Ходжиз пускай себе сердится, это не в диковинку. Когда так много продано, уж и неважно, кто оставшееся доест. И Пэтти все мне рассказала, и я так была потрясена! Мистер Найтли нипочем не должен узнать, что я знаю, не то он будет… Я и Джейн не хотела говорить, но, на беду, у меня само как-то вырвалось.

В ту самую минуту, когда мисс Бейтс завершила наконец свое повествование, Пэтти как раз отворила перед ними дверь. Исчерпав запас новостей и не имея нового предмета, она принялась осыпать визитеров, поднимавшихся по лестнице, одними лишь бессвязными изъявлениями своего доброжелательства:

— Ах, прошу вас, миссис Уэстон, осторожнее: здесь, на повороте, приступка. Умоляю вас, мисс Вудхаус, будьте осторожны: у нас тут довольно темно. Не мешало бы, чтоб наша лестница была пошире да посветлей… Мисс Смит, пожалуйста, не оступитесь! Ох, мисс Вудхаус, по-моему, вы ушибли ножку. Мисс Смит, приступка…

Глава 10

Маленькая гостиная, куда вошли посетители, являла собой картину чистой безмятежности: миссис Бейтс, не имея возможности заниматься привычным своим делом, дремала у камина. Рядом, за столиком, мистер Черчилл корпел над ее очками, а мисс Фэрфакс сидела спиной к ним за фортепиано. Как ни поглощен был молодой джентльмен своей работой, при появлении Эммы лицо его просияло улыбкой, и негромким голосом он произнес:

— Рад снова видеть вас. Вы пришли минут на десять раньше, чем я ожидал. А я, как видите, пытаюсь быть полезным.

— Неужели вы до сих пор не закончили? — удивилась миссис Уэстон. — Если так, то как серебряных дел мастер вы на жизнь не заработаете.

— Я не все это время трудился над очками. Нужно было помочь мисс Фэрфакс установить как следует инструмент: он немного шатался — вероятно, из-за неровности пола. Видите? Мы подложили бумагу под одну из ножек. Вы очень любезны, мисс Вудхаус, что согласились прийти. Я, признаюсь, боялся, как бы вы не заспешили домой.

Устроив так, чтобы Эмма села с ним рядом, он принялся выискивать для нее лучшее печеное яблочко, а затем, пока работал, то и дело обращался к ней за помощью, то за советом. Лишь спустя некоторое время мисс Фэрфакс была готова снова сесть за фортепиано. Это промедление Эмма отнесла на счет ее нервического состояния: Джейн еще не свыклась с новым своим инструментом и не могла прикоснуться к нему без волнения. Прежде чем играть, ей нужно было сперва успокоиться. Этот трепет, независимо от его сокрытой причины, пробудил сострадание в сердце Эммы, и она мысленно дала зарок более не разоблачать чувств Джейн перед соседями.

Наконец мисс Фэрфакс заиграла. Первые такты прозвучали неуверенно, но вскоре слушатели смогли вполне оценить достоинства инструмента. Миссис Уэстон, очень хвалившая его прежде, снова пришла в восторг, и Эмма с ней согласилось: выдержав придирчивый суд, пианино было признано отличным.

— Уж не знаю, кто тот, кому полковник Кэмпбелл поручил покупку пианино, — молвил Фрэнк Черчилл, улыбаясь мисс Вудхаус, — но выбор сделан недурно. В Уэймуте я много слышал о музыкальном вкусе полковника. И он, и его друзья, несомненно, высоко оценили бы эту мягкость верхних нот. Полагаю, мисс Фэрфакс, что он или дал своему помощнику подробнейшие указания, или написал самому Бродвуду. Как вы полагаете?

Джейн не обернулась, хотя могла и не слышать вопроса, потому что в этот самый момент с ней говорила миссис Уэстон.

— Прошу вас, перестаньте, — шепотом попросила Эмма. — Мое предположение было случайным. Не смущайте ее.

Фрэнк Черчилл покачал головой и улыбнулся так, словно не имел ни сомнений, ни жалости, и вскоре начал снова:

— Полагаю, ваши друзья в Ирландии очень рады за вас, мисс Фэрфакс. Смею предположить, что они часто о вас думают, силясь угадать, доставлен к вам инструмент или же еще нет. Как по-вашему, знает ли полковник Кэмпбелл о том, что его подарок уже опробован? Сам ли он обо всем распорядился или же, не назначив определенного дня, просто просил доставить вам фортепьяно наиболее удобным способом, когда позволят обстоятельства?

Фрэнк умолк, но на сей раз мисс Фэрфакс не могла уклониться от ответа, потому что не могла его не слышать.

— Пока я не получила от полковника Кэмпбелла письма, поэтому ничего не могу утверждать положительно, только разве что предполагать.

Спокойствие, с которым она произнесла эти слова, было явно деланым, и Фрэнк воскликнул:

— Ох уж эти предположения! Иногда они верны, а иногда ложны. Хотел бы я предположить, когда наконец совладаю с этой заклепкой! И каких только глупостей, мисс Вудхаус, не городит человек, когда занят трудной работой! Правда, он может и вовсе молчать. Настоящий ремесленник, надо полагать, держит язык за зубами, но нам, джентльменам, только дай волю поговорить… Мисс Фэрфакс сказала что-то о предположениях… А, кстати, вот и готово!

Фрэнк Черчилл обратился к миссис Бейтс:

— Имею удовольствие, сударыня, возвратить вам очки исцеленными (по крайней мере на какое-то время).

И матушка, и дочь принялись горячо его благодарить. Спасаясь от несколько неумеренных изъявлений признательности со стороны последней, Фрэнк подошел к мисс Фэрфакс, по-прежнему сидевшей за фортепиано, и попросил:

— Не будете ли вы столь любезны исполнить один из тех вальсов, что мы танцевали вчера? Я хотел бы заново пережить те мгновения. Для вас они были, очевидно, не так сладостны, как для меня. Вы казались усталой и, верно, рады были, когда танцы завершились, но я бы все отдал — все, что только может отдать человек, — лишь бы продлить бал еще на полчаса.

Джейн сыграла.

— Какое это блаженство — вновь слышать мелодию, сделавшую тебя счастливым! Если я не ошибаюсь, этот же самый вальс звучал в Уэймуте?

Мисс Фэрфакс бросила на него быстрый взгляд, густо покраснела и заиграла другую пьесу. Фрэнк Черчилл взял ноты, лежавшие подле инструмента, и сказал Эмме:

— Вот эта вещь для меня нова. Знаете ее? Это Крамер[12]. А вот собрание ирландских песен. Не трудно догадаться, откуда оно: должно быть, прислано вместе с инструментом. Полковник Кэмпбелл очень предусмотрителен, не так ли? Он знал, что здесь мисс Фэрфакс не раздобудет нот. Этот знак внимания следует, на мой взгляд, ценить особенно высоко — как свидетельство подлинно сердечного расположения дарителя. Все-то он предусмотрел, ничего не сделал в спешке. Так заботлив может быть лишь тот, кто всей душой любит мисс Фэрфакс.

Колкость этого замечания пришлась не вполне по вкусу Эмме, и все же оно ее позабавило. Взглянув на Джейн Фэрфакс, она поймала тень улыбки, которая хоть и сопровождалась краской смущения, но вместе с тем говорила о тайном восторге. Заметив это, Эмма сочла себя вправе смеяться шуткам Фрэнка Черчилла, более не страдая от угрызений совести, ибо милая, прилежная, безупречная Джейн Фэрфакс все же лелеяла, очевидно, отнюдь не похвальные чувства.

Мистер Черчилл сел подле мисс Вудхаус со стопкой нотных тетрадей, и они стали вместе их просматривать. Улучив удобный момент, Эмма шепнула:

— Вы говорите слишком прямо. Боюсь, она понимает ваши намеки.

— Очень надеюсь. Я говорю именно для того, чтобы быть понятым, и нисколько не стыжусь своих слов.

— А мне, по правде сказать, немного совестно, и я жалею о том, что эта мысль пришла мне в голову.

— Напрасно. И вы хорошо сделали, поделившись со мной. Теперь я знаю, к чему приписать ее загадочные взгляды и странные привычки. Стыдиться нужно не вам, а ей. Ежели она поступает дурно, то должна это чувствовать.

— Полагаю, она не совсем лишена совести.

— Не слишком-то заметно. Вот, извольте: заиграла «Роберта Эдера» — его любимую ирландскую песню.

Вскоре мисс Бейтс, оказавшаяся подле окна, завидела невдалеке всадника:

— Боже мой! Да это мистер Найтли! Я должна поговорить с ним, если это можно, поблагодарить его. Здесь я не стану открывать окно, чтобы вас не простудить. Пойду лучше в комнату матушки. Смею надеяться, он не откажется зайти, когда узнает, кто у нас в гостях. Какая это радость, что все вы здесь собрались! Какая честь для нашей маленькой гостиной!

Говоря это, мисс Бейтс была уже в соседней комнате и отворяла окно, затем выглянула наружу и не замедлила окликнуть мистера Найтли. Каждое их слово было так отчетливо слышно гостям, словно было произнесено в доме.

— Как поживаете, мистер Найтли? Чудесно, благодарю. Я так признательна вам за вчерашний экипаж! Мы вернулись как раз вовремя, сразу после матушки. Прошу вас, зайдите, сделайте милость! Здесь ваши друзья…

Мисс Бейтс говорила бы, вероятно, еще долго, но мистер Найтли, решительно вознамерившись тоже быть услышанным, громко и властно произнес:

— Здорова ли ваша племянница, мисс Бейтс? Надеюсь, что все вы в добром здравии, но мисс Фэрфакс беспокоит меня особо. Не простудилась ли она вчера? Хорошо ли чувствует себя нынче?

И мисс Бейтс, лишившись возможности отступить в сторону, принуждена была дать прямой ответ на вопрос. Слушателей это позабавило. Миссис Уэстон многозначительно взглянула на Эмму, но та лишь скептически покачала головой.

— Мы вам так благодарны за карету, так благодарны! — вновь затараторила мисс Бейтс, но мистер Найтли прервал ее:

— Я еду в Кингстон. Может, вам что-нибудь нужно?

— Ах боже мой! В Кингстон? Ну надо же! Миссис Коул на днях было что-то нужно в Кингстоне.

— У миссис Коул есть слуги. Могу ли я быть полезен вам?

— Нет, благодарю вас. Вы бы лучше зашли. Знаете ли вы, кто у нас в гостях? Мисс Вудхаус и мисс Смит. Они любезно заглянули к нам послушать новое фортепьяно. Прошу вас, оставьте коня в «Короне» и приходите!

— Ну что ж, — раздумчиво произнес мистер Найтли, — разве что на пять минут…

— А еще к нам пожаловали миссис Уэстон и мистер Черчилл. Какое это наслаждение, когда рядом столько друзей!

— Спасибо, но я, пожалуй, все же загляну в другой раз: сейчас у меня и двух минут не найдется — нужно срочно ехать в Кингстон.

— Ох, ну войдите же! Они так рады будут видеть вас!

— Нет, ваша гостиная и так уж полна. Я зайду к вам в другой день и послушаю пианино.

— Ах как жаль! Ах, мистер Найтли, какой чудесный, какой приятный вечер был вчера! Случалось ли вам видеть, чтобы молодежь так славно танцевала? Ну разве не прекрасно… мисс Вудхаус и мистер Фрэнк Черчилл… Бесподобно!

— В самом деле бесподобно, иначе не скажешь, ведь, полагаю, они оба слышат каждое наше слово. Однако я не понимаю, — повысил голос еще сильнее мистер Найтли, — отчего бы не отметить также и мисс Фэрфакс. На мой взгляд, она танцует очень хорошо, а миссис Уэстон аккомпанирует так, как никто другой во всей Англии. Теперь же, если ваши друзья умеют быть благодарными, то в ответ непременно столь же громко похвалят и нас с вами, но слушать это мне недосуг.

— Мистер Найтли, еще секундочку! Это очень важно! Мы с Джейн так потрясены! Мы так потрясены были, когда получили ваши яблоки!

— В чем же дело?

— Ах, вы послали нам весь ваш запас! Говорили, будто у вас еще много, а сами ни единого яблочка себе не оставили! Ах как это нас потрясло! Миссис Ходжиз, верно, очень сердита. Уильям Ларкинс нам все рассказал. Вам не следовало присылать нам так много, не следовало… О! Вот уж он и ускакал! Не терпит, когда его благодарят. Однако ж я думала, он зайдет, и тогда грех было бы не упомянуть… Что ж, — вздохнула мисс Бейтс, возвращаясь в гостиную, — на сей раз по-моему не вышло. Мистер Найтли не смог к нам заглянуть. Он спешит в Кингстон. Спрашивал, не нужно ли нам…

— Да, — прервала его Джейн, — мы слышали его любезное предложение. И все остальное также.

— Ах, голубушка! Это и не удивительно, ведь и дверь, знаешь ли, открыта, и окно, и говорили мы с мистером Найтли так громко… Конечно же, здесь каждое слово было слышно. Как я уже сказала, он спросил, не нужно ли нам чего-нибудь в Кингстоне… О! Мисс Вудхаус, вы уже уходите? Вы ведь только что пришли! Такая любезность с вашей стороны!

Эмма и правда сочла за лучшее пойти домой: визит и так затянулся. Миссис Уэстон и ее спутник, взглянув на часы, тоже были удивлены, что время близилось к полудню. Теперь они только и могли себе позволить, что проводить барышень до ворот Хартфилда, прежде чем возвратиться в Рэндалс.

Глава 11

Прожить без танцев, вероятно, возможно. Известно, что иные молодые люди по многу месяцев не посещают никаких, даже самых скромных, балов, и это не причиняет видимого ущерба ни телу их, ни уму. Но стоит только начать, стоит хотя бы слегка ощутить радость быстрого движения — и только очень тяжелая неповоротливая натура не запросит большего.

Фрэнк Черчилл танцевал в Хайбери однажды и жаждал танцевать еще. В разговорах о том, как бы это устроить, они с Эммой провели последние полчаса того вечера, когда Уэстонам удалось зазвать мистера Вудхауса к себе в гости. Фрэнк подумал о бале первым и ухватился за эту мысль с большим жаром, нежели его знакомая, которая яснее сознавала возможные трудности и была придирчивее в отношении вместительности и убранства зала. Однако и она увлеклась идеей бала вполне всерьез: пускай бы хайберийское общество еще раз увидело, как восхитительно танцуют мистер Черчилл и мисс Вудхаус. В танце она не боялась сравнения с мисс Фэрфакс, а ежели не принимать во внимание тщеславных соображений, то и само по себе это занятие сулило немалую радость. Посему Эмма охотно помогла Фрэнку Черчиллу измерить шагами сперва ту комнату, в которой они находились, а затем и другую в надежде на то, что она, вопреки уверениям хозяина дома, окажется чуть-чуть побольше.

Предложение устроить в Рэндалсе второй бал по образцу первого — с теми же танцорами и под тот же аккомпанемент — было с готовностью одобрено. Мистер Уэстон восторженно поддержал эту затею, а миссис Уэстон обещала играть до тех пор, покуда молодежь не устанет. Следующее дело, весьма занимательное, состояло в том, чтобы решить, кто именно будет приглашен и для всех ли найдется место.

— Вы, мисс Смит да мисс Фэрфакс — это трое. Две барышни Кокс — пять, — снова и снова считал Фрэнк. — Затем Гилберты (их двое), молодой Кокс, мой отец и я сам. Да еще мистер Найтли, хотя он, кажется, не танцует. Этого вполне довольно для веселых танцев. Так значит, вы, мисс Смит и мисс Фэрфакс — три, девицы Кокс — пять. Для пяти пар у нас достанет места.

Последние слова, однако, не встретили всеобщего согласия:

— А точно ли места достанет? Я, по правде сказать, сомневаюсь.

— Да и не слишком ли это мало — всего пять пар? Если подумать серьезно, то пять пар — это совсем ничто. Одно дело, ежели танцы импровизированные, но стоит ли нарочно устраивать бал для десяти человек?

Кто-то сказал, что к мистеру Гилберту приедет сестра, и ее тоже надобно пригласить, а кто-то другой — что и миссис Гилберт, вероятно, не отказалась бы потанцевать. Вспомнили также о втором сыне Коксов, о родственниках, которых нельзя не пригласить, и о знакомых, которых грешно обойти вниманием. Так число гостей возросло вдвое, и теперь хозяевам предстояло решить, где найти столько места.

Двери двух залов располагались друг против друга. «А нельзя ли танцевать в обоих?» Это было лучшее из всех предложений, но и оно оказалось не слишком-то хорошо. Эмма сочла, что проходить через коридор будет неудобно, миссис Уэстон не знала, где накрыть стол, а мистер Вудхаус прямо воспротивился этой затее как губительной для здоровья.

— Ах нет! — растревожился старый джентльмен так, что никто не решился ему противоречить. — Это будет сущее безрассудство! Я не могу подвергать Эмму такой опасности — моя душенька не настолько сильна и подхватит ужасную простуду. И бедная маленькая Харриет тоже. И все вы. Миссис Уэстон, ваше здоровье этого не выдержит. Не позволяйте им говорить о таких ужасных вещах! О, прошу вас, не позволяйте! Этот молодой человек… — Мистер Вудхаус понизил голос. — Вы только не говорите его отцу, но он очень безрассуден. Нынче вечером много раз отворял двери и забывал закрыть. Совсем не думает о сквозняках! Не хотелось бы мне восстанавливать вас против него, но он чрезвычайно легкомыслен.

Миссис Уэстон очень опечалило такое обвинение. Понимая, как сильно мистер Вудхаус взволнован, она употребила все доводы, чтобы успокоить старика. Двери были затворены, мысль о танцах в двух комнатах отвергнута. Порешили, что всем придется уместиться в одном зале, и Фрэнк Черчилл легко на это согласился, тотчас признав гостиную, едва вмещавшую пять танцующих пар, вполне годной и для десяти.

— Мы были очень уж щедры, когда рассчитывали, сколько нужно места. На самом же деле и двадцать человек превосходно могут здесь танцевать.

— Выйдет толчея, — возразила Эмма, — а это очень неприятно. Нет ничего хуже, чем танцевать там, где невозможно повернуться.

— Вы правы, — рассудил Фрэнк, продолжая измерять зал, после чего объявил: — И все же для десяти пар здесь вполне сносно.

— Нет-нет! — не согласилась мисс Вудхаус. — Как вы непредусмотрительны! Это же ужас — стоять так близко друг к другу! Нет ни малейшего удовольствия танцевать в толпе.

— С этим и правда не поспоришь. Я совершенно с вами согласен. «Танцевать в толпе». Вы, мисс Вудхаус, удивительно точно умеете обрисовать положение в немногих словах. Бесподобно, совершенно бесподобно! Как бы то ни было, мы уж успели так войти во вкус, что теперь трудно вовсе отказаться от мысли о бале. Мой отец будет разочарован, да и вообще… Не знаю… По-моему, десять пар все же могли бы здесь уместиться.

Эмма заметила, что любезность мистера Черчилла до некоторой степени не чужда некоторого своеволия: он скорее готов был идти ей наперекор, нежели отказаться от удовольствия танцевать с ней, — но предпочла видеть лишь наиболее приятную для себя сторону медали, простив все прочее. Имей она намерение когда-нибудь выйти за Фрэнка Черчилла замуж, ей стоило бы остановиться и задуматься над тем, о чем может свидетельствовать его галантное упрямство, однако в качестве приятеля он и так ей вполне подходил.

Назавтра, еще до полудня, Фрэнк явился в Хартфилд, с порога одарив Эмму улыбкой, которая свидетельствовала о том, что милый его сердцу замысел не оставлен, а напротив, найден выход из затруднения, — с тем-то он и пожаловал.

— Надеюсь, мисс Вудхаус, — молвил визитер почти безотлагательно, — ужасающая теснота комнат в доме моего родителя не вполне лишила вас охоты к танцам. Я пришел предложить вам новую идею. Она осенила моего отца и ждет лишь вашего одобрения. Удостоюсь ли я чести ангажировать вас на первые два танца предстоящего маленького бала, ежели он дан будет не в Рэндалсе, а в гостинице «Корона»?

— В «Короне»?

— Да! Если вы и мистер Вудхаус согласитесь, на что я очень надеюсь, мой отец с радостью пригласит своих друзей в это заведение: там их ждет больший простор, нежели в Рэндалсе, и неменьшее радушие. Он сам это придумал, и миссис Уэстон готова его поддержать, если с вашей стороны не будет возражений. Вчера вы совершенно верно заметили: десять пар даже в самой просторной Рэндалской комнате — это было бы невыносимо! Я с самого начала сознавал вашу правоту, но очень уж не хотел отступать. Теперь же у нас имеется новый план. Ну разве он не хорош? Вы, я надеюсь, согласны?

— Не думаю, чтобы кто-нибудь мог против него возражать, ежели мистер и миссис Уэстон довольны. Мне он очень даже по вкусу, и я бы пришла с превеликим удовольствием, будь на то моя воля. Лучшего выхода из положения, по-моему, не сыскать. Ведь правда, papa?

Суть предложения вполне открылась разуму мистера Вудхауса лишь после того, как оно было пересказано Эммой и сопровождено пояснениями. Для того же, чтобы старик примирился с новой для себя мыслью, потребовалось еще немного усилий. Поначалу план очень ему не понравился: нет-нет, это совсем неподходящий выход, напротив, так еще хуже. Зал в гостинице всегда был сырой, дурно проветривался, поэтому совершенно непригоден для того, чтобы там находиться. Если уж молодым людям непременно нужно танцевать, то пускай лучше танцуют в Рэндалсе. Никогда еще не переступал он порога того зала, что при гостинице, да и самих содержателей не видывал даже в глаза. О нет! План никуда не годен! В «Короне» все непременно простудятся, причем тяжелее, чем где бы то ни было.

— Я как раз хотел заметить вам, сэр, — возразил Фрэнк Черчилл, — что мы для того и затеяли все это, чтобы никто не простудился. В «Короне» всем будет куда безопасней, чем в Рэндалсе. Ежели кому и стоит сожалеть об этой перемене, так только мистеру Перри, который лишится клиентов.

— Сэр, — произнес мистер Вудхаус довольно запальчиво, — вы глубоко ошибаетесь, если думаете, будто мистер Перри таков. Мистер Перри чрезвычайно о нас беспокоится, случись кому-нибудь заболеть. А чем тот зал безопасней комнаты в доме вашего батюшки — этого я понять не могу.

— Больше, сэр. Там мы сможем весь вечер танцевать при закрытых окнах, а именно в пагубной привычке их распахивать и таится опасность простуды, ведь свежий воздух (вам это, сэр, хорошо известно) вреден разгоряченным телам.

— Окна?! Но, мистер Черчилл, в Рэндалсе никто бы и не подумал их открывать. Подобное безрассудство там отнюдь не в чести! Танцевать при открытых окнах — в жизни не слыхивал этакого безумства! Ни отец ваш, ни миссис Уэстон (то есть бедная наша мисс Тейлор) этого бы не потерпели.

— Ах, сэр! Но вы ведь знаете, как это бывает: подойдет к окну какой-нибудь молодой человек и, не подумав, поднимет створку. За шторой никто и не заметит. При мне уж не раз такое происходило.

— Неужели, сэр? Боже милостивый! Вот уж не предполагал… Но я живу затворником, и мне нередко случается ужасаться тому, что слышу. Однако в ваших доводах есть здравый смысл. Мы еще обсудим это, такие дела требуют серьезного размышления и спешки не терпят. Ежели мистер и миссис Уэстон любезно пожалуют к нам как-нибудь утром, мы с ними потолкуем и поглядим, что можно предпринять.

— К сожалению, сэр, времени в моем распоряжении очень немного…

— Ах, — вмешалась Эмма, — для того чтобы все обсудить, времени хватит с лихвой. Торопиться не нужно. Кстати, papa, ежели бал состоится в «Короне», это будет очень хорошо для лошадей. Им не придется слишком удаляться от собственного стойла.

— Верно, душенька. Не то чтобы Джеймс имел обыкновение жаловаться, но лошадок мы все же должны щадить, если можем. Когда бы комнаты были хорошо проветрены… Только стоит ли полагаться на миссис Стоукс? Сомневаюсь. Я совсем не знаком с нею.

— Я вам за все ручаюсь, сэр, потому что устройство бала полностью берет на себя миссис Уэстон.

— Вот видите, papa! Вы можете быть спокойны, ведь наша дорогая миссис Уэстон сама предупредительность! Помните, что мистер Перри сказал о ней давным-давно, когда я болела корью? «Если за мисс Эммой будет ходить мисс Тейлор, то вам нечего опасаться». Вы ведь и сами с тех пор много раз вспоминали эти хвалебные слова в ее адрес!

— О да, как не помнить! Именно так мистер Перри и сказал. Никогда не позабуду. Бедная малютка Эмма! Как худо тебе было! Вернее, было бы очень худо, если б не старания мистера Перри. За одну неделю он наведался к нам четыре раза. С самого начала очень нас успокоил, сказав, что болезнь твоя нетяжелого сорта. И все-таки корь — ужасная напасть. Надеюсь, бедняжка Изабелла пошлет за мистером Перри, если ее малютки расхвораются.

— Мой отец и миссис Уэстон сейчас в «Короне», — сказал Фрэнк Черчилл, — осматривают зал. Я оставил их там и поспешил в Хартфилд, желая скорее узнать ваше мнение и надеясь, что вы, быть может, согласитесь к ним присоединиться и дать совет на месте. Они оба просят вас об этом и были бы счастливы, если б вы позволили мне проводить вас в «Корону»: без вашей помощи мы словно без рук.

Эмма приняла приглашение с большой охотой. Оставив мистера Вудхауса обдумывать все сказанное, молодые люди не мешкая отправились в гостиницу, где их ждали мистер и миссис Уэстон. Оба очень обрадовались, что Эмма пришла и одобрила их затею, принялись хлопотать и были явно счастливы, хотя и каждый по-своему: жена немного тревожилась, муж все находил безупречным.

— Поглядите-ка, Эмма, — заметила миссис Уэстон, — обои оказались в худшем состоянии, чем я ожидала. Видите? Местами ужасно запачканы. А у деревянных панелей пренеприятный желтоватый цвет.

— Душа моя, ты слишком уж придирчива, — ответствовал ее супруг. — Кому какое дело до этаких мелочей? При свечах никто ничего и не разглядит: всем будет казаться, что здесь так же чисто, как в Рэндалсе. Мы с джентльменами, когда собираемся здесь за картами, не замечаем подобных пустяков.

Дамы обменялись взглядами, которые, вероятно, означали: «Мужчины никогда не видят, где чисто, где грязно», — а джентльмены, быть может, подумали каждый про себя: «Вечно женщины что-нибудь выдумывают и тревожатся понапрасну».

Возникло, однако, и такое затруднение, которым даже джентльмены не могли пренебречь: при бальном зале не было столовой. В прежние годы на балах не ужинали, посему здесь имелась одна-единственная смежная комната, предназначавшаяся для игры в карты, — ее и теперь предполагалось использовать в этом качестве. А даже если бы четверо устроителей, посовещавшись между собой, решились пожертвовать картами, она все равно оказалась бы слишком тесна. Для того чтобы общество могло с удобством отужинать, требовалась комната гораздо более просторная, но таковая имелась лишь в дальнем крыле гостиницы. Необходимость совершать переход осложняла дело. Миссис Уэстон опасалась, что в коридоре молодых людей прохватит сквозняк, а ужинать в тесноте Эмма и джентльмены решительно не соглашались.

Миссис Уэстон предложила вовсе не подавать ужин, а лишь накрыть в маленькой комнате стол с сандвичами и легкими закусками, но это предложение было с негодованием отвергнуто: дать бал, не предварив его подобающим застольем, означало бы бессовестно попрать права гостей. Нет, об этом миссис Уэстон даже заикаться более не следовало. Решив выйти из затруднения, довольствуясь тем, что есть, она опять заглянула в комнату, прилегающую к залу, и сказала:

— Пожалуй, тут не так уж и тесно. Нас ведь будет не очень много.

В ту же минуту мистер Уэстон, широкими шагами измерявший коридор, воскликнул:

— Ты говоришь, моя дорогая, будто отсюда до столовой очень далеко? Вовсе нет! И с лестницы нисколько не тянет!

— Знать бы, — вздохнула жена, — что предпочтут гости. Ведь наша цель — доставить им сколь возможно большее удовольствие. Если б мы могли предугадать желание большинства…

— Да, — согласился Фрэнк, — это очень верно, что вы желаете спросить совета соседей, и вполне резонно. Отчего бы нам не заручиться мнением главных наших друзей? Коулов, например? Они ведь здесь, недалеко. Или мисс Бейтс? Она живет еще ближе и, полагаю, вполне способна судить о предпочтениях остальных. Так не сходить ли мне за ней, как по-вашему?

— Если желаете… — сказала миссис Уэстон не без некоторых колебаний. — Если полагаете, что она может быть полезна…

— От нее вы толку не добьетесь, — возразила Эмма. — Она осыплет вас изъявлениями восторга и благодарности, а по делу не скажет ни слова. Даже вопросов ваших толком не услышит. Не вижу ни малейшей нужды ее звать.

— Однако она презабавная дама! Обожаю слушать, как она щебечет. Ну а все их семейство нам, конечно, ни к чему.

В эту минуту возвратился мистер Уэстон и, услыхав, о чем речь, решительно согласился с сыном:

— А и в самом деле, Фрэнк, ступай. Приведи мисс Бейтс, и покончим с этим. Ей, я уверен, понравится наш замысел, и она лучше, чем кто бы то ни было, покажет нам, как следует мириться с трудностями. Мы, кажется, сделались очень уж привередливы, а она умеет всегда быть довольной. Давай же, приведи мисс Бейтс. Приведи их обеих.

— Как, сэр? И старую даму тоже позвать?

— Зачем старую? Молодую, конечно же! Я сочту тебя, Фрэнк, малость глуповатым, ежели ты вместо племянницы приведешь тетушку.

— О, прошу прощения, сэр: совсем забыл о ней. Само собою, ежели вам угодно, я приглашу их обеих.

С этими словами Фрэнк удалился, а незадолго до того, как возвратился в обществе маленькой аккуратной суетливой тетушки и ее утонченной племянницы, миссис Уэстон, дама мягкосердечная и супруга примерная, повторно исследовала коридор. На сей раз ей не показалось, что ходить по нему будет очень уж неудобно. Трагедия уменьшилась до пустяка, и мучительные сомнения по части ужина остались позади. Все же прочее, насколько она могла предположить, обещало устроиться вовсе безо всяких помех. Мелкие вопросы, касавшиеся стола и стульев, свечей и музыки, чая и ужина, или решились сами собой, или были пока оставлены, с тем чтобы миссис Уэстон и миссис Стоукс в любое время уладили их между собой. Опасаться, что кто-то из приглашенных не явится, как будто бы не приходилось. Фрэнк уже отправил в Энском письмо, в котором просил позволения задержаться на несколько дней, и рассчитывал на благоприятный ответ.

Бал обещал быть чудесным — с этим всей душой согласилась и мисс Бейтс. Как в советчице в ней уже не нуждались, но ее одобрение устроители приняли с искренним удовольствием. То, как горячо и неустанно она хвалила их замысел в целом и в частностях, не могло не доставлять радости. Следующие полчаса компания расхаживала из комнаты в комнату, высказывая различные предположения и делая какие-то замечания, ну а более всего предвкушая будущее веселье. Герой предстоящего бала лишь тогда согласился покинуть «Корону», когда мисс Вудхаус наконец обещала ему два первых танца. При этом она слышала слова, которые мистер Уэстон шепотом сказал супруге: «Он ее ангажировал, душа моя! Вот и отлично. Я это знал».

Глава 12

Лишь одно обстоятельство омрачало для мисс Вудхаус радость предстоящего бала: назначенный день выходил за пределы отпущенного Фрэнку Черчиллу двухнедельного срока. В отличие от мистера Уэстона Эмма не была уверена в том, что тетка позволит племяннику задержаться хотя бы немного, но устроить бал раньше никак не получалось: приготовления требовали времени, и до истечения второй недели ничего нельзя было толком успеть. Посему, приступая к работе, устроители имели, на взгляд Эммы, немалое основание опасаться, что все их планы, труды и надежды окажутся напрасными.

Черчиллы, однако, были великодушны — если не на словах, то на деле. Хоть просьба Фрэнка и вызвала явное неудовольствие, отказом ему не ответили. Все решилось благополучно, и мисс Вудхаус теперь могла бы успокоиться, если бы одно ее сомнение, как это обыкновенно бывает, не уступило место другому: Эмму начинало тревожить равнодушие мистера Найтли. То ли оттого, что сам он не танцевал, то ли оттого, что устроители не спросили его совета, он, казалось, намеренно не выказывал ни малейшего интереса к балу и не связывал с этим событием никаких радостных ожиданий. Не дожидаясь вопросов, Эмма по собственной воле рассказывала ему о том, как идут приготовления, а в ответ получала холодные замечания:

— Превосходно. Ежели Уэстонам не жаль потратить столько сил ради нескольких часов шумного развлечения, то и я ничего не имею против. Однако я предпочел бы, чтобы никто не решал за меня, как мне следует веселиться. О, разумеется, я там буду. Отказаться нельзя. Приду и постараюсь как возможно дольше не уснуть. Но, признаюсь, с гораздо большей охотой я провел бы вечер дома за проверкой недельного отчета Уильяма Ларкинса. В том, чтобы наблюдать за танцующими, для меня удовольствия мало. Никогда не смотрю, да и никто другой, по-моему, тоже. Я убежден, что хороший танец, подобно истинной добродетели, — сам себе награда. Те же, кто не танцует, обыкновенно бывают заняты совершенно посторонними мыслями.

Эмма злилась, видя в этих словах упрек себе, однако не были они комплиментом и для Джейн Фэрфакс. Если бы мистером Найтли руководили чувства этой девицы, он не говорил бы с такою холодностью и с таким раздражением о бале, мысль о котором приводила ее в чрезвычайный восторг. Она словно бы ожила, сделалась откровенней и однажды без всякого понуждения сказала: «О, мисс Вудхаус! Как бы мне хотелось, чтобы бал в самом деле состоялся! Будет ужасно обидно, если что-то ему помешает. С огромной охотой жду я этого вечера». Стало быть, общество Джейн Фэрфакс мистер Найтли предпочел обществу Уильяма Ларкинса. Миссис Уэстон ошиблась — теперь Эмма видела это еще яснее. Да, он испытывал к племяннице мисс Бейтс дружелюбное и сочувственное расположение, но никак не любовь.

Увы, скоро споры с мистером Найтли о бале потеряли всякий смысл. После двух дней радостной уверенности в том, что затея осуществится, все надежды рухнули. Черчиллы прислали письмо, в котором требовали незамедлительного возвращения племянника. Тетушке нездоровилось — настолько, что его присутствие было необходимо. По словам ее супруга, двумя днями ранее она уже была больна, но не упомянула об этом в предыдущем своем письме из нежелания огорчить Фрэнка, а также в силу привычки нисколько не думать о себе. Теперь же она слишком плоха, чтобы ждать, и вынуждена просить племянника немедля выехать в Энском.

О содержании этого письма Эмма вскорости узнала из записки, полученной от миссис Уэстон. Отъезд Фрэнка Черчилла был неизбежен: в ближайшие же часы ему надлежало отправиться в путь. Никакая тревога за тетушку не смягчала его чрезвычайного неудовольствия, ибо он знал, что она никогда не болеет без выгоды для себя. «Ему только на то и осталось времени, — писала миссис Уэстон, — чтобы сходить после завтрака в Хайбери и проститься с теми, кто, как он думает, успел проникнуться к нему дружеским участием. Очень скоро будет он, вероятно, и в Хартфилде».

Это печальное известие застало Эмму за утренним столом. Прочитав записку, она уж ничем не могла себя занять, кроме горестных восклицаний и стонов. Несостоявшийся бал, отъезд молодого джентльмена, покидавшего Суррей с чувствами, ведомыми лишь ему одному, — о, как это было печально! Какой восхитительный вечер мог бы у них получиться! Все были бы так счастливы, а она и ее кавалер — более всех! «Я говорила, что так будет», — мысленно твердила Эмма, не находя иного утешения.

Чувства ее батюшки были совсем иного рода. Мистер Вудхаус беспокоился прежде всего о здоровье миссис Черчилл и желал знать, как ее лечат, ну а касательно бала он говорил, что ему, конечно, тяжко видеть разочарование душеньки Эммы, зато дома им точно не угрожает простуда.

Посетитель явился несколько позже, нежели мисс Вудхаус ожидала, однако если это и свидетельствовало об отсутствии нетерпеливого желания скорей ее увидеть, то подавленный вид молодого джентльмена все искупал. Предстоящий отъезд так угнетал его, что он едва мог говорить о своем горе и даже не скрывал уныния. Просидев первые несколько минут в задумчивости, он, словно бы пробудившись, коротко сказал:

— Ничто не может быть хуже расставания.

— Но вы же вернетесь, — промолвила Эмма. — Это не последний ваш визит в Рэндалс.

— Ах, если бы я только знал, когда смогу возвратиться! — покачал головой Фрэнк Черчилл. — О, я приложу все усилия, это станет предметом всех моих мыслей и забот! Если нынешней весной дядя с теткой поедут в Лондон… только вот в прошлом году они не ездили, и я боюсь, что обычай этот вовсе заброшен.

— Бедный наш бал! Придется о нем позабыть.

— Ах, бал! Для чего мы медлили? Зачем не подарили себе эту радость, пока было еще возможно? Как часто глупые ненужные приготовления рушат человеческое счастье! А ведь вы предрекали такой исход. Ох, мисс Вудхаус, отчего вы всегда правы?

— Сейчас я и сама не рада своей правоте. Иногда приятней веселиться, чем тешить себя сознанием собственной мудрости.

— Ежели я все-таки смогу приехать снова (мой отец в этом почти не сомневается), то мы непременно устроим бал. Помните: вы обещали мне два первых танца.

Эмма наградила его благосклонной улыбкой, а он продолжил:

— Какое чудо были эти две недели! Что ни день, то драгоценность, что ни день, то счастье, какого я прежде не знал! С каждым днем мне все труднее становилось примириться с мыслью об отъезде. Счастливы те, кто может никогда не покидать Хайбери!

— Теперь, когда вы так восхваляете этот наш уголок, — рассмеялась Эмма, — я позволю себе спросить: не с некоторой ли неохотой ехали вы сюда поначалу? Полагаю, мы превзошли ваши ожидания. Ведь вы, я уверена, не возлагали на нас больших надежд. Если бы знали раньше, как сильно полюбите Хайбери, то приехали бы скорее.

Фрэнк Черчилл хоть и рассмеялся, но несколько принужденно, и пусть прямо не подтвердил справедливости этого предположения, Эмма была уверена, что не ошиблась.

— Так вы должны ехать нынче же утром?

— Да. За мной зайдет отец, мы вместе вернемся в Рэндалс, после чего я незамедлительно отбуду. Боюсь, он уже вот-вот появится здесь.

— И у вас нет даже пяти минут для хайберийских друзей — мисс Фэрфакс и мисс Бейтс? Какая жалость! Мисс Бейтс с ее мощным умом и даром убеждения непременно укрепила бы ваш поникший дух.

— Да, я был у них. Шел мимо и решил заглянуть. И хорошо сделал. Правда, мне пришлось задержаться на три минуты, потому что мисс Бейтс не оказалось дома. Неловко было бы уйти, не дождавшись ее возвращения. Смеяться над этой женщиной можно (пожалуй, даже нельзя не смеяться), но пренебречь ею я бы не хотел и потому предпочел нанести ей визит, чтобы не… — Фрэнк Черчилл вдруг умолк и, поднявшись, в задумчивости подошел к окну, прежде чем продолжить: — Ежели коротко, мисс Вудхаус, вы, вероятно, не могли не заподозрить…

Он оглянулся на Эмму, словно бы силясь прочесть ее мысли, но она совершенно растерялась: ей казалось, что сейчас будет сказано нечто очень серьезное, чего она не хотела бы слышать. С трудом совладав с собой, надеясь перевести разговор на другой предмет, Эмма спокойно проговорила:

— Вы совершенно правы: лучше было ее дождаться…

Фрэнк Черчилл промолчал, и она подумала, что он, верно, размышляет над ее словами и над тем, в какой манере они были сказаны. Послышался вздох: молодой джентльмен явно имел основания печалиться и не мог не ощущать этого. Ответ Эммы отнюдь не походил на поощрение. После нескольких секунд неловкого молчания Фрэнк Черчилл отошел от окна, сел и сказал уже более твердо:

— Желание провести в Хартфилде все оставшееся время возникло во мне не случайно. То, как сильно я привязался к этому месту…

И опять он умолк, поднялся и нервно прошелся по комнате. Вид его свидетельствовал о крайнем смущении. Он влюблен, и оказалось, гораздо сильнее, чем Эмма предполагала, и кто знает, чем бы закончилась эта встреча, если бы в комнату не вошел сперва его отец, а затем и мистер Вудхаус, чье появление вынудило молодого джентльмена сдержать свои чувства.

Через несколько минут это испытание завершилось. Мистер Уэстон, предпочитавший энергично браться за любое дело, был в той же мере не способен отсрочивать неизбежное зло, в какой не умел предвидеть то зло, которого можно еще избежать. Он просто сказал «Пора»: и молодой человек вздохнул, но ничего не возразил, а только произнес на прощание:

— Буду ждать вестей от всех вас. Это станет главным моим утешением. Я хотел бы знать все здешние новости. Миссис Уэстон любезно обещала писать мне. О, это подлинная отрада — вести переписку с дамой, когда все, что случается в твое отсутствие, пробуждает в тебе искренний интерес. Она будет посвящать меня в мельчайшие подробности, и благодаря ее письмам я каждый раз смогу мысленно перенестись в эти милые сердцу края.

Эту речь завершило самое дружеское рукопожатие и «до свидания», произнесенное торжественным тоном, после чего двери за Фрэнком Черчиллом затворились. В силу обстоятельств, не допускавших промедления, его визит оказался совсем краток. Вот он уже и ушел. С отъездом этого молодого джентльмена маленькое хайберийское общество чрезвычайно много проигрывало в глазах Эммы, и ей очень жаль было с ним расставаться — до того жаль, что она даже стала бояться, уж не слишком ли сильно в ней это чувство.

Произошедшая перемена огорчала Эмму. С тех пор как Фрэнк Черчилл приехал, они виделись почти ежедневно. Его пребывание в Рэндалсе сообщило ее жизни новое дыхание, неясное, но сильное. Каждое утро сулило встречу с ним, удовольствие от знаков его внимания, наслаждение его живостью, его изящными манерами! Минувшие две недели были прекрасны — тем горше Эмма тосковала, возвращаясь в обыкновенное русло хартфилдских будней. В довершение всех своих достоинств, он почти объяснился ей в любви. Насколько глубоко и постоянно его чувство — то был другой вопрос, в настоящее же время Эмма не сомневалась в том, что он пылко восхищается ею и отдает ей сознательное предпочтение перед прочими барышнями. Этот последний разговор вкупе со всем остальным вынудил ее ощутить, что и она, вероятно, чуточку влюблена во Фрэнка Черчилла, невзирая на данный себе зарок. «Очевидно, так и есть, — думала она. — Это безразличие ко всему, эта усталость, эта вялость ума, вследствие которой так трудно становится чем-то себя занять, все в доме кажется пресным и скучным… Да, должно быть, я влюблена — по меньшей мере на несколько недель. В противном случае я самое странное существо на свете. Что ж, где для одних печаль, там для других радость. Многие разделят мое сожаление если не об отъезде Фрэнка Черчилла, то о несостоявшемся бале, ну а мистер Найтли, напротив, будет рад. Теперь ничто не помешает ему провести вечер в обществе разлюбезного Уильяма Ларкинса, как он и хотел».

Мистер Найтли, однако, ничем не выдал своего торжества. Он не мог сказать, будто огорчен сам (бодрый вид его изобличил бы неискренность этих слов), но сказал вполне спокойно и серьезно, что ему печально видеть огорчение других, и сердечно прибавил:

— Для вас, Эмма, это большое разочарование, ведь вам так редко представляется возможность потанцевать. Очень, очень жаль!

Несколькими днями позже Эмма повстречалась с Джейн Фэрфакс, ожидая увидеть на ее лице печаль, вызванную произошедшей переменой, но увидела лишь пренеприятное хладнокровие. Правда, все это время ей очень нездоровилось: по словам мисс Бейтс, ее мучили столь сильные головные боли, что, даже если бы бал состоялся, она, быть может, все равно не смогла бы прийти. Узнав об этом, Эмма милостиво приписала неподобающее равнодушие Джейн Фэрфакс слабости после болезни.

Глава 13

Последующие дни не поколебали уверенности Эммы в том, что она влюблена. Единственное, о чем ее мнение переменилось, была глубина чувства: сперва оно казалось ей сильным, позднее — легким. Эмме нравилось, когда кто-нибудь говорил о Фрэнке Черчилле, и потому она с еще большим удовольствием, чем прежде, виделась с мистером и миссис Уэстон. С нетерпением ждала она письма, желая узнать, благополучно ли Фрэнк доехал до места и в каком расположении духа пребывает, как здоровье миссис Черчилл и можно ли надеяться на его возвращение в Рэндалс весной. Между тем Эмма не могла сказать, что чувствует себя несчастной. Апатия первых часов разлуки миновала, и мисс Вудхаус сделалась по-прежнему бодра и деятельна. Как ни приятен ей был Фрэнк Черчилл, она могла предположить у него кое-какие недостатки. Размышляя о нем за рукоделием или рисованием, она на тысячу разных ладов воображала дальнейшее развитие их взаимной симпатии: занимательные беседы, изящные письма. Всякий раз в конце концов он делал ей предложение, но она всякий раз ему отказывала. Любовь превращалась в дружбу. Их расставание рисовалось Эмме очаровательно нежным, и все же они непременно расставались. Подметив эту особенность своих грез, Эмма поняла, что, пожалуй, влюблена совсем не сильно. Да, она твердо решила никогда не покидать папеньки, никогда не выходить замуж, но, будь ее чувство глубже, ей было бы гораздо тяжелей не нарушить самой себе данного обещания.

«Я ведь совсем не думаю о жертве и даже не произношу в мыслях своих такого слова, — рассуждала Эмма. — Воображая наше объяснение, ни в одном из моих мудрых и деликатных ответов я не говорю, чтобы мне приходилось чем-то жертвовать. Видимо, по-настоящему он и не нужен мне для счастья. Ну и тем лучше. Я, конечно же, не стану себе внушать, будто чувства мои сильнее, нежели есть на самом деле. Мне их вполне довольно: будь они глубже, я бы об этом жалела».

В неменьшей степени удовлетворил Эмму и разбор того, что чувствовал Фрэнк Черчилл: «Он, несомненно, очень в меня влюблен — очень. Все указывает на это. Ежели он приедет снова и станет продолжать за мной ухаживать, мне следует соблюдать осторожность. Обнадежить его будет непростительно, ведь я уже все для себя решила. Не то чтобы я прежде его поощряла… Нет, если б он воображал, будто я разделяю его любовь, он не казался бы так несчастен. При нашем расставании он и говорил, и вел бы себя иначе. И все же я должна быть осторожна. Нужно опасаться возможного развития его привязанности, хоть я и не знаю вовсе, будет ли она развиваться. Мне неизвестно, такой ли он человек, свойственно ли ему постоянство. Чувства его горячи, но, вероятно, переменчивы. Словом, с какой стороны ни взгляни, хорошо, что счастье мое от него не зависит. Пройдет немного времени, и я совершенно исцелюсь. Все будет позади, останется лишь приятное воспоминание. Говорят, что каждый человек влюбляется однажды, так я, пожалуй, отделаюсь легко».

Когда от Фрэнка наконец пришло письмо, миссис Уэстон показала его Эмме. Читая его, она ощутила такое удовольствие, такое восхищение, что сперва даже покачала головой, подозревая, будто недооценила силу собственных чувств. Пространное послание было писано изящным слогом. Мистер Черчилл обстоятельно повествовал о путешествии из Рэндалса в Энском, выражая естественные и похвальные чувства привязанности, благодарности и уважения к тем, кого покинул. Всякая деталь, могущая быть интересной, живописалась одухотворенно и метко. Избегая ненужных извинений и сожалений, Фрэнк Черчилл изъяснялся на языке искренней симпатии к миссис Уэстон. Те различия между Энскомом и Хайбери, которые касались высших благ человеческого общения, затронуты были лишь настолько, чтобы читатели поняли: Фрэнк остро ощущает эту пропасть и сказал бы больше, если б не боялся проявить неучтивость. Мисс Вудхаус упоминалась в письме не единожды, и всякое упоминание содержало в себе нечто приятное: похвалу ее вкусу или повторение сказанных ею слов. В последний же раз, когда Эмма встретила в письме свое имя, оно не было украшено пышным венком комплиментов, но простые слова показались ей особенно приятны и лестны, ибо даже в них ощущалось, до какой степени она небезразлична писавшему. В самом низу страницы, в уголке, стояло: «Во вторник я, как вы знаете, не успел проститься с очаровательной маленькой приятельницей мисс Вудхаус. Покорнейше прошу вас извиниться за меня перед нею и выразить ей мои добрые пожелания». Конечно же — Эмма нисколько в этом не сомневалась, — он не вспомнил бы о Харриет, не будь она ее подругой. Что же до положения дел в Энскоме, то оно оказалось таким, как и следовало ожидать: здоровье тетушки постепенно поправлялось, — но племянник пока даже в мыслях не смел назначить время своего возвращения в Рэндалс.

Сложив письмо и возвратив миссис Уэстон, Эмма мысленно отметила, что, как оно ни радовало и ни обнадеживало, чувства ее не сделались горячее. Она по-прежнему могла счастливо жить без мистера Черчилла, а значит, и ему надлежало учиться жить без нее. Намерения Эммы не изменились, однако воображение получило новую пищу: теперь она думала не только о том, как откажет своему поклоннику, но и о том, как он впоследствии счастливо утешится. Его упоминание об «очаровательной маленькой приятельнице мисс Вудхаус» подсказало Эмме новую мысль: а не способна ли Харриет занять ее место в сердце мистера Черчилла? Так ли это невозможно? Отнюдь. Харриет, конечно, неизмеримо уступает ему умом, но он так хвалил очаровательную бесхитростность манер и миловидное личико мисс Смит! Да и прочие обстоятельства благоприятствовали их сближению. О, для Харриет такой союз был бы истинным подарком судьбы! «Нет, не стану никому об этом говорить, — сказала себе Эмма. — Даже думать не стану. Мне уже известно, до чего доводят подобные размышления. Но ведь случались и более удивительные вещи. Когда наше взаимное увлечение пройдет, это послужит установлению между нами той простой и искренней дружбы, о которой я мечтаю уже теперь».

Не менее приятна была для Эммы и мысль, что Харриет наконец-то утешится, хотя, вероятно, во избежание нового горького разочарования не следовало позволять воображению часто возвращаться к этому прожекту. Если приезд Фрэнка Черчилла совершенно вытеснил из умов хайберийцев мистера Элтона, то теперь все вновь заговорили о предстоящей свадьбе. Уже назначили день торжества, и скоро пастора вместе с избранницей ожидали домой. Не успело местное общество хорошенько обсудить первое письмо из Энскома, как мистер Элтон и его невеста уж снова были у всех на устах, а о Фрэнке Черчилле позабыли. От одного только звука постылого имени викария Эмме становилось тошно. Три недели отдыхала она от мистера Элтона, надеясь на то, что и Харриет наконец-то окрепнет духом. В ожидании бала мистера Уэстона бедняжка стала забывать свои печали, но теперь было ясно: она не достигла того душевного спокойствия, которое помогло бы ей без волнения наблюдать возвращение мистера Элтона в полном блеске: под звон колоколов, в новом экипаже.

Харриет оказалась в таком смятении, что мисс Вудхаус пришлось всеми силами успокаивать ее и урезонивать. Эмма понимала: сколько бы внимания ни уделила подруге, сколько бы терпения и изобретательности ни выказала — всего этого и даже большего та могла ожидать по праву. Однако до чего это было тяжко — говорить убедительно, никого при этом не убеждая, слышать неизменное «да» в ответ на всякий свой довод, при этом не видя подлинного согласия. Харриет покорно слушала и говорила: «Все очень верно, что вы, мисс Вудхаус, говорите. Ни к чему мне об них думать. Я и не буду больше», — но на деле ничего не менялось, и менее чем через полчаса Эмма наблюдала у своей подруги прежнее беспокойство по поводу приезда Элтонов. Наконец мисс Вудхаус решилась испробовать новое средство.

— Столько думая о его женитьбе и так из-за нее огорчаясь, вы, Харриет, бросаете мне самый тяжкий из всех возможных упреков. При всем желании не могли бы вы больнее укорить меня за мою ошибку. Поверьте, я и не отрицаю своей вины. Обманувшись сама, я горько обманула вас и всегда буду сожалеть об этом. Не думайте, будто я могла забыть.

До глубины души взволнованная этими словами, мисс Смит смогла ответить лишь несколькими восклицаниями.

— Я не прошу, Харриет, чтобы вы сдерживали ваши чувства из сострадания ко мне, чтобы ради меня старались меньше думать о мистере Элтоне и реже его поминать. Нет, я прошу вас об этом ради вас самой, ради того, что много важнее моего комфорта. Я бы хотела, чтобы для собственного вашего блага вы научились лучше собою владеть, яснее сознавали свой долг и блюли приличия во избежание пересудов. Тогда вы сберегли бы свое здоровье, защитили доброе имя и вернули себе утраченный покой. Только по этой причине прошу я вас не говорить более о мистере Элтоне. Она, эта причина, очень серьезна, и мне жаль, что вы не сознаете ее в полной мере и не руководствуетесь ею в жизни. Собственная моя боль играет здесь второстепенную роль. Прежде всего я желала бы уберечь от боли вас. Признаюсь, я уж не раз думала: «Нет, Харриет не забудет о том, что должна… вернее, о том, что было бы с ее стороны проявлением доброты ко мне».

Последний довод воздействовал на чувства мисс Смит сильнее всех предыдущих. Сама мысль, что ее благодарности и внимания мисс Вудхаус, которую так горячо любит, недостаточно, оказалась для нее мучительна. Утешительные заверения Эммы смягчили боль, но урок был усвоен достаточно твердо, чтобы Харриет и в дальнейшем вела себя подобающе.

— О, мисс Вудхаус! Вы мой самый, самый лучший друг! Никто с вами не сравнится, никто так много для меня не сделал, никого я так не люблю! О как я могла быть столь неблагодарной!

И эти слова, и голос, каким они были сказаны, и отчаянные взоры, их сопровождавшие, глубоко тронули Эмму. Никогда прежде она так не любила Харриет, никогда так высоко не ценила ее дружбы. «Ничто в человеке не может быть прекрасней и притягательней нежного сердца, — подумала Эмма впоследствии. — Сердечная теплота вкупе с искренностью в обращении сильнее располагает к себе, чем самый ясный разум. Потому-то все так любят и папеньку моего, и Изабеллу. Сама я лишена этой добродетели, но умею ценить ее и уважать. В том, что касается очарования и блаженства, которые дарит человеку мягкое сердце, Харриет стоит гораздо выше меня. Милая Харриет! Я не променяю тебя даже на самую трезвомыслящую, дальновидную и мудрую из всех женщин. Ох уж эта Джейн Фэрфакс с ее холодностью! Харриет стоит сотни таких. А как будущей супруге ей и вовсе цены нет. Не стану называть имен, но счастлив тот мужчина, который разлюбит Эмму и полюбит Харриет!»

Глава 14

Миссис Элтон впервые предстала перед хайберийцами в церкви. Хотя внимание многих прихожан было в тот день отвлечено от молитвы, удовлетворить своего любопытства одним лишь взглядом на женщину, сидящую на скамье, они не сумели, посему все надежды возлагались на послесвадебные визиты: только при личном знакомстве с женой своего викария местное общество могло определить, очень ли она хороша, просто хороша или же не хороша вовсе.

Движимая не столько нетерпением, сколько гордостью и желанием соблюсти приличия, мисс Вудхаус решила не откладывать посещение пастората слишком надолго. Харриет она сочла нужным взять с собой, чтобы момент наибольшей неприятности миновал скорее.

Входя в дом мистера Элтона, Эмма не могла не вспоминать, как гордилась своей хитростью тремя месяцами ранее, когда зашла сюда якобы затем, чтобы перешнуровать ботинок. Ей мгновенно припомнились тысячи досадных мелочей: комплименты, стишки, нелепейшие оплошности. Бедняжка Харриет, разумеется, тоже едва ли могла позабыть все это, но держалась превосходно, разве что казалась несколько бледной и почти все время молчала. Визит, как и следовало ожидать, продлился недолго, чему немало способствовало овладевшее Эммой смущение. Ум ее так был занят неприятными мыслями, что она не сумела даже составить сколько-нибудь полного мнения о супруге викария и впоследствии, отвечая на вопросы, могла говорить лишь ничего не значащие общие фразы: дескать, миссис Элтон изящно одета и очень мила.

На самом же деле эта леди не понравилась мисс Вудхаус. Стараясь не быть придирчивой, Эмма все же подозревала, что подлинного изящества в ней нет, а есть лишь развязность, даже несколько чрезмерная для молодой женщины, без году неделя замужней и совершенно еще чужой для местного общества. Лицо у нее было довольно миловидно, но ни в чертах ее, ни во взгляде, ни в голосе, ни в манере держаться Эмма не усмотрела и не предполагала усмотреть ничего изысканного.

Что до самого мистера Элтона, то его обращение не показалось… Но нет, Эмма не могла себе позволить неосмотрительного или колкого замечания в адрес викария. Принимать визитеров с поздравлениями по случаю свадьбы — это всегда неловко, и мужчина должен быть воплощением светскости и такта, чтобы с честью выдержать такое испытание. Даме проще: ей помогает красивый наряд, да и застенчивость тоже считается ее украшением, меж тем как джентльмен может полагаться лишь на собственный здравый смысл. Подумав о том, каково бедному мистеру Элтону находиться в одной комнате с тремя женщинами: той, на которой он женат теперь, той, на которой хотел жениться, и той, на которой его хотели женить, — Эмма почла за лучшее не удивляться ни его виду, не слишком умному, ни избытку показной непринужденности при отсутствии подлинной.

— Что ж, мисс Вудхаус, — молвила мисс Смит по выходе из пасторского дома, так и не дождавшись, чтобы ее подруга заговорила первой. — И как она вам показалась? Очаровательна, не так ли?

Немного помешкав, Эмма ответила:

— Да, очень… очень приятная молодая дама.

— По-моему, она красива. Изрядно красива.

— Одета вкусом: платье очень изысканное…

— Совсем не удивительно, что он в нее влюбился.

— Да, удивляться не приходится, да и мог ли он пройти мимо, когда подвернулась девица с приданым!

— Полагаю, — вздохнула Харриет, — она очень привязана к нему.

— Быть может. Но не всякому мужчине суждено жениться на той, кто его действительно любит. Мисс Хокинс, вероятно, хотелось иметь свой дом, вот она и рассудила, что лучшего предложения едва ли дождется.

— Да, — согласилась Харриет. — Не только она, а и вообще любая женщина не могла бы мечтать о лучшем. Что ж, я от всего сердца желаю им счастья. Теперь, мисс Вудхаус, я думаю, мне уж не так тяжко будет их видеть. Он все такой же неотразимый, но теперь, когда женат, это уже другое дело. Нет, мисс Вудхаус, вы и вправду больше за меня не бойтесь. Я могу просто сидеть и восхищаться им, почти не страдая. Знать, что он хорошо устроил свою судьбу, — большое утешение для меня. Миссис Элтон показалась мне очаровательной — как раз такой, какой он заслуживает. Счастливица! Он зовет ее Огастой — как чудесно!

Когда Элтоны явились в Хартфилд с ответным визитом, Эмма сумела увидеть больше и рассудить лучше. Пользуясь тем, что Харриет рядом не оказалось, а викария занимал папенька, мисс Вудхаус могла обратить все свое внимание на миссис Элтон и за четверть часа беседы с ней совершенно убедилась в том, что это женщина пустая и до крайности самодовольная: мнит себя блистательной особой, выше которой никого нет в целой округе, однако держится фамильярно и манеры имеет такие, какие прививаются в дешевых пансионах. Все ее понятия почерпнуты от людей определенного положения и рода занятий, посему она если и не глупа, то, несомненно, невежественна. Общество такой супруги не окажет на мистера Элтона благотворного влияния.

Харриет составила бы ему гораздо лучшую партию. Не будучи умна и изысканна сама, она ввела бы его в общество тех, кто обладает этими свойствами. Ну а мисс Хокинс, ежели судить по ее самодовольству, всех затмевала в своем кругу и лучших знакомств предложить не могла. Зять, живущий под Бристолем, был главной гордостью миссис Элтон, а сам он гордился тем, что имеет собственный дом и выезд.

Едва войдя в гостиную, она принялась сравнивать Хартфилд с «Кленовой рощей» — имением этого своего «братца» мистера Саклинга. Усадьба Вудхаусов показалась ей невелика, но премило ухожена, дом построен весьма удачно и обставлен в современном вкусе. И о подъезде, и о гостиной, и обо всем прочем миссис Элтон высказалась весьма благосклонно. Ей в самом деле все очень напомнило «Кленовую рощу»! Сходство прямо-таки поразительное! Хартфилдская гостиная имеет в точности ту же форму и тот же размер, что и утренняя гостиная ее сестрицы.

— Ах, не удивительно ли, до чего похоже? — обратилась миссис Элтон к супругу. — У меня почти такое чувство, будто я нахожусь в «Кленовой роще»! А лестница! Я, знаете ли, как только вошла, сейчас заметила, как эта лестница похожа на ту. Расположена точно в той же части дома. Я чуть руками не всплеснула! Ах, мисс Вудхаус, для меня это истинное наслаждение — вспомнить место, которое так дорого моему сердцу! О, сколько счастливых месяцев провела я там, в «Кленовой роще»! — негромко, но с чувством вздохнула миссис Элтон. — Поистине очаровательный уголок. Всякий, кто там ни окажется, бывает поражен его красотой, ну а мне он как родной дом. Когда вы, мисс Вудхаус, тоже покинете ваше семейное гнездо, то поймете, до чего это упоительно — видеть то, что напомнит вам о прежней жизни. Я всегда говорю, что разлука с отчим домом — одна из неприятнейших сторон замужества.

Эмма дала самый краткий и небрежный ответ, какой могла дать, не нарушая приличий, но миссис Элтон вполне им удовлетворилась. Ей хотелось лишь одного — говорить самой, что она и делала.

— Ах, до чего здесь все напоминает «Кленовую рощу»! Похож не только дом, но и парк, сколько я могу судить. Там тоже славно растут лавры, и посажены так же — за лужайкой. А еще я приметила большое красивое дерево и скамейку под ним — совсем как у братца с сестрицей. О, они были бы очарованы вашим имением. Людям, которые сами имеют обширные владения, всегда приятно видеть нечто в этом же роде.

В истинности последнего утверждения Эмма усомнилась. Насколько знала она сама, обладатели обширных владений обыкновенно не слишком восхищались обширными владениями других помещиков, однако, не сочтя нужным разоблачать и без того чересчур очевидную ошибку, только сказала:

— Уверена: когда лучше познакомитесь с нашими краями, вы поймете, что переоценивали Хартфилд. Графство Суррей богато красивейшими местами.

— О да, мне это известно. Ведь не случайно говорят: «Суррей — цветник Англии».

— Верно. Однако мы не потому гордимся нашим краем, что нас так называют. Цветником Англии, я полагаю, именуются и многие другие графства.

— Не могу с вами согласиться, — возразила миссис Элтон с улыбкой удовлетворения. — Никогда не слышала, чтобы так говорили о каком-либо другом графстве, кроме Суррея.

Эмма не успела ничего возразить, как дама продолжила:

— Мои братец и сестрица обещались ближайшей весной или, самое позднее, летом приехать к нам в гости. Тогда-то мы и отправимся исследовать здешние красоты. Смею надеяться, нам многое удастся объехать. Ландо моего братца легко вмещает четверых, и мы сумеем увидеть многие достопримечательности. Не думаю, что весной или летом они приедут в двуколке. Когда приблизится время их визита, я сама посоветую им взять ландо — так будет намного удобнее. Если ваши родные приезжают в такой чудесный край, мисс Вудхаус, вы, конечно, захотите, чтобы они повидали как можно больше. А мистер Саклинг, кстати, большой любитель путешествий. Прошлым летом, вскоре после того как он приобрел ландо, мы дважды ездили в Кингс-Уэстон. Это было прекрасно! Полагаю, мисс Вудхаус, что и вы с друзьями совершаете подобные экспедиции в теплое время года?

— Мы находимся в некотором отдалении от тех мест нашего графства, которые бывают частой целью таких прогулок. К тому же наше окружение составляют люди тихие, более склонные проводить время дома, нежели затевать увеселения.

— Ах, ничто не дарит нам такого покоя и умиротворения, как домашний очаг. Нельзя любить свой дом больше, чем люблю его я. В «Кленовой роще» надо мною даже потешались. Селина, отправляясь в Бристоль, всякий раз говорила: «Эту девушку невозможно выманить из ворот! Вот и приходится мне ехать одной, хотя я терпеть не могу разъезжать в ландо без спутницы. Ах, Огаста, верно, никогда не выйдет за ограду парка по собственной воле!» Много раз повторяла моя сестрица эти слова. И все же я не сторонница полного уединения. Полагаю, это дурно, если человек совершенно запирается от общества. Жить в свете необходимо, хотя и меру, конечно, нужно соблюдать. Однако я, мисс Вудхаус, прекрасно понимаю ваше положение. — При этих словах миссис Элтон выразительно посмотрела на мистера Вудхауса. — Состояние здоровья вашего папеньки, верно, очень вас ограничивает. Отчего бы ему не поехать на воды? Позвольте вам посоветовать Бат. Уверяю вас, мистеру Вудхаусу это непременно поможет.

— Прежде мой отец не раз там бывал, но даже в более молодые годы море не принесло ему ни малейшей пользы. Стало быть, ехать туда теперь и вовсе не имеет смысла — так говорит мистер Перри, чье имя, полагаю, вам небезызвестно.

— Ах, это очень жаль, мисс Вудхаус, потому что с теми, кто восприимчив к водам, они поистине творят чудеса! В Бате я видела множество примеров. Кроме того, сам городок удивительно приятен и непременно приободрил бы мистера Вудхауса, чьи душевные силы, насколько я понимаю, порой бывают в упадке. Ну а о том, как полезна такая поездка для вас, мисс Вудхаус, я даже и говорить не стану. Всем известно, чем хорош Бат для миловидных барышень. Вы, привыкшая жить затворницей, получили бы прекрасную возможность завязать знакомство с лучшей частью тамошнего общества. Одна строчка от меня — и у вас тотчас появятся друзья. Миссис Партридж, моя ближайшая подруга, в чьем доме я всякий раз останавливаюсь, будет рада уделить вам любое внимание. Она же, как никто другой, сумеет вывести вас в свет.

Чаша терпения Эммы была полна до краев. Подумать только! Чтобы она одалживалась у миссис Элтон, пользуясь ее рекомендацией и выезжая в сопровождении ее подруги — какой-нибудь вульгарной бесцеремонной вдовушки, которая кое-как сводит концы с концами, сдавая комнаты внаем? Для мисс Вудхаус, хозяйки Хартфилда, это было бы подлинное унижение! Эмма, овладев собою, однако воздержалась от резкости и только холодно поблагодарила миссис Элтон, прибавив, что о поездке в Бат не может быть и речи и что у нее нет оснований думать, будто пребывание там принесет ей большую пользу, чем ее отцу. Дабы не позволить себе более явно выразить гнев и негодование, она поспешила переменить предмет разговора:

— Я не спрашиваю вас, миссис Элтон, не играете ли вы на фортепьяно. В том, что касается музицирования, молва о даме обыкновенно опережает ее самое. В Хайбери давно говорят об вас как о непревзойденной музыкантше.

— Ах нет, помилуйте! «Непревзойденная музыкантша» — этого титула я решительно не могу принять! Уверяю вас, моя игра далека от совершенства. Только самый пристрастный судья мог дать мне такую рекомендацию. Я горячо люблю музыку, страстно люблю, и все мои друзья согласны в том, что я не лишена вкуса. В остальном же я играю, право, очень посредственно. А вот вы, мисс Вудхаус, я знаю, в самом деле превосходно музицируете. Это было для меня огромной радостью, огромным утешением — узнать, в какое музыкальное общество я попала. Я совершенно не могу жить без музыки. Она для меня как воздух. Там, где я жила прежде (и в «Кленовой роще», и в Бате), меня всегда окружали прекрасные музыканты, посему это было бы тяжкой жертвой — оказаться среди людей немузыкальных. Так я и сказала мистеру Э., когда он говорил со мной о будущем моем положении. Он опасался, не затоскую ли я вдали от света, в скромном доме… Ведь он знал, к чему я привыкла, и потому, конечно же, не мог не иметь сомнений… И тогда я честно сказала ему, что жизнь в провинции мне не страшна: я легко обойдусь без званых вечеров, балов и театра. Собственное мое богатство, богатство моей души, позволяет мне не зависеть от света. Будь я бедна душой, тогда бы другое дело… Что до комнат, меньших, чем те, к которым я привыкла, то и это меня не смутит. К такого рода жертвам я готова. Разумеется, в «Кленовой роще» я жила в роскоши, но заверила мистера Э., что ни два экипажа, ни просторные комнаты не нужны мне для счастья. Однако, ежели быть вполне откровенной, то, пожалуй, едва ли смогу жить, не имея рядом с собой людей, которые бы что-нибудь смыслили в музыке. Более я ничего не требую, но без нее, без музыки, мое существование сделалось бы безрадостным.

— И мистер Элтон, надо полагать, — промолвила Эмма с улыбкой, — поспешил вас уверить, что хайберийское общество сплошь состоит из музыкантов. Надеюсь, вы не осудили его слишком строго за эту безобидную ложь, приняв во внимание то, каким побуждением он был руководим.

— Ах нет, на сей счет я не имею никаких сомнений. Я счастлива оказаться в таком кругу. Мы с вами непременно станем устраивать милые маленькие концерты. Полагаю, мисс Вудхаус, нам следует учредить музыкальный клуб, который будет еженедельно собираться в вашем доме или в нашем. Ну не славный ли это план? Думаю, нам не придется долго ждать появления единомышленников. Начинание подобного рода очень пошло бы мне на пользу, потому что заставляло бы регулярно упражняться. Мы, замужние женщины — ох, это, знаете ли, довольно прискорбно — слишком часто бываем склонны забросить музыкальные занятия.

— Однако вам, столь пылко любящей музыку, эта опасность, полагаю, не страшна?

— Надеюсь, и все же, глядя на свое окружение, я невольно трепещу. Селина совершенно забросила фортепьяно, даже не прикасается к нему, хотя прежде так чудесно играла. То же могу сказать и о миссис Джеффериз, урожденной Кларе Партридж, и об обеих барышнях Милман (в замужестве миссис Берд и миссис Джеймс Купер), и о многих других — всех не перечислишь. Этих примеров, право, достаточно для того, чтобы внушить мне тревогу. Помнится, я злилась на Селину, но теперь начинаю понимать, сколько хлопот у замужней женщины. Сегодня мне пришлось, пожалуй, не меньше получаса толковать с экономкой.

— Но домашние дела скоро наладятся, — успокоила Эмма.

— Как знать? — рассмеялась миссис Элтон. — Посмотрим.

Решив, что собеседница, по-видимому, решительно вознамерилась забросить музыку, мисс Вудхаус более ничего не сказала. После короткого молчания жена викария избрала новый предмет для разговора:

— Мы были в Рэндалсе, застали обоих хозяев дома. Они, кажется, весьма приятные люди и очень понравились мне. Мистер Уэстон, сколько я могу судить, — прекрасный человек. Уверяю вас, он тотчас сделался моим любимцем. Ну а в миссис Уэстон есть такая неподдельная доброта, такая материнская сердечность, какая не может к себе не располагать. Я слышала, она была вашей гувернанткой?

Пораженная таким вопросом, Эмма только и сумела, что пробормотать «да», однако миссис Элтон вовсе не нужен был ответ.

— Зная это, я не могла не удивиться, до чего благородно она держится — как настоящая дама!

— Все, что говорит и делает миссис Уэстон, всегда отличалось уместностью, простотой и изяществом. Всякая молодая женщина без колебаний может брать ее манеры за образец.

— А знаете ли вы, кто пришел, пока мы были в Рэндалсе?

Эмма не знала. Судя по тону миссис Элтон, это был старый знакомый. Но как угадать, кто именно?

— Найтли! — воскликнула жена викария. — Сам Найтли! Ну не повезло ли нам? Прежде я его не видела (меня не оказалось дома, когда он к нам заходил), и, конечно, мне очень любопытно было взглянуть — ведь он такой приятель моему мужу. Мистер Э. так часто поминал своего друга Найтли, что мне уж не терпелось встретиться с ним. Надобно отдать моему caro sposo[13] справедливость: такого друга стыдиться не приходится. Истинный джентльмен! Он очень пришелся мне по душе. Я решительно считаю, что у него благороднейшие манеры.

К счастью, время визита истекло. Мистер и миссис Элтон ушли, и Эмма, вздохнув с облегчением, едва за посетителями закрылась дверь, воскликнула:

— Несносная женщина! Совершенно несносная! Куда хуже, чем я предполагала.

«Найтли! Ушам своим не верю! Найтли! — продолжила мысленно бушевать Эмма. — Видит его в первый раз и зовет Найтли! Да еще делает открытие, что он джентльмен! Выскочка! До чего в ней все вульгарно: „мистер Э.“, „caro sposo“, „богатство души“! Эта дерзкая напыщенность, это жеманство низкого пошиба! Она, видите ли, обнаружила, что мистер Найтли — джентльмен! Сомневаюсь, чтобы он мог сделать ей ответный комплимент, признав ее истинной леди. Невероятно! А я еще должна устраивать вместе с ней музыкальный клуб! Как будто мы лучшие подруги! Ей, видите ли, удивительно, что женщина, меня воспитавшая, имеет благородные манеры! Час от часу не легче. Никогда еще я не видела этакой наглости. Даже вообразить себе не могла ничего подобного. Всякое сравнение с этой особой — оскорбление для Харриет. Ах, что бы, интересно знать, сказал Фрэнк Черчилл, будь он здесь? Верно, разозлился бы. Ну вот, опять я думаю о нем! Всегда о нем — первым делом. Всякий раз он неизменно мне вспоминается, и я ничего не могу с собой поделать».

Эти мысли пронеслись в мозгу Эммы так быстро, что, когда ее отец после некоторой суеты, вызванной уходом Элтонов, вновь уселся и приготовился говорить, она уже могла слушать его с достаточным вниманием.

— Ну, моя душенька, — начал не спеша мистер Вудхаус, — мы, конечно, видим ее в первый раз, но покамест она производит впечатление приятнейшей молодой дамы. По-моему, ты очень ей понравилась. Правда, говорит она чересчур быстро. Такая речь несколько режет ухо. Но я, должно быть, слишком придирчив. Не люблю чужих голосов. Никто не умеет разговаривать так, как ты и бедняжка мисс Тейлор. И все же миссис Элтон кажется очень любезной, благовоспитанной молодой дамой. Несомненно, она будет мистеру Элтону хорошей женой. Хотя, по-моему, лучше бы ему вовсе не жениться. Я извинился, как только сумел, за то, что не мог посетить их, дабы лично поздравить со счастливым событием. Дескать, быть может, летом отважусь… Но нет, мне надлежало нанести визит раньше. До чего неучтиво не навестить новобрачных! Однако я так немощен! Кроме того, мне не нравится поворот на Викариеву дорогу.

— Мистеру Элтону это известно. Не сомневайтесь: он охотно принял ваши извинения.

— Да, но дама, новобрачная… Я все же должен был засвидетельствовать ей почтение. Мне очень неловко.

— Но, дорогой papa, вы ведь не самый горячий сторонник супружества. Так зачем же вам непременно идти с поздравлениями к даме, вышедшей замуж? Этим вы только ложно себя зарекомендуете: вдруг кто подумает, будто вы всем советуете жениться, ежели при своем образе жизни не позволили себе пренебречь свадебным визитом.

— Нет, душенька, жениться я никому не советую, но не оказать должного внимания леди, тем более новобрачной, — это все же дурно. По общему признанию, новобрачная вправе ждать от других особенной обходительности. Кто бы ни были ее друзья и соседи, они обязаны всюду оказывать ей предпочтение.

— Что ж, papa, если это не есть поощрение женитьбы, то я, право, не знаю… Не думала я, будто вы считаете необходимым тешить подобным образом тщеславие молодых женщин.

— Ты, душенька, все никак в толк не возьмешь: дело касается в целом учтивости и хорошего воспитания, а одобряю ли я женитьбу — это здесь совсем даже ни при чем.

Мисс Вудхаус умолкла. Папенька не понимал ее, и в нем уже сделалось заметно некоторое беспокойство. Ум Эммы обратился к миссис Элтон, чье оскорбительное поведение еще долго, очень долго занимало ее мысли.

Глава 15

В последующие дни не случилось ничего такого, что побудило бы Эмму переменить дурное мнение о миссис Элтон. Напротив, она только убедилась в верности своих наблюдений. Ежели при второй встрече супруга викария показалась ей напыщенной, самонадеянной, фамильярной, невежественной и неучтивой, то и в дальнейшем эта особа не утратила в ее глазах означенных качеств. Миссис Элтон обладала недурной наружностью и усвоила кое-какие светские привычки, но была настолько глупа, что воображала себя еще и просветительницей, чье появление преобразит жизнь провинциального общества. Собственное девичество виделось ей в таком блеске, какой могла затмить одна лишь теперешняя ее слава.

Не было оснований предполагать, чтобы мистер Элтон воспринимал свою супругу иначе. Викарий был, казалось, не только счастлив, но и горд и вид имел такой, будто без конца сам себя поздравлял с тем, что привез в Хайбери жену, с которой даже мисс Вудхаус не могла сравниться. Местное общество осталось весьма довольно миссис Элтон, ибо состояло из людей, которые, подобно мисс Бейтс, были щедры на похвалу или вовсе не имели привычки смотреть на ближнего критически. Иные же попросту предпочли думать, будто новобрачная в самом деле так умна и мила, как желает казаться. Комплименты в адрес миссис Элтон передавались из уст в уста, не встречая препятствий со стороны мисс Вудхаус, которая охотно повторяла свой первоначальный благосклонный отзыв: «Очень мила и изящно одета».

В одном пасторша даже переменилась в худшую сторону: ее отношение к Эмме сделалось менее приязненным. Обиженная, вероятно, тем, как сдержанно та приняла предложение дружбы, она, в свою очередь, тоже отстранилась и постепенно сделалась гораздо холоднее. Эмма была рада, что избавилась от необходимости часто терпеть общество викариевой жены, но при этом, задетая ее неприязнью, стала думать о ней еще менее лестно, чем прежде. Кроме того, мистер Элтон и его супруга были нелюбезны с мисс Смит: говорили о ней пренебрежительно или с насмешкой. Эмма надеялась, что это быстро излечит Харриет, и все же такое поведение пасторской четы не могло не удручать. Викарий, конечно же, не утаил от жены, что бедняжка мисс Смит была в него влюблена с легкой руки мисс Вудхаус, причем, вероятнее всего, представил эту историю в таком свете, который был наиболее выгоден ему и наименее — Эмме. Она, разумеется, сделалась предметом общей неприязни супругов: когда говорить больше не о чем, всегда приятно перебрать косточки мисс Вудхаус, — однако открыто выказать неуважение ей самой они не смели, предпочитая вымещать дурные чувства на Харриет.

К Джейн Фэрфакс миссис Элтон, напротив, прониклась большою симпатией, причем с самого начала, а не тогда только, когда дружба с одной девицей могла стать следствием вражды с другой. Не ограничиваясь разумной похвалой и естественным выражением восхищения, пасторша стремилась быть для Джейн лучшей подругой и участвовать во всех ее делах, не дожидаясь ни просьб, ни даже позволения. При третьей встрече с Эммой, еще до своего охлаждения к ней, миссис Элтон только и делала, что воспевала хвалу их общей соседке:

— Джейн Фэрфакс совершенно обворожительна! Я прямо-таки покорена ею, мисс Вудхаус. Такая очаровательная, такая интересная барышня! Такие мягкие изящные манеры! А сколькими талантами она наделена! Уверяю вас, способности у нее в самом деле необыкновенные. Я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы об этом судить. Ах, до чего же она мила! Вы можете смеяться над моим пылом, но я и вправду говорю все о ней да о ней. Следует ли, однако, удивляться? Ведь ее положение не может не пробуждать сочувствия! Мисс Вудхаус, мы обязаны приложить усилия и чем-то помочь мисс Фэрфакс, обязаны сделать ее предметом всеобщего внимания. Такой талант не должен пропадать в безвестности.

Как часто лилия цветет уединенно, в пустынном воздухе теряя запах свой[14].

Вам, верно, знакомы эти дивные строки. Нельзя допустить, чтобы они были верны в отношении нашей дорогой мисс Фэрфакс.

— Не думаю, чтобы этого следовало опасаться, — спокойно возразила Эмма. — Когда вы лучше узнаете мисс Фэрфакс и вам станет известно, как она жила в доме полковника и миссис Кэмпбелл, то едва ли сможете думать, будто ее таланты никому не известны.

— Ах, моя дорогая мисс Вудхаус, то было раньше; теперь же она в тени, в совершенном забвении. Какими бы преимуществами ни пользовалась она у Кэмпбеллов, все это, очевидно, осталось для нее позади. Она, полагаю, чувствует невозвратную перемену своего положения. Бесспорно, чувствует — недаром она так робка и молчалива. Сейчас видно, что некому ее ободрить. Этим бедняжка нравится мне еще больше. Признаюсь, я вообще склонна симпатизировать робости, однако в наше время нечасто встречаешь в людях это свойство. В нижестоящих оно чрезвычайно привлекательно. О, поверьте мне: Джейн Фэрфакс — восхитительное существо, и я не могу выразить, как сильно расположена к ней.

— Ваше сочувствие мисс Фэрфакс не вызывает сомнений, однако я не знаю, чем вы предполагаете ей помочь, если даже другие, более давние ее друзья и соседи могут только…

— Дорогая моя мисс Вудхаус! Тем, кто отважится действовать, подвластно многое. Мы с вами не должны бояться. Стоит нам подать пример, и многие ему последуют, насколько сумеют, — не у всех людей возможности одинаковы. У вас и у меня есть экипажи, которые могли бы доставлять Джейн Фэрфакс к нам, а затем отвозить домой. Мы живем на такую ногу, что присутствие гостьи за столом никогда не стеснит. Я была бы очень расстроена, ежели бы Райт подала нам ужин, которым нельзя угостить нескольких друзей. Однако я мало в этом разбираюсь, поскольку совсем не приучена к ведению домашнего хозяйства и, в силу прежних своих привычек, быть может, слишком расточительна. Пожалуй, я более, чем следовало бы, подражаю «Кленовой роще», хотя мы с мужем, конечно, признаем, что наши доходы не идут ни в какое сравнение с доходами моего брата, мистера Саклинга. Как бы то ни было, я твердо намерена оказать внимание Джейн Фэрфакс. Я часто буду принимать ее у себя и введу во все другие дома, в какие сама вхожа. Я стану устраивать музыкальные вечера, где она сможет показать свой талант, и постараюсь не упустить благоприятного случая. Знакомства у меня до того обширные, что в скором времени непременно отыщется для нее подходящее место. Разумеется, я наилучшим образом рекомендую Джейн Фэрфакс братцу и сестрице, когда они приедут. Это полностью развеет ее страх, ибо их манеры во всех отношениях очень приятны. Я часто буду приглашать Джейн к себе, пока братец и сестрица у меня гостят, а во время некоторых наших прогулок для нее, я полагаю, даже найдется место в ландо.

«Бедная Джейн Фэрфакс! — сказала себе Эмма. — Таких мук ты не заслужила. Быть может, ты и не права перед миссис Диксон, но терпеть благодеяния миссис Элтон — это наказание уж слишком сурово для тебя. Джейн Фэрфакс то, Джейн Фэрфакс се… О боже! Надеюсь, хотя бы меня она не называет за глаза Эммой Вудхаус? Как знать? Эта женщина, право, нисколько не следит за своим распущенным языком!»

Более Эмме не пришлось выслушивать подобных излияний, адресованных непосредственно ей — «дорогой мисс Вудхаус». Миссис Элтон скоро охладела к ней и оставила ее в покое. Теперь уж никто не принуждал Эмму поддерживать задушевную дружбу с викариевой женой или оказывать под руководством последней деятельное покровительство Джейн Фэрфакс. Лишь из разговоров с другими соседями узнавала мисс Вудхаус о помыслах и деяниях миссис Элтон.

Наблюдать ее благотворительность и те чувства, какие она ею пробуждала, было довольно любопытно. Мисс Бейтс отвечала покровительнице своей племянницы самой что ни на есть простой, бесхитростной и теплой признательностью. Пасторша сделалась в ее глазах тем, чем и желала казаться, — истинной героиней, чудесной, любезнейшей, образованнейшей женщиной, милостивой попечительницей обездоленных. Эмму удивляло, что и сама мисс Фэрфакс как будто бы терпит миссис Элтон. То и дело в хайберийском обществе говорили, что она была у Элтонов, гуляла с ними, провела у них целый день. Ну не странно ли это было? Эмма не могла понять, как вкус и гордость мисс Фэрфакс позволяют ей водить знакомство и даже дружбу с пасторской четой. «Эта девушка — сущая головоломка для меня, — думала мисс Вудхаус. — Сперва добровольно обречь себя на пребывание в этой глуши, сопряженное со всевозможными лишениями, а теперь еще и выносить участие миссис Элтон, слушая ее нестерпимую болтовню, вместо того чтобы возвратиться к тем, кто стоит гораздо выше и кто всегда выказывал ей искреннюю и щедрую привязанность».

Сперва предполагалось, что Джейн пробудет в Хайбери три месяца — это время Кэмпбеллы намеревались провести в Ирландии. Теперь же они обещали дочери остаться по меньшей мере до Иванова дня[15] и вновь пригласили свою воспитанницу к ним присоединиться. По словам мисс Бейтс (из чьих уст хайберийское общество узнавало все новости, касавшиеся мисс Фэрфакс), Джейн получила от миссис Диксон письмо, в котором та весьма настойчиво приглашала ее приехать. От всяких тягот путешествия она была бы избавлена: Кэмпбеллы взяли бы на себя расходы и прислали бы за ней слуг, — однако Джейн все же отказалась!

«Если она отклонила такое предложение, то у нее, наверное, есть на то какая-та скрытая причина, и очень значительная, — заключила Эмма. — Она несет некую кару, назначенную ей либо Кэмпбеллами, либо ею самой. В ее поведении нельзя не ощутить великого страха, великой осмотрительности, а иногда и великой твердости. К Диксонам она не поедет: таков приговор, подписанный кем-то. И все-таки к чему ей терпеть Элтонов? Это уже другая загадка».

Когда Эмма вслух задала последний вопрос в присутствии тех немногих, кто знал ее истинное мнение о супруге викария, миссис Уэстон предложила такой ответ:

— Едва ли мисс Фэрфакс вкушает в пасторском доме какие-либо особенные радости, и все же, милая Эмма, это, видимо, лучше, чем вовсе никуда не выходить. Мисс Бейтс — добрая душа, но в качестве постоянной компаньонки может быть докучлива. Прежде чем осуждать вкус мисс Фэрфакс, мы должны принять во внимание то, из чего она выбирает.

— Вы правы, миссис Уэстон, — с жаром ответил мистер Найтли. — Мисс Фэрфакс способна составить суждение о миссис Элтон не хуже любого из нас и предпочла бы другое общество, если бы имела такую возможность. Однако никто, кроме жены викария, не уделяет ей внимания.

Эмма смутилась, заметив его укоризненную улыбку и почувствовав к тому же, что и миссис Уэстон украдкой на нее взглянула, и, слегка зардевшись, возразила:

— Полагаю, такие знаки внимания, какие делает миссис Элтон, должны бы скорее оттолкнуть, чем привлечь мисс Фэрфакс. Я не думала, чтобы приглашения, получаемые от этой дамы, могли быть заманчивы.

— Не удивлюсь, — заметила миссис Уэстон, — если мисс Фэрфакс посещает дом Элтонов против собственной склонности, движимая тетушкиным страстным желанием быть благодарной. Вероятно, бедная мисс Бейтс навязала племяннице кажущуюся близость с миссис Элтон, хотя собственный ее разум, несмотря на естественное стремление к небольшому разнообразию, противился такому сближению.

Обе дамы с некоторым волнением ждали ответа мистера Найтли, и тот, помолчав немного, промолвил:

— Следует учитывать еще одно обстоятельство. Миссис Элтон говорит с самой мисс Фэрфакс иначе, нежели о ней. Как всем нам известно, обсуждать человека за глаза — одно дело, беседовать с ним лично — совсем другое. В общении между собой мы все ощущаем влияние чего-то выходящего за границы простой учтивости, чего-то, что усвоено нами раньше. Говоря с человеком, мы не позволим себе тех неприятных намеков, которыми, вероятно, сыпали часом раньше. Мы все ощущаем по-иному. Такова общая закономерность, а кроме того, не сомневайтесь, что своим превосходством (как ума, так и манер) мисс Фэрфакс внушает миссис Элтон страх, и, говоря с нею с глазу на глаз, эта женщина в полной мере выказывает ей должное почтение. Миссис Элтон, возможно, никогда прежде не встречала таких, как Джейн Фэрфакс, и, при всем тщеславии, не может не видеть, как много она уступает новой своей знакомой если не умом (этого она, вероятно, не понимает), то по крайней мере умением себя держать.

— Я знаю, сколь лестно ваше мнение о Джейн Фэрфакс, — заметила Эмма, подумав о маленьком Генри.

Испытывая тревогу, к которой примешивалась деликатность, она не нашлась что еще сказать.

— Да, — ответил мистер Найтли. — Я ни от кого этого не скрываю.

— И все же… — бросив на него лукавый взгляд, начала Эмма, но тут же осеклась: нет, пожалуй, лучше узнать всю огорчительную правду сразу, — а потому торопливо продолжила: — Вы, пожалуй, и сами не вполне сознаете, насколько высоко ставите мисс Фэрфакс. Боюсь, однажды ваше собственное восхищение ею может вас удивить.

В эту минуту мистер Найтли сражался с нижними пуговицами своих толстых кожаных гетр, пытаясь их застегнуть. То ли от физического усилия, то ли по иной причине лицо его было красно, когда он ответил:

— О, и вы туда же? Однако мистер Коул безнадежно вас опередил. Он сделал мне такой намек еще месяца полтора назад.

Мистер Найтли замолчал. Эмма, почувствовав, как миссис Уэстон украдкой наступила ей на ногу, не знала, что и думать.

— Но уверяю вас, ваши опасения напрасны, — продолжил мистер Найтли. — Миссис Фэрфакс отказала бы мне, если бы я просил ее руки, чего делать я, однако, совершенно не намерен.

Эмма в свою очередь коснулась ногой ноги миссис Уэстон и удовлетворенно воскликнула:

— Вы, мистер Найтли, не тщеславны — за это я готова ручаться!

Он, казалось, ее не слышал, будучи погружен в раздумья — по-видимому, тягостные, — и немного погодя произнес:

— Вы, стало быть, решили, что я должен жениться на мисс Фэрфакс?

— Помилуйте! Вы так бранили меня за склонность к сватовству, что с вами я бы никогда не позволила себе такой вольности. Давешние мои слова ничего не значили. Мы ведь иногда говорим просто так, без какого бы то ни было серьезного смысла. О, клянусь вам, я вовсе не хочу, чтобы вы женились — ни на Джейн Фэрфакс, ни на какой другой Джейн. Если вы женитесь, то уж не будете приходить посидеть с нами просто так, по-приятельски.

Мистер Найтли снова задумался, наконец сказал:

— Нет, Эмма, не думаю, чтобы мое восхищение мисс Фэрфакс могло явить мне какую-либо неожиданность. Уверяю вас, мои мысли о ней не такого свойства. Джейн Фэрфакс — очаровательная девушка, но и она не совершенна. Есть и у ней недостаток: она не обладает той открытостью души, какую мужчина хочет видеть в жене.

То, что у мисс Фэрфакс есть недостатки, не могло не обрадовать Эмму, и она спросила:

— Так как же мистер Коул? Вы, верно, скоро заставили его замолчать?

— Да, очень скоро. Коул осторожно намекнул, а я сказал, что он ошибается. Он извинился и более об этом не поминал. Коул не стремится быть умнее и проницательнее всей округи.

— В этом он так не похож на миссис Элтон, которая желает быть умнее и проницательнее целого мира! Интересно знать, что она говорит о Коулах и как их за глаза называет. Сумела ли придумать и для них вульгарное по своей фамильярности прозвище? Ежели вы для нее просто Найтли, тогда кто же мистер Коул? Но, пожалуй, вы, миссис Уэстон, правы: не стоит удивляться тому, что Джейн Фэрфакс принимает ее любезности и согласна терпеть ее общество. Ваш довод меня убедил: желание спастись от мисс Бейтс мне понятно. А вот в торжество разума мисс Фэрфакс над разумом миссис Элтон я поверить не могу. По моему убеждению, супруга нашего викария не способна признать чьего-либо превосходства — хоть в уме, хоть в речах, хоть в делах. Не верится мне и в то, что она стала бы стеснять себя чем-либо, кроме собственных весьма скудных представлений о хорошем тоне. Полагаю, она попросту не может не оскорблять собеседника постоянными похвалами, советами и предложениями услуг. И, уж конечно, она не может не докучать мисс Фэрфакс подробным перечислением всего того, чем намерена ее осчастливить: от места гувернантки до места в распрекрасном ландо мистера Саклинга.

— Джейн Фэрфакс не лишена способности чувствовать, — произнес мистер Найтли. — В бесчувствии я ее не упрекаю. Полагаю, что у нее восприимчивая душа и стойкостью она обладает замечательной. Способна быть терпеливой, держать себя в руках, но открытости ей недостает. Джейн Фэрфакс сдержанна, причем сейчас, подозреваю, более, чем прежде. А я люблю людей открытых. Нет, до тех пор, пока Коул не намекнул мне, что я к ней неравнодушен, у меня и в мыслях не было ничего подобного. Я видел Джейн Фэрфакс, говорил с ней — всегда с восхищением и удовольствием, — но не больше того.

— Ну, миссис Уэстон, — проговорила торжествующе Эмма, когда свойственник их покинул, — что вы теперь скажете о намерении мистера Найтли жениться на Джейн Фэрфакс?

— Я скажу вот что, милая: он так много думает о том, как бы в нее не влюбиться, что будет неудивительно, ежели в конце концов все-таки влюбится. Уж не взыщите…

Глава 16

Все жители Хайбери и окрестностей, когда-либо посещавшие дом мистера Элтона, сочли необходимым оказать ему особое внимание по случаю женитьбы. В честь молодой четы устраивались обеды и ужины. Приглашениям не было конца, и миссис Элтон могла не без удовольствия посетовать на то, что даже не знает, выдастся ли у нее когда-нибудь свободный день: «Теперь я вижу, какая жизнь ждет меня здесь. Ах, право, эти развлечения выжмут из нас все соки. А мы, однако, пользуемся популярностью! Сельская глушь оказалась не так уж и скучна. С понедельника по субботу у нас расписаны все вечера! Даже женщина, не столь богатая душою, как я, едва ли затосковала бы».

Ни одного приглашения миссис Элтон не отклоняла. В Бате она привыкла к частым вечеринкам, а в «Кленовой роще» пристрастилась к званым обедам. Поначалу ее несколько шокировало то, что в домах хайберийцев нет второй гостиной, слуги не обучены, как полагается, обносить гостей кексами, а на карточных вечерах к напиткам не подают льда. Миссис Бейтс, миссис Перри, миссис Годдард и другим местным дамам недоставало знания света, однако миссис Элтон надеялась вскорости всему их научить. Весной она ответит на их любезность, устроив первоклассный прием. На каждом ломберном столе будет отдельный канделябр и нераспечатанная колода карт. В помощь постоянным домашним слугам наймут новых, дабы каждое блюдо подавалось строго в назначенный час и гостей обносили сообразно с их положением.

Эмма между тем тоже намеревалась дать обед в честь Элтонов. Хозяевам Хартфилда негоже отставать от других во избежание отвратительных подозрений в том, что она о чем-то сожалеет и потому злится. Нет, дать обед следовало непременно. После десяти минут уговоров мистер Вудхаус согласился, но, как всегда, не пожелал сидеть во главе стола, что вызвало обыкновенное для таких случаев затруднение: надлежало найти того, кто займет почетное место.

Над списком приглашенных Эмма думала недолго. Кроме Элтонов званы были только Уэстоны и мистер Найтли. Восьмой пришлось позвать Харриет. Эмма сделала это скрепя сердце и по многим причинам с радостью уступила подруге, когда та принялась умолять, чтобы ей позволили не приходить. Мисс Смит предпочла бы поменьше бывать в обществе мистера Элтона, ибо еще не научилась без тяжелого чувства видеть его рядом с очаровательной счастливицей женой. Ежели мисс Вудхаус не возражает, она бы лучше осталась дома. Эмма, согласная с нею, могла и вовсе ее не приглашать, однако считала, что пригласить обязана. Теперь же, зная, какого усилия воли потребовал от Харриет отказ от приглашения в гости, мисс Вудхаус порадовалась стойкости своей маленькой приятельницы и позвала на ее место ту, кого действительно хотела позвать, — Джейн Фэрфакс.

После недавнего разговора с миссис Уэстон и мистером Найтли Эмма чувствовала себя более, чем прежде, виноватой перед племянницей мисс Бейтс. Замечание свойственника относительного того, что никто, кроме миссис Элтон, не уделяет Джейн Фэрфакс внимания, запало в душу хозяйке Хартфилда. «Касательно меня, — подумала она, — мистер Найтли прав, а ведь меня он и имел в виду прежде всех остальных. Мне в самом деле следует стыдиться. Мы с ней сверстницы, знакомы с детских лет, и я должна бы проявлять к ней больше дружелюбия. Теперь расположить ее к себе будет трудно: слишком долго я ею пренебрегала. Но я все же постараюсь быть к ней внимательнее, чем была до сих пор».

Все приглашенные оказались свободны и ответили, что придут с радостью. Сперва, однако, Эмме предстояло разрешить еще одно затруднение, возникшее вследствие неудачного стечения обстоятельств: Изабелла придумала отправить двоих старших сыновей на несколько недель в гости к дедушке и тете. Мистер Джон Найтли вызвался доставить их и провести с ними в Хартфилде весь первый день — как раз тот, на которой и назначили обед. Дела не позволяли ему отсрочить поездку, посему и мистер Вудхаус, и Эмма были встревожены. Старик уверял, что, ежели за столом соберутся более восьми человек враз, его нервы этого не выдержат. Между тем приходилось ждать девятого гостя — причем такого, который наверняка и сам будет не в лучшем расположении духа оттого, что, приехав в Хартфилд менее чем на двое суток, умудрился попасть на званый обед.

Успокоить мистера Вудхауса Эмма сумела лучше, нежели себя самое. Ему она сказала, будто присутствие еще одного человека никакой роли не сыграет: мистер Джон Найтли неразговорчив, и шуму от него не прибавится. На самом же деле эта перемена опечалила ее. Ей вовсе не хотелось становиться мишенью хмурых взглядов зятя и вести с ним принужденную беседу.

Вскоре, однако, все устроилось наилучшим образом — особенно для мистера Вудхауса. Джон Найтли приехал, но мистера Уэстона вызвали в город на целый день. Он мог еще приехать в Хартфилд вечером, к обеду же никак не поспевал. Старик отец был спокоен и доволен. Видя это, а также радуясь приезду мальчиков и тому философическому смирению, с каким их родитель принял свою учесть, Эмма тоже стала тревожиться меньше.

Все приглашенные явились в назначенный час, и мистер Джон Найтли, казалось, с самого начала взял на себя труд быть приятным. Пока обед еще не подали, он, вместо того чтобы отозвать брата к окну и разговаривать с ним одним, завел беседу с мисс Фэрфакс. На миссис Элтон, которая предстала во всей своей красе, в жемчугах и кружевах, он поглядел лишь затем, чтобы дать отчет Изабелле, говорить же предпочитал с тихой спокойной девушкой, давней своей знакомой. Он повстречал ее еще до завтрака, когда возвращался после прогулки с мальчиками. В тот час начинался дождь, и теперь для джентльмена было естественно проявить в связи с этим обстоятельством немного участливого внимания к даме.

— Надеюсь, мисс Фэрфакс, — сказал мистер Джон Найтли, — сегодня утром вам не пришлось идти далеко? Иначе вы бы промокли. Мы с сыновьями едва поспели возвратиться.

— Я только заглянула на почту и успела вернуться домой до того, как дождь разошелся. Пока я в Хартфилде, письма забираю каждый день. Для почтальона это избавление от лишних хлопот, а для меня — повод выйти. Мне полезно прогуляться перед завтраком.

— Но ведь не под дождем же, я полагаю?

— Когда я выходила из дому, дождя не было и в помине.

Мистер Джон Найтли улыбнулся:

— Вероятно, вам очень хотелось совершить эту прогулку. Когда мы вас увидели, вы и шести ярдов не успели пройти от двери, а Генри и Джон уже поймали больше капель, чем могли сосчитать. Пока мы молоды, почтовая контора обладает для нас удивительной притягательностью, но поживите с мое, и уж никакое письмо не выманит вас на улицу в дождь.

Мисс Фэрфакс, слегка покраснев, ответила:

— В ваши годы я едва ли буду, как вы, иметь подле себя всех, кто дорог моему сердцу, а посему едва ли сделаюсь безразлична к письмам только оттого, что стану старше.

— Безразличны? О нет, безразличия я вам не предрекаю. Письма не могут не нарушать нашего покоя. Беда нам с ними.

— Вы говорите о деловой переписке, я же — о дружеской.

— Дружеские письма еще хуже деловых, — возразил Найтли. — Дело, знаете ли, временами приносит деньги, дружба — никогда.

— Ах, вы же это не всерьез? Я хорошо знаю мистера Джона Найтли и уверена: он ценит дружбу, как и все мы. Легко верю, что письма для вас значат мало — гораздо меньше, чем для меня, — но причина тому различие наших положений, а не возрастов. Те, кто вам дорог, всегда рядом с вами. Я десятью годами моложе вас, но и через десять лет мне этого не достичь, а значит, до тех пор, пока мои друзья живы, почта, я полагаю, не утратит для меня своей притягательности. Я буду спешить туда и в худшую погоду, нежели сегодня.

— Говоря о том, что время вас изменит, — возразил Найтли, — я подразумевал те перемены в вашем положении, которые произойдут с годами. В моем понимании одно невозможно без другого. Течение лет ослабит вашу привязанность к тем, кого вы не можете видеть каждый день, но не это я имел в виду. Как ваш старый друг, мисс Фэрфакс, я позволю себе высказать надежду на то, что через десять лет вы будете, как я теперь, окружены любимыми и любящими существами.

Слова эти мистер Найтли произнес сердечным тоном, отнюдь не имея намерения оскорбить собеседницу. Она поблагодарила его с усмешкой, желая показать, что не приняла сказанного им всерьез, но румянец, вспыхнувший на щеках, дрогнувшая губка и блеснувшие в глазах слезы свидетельствовали о том, что в действительности ей не до смеха. В эту минуту ее вниманием весьма кстати завладел мистер Вудхаус. По своему обычаю, он обходил гостей, делая комплименты дамам, и, подойдя после всех к племяннице мисс Бейтс, произнес со всей свойственной ему ласковой любезностью:

— Мне очень печально слышать, мисс Фэрфакс, что нынче утром вы попали под дождь. Молодым леди следует себя беречь. Молодые леди — нежные цветки. Им надлежит заботиться о своем здоровье и своей красоте. Вы, голубушка, сменили чулочки?

— Да, сэр, конечно. Очень признательна вам за доброе участие.

— Дорогая моя мисс Фэрфакс, барышни для того и созданы, чтобы их оберегали. Добрейшие ваши бабушка и тетушка, надеюсь, здоровы? Они мои очень давние друзья, но я, к сожалению, по слабости здоровья сделался им не слишком-то хорошим соседом… Сегодня вы оказали нам честь. Мы с дочерью питаем к вам большое уважение и чрезвычайно рады видеть вас в Харт— филде.

После этих слов учтивый и добросердечный пожилой джентльмен смог наконец сесть, исполнив свой долг: с подобающим радушием приветствовав каждую из прекрасных дам. Тем временем слух о прогулке мисс Фэрфакс под дождем достиг ушей миссис Элтон, и та тотчас пришла в негодование:

— Дорогая моя Джейн, что я слышу? Вы ходили на почту во время дождя? Так нельзя делать, уверяю вас! Как вы, болезненная девушка, могли на такое решиться? Вот что случается, когда меня нет рядом и я не могу о вас позаботиться!

Джейн очень терпеливо заверила миссис Элтон в полной сохранности своего здоровья.

— Ах, и не говорите мне, будто не простудились. Вы в самом деле очень хрупки и обязаны себя беречь. Пойти на почту! Слыхано ли это, миссис Уэстон? Мы должны непременно повлиять на Джейн.

— Я, во всяком случае, хотела бы дать вам совет, мисс Фэрфакс, — произнесла миссис Уэстон с дружелюбной настойчивостью. — Не следует так рисковать. При вашей склонности к сильным простудам вам надлежит проявлять особенную осторожность, тем паче в эту пору. Весна, как мне кажется, — опасное время. Лучше подождать ваших писем часик-другой, да хоть бы и полдня, чем снова навлечь на себя кашель. Вы ведь, верно, и сами теперь понимаете, что поступили неосмотрительно. Вы очень разумная девушка и больше не станете подвергать себя опасности.

— О, конечно же, не станет! Мы ей не позволим, — с горячностью откликнулась миссис Элтон и, решительно кивнув, прибавила: — Нужно что-то предпринять. Всенепременно. Я поговорю с мистером Э. Человек, который приносит нашу почту (один из наших слуг — забыла, как его зовут), будет забирать и ваши письма. Это избавит вас от всяких хлопот. Поверьте, дорогая Джейн, вы можете без стеснения принять от нас такую услугу.

— Вы чрезвычайно добры, но я не могу отказаться от утренних прогулок. Врачи советуют мне чаще бывать на воздухе, а почтовая контора — одно из немногих мест, куда я могу пойти. Уверяю вас, до сего дня я гуляла при исключительно хорошей погоде.

— Моя дорогая Джейн, ничего больше не говорите. Дело решено — в той мере, — миссис Элтон аффектированно засмеялась, — в какой я могу его решить, не спросив согласия моего мужа и господина. Но я льщу себя надеждой, что имею некоторое влияние на своего супруга и без особых трудностей сумею все уладить.

— Прошу меня простить, — произнесла мисс Фэрфакс твердо, — но я ни в коем случае не соглашусь принять от вас этого одолжения. Ни к чему понапрасну утруждать вашего слугу. Если бы хождение на почту не было мне в радость, письма забирала бы бабушкина служанка — как и тогда, когда меня нет в Хайбери.

— Но, дорогая моя, у Пэтти и других хлопот довольно, меж тем как нашим слугам новое поручение будет только на пользу.

Джейн посмотрела на жену викария так, словно хотела этим взглядом выразить свою непреклонность, однако ничего не ответила.

— Почтовая контора, — вновь обратилась она к мистеру Найтли, — замечательное заведение! С какой регулярностью отправляются и доставляются письма! Трудно не удивляться, ежели подумаешь, как много у тамошних служителей работы и как хорошо они с ней справляются!

— Да, дело у них налажено отменно.

— До чего редко бывают ошибки! Нечасто случается, чтобы из тысячи писем, которые путешествуют по нашему Королевству, хотя бы одно доставили по неверному адресу. А чтобы письмо совсем потерялось, такого вообще не бывает. А почерки? Сколько дурных почерков приходится разбирать почтовым служащим!

— Клерки привыкают к этому. Им с самого начала полагается иметь острый глаз и быструю руку, а опыт совершенствует их умения. Ну и ежели хотите знать все причины, — улыбнулся мистер Найтли, — им за это платят. Деньги объясняют многое: мы пользуемся услугами почты небезвозмездно, а потому нас полагается обслуживать хорошо.

Стали говорить о почерках. Высказано было несколько обычных для этого предмета замечаний.

— Я слышал, — произнес Джон Найтли, — что члены одной семьи часто пишут похоже. Если детей обучал один и тот же учитель, это понятно. Но и в таком случае, полагаю, сходство должно объединять лишь женщин. Мальчиков мало заставляют заниматься чистописанием, и они царапают кто как умеет. А вот у Изабеллы и Эммы, мне кажется, очень похожие почерки. Я даже не всегда их различаю.

— Да, — молвил, подумав, старший мистер Найтли, — сходство и вправду есть. Но у Эммы рука тверже.

— Изабелла и Эмма обе всегда писали красиво, — откликнулся мистер Вудхаус и добавил со вздохом: — Как и бедная миссис Уэстон…

— Из всех мужских почерков, какие я видела… — начала было Эмма, тоже обращаясь к миссис Уэстон, но остановилась, заметив, что ее внимание занято кем-то другим.

Пауза дала ей возможность поразмыслить: «А как же, собственно, я его назову? Достанет ли мне храбрости произнести его имя в присутствии всех этих людей? Или я прибегну к какой-нибудь фразе? „Ваш друг из Йоркшира“ или „ваш йоркширский корреспондент“? Ежели скажу так, значит, я все еще больна. Да нет же, я могу назвать его, не испытывая ни малейшего беспокойства. Я почти уж излечилась. Ну же, смелее!»

Миссис Уэстон наконец освободилась, и Эмма заговорила опять:

— Ни у одного джентльмена я не видела почерка лучше, чем у мистера Фрэнка Черчилла.

— Не разделяю вашего восхищения, — возразил мистер Найтли. — На мой взгляд, он пишет по-женски: слишком мелко, и руке его недостает твердости.

Обе дамы не замедлили назвать этот упрек гнусной клеветой. Нет, почерк мистера Фрэнка Черчилла был вполне тверд. Пусть и некрупен, зато определенно тверд и очень четок. Не захватила ли миссис Уэстон с собой какого-нибудь из его писем? Нет, увы, он писал ей недавно, но она ответила и отложила письмо.

— В другой комнате, — припомнила Эмма, — в моем бюро, пожалуй, отыщется образец. У меня есть записка от мистера Фрэнка Черчилла. Помните, миссис Уэстон, однажды вы попросили его написать мне от вашего лица?

— Он вызвался сам…

— Так или иначе, у меня сохранилась та записка. После обеда я покажу ее мистеру Найтли — пускай убедится.

— О, когда молодой человек галантерейного обхождения, такой как мистер Фрэнк Черчилл, пишет прекрасной даме, такой как мисс Вудхаус, разумеется, он приложит все старания, — сухо произнес мистер Найтли.

Обед подали, и миссис Элтон, не дожидаясь, когда мистер Вудхаус спросит у нее позволения проводить ее в столовую, воскликнула:

— Опять мне идти первой? Ах, это всегда меня так смущает!

То, как решительно мисс Фэрфакс отказалась передать свою почту в чужие руки, не ускользнуло от внимания хозяйки дома. Зорко наблюдая за Джейн в продолжение того разговора, она захотела узнать, принесла ли прогулка под дождем какие-либо плоды. Вероятно, да. Эмма подозревала, что Джейн не вышла бы из дому пасмурным утром, если бы не ждала письма от того, кого любила. К тому же девушка нынче казалась веселее обыкновенного: на лице играл румянец, глаза горели. Можно было спросить у нее, долго ли идет письмо из Ирландии и много ли берут за доставку, однако эти вопросы так и не слетели с языка мисс Вудхаус. Эмма сдержала любопытство, твердо вознамерившись не произносить ни единого слова, способного ранить Джейн Фэрфакс.

Рука об руку проследовали они за другими дамами. Лица обеих выражали доброжелательность, как нельзя более соответствующую их красоте и благовоспитанности.

Глава 17

После обеда дамский кружок распался на две отдельные пары, чему Эмма не сумела помешать. Миссис Элтон с такой бестактной настойчивостью завладела Джейн Фэрфакс, пренебрегая хозяйкой дома, что последней почти ничего не оставалось, кроме как беседовать с миссис Уэстон или вовсе молчать. Жена викария никому не давала выбора. Стоило Джейн на какое-то время ее остановить, она тут же принималась говорить снова. И хотя беседа велась большей частью полушепотом (особенно со стороны миссис Элтон), Эмма не могла не слышать, о чем идет речь. Почта, опасность простуды, доставка писем, дружеские услуги — вдоволь наговорившись обо всем этом, пасторша избрала новый предмет, который, вероятно, пришелся мисс Фэрфакс еще менее по вкусу, чем предыдущие. Миссис Элтон принялась расспрашивать о месте, которого Джейн для себя искала, и уверять ее в собственном желании непременно помочь:

— Уже настал апрель! Я начинаю о вас беспокоиться. Ведь не успеем мы оглянуться, как придет июнь.

— Но я не задавалась целью найти место к июню или к другому определенному месяцу. Я просто решила ждать до лета.

— Так у вас еще нет ничего на примете?

— Я пока ничего и не искала. Сейчас я не хочу этого делать.

— Ах, милочка, начинать всегда следует заблаговременно. Вы не представляете себе, до чего нелегко найти именно то, чего бы хотелось.

— Я не представляю? — воскликнула Джейн, тряхнув головой. — Дорогая миссис Элтон, разве кто-нибудь мог думать об этом больше, чем я?

— Но вы не знаете света, как знаю его я. Вам неизвестно, сколько претенденток отыскивается на всякое хорошее место. Пока жила в «Кленовой роще», я видела множество примеров. У миссис Брэгг, кузины мистера Саклинга, отбою не было от кандидаток. Всем хотелось заполучить место гувернантки в ее семье, ведь она вращается в самом изысканном обществе. Восковые свечи в классной — многие даже и не мечтают о таком! Ежели выбирать из всех домов Королевства, то я, как нигде, желала бы видеть вас в ее доме.

— Полковник и миссис Кэмпбелл намерены возвратиться в город к Иванову дню. Некоторое время я должна буду провести с ними: уверена, что они об этом попросят, — и только потом, вероятно, смогу вполне собой располагать. Посему прошу вас пока не утруждать себя наведением справок.

— Утруждать? Ох уж эта ваша щепетильность! Вы боитесь меня затруднить, но, уверяю вас, дорогая моя Джейн, Кэмпбеллы едва ли могут быть более озабочены вашей будущностью, чем я. На днях я напишу миссис Партридж и строго-настрого велю, чтобы держала ухо востро и тотчас дала знать, ежели подвернется что-нибудь подходящее.

— Я вам признательна, но прошу вас не говорить ей обо мне, покуда не настала пора. Не хочу никого обременять.

— Но, милое мое дитя, время не стоит на месте. Нынче уже апрель, скоро наступит июнь, за ним и июль, а задача наша не из легких. Ах как вы забавляете меня своей неопытностью! Такое место, какого вы достойны и на каком ваши друзья желают вас видеть, не всегда бывает свободно и не так-то просто его получить. Нет, начинать наводить справки нужно немедля.

— Прошу прощения, мэм, но я не намерена этого делать. Я и сама пока ничего предпринимать не буду, и не хотела бы, чтобы кто-то что-либо предпринимал без моего согласия. Я начну искать место тогда, когда назначу себе срок. Долгого ожидания я не боюсь. В Лондоне есть конторы, обратившись в которые можно быстро что-нибудь получить. Там, знаете ли, продают людей — если не плоть их, то ум.

— Ах, помилуйте! «Продают плоть»! Какие вещи вы говорите! Ежели вы имеете в виду торговлю рабами, то уверяю вас: мистер Саклинг всегда был, можно сказать, сторонником отмены рабства.

— Нет, я не имела в виду торговлю рабами, — ответила Джейн. — Поверьте, я думала лишь о торговле гувернантками. Те, кто ею занят, разумеется, не несут на себе такого бремени вины, которое лежит на работорговцах, но меньше ли страдают жертвы, я, пожалуй, не знаю. Я лишь хочу сказать, что есть конторы по найму, и, обратившись туда, я, без сомнения, очень быстро получу какое-нибудь место.

— «Какое-нибудь место»? — ужаснулась миссис Элтон. — Быть может, оно удовлетворило бы вас саму (мне известна ваша скромность), но не ваших друзей. Они не допустят, чтобы вы приняли первое попавшееся предложение и оказались в заурядном семействе, которое не вращается в высшем свете и не может себе позволить жить на широкую ногу.

— Очень вам обязана, но к роскоши я совершенно равнодушна. Я вовсе не стремлюсь попасть в богатый дом. Напротив, мое унижение, полагаю, станет от этого еще больше. Чем сильнее неравенство, тем тяжелее мне придется. Служить в семье джентльмена — это все, чего я хочу.

— О, я вас знаю, знаю! Вы со всем готовы примириться. Я же буду несколько более придирчива, и добрые Кэмпбеллы, уверена, со мной согласятся. Ваши удивительные таланты дают вам право вращаться в высших кругах. Одних музыкальных ваших умений довольно, чтобы вы могли назначать свои условия, иметь столько комнат, сколько пожелаете, и проводить в обществе хозяев дома столько времени, сколько вам угодно. Вернее… если б вы играли еще и на арфе, тогда бы вам непременно было позволено все это. Однако, помимо игры на фортепьяно, вы ведь еще и чудесно поете. Да, я уверена, что и без арфы вы можете себе позволить выбирать. Ни мне, ни Кэмпбеллам не видать покоя, пока вы не устроитесь с почетом и всеми удобствами.

— Для меня любое место гувернантки столь же почетно, сколь и удобно. Нет нужды отличать одно от другого. Как бы то ни было, я убедительно прошу вас в настоящее время ничего для меня не искать. Я чрезвычайно признательна вам, миссис Элтон, признательна всем, кто мне сочувствует, но до лета решительно не хочу наводить никаких справок. Еще два-три месяца я пробуду там, где я есть, и той, кто я есть.

— Я, поверьте, тоже не шучу, — возразила миссис Элтон задорно. — Я сама буду настороже и всем друзьям своим велю зорко следить за тем, чтобы ни одна действительно завидная вакансия не была нами упущена.

Разговор все продолжался и продолжался в этом духе до тех самых пор, пока в комнату не вошел мистер Вудхаус, явив новый предмет для тщеславной болтовни миссис Элтон. Эмма слышала, как она все тем же полушепотом сказала Джейн:

— Ах, вот и наш милый старенький кавалер! Только подумайте, до чего это галантно — выйти к нам, дамам, прежде всех других джентльменов. Славное создание! Верьте мне, я его обожаю. На мой взгляд, такая причудливая старомодная учтивость куда лучше нынешней развязности, которая временами вызывает во мне отвращение. Слыхали бы вы, с какими речами наш добрый старичок адресовался ко мне за обедом! Я, право, даже стала опасаться, как бы мой caro sposo не приревновал. Я определенно пользуюсь особым расположением мистера Вудхауса: он и платье мое заметил. А нравится ли оно вам? Это выбор Селины. Красиво, полагаю, но не слишком ли богато украшено? Терпеть не могу чересчур пышных туалетов — вычурность в одежде меня прямо-таки страшит. Теперь мне, однако, приходится украшать себя, ведь все этого ждут: новобрачная, знаете ли, должна иметь подобающий вид, — но сама я предпочитаю одеваться просто. Мне куда приятней носить скромное платье, нежели роскошное. Полагаю, я в меньшинстве. Простоту ценят немногие: всем подавай блеск и пышность. Вот так же, как и это платье, я хотела бы отделать другое — серебристо-белое, поплиновое. Как по-вашему, хорошо ли будет?

Вскоре после того как все общество вновь собралось в гостиной, вошел мистер Уэстон. Он возвратился домой под вечер и, отужинав, пешком отправился в Хартфилд. Его появления давно ждали, и сюрпризом оно не стало, однако принесло немало радости. Мистер Вудхаус был теперь почти в той же мере счастлив, в какой обеспокоился бы, если б новый гость пришел раньше. Один лишь Джон Найтли пребывал в немом удивлении, до глубины души потрясенный тем, что человек, целый день хлопотавший в Лондоне, пожертвовал возможностью провести тихий вечер дома, отправившись на своих двоих за полмили в чужое имение, с тем чтобы на ночь глядя оказаться в смешанной компании, терпеть шум да еще и силиться быть учтивым. На взгляд Джона Найтли, тому, кто с восьми утра находился в движении, на исходе дня лучше бы лечь в постель; тому, кто с утра разговаривал, лучше бы теперь помолчать; тому, кто толкался в толпе, лучше бы остаться наедине с самим собой. Неужели человек мог по доброй воле покинуть уютный свой очаг и вновь устремиться во внешний мир под покровом холодных и слякотных апрельских сумерек? Благо бы еще собирался вместе с женой поскорее возвратиться домой, но на деле его появление могло скорее продлить вечеринку, нежели ускорить ее окончание. В недоумении взглянув на мистера Уэстона, Джон Найтли пожал плечами и произнес:

— Даже от него я такого не ожидал.

Сам мистер Уэстон, между тем, даже не подозревал, что явился предметом негодования. Как всегда веселый и бодрый, он по праву проведшего день в отъезде сделался главным рассказчиком. Ответив на расспросы жены касательно ужина и заверив ее в том, что слуги в точности исполнили все данные ею наказы, мистер Уэстон сперва сообщил обществу услышанные в городе новости, а затем перешел к семейным делам, которые, однако, находил бесспорно интересными для всех присутствующих. Дорогой он встретил почтальона, который нес письмо Фрэнка к миссис Уэстон, и взял на себя смелость распечатать конверт.

— Теперь прочитай ты, — протянул листок жене. — Оно доставит тебе радость. Много времени не потребуется: здесь всего-то несколько строчек. Пускай и Эмма тоже прочтет.

Пока дамы по очереди читали письмо, мистер Уэстон, улыбаясь, говорил негромко, вроде бы только для них, но так, что все могли слышать:

— Как видите, Фрэнк приезжает. Полагаю, это превосходное известие, не так ли? Я ведь всегда говорил, что скоро он возвратится. Энн, дорогая, разве я тебе не говорил? Ты мне все не верила, а теперь сама видишь: на следующей неделе он будет уже в столице, — а то и раньше, осмелюсь предположить. Ведь если миссис Черчилл что-нибудь взбредет в голову, она бывает нетерпелива, как небезызвестный нам лукавый джентльмен. Вероятнее всего, они прикатят в Лондон завтра или в субботу. Болезнь же ее оказалась, конечно, пустяком. Как бы то ни было, это прекрасно, что Фрэнк станет теперь ближе к нам. Дядя и тетя, коли уж приехали, останутся в Лондоне надолго, а он сможет половину времени проводить здесь. Как раз на это я и надеялся. Ну разве не чудесная новость? Ты дочитала, дорогая? А вы, Эмма? Теперь спрячем письмецо. Позднее мы еще успеем о нем наговориться, а покамест я просто упомяну о приезде Фрэнка, чтобы все знали.

Миссис Уэстон очень обрадовалась известию и, не сдерживая себя, выразила свой восторг словом и взглядом. Она была счастлива, сознавала это и знала, что имеет право быть счастливой, а посему с нескрываемой теплотой поздравила мужа. Эмма же не смогла в ту минуту похвастать красноречием, ибо ее занимал разбор собственных чувств. Она взвешивала их, пытаясь понять, сильно ли взволнована, и нашла, что взволнована изрядно.

Мистера Уэстона, однако, вполне удовлетворили сбивчивые слова хозяйки Хартфилда. Слишком счастливый, чтобы зорко наблюдать за ней, и слишком любивший поговорить, чтобы понуждать к этому других, он отошел и стал вкратце пересказывать новость остальным своим друзьям, хотя все присутствующие наверняка уже ее слышали. Того, что кто-то может не разделить его радость, мистер Уэстон даже не предполагал, иначе бы ему, вероятно, показалось, что ни мистер Вудхаус, ни мистер Найтли не пришли в восторг. Их он решил осчастливить сразу же после жены и Эммы, а потом хотел подойти к мисс Фэрфакс, но она чрезвычайно увлеченно беседовала с Джоном Найтли, и прервать их не представлялось возможным. Посему, оказавшись подле миссис Элтон, которая была в тот момент ничем не занята, мистер Уэстон волей-неволей заговорил с нею.

Глава 18

— Надеюсь, скоро я буду иметь удовольствие представить вам моего сына.

Миссис Элтон предпочла усмотреть в этих словах комплимент своей персоне, поэтому благосклонно улыбнулась.

— Полагаю, вам доводилось слышать о Фрэнке Черчилле, — продолжал мистер Уэстон. — И, вероятно, вы также знаете, что он приходится мне сыном, хотя и не носит мою фамилию.

— О да, я буду рада с ним познакомиться. Уверена, что мистер Элтон не упустит случая его навестить, и мы оба станем с нетерпением ждать его к себе.

— Вы очень добры. Фрэнк, я не сомневаюсь, будет чрезвычайно рад. Он приедет в Лондон на следующей неделе, если не раньше. Об этом нам стало известно из его сегодняшнего письма. Утром я повстречал почтальона и, узнав руку сына, позволил себе распечатать конверт, хотя письмо адресовано не мне, а миссис Уэстон. Его главный корреспондент она, я же почти никогда не получаю писем.

— Так вы взяли и запросто прочли то, что предназначалось не вам? Ах, мистер Уэстон! — делано засмеялась миссис Элтон. — Не могу одобрить этого вашего поступка! Прошу вас, не подавайте таких примеров своим соседям. Если все мужья станут так поступать, то нам, женам, право же, придется дать вам отпор. Ох, мистер Уэстон, не ожидала я от вас такого!

— Такие уж мы существа — мужчины. Остерегайтесь нас, миссис Элтон. А в письме сказано — оно коротенькое, писано впопыхах, просто чтобы нас известить, — что они всем семейством едут в Лондон. Это из-за миссис Черчилл: зимою ей нездоровилось, в чем она винит холодный энскомский климат. Все они, не теряя времени, отправились на юг.

— В самом деле? Из Йоркшира? Энском, надо полагать, в Йоркшире?

— Верно, в ста девяноста милях от Лондона — расстояние немалое.

— Да, это и правда далеко. На шестьдесят пять миль дальше «Кленовой рощи». Но, мистер Уэстон, что такое расстояние для людей с большим достатком? Вы будете поражены, ежели узнаете, какие путешествия совершает порой мой братец мистер Саклинг. Вы не поверите, но однажды они с мистером Брэггом дважды за неделю съездили в Лондон и обратно на четверке лошадей.

— Для Черчиллов удаленность от столицы не единственная беда, — заметил мистер Уэстон. — Миссис Черчилл неделю не поднималась с кушетки. В прошлом письме Фрэнк писал, что она жаловалась на слабость. Им с дядюшкой приходилось держать ее под руки, иначе она не в могла даже в зимний сад выйти! По всей видимости, тогда она в самом деле очень обессилела, зато теперь ей до того не терпится скорее попасть в Лондон, что они намерены провести в дороге не более двух ночей, как пишет Фрэнк. Согласитесь, миссис Элтон: у нежных дам поистине удивительные организмы.

— Ну уж нет, в этом я с вами не соглашусь. Я всегда стою на стороне своего пола. Вынуждена вас предостеречь: ежели станете нападать на женщин, обретете в моем лице злейшего врага. Я всегда защищаю своих сестер. Уверяю вас, если б вы знали, как Селина ненавидит постоялые дворы, вы бы не удивлялись желанию миссис Уэстон провести в дороге сколь возможно меньше ночей. Селина говорит, что это для нее сущий кошмар, и я, по-видимому, отчасти переняла ее придирчивость. Из предосторожности Селина всегда путешествует с собственным постельным бельем. Возможно, миссис Черчилл делает так же?

— Верьте моему слову: миссис Черчилл делает все, что делают другие утонченные леди. В целой округе не уступит она ни одной даме…

Миссис Элтон с жаром прервала его:

— Ах, помилуйте, Селина отнюдь не стремится быть утонченной! Пускай у вас не складывается ложное мнение о ней!

— Неужели? А миссис Черчилл, напротив, такая утонченная дама, что другой такой и не сыскать.

Миссис Элтон пожалела о горячности своего восклицания, поскольку в действительности отнюдь не возражала, чтобы ее сестру считали образцом изысканности, однако не успела она подготовить себе путь к отступлению, как мистер Уэстон заговорил снова:

— Особой любви к миссис Черчилл я не питаю, как вы, вероятно, уже заподозрили, но это между нами. Она души не чает в моем сыне, посему я не стану дурно о ней говорить. К тому же теперь она нездорова. Правда, ежели судить по ее же словам, то здорова она не бывает никогда. Я бы не многим отважился сказать такое, миссис Элтон, но не очень-то верю в ее недуги.

— Ежели она в самом деле больна, то почему бы, мистер Уэстон, ей не отправиться в Бат? Ну или в Клифтон?

— Миссис Черчилл забрала себе в голову, будто Энском слишком холоден для нее. На самом же деле, полагаю, он попросту ей наскучил. Она дольше обыкновенного никуда не выезжала и теперь захотела разнообразия. Энском — уединенное место. Прекрасное, но очень уединенное.

— О, как и «Кленовая роща»! Поместье моего брата мистера Саклинга очень удалено от проезжей дороги. Столько зелени вокруг, такой простор! Кажется, будто вы одни в целом мире! Однако миссис Черчилл, очевидно, не обладает здоровьем и силами Селины, чтобы наслаждаться таким уединением. Или, быть может, для жизни в сельской глуши ей недостает душевного богатства. Я не устаю повторять, что душевное богатство никогда не бывает чрезмерным для женщины. Ах, сама я, слава богу, щедро им наделена и могу совершенно не зависеть от общества.

— В феврале Фрэнк уже приезжал к нам, пробыл две недели.

— Помню-помню: я об этом слыхала. Приехав снова, он увидит прибавление в хайберийском обществе, если, конечно, мне позволительно считать себя прибавлением. Думаю, он и не слышал о том, что здесь многое изменилось.

Требование комплимента было слишком очевидно, чтобы мистер Уэстон мог оставить его без внимания, поэтому в тот же миг с подобающей галантностью воскликнул:

— Любезнейшая сударыня! Ни у кого, кроме вас самой, не могло бы возникнуть такого подозрения! Я ни секунды не сомневаюсь: в последнее время моя супруга только и писала ему, что о миссис Элтон!

Исполнив свой долг, мистер Уэстон мог возвратиться к разговору о сыне:

— Когда Фрэнк уехал, нам оставалось лишь предполагать, когда он приедет снова, и сегодняшнее известие вдвойне для нас отрадно, оттого что совершенно неожиданно. Вернее сказать, я-то всегда был убежден: скоро подвернется счастливый случай и Фрэнк сможет возвратиться, — однако никто мне не верил: ни миссис Уэстон, ни даже он сам. Оба они потеряли надежду. Дескать, ни за что ему не вырваться, дядя и тетка больше его от себя не отпустят, и так далее. А я всегда верил в нашу удачу и оказался прав. За годы моей жизни, миссис Элтон, я не раз замечал: если в этом месяце дела идут плохо, то в следующем они непременно наладятся.

— Очень верно, мистер Уэстон, совершенно верно. Именно так я и говорила одному присутствующему здесь джентльмену в пору его жениховства. Ежели обстоятельства складывались не самым благоприятным образом и подготовка к свадьбе продвигалась не с той быстротой, которая отвечала его чувствам, он склонен был впадать в отчаяние и восклицал: «До мая не видать нам шафранного плаща Гименея!» О, какие усилия я прилагала, чтобы победить в нем угрюмость и внушить ему более радужные мысли! А всему виной было отсутствие подходящей кареты… Помню, однажды утром он явился ко мне в полном отчаянии…

Тут миссис Элтон слегка закашлялась, чем мистер Уэстон не замедлил воспользоваться:

— Вот вы изволили упомянуть май месяц. Именно в мае миссис Черчилл рекомендовали — или она сама так решила — уехать из Энскома в более теплое место, а именно в Лондон, потому мы и надеемся видеть Фрэнка чаще. Время самое что ни на есть подходящее: дни стоят длинные, погода приятная: не слишком жаркая, — что очень располагает к прогулкам. Мы все остались очень довольны прошлым приездом моего сына, однако выдалось много сырых унылых дней, какие нередки в феврале. Мы и половины не переделали из того, что хотели, зато теперь сможем проводить время с полным удовольствием. И я не знаю, миссис Элтон: вероятно, не быть уверенным в том, когда именно Фрэнк приедет (сегодня или завтра, в обед или к вечеру), и ждать его всякий час — это окажется для меня не меньшей радостью, чем если бы он жил в моем доме. Да, я так полагаю. По моему мнению, веселое и бодрое состояние ума есть главное условие счастья. Надеюсь, мой сын вам понравится, но, прошу вас, не ожидайте ничего необычного. Все находят его выдающимся молодым человеком, однако я считаю это некоторым преувеличением. Миссис Уэстон судит о нем очень предвзято: думает, будто ему в целом свете нет равных, — что, как вы догадываетесь, немало меня радует.

— Я почти уверена, мистер Уэстон, что и мое мнение о нем окажется самым лестным. Я столько слышала похвал в адрес Фрэнка Черчилла! Однако, справедливости ради, следует отметить, что я из тех людей, которые обо всем составляют собственное независимое суждение. Имейте в виду: я буду судить о вашем сыне непредвзято и льстить ему не стану.

Мистер Уэстон на несколько мгновений задумался, после чего произнес:

— Надеюсь, я не слишком сурово высказался о бедной миссис Черчилл. Ежели она и вправду больна, мне бы не хотелось быть к ней несправедливым. Но есть в ее натуре черты, на которые я не могу взирать так терпеливо, как желал бы. Полагаю, вы знаете, миссис Элтон, в каком родстве я состою с Черчиллами и какой прием некогда встретил у них. Между нами говоря, это она во всем виновата. Она разожгла вражду. Если б не она, матушке Фрэнка не пришлось бы терпеть таких лишений. Мистер Черчилл — человек гордый, однако его гордость ничто в сравнении с гордыней его жены. Он человек спокойный и незлобивый, хотя и по-дворянски чопорный. Такая чопорность никому не вредит — только его самого порой сковывает и делает немного скучным. Совсем другое — непомерная гордость миссис Черчилл, вдвойне неприятная оттого, что сама-то она вовсе не так уж и знатна. До замужества была никем. Джентльмен ли ее отец — и то доподлинно неизвестно. Приобретя фамилию Черчилл, эта женщина сделалась заносчивее и чопорнее всех природных Черчиллов. На деле же она, поверьте мне, обыкновенная выскочка.

— Неужели? О, это, должно быть, невыносимо! Я ненавижу выскочек. Жизнь в «Кленовой роще» привила мне глубокое отвращение к людям подобного сорта. Среди соседей братца и сестрицы есть одно семейство, весьма раздражающее своей заносчивостью, — точь-в-точь как миссис Черчилл в вашем описании. Эти Тапманы поселились в тех краях совсем недавно, имеют родственников-простолюдинов, но задаются чрезвычайно. Ожидают, что леди и джентльмены из старинных фамилий будут водить с ними знакомство на равных. От силы полтора года прожили они в Уэст-Холле, а как было приобретено их состояние, и вовсе никто не знает. Они из Бирмингема — ничего хорошего, стало быть, ожидать не приходится. Не самый, согласитесь, аристократический город. Даже слово «Бирмингем» мне противно. Так вот об этих Тапманах ничего доподлинно не известно, зато многое можно заподозрить. Тем не менее, ежели судить по их манерам, они считают себя ровней даже моему брату мистеру Саклингу, который приходится им ближайшим соседом. Ах, это никуда не годится! Мистер Саклинг уже одиннадцать лет живет в «Кленовой роще», а прежде имение принадлежало его отцу. Я полагаю… я почти уверена, что покупка совершилась еще при жизни старого мистера Саклинга.

На этом беседа прервалась. Стали разносить чай, и мистер Уэстон, поскольку уже сказал все, что хотел, воспользовался этой возможностью, чтобы отойти. После чаю он сам, его жена и мистер Элтон сели играть с мистером Вудхаусом в карты. Остальные гости были ничем не заняты, и Эмма опасалась, что им станет скучно. Мистер Найтли был явно не расположен к беседе, миссис Элтон жаждала внимания, которого никто не хотел ей уделить, а сама Эмма была слишком взволнованна, чтобы много говорить.

Джон Найтли, собиравшийся покинуть Хартфилд рано утром, на сей раз оказался разговорчивее своего брата.

— Что ж, Эмма, — начал он вскоре, — касательно мальчиков я едва ли смогу многое прибавить к тому, о чем написала ваша сестра. В ее письме, не сомневаюсь, все изложено наиподробнейшим образом. Мое наставление будет гораздо более кратким и, вероятно, несколько иным по духу. Я прошу вас только о том, чтоб вы не баловали их слишком сильно и не пичкали лекарствами.

— Я надеюсь удовлетворить вас обоих, — сказала Эмма. — Сделаю все, что смогу, для их благополучия и удовольствия — Изабелле этого будет вполне достаточно. Притом подлинное благополучие ребенка несовместно ни с баловством, ни с чрезмерной заботой лекарей.

— А ежели они станут вам докучать, немедля отошлите их домой.

— Вы находите, что они часто бывают докучливы?

— Я лишь сознаю, что они могут шуметь, нарушая покой вашего батюшки, да и для вас их присутствие, вероятно, будет обременительно, если учесть, как часто вы в последнее время делаете визиты и принимаете гостей.

— Часто?

— Вы, конечно, не могли сами не заметить, до чего переменилась ваша жизнь за последние полгода.

— Переменилась?! Нет, я этого не замечала.

— Вне всякого сомнения, вы стали гораздо чаще бывать в обществе. Взять хотя бы этот праздник. Приехав к вам на один-единственный день, я угодил на званый обед! А прежде разве такое бывало? Число ваших соседей растет, и вы уделяете им все больше и больше внимания. В каждом маленьком письмеце, что Изабелла от вас получает, вы говорите о новом увеселении: то вы обедали у Коулов, то готовили бал в «Короне». В одном только Рэндалсе вы стали бывать несравнимо чаще, чем прежде.

— Да, — поспешил согласиться старший мистер Найтли, — именно в Рэндалсе все и дело.

— А поскольку Рэндалс, — продолжил его брат, — и в дальнейшем, я думаю, не утратит своего влияния на вас, мне кажется, Эмма, что Генри и Джон иногда могут вам мешать. Если так и будет, пожалуйста, отошлите их домой.

— Ну уж нет! — воскликнул мистер Найтли. — Отправьте мальчиков в Донуэлл. У меня-то наверняка найдется для них время.

— Честное слово, мне смешно вас слышать! — вскричала Эмма. — Скажите-ка, много ли я посещаю таких обедов и балов, на которых бы не присутствовали так же и вы? И с чего вы решили, что мне недостанет времени позаботиться о двух маленьких мальчиках? О каких таких многочисленных увеселениях вы говорите? Один раз потанцевала у Коулов да потом еще поговорила о бале, который так и не состоялся? Вас, — она кивнула мистеру Джону Найтли, — я понимаю: вы до того обрадованы счастливой возможностью одновременно увидеть стольких ваших друзей, что не можете промолчать. Но вам-то, — это уже для старшего мистера Найтли, — известно, как редко я покидаю Хартфилд, чтобы провести в гостях два часа. И вы можете еще подозревать меня в том, что я начну вести праздную жизнь? Для меня это непостижимо. А про моих дорогих племянников я так вам скажу: ежели тетя Эмма не уделит им достаточного внимания, то не лучше им будет и у дяди Найтли: он проводит в разъездах пять часов, когда она отлучается на один, а дома он или читает про себя, или возится со счетами.

Мистер Найтли, по всей видимости, попытался подавить улыбку, и это ему вполне удалось, когда с ним заговорила миссис Элтон.

Книга III

Глава 1

Совсем недолго поразмыслив в тишине, Эмма сумела вполне удовлетворительно объяснить себе самой то волнение, которое испытала, узнав о скором приезде Фрэнка Черчилла: нет, она отнюдь не опасалась вспышки собственных чувств. Она опасалась, что чувства вспыхнут в нем. От ее привязанности к нему почти не осталось следа: более об этом и думать не стоило, — но он был влюблен в нее сильнее, нежели она в него, и ее чрезвычайно огорчило бы, если бы он опять обнаружил прежнюю пылкость. Ей приходилось многого опасаться, если два месяца разлуки не охладили его чувств. Им обоим следовало поостеречься. Влюбляться снова Эмма не намеревалась, поэтому твердо решила не давать Фрэнку Черчиллу ни малейшего поощрения.

Нельзя было допустить, чтобы он окончательно ей открылся, ибо в таком случае их знакомство завершилось бы слишком печально. Надеясь предотвратить объяснение, она все же не могла не предчувствовать чего-то решительного. Ей казалось, что прежде, чем кончится весна, произойдет некий кризис — событие, которое нарушит ее нынешний покой.

Составить какое-либо представление о подлинных чувствах Фрэнка Черчилла Эмме удалось довольно скоро, хотя и не так скоро, как предполагал мистер Уэстон. Обитатели Энскома добирались до Лондона дольше, чем можно было надеяться, но по прибытии Фрэнк почти безотлагательно поехал в Хайбери — с тем чтобы пробыть там всего пару часов (отсутствовать дольше ему не позволили). Из Рэндалса он прямиком отправился в Хартфилд, и Эмма, призвав на помощь свой наблюдательный разум, могла тотчас определить, по-прежнему ли он очарован ею и как она должна себя вести. Их встречу отличало неподдельное дружелюбие. Фрэнк, вне всякого сомнения, чрезвычайно рад был видеть Эмму, однако она тотчас заподозрила, что его чувства к ней уже не так нежны и не так сильны. Стоило пристальнее в него вглядеться, и становилось ясно: влюбленность ослабла. Это явилось естественным и желанным следствием разлуки, а также, вероятно, сознаваемого отсутствия взаимности.

Фрэнк Черчилл был, как всегда, весел, много говорил и смеялся, с радостью и не без некоторого волнения вспоминал дни прошлого своего приезда. Нет, она не потому заметила в нем перемену, что он казался слишком спокоен. Напротив, чувствами его владело трепетное возбуждение, и сам он как будто не вполне удовлетворен был собственной веселостью. На мнение Эммы повлияло то обстоятельство, что, пробыв у нее всего четверть часа, Фрэнк Черчилл поспешно отправился с визитами к другим хайберийским знакомым. Дескать, дорогой он повстречал кое-кого из старых друзей, но не остановился, а лишь на ходу обменялся с ними несколькими словами. Быть может, он себе льстит, однако они, вероятно, будут разочарованы, если он к ним не заглянет. Посему, как ни жаль ему покидать Хартфилд, придется поспешить. Любовь Фрэнка Черчилла стала менее пылкой — в этом Эмма не сомневалась, — но ни быстрый уход его, ни смятенные чувства отнюдь не свидетельствовали о полном излечении. Она была склонна думать, что он боится вновь оказаться подвластным ей и потому из осторожности не позволяет себе долго находиться с ней рядом.

Тот визит оказался единственным за целых десять дней. Фрэнк Черчилл часто надеялся или собирался приехать, но ему всякий раз что-то мешало. Тетка не могла без него обходиться — так он сам писал отцу и мачехе. Либо объяснения его были не вполне правдивы, либо он действительно стремился в Рэндалс, но переезд в Лондон не оказал целительного влияния ни на нервы миссис Черчилл, ни на ее ипохондрическое воображение. В том же, что она действительно больна, Фрэнк, по его собственным словам, более не сомневался. Возможно, во многом следовало винить ее фантазию, и тем не менее, оглядываясь назад, он видел, как она ослабла за последние полгода. Он надеялся, что причина не столь серьезна, чтобы забота близких и старания медиков были напрасны, и не опасался за жизнь тетушки, но притом не разделял подозрений отца, считавшего болезнь миссис Черчилл целиком и полностью выдуманной.

Лондон, как выяснилось вскоре, ей не подходил. Она страдала от шума, непрестанно раздражавшего ее нервы. По прошествии десяти дней Фрэнк написал в Рэндалс о том, что план переменился: они немедля оправляются в Ричмонд. Тетушке порекомендовали известного врача, там проживавшего, к тому же ей просто хотелось туда поехать. В любимом ею уголке был нанят дом с обстановкой, и на эту перемену возлагались большие надежды.

Фрэнк, как передали Эмме, очень обрадовался возможности провести в столь малом удалении от столь многих друзей целых два месяца (дом сняли на май и июнь). Теперь он с уверенностью писал, что будет приезжать в Рэндалс часто — почти так часто, как ему бы хотелось.

Эмма догадывалась, чему — а вернее, кому — мистер Уэстон приписывает овладевшее сыном радостное воодушевление: ей, мисс Вудхаус, — но надеялась, что это не так. Ближайшие два месяца обещали все разъяснить.

Радость самого мистера Уэстона не подлежала сомнению. Он был счастлив. Обстоятельства сложились точь-в-точь как он мечтал. Теперь Фрэнк действительно совсем рядом. Что такое девять миль для молодого человека? Час езды. Живя в Лондоне, он не приезжал совсем, но его отцу казалось, будто, перебравшись из столицы в юго-западный пригород, он станет приезжать каждый день. До сей поры расстояние между ним и Хайбери составляло шестнадцать миль, а то и все восемнадцать, ежели учесть, что Черчиллы нанимали квартиру на Манчестер-стрит. Даже тогда, когда тетка отпускала его от себя, Фрэнк весь день тратил бы на дорогу туда и обратно. Это было все равно как если бы он оставался в Энскоме. Но Ричмонд — совершенно другое дело!

Первым определенным преимуществом этой перемены явилось возрождение идеи бала в «Короне». О нем и прежде помнили, однако даже попытки назначить хотя бы приблизительную дату были признаны тщетными. Теперь же стало совершенно ясно: бал состоится. Все приготовления возобновились. Вскоре после переезда Черчиллов в Ричмонд Фрэнк написал, что тетушке его уже намного лучше и что он сможет провести в обществе своих хайберийских друзей любой выбранный ими день. Они предпочли назвать одну из ближайших дат.

Итак, бал мистера Уэстона перестал быть только мечтой. Считаные «завтра» отделяли молодежь Хайбери от радостного события. Мистер Вудхаус более не противился, признав, что даже для такой опасной затеи май все же лучше февраля. Миссис Бейтс попросили провести вечер в Хартфилде, Джеймс получил соответствующие случаю распоряжения. Ну а с милыми малютками Генри и Джоном, как надеялся их дедушка, в отсутствие душеньки Эммы ничто не должно было случиться.

Глава 2

Никакое новое непредвиденное обстоятельство не помешало подготовке к балу. Назначенный день все приближался и, наконец, наступил. После нескольких немного тревожных утренних часов Фрэнк Черчилл предстал перед обитателями Рэндалса во всей определенности своей персоны, и опасения остались позади.

После своего короткого визита в Хартфилд он до сих пор не виделся с Эммой. Теперь им предстояло встретиться прямо в зале «Короны», однако до того, как там соберется толпа. Мистер Уэстон настоятельно просил мисс Вудхаус явиться раньше других гостей, чтобы высказать свое мнение об убранстве комнат. Отказать Эмма не могла, и потому ей предстояло прежде, чем начнется шумное веселье, провести некоторое время в обществе Фрэнка Черчилла. Взяв с собою Харриет, она приехала в «Корону» заранее: обитатели Рэндалса лишь немного ее опередили.

Фрэнк говорил не много, но по глазам его было видно, что он с волнением ожидает прекрасного вечера. Они вместе обошли зал, дабы удостовериться, что все в порядке, и уже через несколько минут к «Короне» подъехала еще одна карета. Услыхав шум экипажа, Эмма до того удивилась, что едва не воскликнула: «К чему так рано?» Оказалось, это были старинные друзья Уэстонов, которые, как и она, приехали заблаговременно по их особой просьбе. Некие родственники, чье мнение мистер Уэстон тоже желал услышать заранее, явились вскоре. Казалось, будто для предварительной инспекции устроитель бала созвал половину всех приглашенных гостей.

Поняв, что она не единственная, с чьим вкусом мистер Уэстон желал считаться, Эмма почувствовала себя несколько уязвленной. Быть советчицей и доверенным лицом для того, кто имеет множество других советчиков и доверенных лиц, — такая роль не слишком льстила ее самолюбию. Ей нравилась открытость мистера Уэстона, но вместе с тем она считала, что, будь он чуть менее прямодушен, это бы только облагородило его. Джентльмену надлежит ко всем проявлять доброжелательность, однако не со всеми водить дружбу. Одного такого джентльмена Эмма знала.

Все собравшиеся обошли, оглядели и неоднократно похвалили зал, после чего, за неимением другого занятия, стали полукругом у огня, и каждый на свой лад заметил, что вечером разожженный камин очень приятен даже в мае.

Как Эмма вскоре узнала, будь на то воля мистера Уэстона, советчиков собралось бы еще больше. По пути в «Корону» он хотел забрать мисс Бейтс и ее племянницу, однако они ждали Элтонов, чтобы ехать с ними.

Фрэнк держался подле Эммы, но на месте не стоял, и она не могла не заметить в нем какой-то тревоги: он оглядывался по сторонам, подходил к двери, прислушивался, не едут ли новые кареты. Либо ему не терпелось скорее открыть бал, либо он боялся оказаться рядом с мисс Вудхаус. Заговорили о жене викария.

— Полагаю, миссис Элтон скоро приедет, — предположил Фрэнк. — Мне очень любопытно с ней познакомиться, ведь я столько наслышан о ней. Думаю, ждать ее осталось недолго.

Послышался шум подъезжающего экипажа. Фрэнк поспешил было встречать гостей, но остановился:

— Чуть не забыл: ведь я не представлен миссис Элтон. Ни с ней, ни с ее мужем мы никогда прежде не виделись, а потому мне не следует торопиться им навстречу.

Пасторская чета вошла. Последовали подобающие приветствия и улыбки.

— А где же мисс Бейтс и мисс Фэрфакс? — спросил мистер Уэстон, озираясь. — Мы полагали, вы их привезете.

Заблуждение оказалось несущественным: Элтоны только что послали экипаж за теткой и племянницей. Эмме не терпелось узнать, каким будет первое мнение Фрэнка о пасторше, произведут ли на него впечатление ее милостивые улыбки и нарочитая элегантность платья. Словно бы желая приобрести основания для неголословного суждения, он принялся занимать миссис Элтон разговором, как только их представили друг другу.

Через несколько минут карета возвратилась. Кто-то сказал, что идет дождь.

— Я позабочусь о зонтах, сэр. Нельзя, чтобы мисс Бейтс осталась без внимания, — обратился Фрэнк к отцу и удалился.

Мистер Уэстон хотел последовать за ним, но миссис Элтон его задержала, дабы осчастливить лестным отзывом о сыне, и принялась говорить с такой поспешностью, что сам Фрэнк, чьи движения отнюдь не были медлительны, наверняка не успел отойти настолько, чтобы ее не слышать.

— Очень милый молодой человек, мистер Уэстон. Как вы помните, я обещала вам составить о нем независимое мнение, и с радостью могу сказать: я им чрезвычайно довольна. Верьте мне, ведь я никогда никому не льщу. На мой взгляд, он очень видный юноша и манеры имеет в точности такие, какие я одобряю. Истинный джентльмен без малейшего самодовольства или франтовства. Вам, вероятно, известна моя нелюбовь к франтам: от них меня прямо-таки бросает в дрожь. В «Кленовой роще» не терпят фатоватых молодчиков. Мы с мистером Саклингом совершенно их не переносим и подчас бываем с ними весьма резки. Селина, мягкосердечная почти донельзя, более терпима к ним…

Покуда речь шла о Фрэнке, мистер Уэстон слушал со вниманием, однако стоило миссис Элтон заговорить о «Кленовой роще», как вдруг вспомнил, что должен встретить прибывших дам, и, радостно улыбаясь, поспешил удалиться. Тогда пасторша обратилась к его жене:

— Не сомневаюсь, это наша карета с миссис Бейтс и Джейн. У нас такие быстрые лошади и такой искусный кучер! Полагаю, никто в Хайбери не сравнится с ними. Ах, до чего приятно послать экипаж за друзьями! Я вас понимаю, вы были очень любезны, предложив им свои услуги, но в другой раз не беспокойтесь: в этом нет необходимости. Можете быть уверены, что я всегда позабочусь о них.

Мисс Бейтс и мисс Фэрфакс в сопровождении двух джентльменов вошли в зал. Миссис Элтон, по-видимому, считала своим долгом приветствовать их наравне с миссис Уэстон. Если движения и жесты пасторши были заметны и понятны каждому, кто наблюдал за ней так же внимательно, как Эмма, то слова — и ее, и всех прочих присутствующих — вскоре утонули в потоке речей мисс Бейтс, которая говорила, входя, и продолжала говорить на протяжении длительного времени даже после того, как оказалась у камина.

— Ах, до чего любезно с вашей стороны! — раздалось еще из-за двери. — Что вы, никакого дождя! Разве это дождь? Пустяки! За себя я нисколечко не беспокоюсь, у меня ботинки на толстой подошве, а Джейн говорит… — В этот момент мисс Бейтс переступила порог. — Ах как чудесно! Восхитительно! Право слово, все устроено наилучшим образом! Ни в чем нет недостатка! Я и представить себе не могла… А сколько свечей! Джейн, Джейн, погляди! Видала ли ты когда-нибудь такое? Вам, миссис Уэстон, помогал джинн из лампы — не иначе! Любезная миссис Стоукс не узнает своего зала. Я видела ее, когда входила, — она стояла в дверях. «Здравствуйте, миссис Стоукс», — говорю я, ну а более ничего сказать и не успела. О, благодарю вас, мэм! — обратилась мисс Бейтс к миссис Уэстон, когда та подошла приветствовать ее. — Надеюсь, вы здоровы? Очень рада это слышать. А то я все боялась, как бы у вас не разболелась голова. Ведь я как ни выгляну, вы мимо идете — то туда, то сюда, вся в хлопотах. Нет? Право, я очень этому рада. Ах, дорогая миссис Элтон, как мы с Джейн благодарны вам за карету! Мы только собрались — она уж и приехала. Очень славно подгадали, ни секундочки лошадям ждать не пришлось. Экипаж у вас отменно удобный… Ох, и вам большое спасибо, миссис Уэстон. Миссис Элтон загодя прислала Джейн записочку, а то бы мы, верно, поехали с вами. Два столь любезных предложения за один день! Есть ли у кого еще такие соседи? Я так и сказала моей матушке: «Клянусь честью, мэм…» Да, благодарю вас, матушка чувствует себя прекрасно. Поехала к мистеру Вудхаусу. Я заставила ее взять шаль, ведь вечера-то покамест еще прохладные. Такую большую новую шаль подарила ей миссис Диксон по случаю своей свадьбы! Как мило, что она вспомнила о моей матушке! А выбирал подарок сам мистер Диксон — в Уэймуте, знаете ли. Джейн говорит, они не вдруг решили, которую из четырех шалей купить. Полковнику Кэмпбеллу больше понравилась оливковая… Джейн, милая, ты точно не промочила ножки? Дождь-то был пустячный, одна или две капли, а я все-таки боюсь. Но мистер Фрэнк Черчилл выказал такую предупредительность… Да и коврик у дверей лежал, чтобы на него наступить. Никогда не забуду, мистер Фрэнк Черчилл, вашей любезности. Должна сказать вам, что матушкины очки ни разу не ломались с тех пор, как вы их починили. Заклепочка ни разу больше не вылетала. Моя матушка часто говорит о вашей доброте. Верно, Джейн? Разве не часто мы говорим о мистере Фрэнке Черчилле? А вот и мисс Вудхаус! Дорогая мисс Вудхаус, как вы поживаете? И я очень хорошо, спасибо. Зал преобразился, как по волшебству, не правда ли? Ах, — мисс Бейтс оглядела Эмму, — вы, верно, обидитесь, если я стану делать вам комплименты, но, право, мисс Вудхаус, вы сегодня прямо-таки… А как вам прическа Джейн? Уж вы-то знаете в этом толк. Она причесывалась сама. Это просто чудо, до чего ловко она управляется со своими волосами. Ни один лондонский парикмахер, мне кажется, не сумел бы так. Ах, кого я вижу! Доктор Хьюз и миссис Хьюз! Подойду-ка я к ним на минутку. Как поживаете? Хорошо, благодарю вас. Чудесный вечер, не правда ли? А где же мистер Ричард? Да вон же! Но не буду его беспокоить. Пускай лучше беседует с молодыми дамами. Как поживаете, мистер Ричард? Я видела вас днями, когда вы проезжали мимо. Ах, и миссис Отуэй здесь! И добрейший мистер Отуэй, и мисс Отуэй, и мисс Кэролайн. О, сколько здесь собралось друзей! Мистер Джордж, мистер Артур! Как поживаете? Как поживаете? Прекрасно, очень вам признательна. Кажется, еще одна карета подъехала? Кто бы это мог быть? Верно, почтенные Коулы? Ах, это истинное наслаждение — находиться среди стольких добрых знакомых! А до чего славно растоплен камин! Я совсем уже согрелась. Не нужно кофею, спасибо, я его не пью. Немножко чайку, если можно, сэр. Прошу вас, не спешите. О, вот уж и чай! Благодарю. Как все прекрасно устроено…

Когда мисс Бейтс наконец умолкла, Эмма невольно услышала разговор между миссис Элтон и мисс Фэрфакс, стоявшими чуть позади. Фрэнк, оказавшийся поблизости, был задумчив: вероятно, тоже слышал. Миссис Элтон осыпала Джейн бесчисленными комплиментами, которые та приняла с подобающей спокойной учтивостью, и теперь пасторша, очевидно, ждала ответных дифирамбов. Их не последовало, и тогда она спросила:

— Как вы находите мое платье? Хорошо ли оно отделано? А как вам моя прическа? Это все Райт.

На эти и многие другие подобные вопросы Джейн терпеливо давала вежливые ответы, а когда они иссякли, миссис Элтон опять заговорила:

— Вообще-то никто не думает о нарядах меньше, чем я. Но при таких обстоятельствах, когда все взгляды устремлены на меня… К тому же из уважения к Уэстонам, которые, не сомневаюсь, дают этот бал главным образом в мою честь, я обязана выглядеть не хуже остальных. Что-то я почти не вижу жемчугов, кроме тех, которые на мне… А Фрэнк Черчилл, насколько я понимаю, отличный танцор? Посмотрим, годимся ли мы друг другу в партнеры. Фрэнк Черчилл, безусловно, превосходный молодой человек. Он мне очень понравился.

В эту минуту Фрэнк так энергично заговорил с Эммой, что она не могла не подумать, будто адресованные ему похвалы достигли его ушей, и он предпочел не слышать продолжения. На какое-то время голоса дам перестали быть слышны, но затем, когда миссис Элтон присоединился супруг, она воскликнула, перекрывая всеобщий шум:

— О, наконец-то вы отыскали нас в нашем уединении! А я как раз говорю Джейн, что вы уж, верно, соскучились.

— Джейн? — повторил Фрэнк Черчилл тоном неприятного удивления. — По-моему, это уж слишком, но мисс Фэрфакс, кажется, не испытывает неудовольствия.

— Как вам нравится миссис Элтон? — шепнула Эмма.

— Никак.

— Вы неблагодарны.

— Неблагодарен? Что вы хотите этим сказать? — Внезапно он перестал хмуриться и улыбнулся. — А впрочем, не говорите: предпочту не знать. А где, кстати, мой отец? Скоро ли мы начнем танцевать?

Эмма не понимала того странного настроения, которое, как ей казалось, овладело Фрэнком Черчиллом. Он отошел, чтобы найти мистера Уэстона, и вскоре возвратился вместе с ним и с мачехой. Они столкнулись с небольшим затруднением, о котором должны были сообщить мисс Вудхаус: миссис Уэстон вдруг пришло в голову, что ей, пожалуй, придется просить миссис Элтон открыть бал. Новобрачная, по-видимому, ждет такой просьбы. А вообще-то они предполагали возложить эту почетную обязанность на мисс Вудхаус. Эмма стойко приняла огорчительную новость.

— Кто же будет ее кавалером? — спросил мистер Уэстон. — Миссис Элтон, очевидно, ожидает приглашения от Фрэнка.

Фрэнк тотчас повернулся к Эмме, с тем чтобы востребовать уже обещанные ему два первых танца. Заметив, с каким одобрением посмотрел на него отец, миссис Уэстон заявила, что танцевать с миссис Элтон должен сам устроитель торжества, и общими усилиями они легко убедили мистера Уэстона согласиться.

Итак, мистер Уэстон и жена викария получили право открыть бал, а мистер Черчилл и мисс Вудхаус стали за ними. Эмме пришлось уступить первенство миссис Элтон, хотя она привыкла считать королевой всех праздников себя. От такой обиды она почти готова была признать преимущество замужнего положения перед незамужним. Миссис Элтон, в отличие от мисс Вудхаус, получила возможность вполне удовлетворить свое тщеславие. И пусть поначалу ей хотелось танцевать с Фрэнком Черчиллом, замена оказалась более чем достойной: мистер Уэстон как хозяин бала стоял, пожалуй, выше своего сына.

Невзирая на маленькое разочарование, которое ей пришлось пережить, Эмма счастливо улыбалась. Отрадно было видеть, как выстраивается внушительная цепочка пар, и предвкушать часы необыкновенного веселья. Лишь одно, пожалуй, все-таки ее огорчало: мистер Найтли в танцах не участвовал, стоял в стороне, что отнюдь ему не подобало, поскольку он еще слишком молод, чтобы оказаться среди почтенных мужей и отцов, которые обыкновенно делают вид, будто наблюдают за танцующими, а на самом же деле только и ждут, как бы скорее составилась партия в роббер. Высокий и статный, мистер Найтли разительно выделялся среди грузных сутулых фигур пожилых мужчин и, на взгляд Эммы, не мог не обращать на себя внимания всех присутствующих. За исключением ее партнера даже из молодых людей никто не выдерживал сравнения с ним. Мистер Найтли сделал несколько шагов вперед, и этих шагов было довольно, чтобы угадать, с какой благородной и вместе с тем естественною грацией он танцевал бы, если бы взял на себя труд. Всякий раз, когда Эмма ловила его взгляд, он принужденно улыбался, в остальное же время смотрел угрюмо. Ей жаль было, что ее свойственник так не любит балы и Фрэнка Черчилла. Мистер Найтли как будто наблюдал за ней, но вряд ли любуясь танцем (Эмма старалась не обольщаться) — скорее оценивая ее поведение, чего она, однако, не боялась, потому что нисколько не кокетничала с кавалером. То, как они держались друг с другом, гораздо больше напоминало веселую приятельскую непринужденность, чем флирт. Чувство Фрэнка остыло — сомневаться в этом не приходилось.

Бал удался. Беспрестанные заботы миссис Уэстон оказались не напрасны. Все были так довольны, что похвалы, обыкновенно приберегаемые до завершения торжества, сыпались на устроителей с самого начала. Событий, особенно важных и достойных запоминания, произошло не больше, чем обыкновенно происходит на подобных вечерах, и все же один случай показался Эмме весьма значимым.

На два последних танца, после которых начинался ужин, для Харриет не нашлось партнера. Она оказалась единственной молодой леди, оставшейся сидеть у стены. Отчего так вышло, Эмма поняла не сразу: до сих пор для всех дам хватало кавалеров, — но все стало ясно, когда увидела мистера Элтона, праздно расхаживавшего по залу. Он ни за что не пригласил бы Харриет, если бы мог этого избежать, и наверняка собирался укрыться в игральной комнате. Но нет, вопреки ожиданиям Эммы, викарий не имел намерения спасаться бегством. Он прошел туда, где сидели наблюдавшие за танцами, и, обменявшись с кем-то несколькими словами, стал фланировать, словно хотел похвастать своей свободой. Не избегал он и того, чтобы оказываться прямо перед мисс Смит или разговаривать с теми, кто был с ней рядом. Эмма все это видела. Еще не начав танцевать, она шла вдоль ряда пар к своему месту, а дойдя до середины, оглянулась: мистер Элтон и Харриет были прямо у нее за спиной. Видеть викария ей не хотелось, и она тотчас отвернулась, однако оказалась невольным слушателем его беседы с миссис Уэстон. Пасторша, стоявшая перед Эммой, тоже, очевидно, слушала и, более того, даже подбадривала супруга многозначительными взглядами. Милая добросердечная устроительница бала поднялась со своего кресла и подошла к викарию:

— Вы не танцуете, мистер Элтон?

— Отчего же? — тотчас откликнулся тот. — Охотно, ежели вы согласитесь быть моей дамой.

— Я? Ах нет, я найду вам лучшую пару, поскольку сама не танцую.

— Если миссис Гилберт желает танцевать, то я опять же с удовольствием, хоть и начинаю уже превращаться в почтенного женатого мужчину, для которого дни забав миновали.

— Миссис Гилберт не танцует, но в этом зале есть одна юная леди, еще не ангажированная. Это мисс Смит.

— Мисс Смит? О, я и не приметил. Вы очень любезны, но я женатый человек и танцевать мне, увы, уж поздно. Прошу меня простить. Я с готовностью исполню любую другую вашу просьбу, но танцы — это не по мне.

Миссис Уэстон ничего не ответила, однако Эмма могла себе представить, в каком неприятном удивлении возвращалась она на свое место. Так вот, значит, каков он — мистер Элтон! Милый, любезный, обходительный мистер Элтон! Эмма снова на секунду обернулась: викарий подошел к мистеру Найтли, намереваясь, по-видимому, завести с ним беседу и между тем с торжествующей улыбкой поглядывая на жену. Более Эмма не оглядывалась. Сердце у нее пылало, и она опасалась, что таким же пламенем горят ее щеки.

Однако через минуту взгляду мисс Вудхаус представилась более отрадная картина: Харриет шла танцевать, ведомая мистером Найтли! Никогда еще Эмма не испытывала такого удивления и почти никогда — такой радости, как в этот момент. Ей не терпелось от всего сердца поблагодарить мистера Найтли за приятнейшую услугу, которую он оказал им обеим. Расстояние между ними было слишком велико, чтобы она могла заговорить с ним, но, едва ей удалось поймать его взгляд, ее лицо выразило ему очень многое.

Как и следовало предполагать, мистер Найтли оказался превосходным танцором. Эмма, пожалуй, даже позавидовала бы Харриет, если бы не давешние огорчительные обстоятельства и не то безмерное удовольствие, каким теперь светилось ее счастливое личико. Окрыленная тем, что ей выпала честь танцевать с самим мистером Найтли, Харриет подпрыгивала выше обыкновенного и дальше обыкновенного выбегала внутрь круга. Улыбка не сходила с ее губ.

Викарий между тем удалился в игральную комнату, имея, как мисс Вудхаус предпочла думать, наиглупейший вид. Она полагала, что он, вероятно, еще не сравнялся в бездушии со своей супругой, однако вскоре обещал этого достичь. О том же, какие чувства владеют миссис Элтон, Эмма могла догадаться, услышав громко сказанное ею партнеру:

— Найтли пожалел бедную маленькую мисс Смит. Как он, право, великодушен!

Объявили, что ужин подан, и общество направилось в обеденный зал, сопровождаемое голосом мисс Бейтс, не стихавшим до тех пор, пока означенная дама не уселась за стол и не взяла в руку ложку.

— Джейн, Джейн, милочка, где ты? Вот твой шарфик. Миссис Уэстон очень просит тебя его надеть. Говорит, что в коридоре все же могут быть сквозняки, хотя она изрядно позаботилась о том, чтобы не дуло: одну дверь заколотили, все устлали коврами… Джейн, дорогая, надень же шарфик! О, мистер Черчилл, как вы любезны, что накинули его ей на плечи! Вот спасибо вам! Чудесный бал, не правда ли? Да, голубушка, я сбегала домой, помогла бабушке лечь в постель и возвратилась — никто и не заметил. Я отлучилась, не сказав ни слова, как и обещала тебе. Бабушка чувствует себя хорошо. Они славно посидели с мистером Вудхаусом, вдоволь наговорились и наигрались в триктрак. Ее напоили чаем с печеньем и запеченными яблочками, а перед обратной дорогой угостили вином. Несколько раз ей посчастливилось очень удачно выбросить кости. А дома она все о тебе расспрашивала: дескать, весело ли тебе, кто твои кавалеры. «Ах! — говорю я. — Когда я уходила, она танцевала с мистером Джорджем Отуэем, ну да пускай она лучше сама вам все расскажет завтра — это доставит ей удовольствие. Первым ее партнером был мистер Элтон, а кто еще ее ангажирует, я и не знаю. Быть может, мистер Уильям Кокс?» О, благодарю вас, милостивый сударь! Ежели нет другой дамы, которую вы желали бы сопровождать… Я ведь и сама могу идти… Вы очень добры, сэр. Ах как вы любезны: одной рукой поддерживаете Джейн, другой — меня! Стойте-ка, стойте: отойдем немного в сторонку. Вон идет миссис Элтон. Дражайшая миссис Элтон — как она прекрасна! Дивные кружева! Пойдемте за ней — будем ее свитой. Ах, истинная королева вечера! Что ж, вот мы и в коридоре. Тут две ступеньки, Джейн, будь осторожна. Две ступеньки… Ах нет, всего одна. А я полагала, будто их две… До чего удивительно! Я думала, две, а оказалась одна! Никогда еще я не видала, чтобы все было устроено так удобно и с таким вкусом! Я говорила тебе о бабушке, Джейн… У нее, знаешь ли, вышла небольшая неприятность. Печенье и яблочки были отменные, но сперва из кухни принесли фрикасе из потрошков со спаржей. Так мистер Вудхаус решил, будто спаржа недоварена, и отослал все обратно. Ну а бабушка больше всякого другого кушанья любит потрошки со спаржей. Она огорчилась, однако мы с ней условились никому об этом не говорить, чтобы как-нибудь не дошло случайно до славного мистера Вудхауса, — ни к чему его тревожить. Ах какой же все-таки чудесный праздник! Не устаю изумляться! Я и помыслить не могла ни о чем этаком! Какая красота! Какое изобилие! Не видала подобного великолепия с тех пор, как… Ой, а где же нам сесть? Где сесть? Нужно такие найти места, чтобы Джейн не просквозило. Я-то могу сидеть где угодно. Вы советуете эту сторону? О да, конечно, мистер Черчилл, только не слишком ли вы добры к нам? Впрочем, как вам будет угодно. Сегодня вы вольны здесь всем распоряжаться. Дорогая Джейн, сумеем ли мы упомнить хотя бы половину всех этих кушаний, чтобы пересказать бабушке? Ах, даже и суп! Подумать только! Мне не следовало бы начинать раньше других, но пахнет так вкусно, что я не могу не попробовать…

Поговорить с мистером Найтли мисс Вудхаус смогла лишь после ужина. Когда все общество возвратилось в бальный зал, он не смог противиться взгляду Эммы, звавшему его подойти и принять благодарность. В нем не утих еще жар негодования против мистера Элтона, чей поступок был непростительной грубостью. Миссис Элтон также получила долю порицания за те ехидные взоры, которыми обменивалась с супругом.

— Они намеревались уязвить не одну только Харриет, — сказал мистер Найтли с улыбкой и пристально взглянул на Эмму. — Отчего они сделались вашими врагами? Чем бы вы ни прогневили мистера Элтона, его супруга, полагаю, сердиться на вас не должна. Что? Молчите? Сознайтесь: вы хотели женить викария на Харриет.

— Сознаюсь: хотела. И они никогда мне этого не простят.

Мистер Найтли покачал головой, но при этом снисходительно улыбнулся:

— Я не стану бранить вас — предоставлю это вам самой.

— По-вашему, на мою совесть можно положиться? Разве тщеславие позволит мне признать собственную неправоту?

— В вас есть не только тщеславие, но и способность к серьезному размышлению. Если первое качество побудило вас совершить ошибку, то второе поможет ее исправить.

— Я признаю, что составила себе совершенно неверное мнение о мистере Элтоне. Вы разглядели его убогость, а я — нет. Мне действительно казалось, что он влюблен в Харриет. Сколько нелепостей от этого произошло!

— В награду за это признание скажу вам по справедливости: та, кого для него выбрали вы, лучше той, которую он избрал для себя сам. Харриет Смит обладает превосходными качествами, совершенно неведомыми миссис Элтон. Эту простую, скромную, искреннюю девушку всякий мужчина, наделенный умом и вкусом, предпочел бы особе, подобной жене нашего викария. Если откровенно, говорить с Харриет оказалось приятнее, чем я ожидал.

Эмме было чрезвычайно отрадно слышать такое от мистера Найтли. Их разговор прервали энергичные призывы мистера Уэстона продолжить танцы:

— Пойдемте же, мисс Вудхаус, мисс Отуэй, мисс Фэрфакс — отчего вы не идете? Эмма, подайте вашим друзьям пример. Все что-то сделались ленивы, все засыпают!

— Я готова, всегда к вашим услугам.

— С кем вы намерены танцевать? — спросил мистер Найтли.

На секунду задумавшись, Эмма ответила:

— С вами, ежели пригласите.

Он протянул ей руку:

— Вы позволите вас ангажировать?

— С удовольствием. Я видела, как вы танцуете… И мы ведь с вами не настолько брат с сестрой, чтобы для нас это было неприлично?

— Брат с сестрой? Мы? Отнюдь нет!

Глава 3

Это маленькое объяснение с мистером Найтли очень обрадовало Эмму, став для нее одним из тех приятнейших воспоминаний о бале, которым она с наслаждением предавалась следующим утром, расхаживая по лужайке. Как это было славно, что оба они теперь одинаково думали об Элтонах, муже и жене, и мистер Найтли похвалил Харриет, отступившись от прежней своей суровой оценки, — это оказалось особенно приятно. Дерзость Элтонов, едва не отравившая Эмме весь вечер, послужила причиной того, что принесло ей вскоре величайшую радость. И теперь она ждала еще одного благоприятного следствия — излечения мисс Смит от любовной болезни. То, что Харриет сказала о поступке викария, прежде чем покинуть бальный зал, вселяло большие надежды. С ее глаз словно спала пелена, и она наконец-то увидела, что мистер Элтон вовсе не то божество, каким казался до сих пор. Лихорадка прошла. Эмма могла более не опасаться, что какой-нибудь неосторожный комплимент заставит сердце Харриет забиться чаще. Нет, своим подчеркнуто пренебрежительным обращением Элтоны будут непрестанно напоминать мисс Смит о своей черствости и даже жестокости. Теперь Харриет трезва, влюбленность Фрэнка Черчилла перестала быть опасной, мистер Найтли сделался миролюбив — славное лето ожидало Эмму!

Этим утром встречи с Фрэнком не предвиделось: он сказал, что, увы, не сможет позволить себе посетить Хартфилд, ибо уже к середине дня должен быть дома. Мисс Вудхаус не огорчилась.

Обдумав то, что ее волновало, и приведя свои мысли в порядок, Эмма зашагала к дому с намерением отдать все силы ободренной души заботе о двух маленьких мальчиках и их дедушке, как вдруг большие железные ворота отворились и в парк вошли два человека, которых она сегодня никак не ожидала увидеть вместе, — Фрэнк Черчилл под руку с мисс Смит. По всей видимости, произошло нечто чрезвычайное. Харриет, бледная как мел, выглядела испуганной, и Фрэнк пытался ее приободрить. Ворота отстояли от крыльца менее чем на двадцать ярдов, и спустя минуту все трое вошли в дом. Едва перешагнув порог, Харриет упала в кресло и лишилась чувств.

Если молодая леди потеряла сознание, то скоро вновь его обретет. Последуют вопросы и удивленные возгласы. Такие моменты неизвестности будоражат воображение, но длятся недолго. В считаные минуты Эмма уяснила себе всю суть дела.

Мисс Смит и мисс Бикертон, другая квартирантка миссис Годдард, тоже присутствовавшая на балу, решили вместе прогуляться и вышли на ричмондскую дорогу, обыкновенно достаточно людную и потому безопасную. На сей раз, однако, барышням не повезло. Миновав Хайбери и пройдя еще с полмили, они достигли крутого поворота, за которым на протяженном участке, с обеих сторон затененном вязами, не было видно ни одной живой души. Вскоре юные леди различили на небольшом расстоянии от них, впереди и немного в стороне от дороги, расположившийся на островке дерна цыганский табор. В довершение к этому им навстречу выскочил с протянутой рукой ребенок, явно наблюдавший за дорогой. Мисс Бикертон, ужасно испугавшись, пронзительно закричала и, увлекая за собой приятельницу, взбежала вверх по крутой насыпи, а затем перелезла через невысокую изгородь и кратчайшим путем устремилась в Хайбери. Харриет не поспевала за подругой: после вчерашних танцев ноги не слушались. После первой же неудачной попытки преодолеть препятствие ее сковала судорога. Она так и осталась стоять на дороге, полумертвая от ужаса.

Вероятно, бродяги и не стали бы нападать на барышень, если бы те оказались храбрее, но не воспользоваться беспомощностью Харриет не могли. На нее тут же набросились полдюжины ребятишек, предводительствуемые грузной женщиной и мальчишкой-подростком. Все они ужасно шумели, и если даже не говорили ничего особенно грубого, то глядели очень дерзко. Харриет, испугавшись пуще прежнего, тотчас согласилась дать им денег: достала шиллинг и взмолилась, чтобы ее отпустили с миром. Судорога у нее уже почти прошла, и она потихоньку зашагала прочь, но кошелек перепуганной барышни не давал покоя бродягам, и они окружили ее, чтобы забрать остальное.

В этот момент и увидел мисс Смит Фрэнк Черчилл: девушка дрожала от страха, что-то умоляюще бормотала, а цыгане кричали и нахально требовали денег. По счастливому стечению обстоятельств его отъезд из Хайбери был немного отсрочен, потому-то он и оказался неподалеку в критическую минуту. Желая насладиться приятностью утра, он отправил кучера с лошадьми другой дорогой, чтобы встретиться с ними через милю-две, а сам решил прогуляться. По пути ему пришлось на пару минут заглянуть к мисс Бейтс (возвратить ножницы, взятые у нее накануне), вследствие чего он покинул деревню чуть позже, чем предполагал. Так как шел он пешком, цыгане не замечали его, покуда не приблизился. Теперь женщина и мальчишка сами испытали тот страх, который внушили Харриет. Когда бродяги в ужасе разбежались, Харриет, еще не придя в себя, схватила за руку своего спасителя и, собрав последние силы, кое-как добрела до Хартфилда. Фрэнк Черчилл сам решил привести ее сюда, ибо не знал, где она живет.

Такова была вся история, рассказанная им и дополненная Харриет. Увидав, что ей сделалось лучше, он принужден был откланяться, потому что уже потерял много времени и более не мог медлить ни минуты. Эмма проводила его изъявлениями искренней благодарности от своего лица и от лица подруги, обещав сообщить миссис Годдард о счастливом спасении подопечной, а мистеру Найтли — о таборе, расположившемся близ Хайбери.

Если видный молодой человек и милая барышня оказываются соединены подобными обстоятельствами, то даже в самое холодное сердце и самый прозаический ум едва ли могут не закрасться определенные мысли. Будь на месте Эммы ученый муж, грамматик или даже математик, то и он, увидав Харриет и Фрэнка вместе и выслушав их рассказ, непременно бы подумал, что сложившиеся обстоятельства весьма способствуют пробуждению в молодых людях интереса друг к другу. Ну а Эмма, юная леди с развитым воображением, и вовсе загорелась этой мыслью, которая, кстати сказать, уже посещала ее прежде.

Случай был поистине исключительный! Сколько Эмма себя помнила, ни с ней, ни с какой-либо другой хайберийской барышней не происходило ничего подобного. И вот теперь пережить пугающую встречу довелось не кому-нибудь, а именно Харриет, и именно в тот час, когда Фрэнк Черчилл оказался рядом, чтобы ее спасти! Поистине удивительное и многообещающее стечение обстоятельств — особенно если учесть душевное состояние обоих молодых людей: Фрэнк боролся с чувствами к ней, а Харриет выздоравливала от ослепления мистером Элтоном. Все как будто бы складывалось как нельзя лучше: такое происшествие не могло не расположить Харриет и Фрэнка друг к другу.

На протяжении нескольких минут, покуда мисс Смит не вполне еще пришла в себя, между ее спасителем и Эммой все же произошел короткий разговор. Рассказывая о том, какой ужас охватил Харриет, как наивно она просила бродяг не причинять ей вреда, как сжала в своих ладошках его руку, он был преисполнен сочувствия к бедняжке, но вместе с тем весел и доволен, а напоследок, когда Харриет очнулась и сама поведала о случившемся, с жаром побранил безрассудство мисс Бикертон. Теперь все должно было идти своим чередом, без искусственно чинимых препятствий, но и без какой-либо сторонней помощи. Довольно Эмма вмешивалась в чужие сердечные дела. На этот раз она ни единым движением, ни единым намеком не подтолкнет молодых людей друг к другу. Ее желание останется лишь желанием, от которого вреда быть не может, а большего она себе не позволит.

Мистеру Вудхаусу Эмма сперва хотела не говорить о случившемся, зная, как он будет встревожен, но вскоре ей стало ясно, что умалчивать о происшествии бессмысленно, ибо в течение часа оно стало известно всему Хайбери. Такие истории приходятся особенно по нраву тем, кто больше других любит поговорить: молодым людям и простонародью, — а вскоре вся местная молодежь и слуги с наслаждением обсуждали ужасающую новость. Цыгане, казалось, затмили вчерашнее торжество. Мистер Вудхаус дрожал от страха, и, как и следовало ожидать, Эмма сумела его успокоить, лишь дав твердое обещание никогда более не выходить за пределы парка. Его, однако, несколько утешило то, что на протяжении всего дня соседи справлялись о его состоянии (они знали, как он это любит), а также о состоянии мисс Вудхаус и мисс Смит. В ответ он с удовольствием говорил: «Ах, всем нам очень тяжко», — хотя на деле дочь его чувствовала себя превосходно, да и Харриет не хуже. Эмма не противоречила ему, ибо знала, что природа наделила ее здоровьем, не подобающим чаду такого отца, как мистер Вудхаус: для того чтобы упомянуть о ней в записке, ему приходилось всякий раз придумывать ей болезнь. Подлинное же недомогание было ей почти незнакомо.

Цыгане, не дожидаясь вмешательства правосудия, сами поспешили покинуть приход. Еще до того, как началось всеобщее смятение, угроза была устранена, и местные барышни опять могли гулять без опаски. Со временем о происшествии позабыли — все, кроме мисс Вудхаус и ее племянников. Эмма лелеяла в своей душе тайную мысль, а Генри и Джон продолжали изо дня в день просить, чтобы тетушка рассказала им про Харриет и цыган. Стоило ей изменить в первоначальном повествовании хотя бы одно слово, слушатели непременно исправляли ее.

Глава 4

Несколько дней спустя Харриет пришла поутру к Эмме с маленьким свертком в руках и, усевшись, не без некоторых колебаний начала:

— Мисс Вудхаус… ежели у вас найдется время… я бы кое-что хотела вам рассказать… кое в чем признаться, чтобы, знаете ли, совершенно покончить с этим.

Эмма, немало удивленная, попросила подругу продолжать. И сами слова Харриет, и серьезность, с какой были сказаны, — все указывало на особую значительность дела.

— Это мой долг, а также и желание рассказать вам всю правду. За последнее время я очень переменилась в том, что касается до одного предмета, и, я думаю, вы были бы рады об этом узнать. Не стану говорить более, чем нужно. Ежели коротко, то я очень сожалею о том, в чем недавно была несдержанна. Наверное, вы меня понимаете.

— Да, — отвечала Эмма. — Надеюсь, что да.

— И как я могла так долго воображать! — воскликнула Харриет с жаром. — Теперь это кажется каким-то безумием! Сейчас я вовсе ничего особенного в нем не вижу, и мне все равно, встречу я его где-нибудь или нет… Только, пожалуй, из них двоих мне все же неприятнее видеть его, чем ее. Его я за три мили готова обходить, лишь бы с ним не встретиться, ну а жене нисколько не завидую. Не завидую ей и не восхищаюсь ею, как прежде: пожалуй, она красива и все такое, но я нахожу ее недоброй и неприятной. Никогда не забуду, как она поглядела на меня тогда на балу! И все же, уверяю вас, мисс Вудхаус, зла я ей не желаю. Нет, пускай живут счастливо вместе, мне это боли не причинит. И чтобы убедить вас в правдивости моих слов, я хочу уничтожить… то, что должна была уничтожить давно… Я знаю, мне и хранить-то этого не следовало…

Харриет покраснела и, помолчав, продолжила:

— Как бы то ни было, сейчас я все уничтожу. И мне бы хотелось сделать это именно в вашем присутствии, чтобы вы видели, какой я стала разумной. Вы не догадываетесь, что в этом свертке?

— Не имею ни малейшего представления. Он вам что-нибудь дарил?

— Нет, подарками эти вещи не назовешь, но я очень ими дорожила.

Харриет показала Эмме сверток, и та прочла: «Драгоценнейшие сокровища». Любопытство разгорелось в ней чрезвычайно, и она, едва подруга развернула многочисленные слои серебряной бумаги, нетерпеливо заглянула внутрь: там оказалась красивая танбриджская[16] шкатулочка. Когда Харриет открыла крышку, Эмма увидела мягкую ватную подкладку, на которой лежал один-единственный предмет — кусочек липкого пластыря.

— Вот, — сказала Харриет, — вы, верно, помните.

— Нет, право же, нет.

— Ах, ну как же! Вот никогда бы не подумала, будто вы могли забыть то, что случилось в этой самой комнате в день одной из наших последних хартфилдских встреч! Это было всего за пару дней до того, как у меня разболелось горло, перед приездом мистера и миссис Джон Найтли… или даже в тот самый вечер. Неужто вы не помните, как он поранился вашим новым перочинным ножиком и вы посоветовали ему наклеить пластырь? У вас тогда пластыря не было, а у меня был, и вы сказали, чтобы я наклеила. Я отрезала кусочек — оказалось, что слишком большой. Он отрезал поменьше, а остаток повертел в пальцах и отдал мне. А я, по тогдашней своей глупости, сделала из этакого пустяка сокровище: положила обрезок в эту коробочку, чтобы никогда не использовать, и только глядела на него время от времени как на драгоценность.

— Милая моя Харриет! — воскликнула Эмма, закрывая лицо руками и вскакивая с места. — Вы пробуждаете во мне такой стыд за мою ошибку, какого я не в силах вынести! Помню ли я? Да, теперь вспомнила. О том, что вы сделали обрезок пластыря реликвией, я до сего момента даже не подозревала, но как он порезал палец, а я сказала, будто у меня нет… Ох, до чего же я грешна перед вами! Ведь в кармане у меня лежал целый моток пластыря! То была одна из моих глупых хитростей, за которые мне краснеть до конца моих дней! Ну и что же дальше?

— Так у вас был пластырь? Но вы так натурально сказали, что нету, — я и не заподозрила даже.

— И все это время вы хранили обрезок пластыря, который он держал в руках? — произнесла Эмма, потрясенно опускаясь на стул.

Стыд отступил, теперь ей сделалось удивительно и забавно. Мысленно она прибавила: «Я, слава богу, никогда бы не стала помещать в шкатулочку, выложенную ваткой, обрезок пластыря Фрэнка Черчилла. До такого я не дошла».

— А вот эта вещь, — продолжила Харриет, — дорога мне еще более… То есть, я хочу сказать, была дорога, потому что действительно ему принадлежала, — пластырь-то мой собственный…

Эмме не терпелось взглянуть на это бесценное сокровище. Им оказался остаток старого карандаша без грифеля.

— Вот подлинно его карандаш, — пояснила Харриет. — Помните то утро? Нет, навряд ли вы помните… Однажды утром… Когда именно, я позабыла, но полагаю, что во вторник или в среду перед тем вечером он захотел сделать у себя в книжке запись касательно елового пива. Мистер Найтли сказал ему, как такое пиво варить, и он решил записать. Грифеля в его карандаше оказалось мало, и вы одолжили ему ваш, а свой он оставил лежать на столе за никчемностью. Я сразу приметила эту вещицу, взяла, как только отважилась, и с тех пор не расставалась с нею.

— Помню! — воскликнула Эмма. — Прекрасно помню. Разговор о еловом пиве — как же, как же! Мы с мистером Найтли еще сказали, что любим его, и мистер Элтон тоже как будто вознамерился попробовать. Помню как сейчас. Мистер Найтли стоял вот здесь, верно? Мне кажется, именно здесь.

— Ах, очень странно, но этого я припомнить не могу. Вот мистер Элтон сидел тут, примерно где я сейчас.

— Хорошо, что у вас там еще?

— О, больше ничего. Я уж все вам показала и высказала. Осталось только бросить это в огонь, и мне бы хотелось, чтобы вы видели.

— Моя бедная милая Харриет! Неужели вы и вправду находили счастье в том, чтобы беречь эти вещицы?

— Да, такая я была глупая! Но теперь мне очень стыдно. Я хочу поскорее сжечь их и так же быстро все позабыть. Понимаю: это особенно дурно, что я продолжала хранить напоминания о нем, когда он был уже женат, — однако до сих пор мне недоставало решимости избавиться от этих вещиц.

— Но, Харриет, зачем непременно жечь пластырь? Огрызок карандаша в самом деле уже бесполезен, но пластырь мог бы еще пригодиться.

— Нет-нет! Мне и его хочется сжечь, — возразила девушка. — Он сделался мне неприятен. Я должна избавиться от всего разом. Вот так. Слава богу! Теперь с мистером Элтоном покончено.

«В таком случае, — подумала Эмма, — не начнется ли что-нибудь с мистером Черчиллом?» Вскоре у нее появилось основание думать, что начало новому роману уже положено. Вероятно, цыганка, хоть и не гадала, все же принесла Харриет удачу.

Недели через две после того происшествия на дороге между подругами состоялось вполне исчерпывающее, хотя и непреднамеренное, объяснение. Эмма в тот момент ни о чем таком не думала, и тем ценнее показались ей те сведения, которые получила. Болтая с мисс Смит о том о сем, она невзначай сказала: дескать, когда вы, Харриет, выйдете замуж, я советую вам поступить так-то и так-то. Воцарилось минутное молчание, после чего ее подопечная совершенно серьезно произнесла:

— Замуж я не выйду.

Эмма подняла глаза, пристально взглянула на подругу и в первую секунду не могла решить, как на это реагировать, однако все же спросила:

— Не выйдете замуж? Это, право, новость! Но почему?

— Так я решила и решения своего не переменю.

Снова последовала короткая пауза.

— Надеюсь, виною тому не мистер Элтон? — после короткой паузы поинтересовалась Эмма.

— Помилуйте! — воскликнула Харриет с негодованием. — Конечно же, нет! Тот, другой, неизмеримо превосходит мистера Элтона…

Эмма снова задумалась и на этот раз молчала дольше. Стоило ли продолжать расспросы или притвориться ничего не подозревающей? Ежели оставить слова подруги без внимания, та могла счесть это за холодность и равнодушие или же, напротив, по собственной воле рассказать больше, чем Эмме следовало бы слышать. Сделавшись противницей чересчур откровенных и излишне частых разговоров о надеждах и видах на замужество, мисс Вудхаус все же решила, что мудрее сразу высказать и узнать то, чего нельзя не высказать и не узнать вовсе. Прямота лучше всего. Эмма заранее для себя установила, как далеко позволительно зайти в расспросах о сердечных делах. Чем скорее ей удастся утвердить правила, диктуемые ее собственным рассудительным умом, тем безопаснее будет для них обеих. Итак, Эмма начала:

— Харриет, я не стану делать вид, будто не понимаю вас. Вы решились не выходить замуж… вернее, вы не надеетесь выйти замуж, потому что джентльмен, которого вы бы предпочли, слишком превосходит вас по положению.

— О, мисс Вудхаус, поверьте, я даже не думала: я не настолько безрассудна, — но для меня удовольствие восхищаться им издалека, видеть, как он несказанно возвышается над всеми вокруг, и думать о нем с благодарностью, изумлением и почтением, которого он вправе ждать от всех, а особенно от меня.

— Я не удивлена, Харриет. Та услуга, что он вам оказал, могла тронуть ваше сердце.

— Услуга? Да он мой спаситель! Как сейчас помню ту минуту и тогдашние мои чувства. Я была так несчастна, и вдруг идет он, такой благородный… До чего разительная перемена свершилась в одну секунду! От страдания к совершенному блаженству!

— Ваши чувства естественны. Естественны и заслуживают уважения. Да, заслуживают. Выбрав его, вы доказали, что знаете толк в людях и умеете быть благодарной. Однако назвать ваш выбор счастливым я, увы, не могу. Харриет, я не советую вам давать волю этому чувству, ибо не могу обнадежить вас в отношении его взаимности. Подумайте о том, что вас ждет. Быть может, лучше подавить в себе это увлечение, покамест не поздно. Во всяком случае, пусть оно не слишком вами овладевает до тех пор, покуда вы не убедитесь, что ваш предмет отвечает вам тем же. Я хочу предостеречь вас сейчас, чтобы в дальнейшем уж не возвращаться к этому разговору. Вмешиваться я более не стану и с сего момента ничего не должна слышать об ваших чувствах. Не станем упоминать даже имени этого джентльмена. В прошлый раз мы очень ошиблись, теперь будем осторожны. Он в самом деле стоит выше вас, между вами могут возникнуть серьезные преграды, но, поверьте, бывали и не такие чудеса, не такие неравные браки! Как бы то ни было, берегите себя от разочарования. Я бы не хотела, чтобы вы слишком обнадеживались. И, чем бы все это ни завершилось, знайте: отдав предпочтение ему, вы выказали то совершенство вкуса, которое я высоко ценю в людях.

В знак молчаливой признательности и покорности Харриет поцеловала у мисс Вудхаус руку. Эмма искренно полагала, что подруге не повредит привязанность к неровне: напротив, ум ее сделается возвышеннее и утонченнее, вследствие чего ей не будет угрожать опасность опуститься ниже, чем следует.

Глава 5

Занимая свой ум планами, надеждами и молчаливыми допущениями, Эмма дождалась наступления июня. Этот месяц не принес жителям Хайбери и окрестностей никаких значительных перемен. Элтоны по-прежнему говорили о предстоящем приезде Саклингов и о прогулках в ландо, мисс Фэрфакс по-прежнему гостила у своей бабушки. Возвращение Кэмпбеллов из Ирландии, ожидаемое к Иванову дню, отложено было до августа, и это означало, что Джейн, вероятно, пробудет в Хайбери еще два месяца, ежели у нее достанет сил противиться благодеяниям миссис Элтон, вопреки ее желанию норовившей поскорее предоставить ей чудесное место гувернантки.

Мистер Найтли, по ему одному ведомой причине сразу невзлюбивший Фрэнка Черчилла, только укрепился в своей неприязни к последнему, заподозрив, что тот ведет с Эммой некую нечестную игру. В том, что молодой человек избрал мисс Вудхаус предметом своих воздыханий, сомневаться не приходилось: на это указывали и знаки внимания, которые оказывал ей он сам, и намеки его отца, и осмотрительное молчание мачехи. Слова и поступки, осторожные и неосторожные шаги — казалось, все согласно говорило об одном и том же, а потому столь многие и прочили за него Эмму, в то время как сама она предназначила ему в жены Харриет. Ну а мистер Найтли, вопреки общему мнению, начал подозревать, что мистер Черчилл неравнодушен к мисс Фэрфакс, ибо между ними можно было наблюдать непонятные признаки тайной взаимной склонности. Как ни желал Найтли избежать ошибок Эммы, однажды заметив эти симптомы, внушить себе, будто это ничего не значащая случайность, уже не мог. Как-то раз на обеде у Элтонов, на который мисс Вудхаус не была приглашена, он приметил, что молодой Черчилл гораздо чаще, чем подобает поклоннику Эммы, поглядывает на Джейн. Оказавшись в их обществе в другой раз, Найтли живо припомнил давешние свои наблюдения. Боясь уподобиться герою Купера, который, глядя в сумерках на тлеющие угли, «то видел, что воображеньем рождено»[17], он все же не мог не укрепиться в своем подозрении: между Фрэнком Черчиллом и Джейн Фэрфакс есть тайная симпатия или даже тайный уговор.

Однажды после позднего обеда Найтли отправился в Хартфилд, намереваясь по обыкновению скоротать там вечер. Эмма и Харриет собирались на прогулку, и он присоединился к ним. На обратном пути их компания нечаянно повстречалась с другой, более многочисленной: то были мистер и миссис Уэстон с сыном и мисс Бейтс с племянницей. Они тоже решили совершить моцион пораньше, пока не начался дождь. Теперь в направлении Хартфилда они шагали все вместе, и когда дошли до ворот, Эмма, зная, как отец обрадуется гостям, настоятельно пригласила своих спутников зайти выпить чаю. Уэстоны согласились сразу же. Миссис Бейтс также сочла возможным принять любезное предложение дражайшей мисс Вудхаус, но сперва произнесла длинную речь, которую едва ли кто-нибудь слушал.

Когда друзья входили в хартфилдский парк, мимо них по дороге проскакал верхом мистер Перри. Джентльмены обменялись замечаниями о его коне.

— Кстати, — вспомнил Фрэнк Черчилл, обращаясь к мачехе, — осуществил ли наш уважаемый аптекарь свое намерение относительно экипажа?

Миссис Уэстон была очень удивлена вопросом пасынка:

— Я ничего об этом не знаю.

— Но как же так? Ведь вы сами писали мне три месяца назад.

— Я? Быть такого не может!

— Уверяю вас, я отлично помню: вы упомянули об этом как о деле, почти свершившемся. Миссис Перри кому-то рассказала, что, к ее огромной радости, ей удалось уговорить мистера Перри приобрести экипаж. Она боялась, как бы он не навредил своему здоровью, часто выезжая верхом в непогоду. Неужто вы так и не вспомнили?

— Честное слово, до сего момента я ничего об этом не слыхала.

— Боже правый! Как же это могло быть? Верно, мне приснилось, хотя я не сомневался… Мисс Смит, вы как будто устали? Ну ничего, скоро будете дома.

— Что такое? Что ты сказал, Фрэнк? Перри решил завести выезд? — вмешался в их диалог мистер Уэстон. — Я рад, что он может позволить себе экипаж. Ты, должно быть, слышал это от него самого, верно?

— Нет, сэр, — рассмеялся Фрэнк, — по всей видимости, я ни от кого этого не слышал. Очень странно! Я был уверен, что миссис Уэстон писала мне об этом в Энском много недель назад, причем в подробностях, однако она уверяет, что ей ничего не известно. Значит, мне это приснилось — такое со мной бывает. Когда я вдали от Хайбери, то часто вижу во сне здешних жителей. Близкие друзья уже посетили меня в сновидениях, и, похоже, настал черед мистера и миссис Перри.

— И правда престранно, — согласился с сыном мистер Уэстон, — что тебе приснился такой связный сон о людях, которых ты вполне мог вовсе позабыть, находясь в Энскоме. Миссис Перри, заботясь о здоровье мужа, уговаривает его завести выезд! Рано или поздно это, не сомневаюсь, случится. Твой сон разве только немного опережает явь. До чего правдивы иногда бывают наши сновидения, а порой, напротив, состоят из сплошных нелепостей! Как бы то ни было, Фрэнк, твой сон определенно показывает, что мыслями ты всегда в Хайбери, даже если принужден отсутствовать. А вам, Эмма, я полагаю, тоже часто снятся сны?

Мисс Вудхаус пошла вперед своих гостей, чтобы подготовить папеньку к их появлению, поэтому не слышала заданного ей вопроса, и намек мистера Уэстона остался не замечен.

— Что ж, сказать по правде, — воскликнула мисс Бейтс, на протяжении последних двух минут тщетно пытавшаяся завладеть вниманием присутствующих, — ежели желаете знать мое мнение, то, несомненно, мистер Черчилл… О, я не хочу сказать, будто он не видел такого сна… Мне и самой, уверяю вас, подчас снятся престранные вещи… Но если уж вы меня спросите, то я вам скажу, что весной Перри действительно думали приобрести экипаж. Миссис Перри сама сказала об этом моей матушке, и Коулы тоже знали. Вообще же это был секрет, и о нем никому не говорили — только подумали дня три, да и все. Миссис Перри очень увлеклась мыслью о коляске. Однажды утром она пришла к моей матушке в большом воодушевлении: ей показалось, будто мистер Перри готов уступить ее уговорам. Джейн, помнишь, как бабушка рассказывала нам об этом, когда мы возвратились домой? Куда ж мы тогда ходили на прогулку? Не припомню… В Рэндалс, вероятно? Да, верно, в Рэндалс. Миссис Перри всегда очень любила мою матушку. Да и кто ее не любит? Так вот про коляску она ей шепнула по секрету. Кроме нас, просила никому не говорить. И до сего дня я ни одной живой душе не обмолвилась об этом. Впрочем, не могу ручаться, что ненароком кому-нибудь не намекнула. Я ведь иногда и сама не замечу, как что-нибудь у меня с языка слетит. Люблю поговорить — уж вы-то знаете. Все болтаю и болтаю. Случается, что и лишнего иногда сболтну. Быть как Джейн я не умею, а хотела бы: уж она никогда ничего не скажет не подумав. Да где ж она? Ах вот где — прямо за нами. Так я говорю, что прекрасно помню тот день, когда к нам пришла миссис Перри… В самом деле удивительный сон!

Тем временем вся компания приблизилась к дому. Мистер Найтли успел бросить взгляд на племянницу мисс Бейтс прежде ее самой. Сперва увидев на лице Фрэнка Черчилла замешательство, которое тот пытался скрыть под маской усмешки, он невольно перевел взор на Джейн. Она возилась со своею шалью и действительно немного отстала. Мистер Уэстон вошел, меж тем как два других джентльмена задержались, чтобы пропустить мисс Фэрфакс вперед себя. В эту секунду мистер Найтли подметил, что Фрэнк Черчилл нарочно хочет поймать взгляд Джейн. Молодой человек пристально посмотрел на нее, но как будто напрасно: она прошла, не глядя ни на одного джентльмена, ни на другого.

Продолжать расспросы о сне казалось более неуместно, и мистер Найтли, принужденный довольствоваться тем, что уже услышал, сел вместе со всеми за большой круглый стол. Одна только Эмма могла уговорить мистера Вудхауса поставить этот предмет, изготовленный по новейшей моде, на место маленького пембрука[18], за которым он на протяжении сорока лет дважды в день вкушал пищу, не смущаясь теснотой. После приятного чаепития никто, казалось, не спешил уходить.

— Мисс Вудхаус, — спросил Фрэнк Черчилл, взглянув на стоявший позади него столик, до которого можно было дотянуться рукой, — ваши племянники забрали свою азбуку? Коробочку с буквами? Помнится, прежде она стояла здесь. Вечер выдался хмурый, более похожий на зимний, нежели на летний. Помнится, как-то утром мы славно провели время, составляя загадки с этими буквами. Сейчас я тоже мог бы загадать вам загадку.

Эмма с готовностью достала шкатулку и высыпала азбуку на стол. Более всех игра занимала их двоих — ее и Фрэнка. Они быстро слагали слова друг для друга и для всякого, кто тоже выказывал к тому охоту. Тихость этой забавы пришлась очень по вкусу хозяину дома, не любившему более шумных увеселений, какие порой предлагал мистер Уэстон. Теперь пожилой джентльмен спокойно сидел, с наслаждением жалея «бедных маленьких мальчиков», которые уже покинули Хартфилд, а если ему под руку случайно попадалась карточка с буквой, восхищался тем, как красиво Эмма ее вывела.

Фрэнк Черчилл загадал слово для мисс Фэрфакс. Та, быстро оглядев сидевших за столом, задумалась. Фрэнк уселся подле Эммы, Джейн напротив, мистер Найтли сбоку, причем выбрал себе такое место, чтобы лучше и незаметнее наблюдать за всеми троими. Мисс Фэрфакс сложила слово и, улыбнувшись, отодвинула его. В этот момент она не смотрела на стол, поэтому буквы не смешались с остальными, а только друг с другом. Над ними тотчас склонилась Харриет, которой, вопреки всем стараниям, до сих пор не удавалось ничего разгадать. Мистер Найтли помог ей, и она торжествующе провозгласила составленное слово: «Оплошность!» Никто бы не понял скрытого смысла этой загадки, если б не зардевшаяся Джейн Фэрфакс. Заметив ее смущение, мистер Найтли тотчас связал слово «оплошность» со сном, о котором недавно шла речь, но в чем именно эта оплошность заключалась, сказать не мог. Что же сталось с его любимицей? Куда подевались ее осторожность и такт? Неужели Фрэнк Черчилл сумел вскружить ей голову? В каждом его шаге мистер Найтли замечал неискренность. Эти буквы, использованные им для тайного флирта, были не просто детской игрой, а частью игры более сложной, основанной на двуличии и обмане.

С сильным чувством негодования, тревоги и недоверия мистер Найтли продолжал наблюдать за Фрэнком Черчиллом и двумя ослепленными барышнями. Загадав для мисс Вудхаус некое короткое слово, молодой джентльмен передал ей буквы с хитрой притворно-застенчивой улыбкой. Эмма рассмеялась, но все же предпочла сделать вид, будто усматривает в загадке нечто заслуживающее порицания:

— Ах что за вздор! Как вам не стыдно!

Взглянув на Джейн, Фрэнк Черчилл сказал:

— Быть может, я передам это слово ей?

Эмма с веселой горячностью возразила:

— Нет-нет, даже думать не смейте!

Не вняв ее протесту, галантный молодой человек, умевший, по-видимому, влюбляться, не испытывая истинных чувств, и нравиться, не будучи подлинно учтивым, придвинул буквы к мисс Фэрфакс и, напустив на себя степенную вежливость, просил ее разгадать слово. Мистер Найтли, сгоравший от нетерпения, воспользовался первой же возможностью, чтобы взглянуть на стол. Мисс Фэрфакс, по всей видимости, нашла разгадку в одно время с ним — то было слово «Диксон». В отличие от мистера Найтли Джейн, очевидно, поняла, отчего ей предложили именно эти шесть букв, и сочла намек оскорбительным. Ощутив устремленные на нее внимательные взоры, она загорелась таким густым румянцем, какого мистер Найтли никогда у нее не видел.

— Я думала, собственные имена загадывать не разрешается.

Не говоря более ни слова, Джейн всем своим видом дала понять, что продолжать игру не намерена, отвернувшись от своих обидчиков. Мисс Бейтс, на которую она обратила взор, воскликнула в ответ на ее молчаливый призыв:

— Ах, верно, моя дорогая! Я сама хотела это сказать. Нам с тобой и вправду пора. Скоро стемнеет, и бабушка начнет беспокоиться. Вы очень любезны, сэр, но мы вынуждены откланяться.

Та поспешность, с какой мисс Фэрфакс поднялась, свидетельствовала о том, что тетушка правильно угадала ее желание.

Джейн хотелось поскорее выйти из-за стола, но в ту же минуту повскакали и остальные, мешая ей выбраться. Мистеру Найтли показалось, будто она, не глядя, решительно отодвинула от себя новое, настойчиво предложенное ей слово. Затем начались поиски ее шали, в коих участвовал и Фрэнк Черчилл. В суете, охватившей полутемную комнату, мистер Найтли не разглядел, как они разошлись.

Сам он задержался в Хартфилде дольше других. Мысли его были всецело заняты давешними наблюдениями. Когда зажгли свечи, он решил, что должен, определенно должен, как преданный друг Эммы, кое о чем ее расспросить. Он не мог видеть ее в такой опасности и не попытаться предостеречь.

— Не согласитесь ли вы разъяснить мне, Эмма, что за шутка заключалась в том последнем слове, которое Фрэнк Черчилл предложил вам и мисс Фэрфакс? Само слово я видел, однако не понял, чем оно могло так позабавить одну девицу и так уязвить другую.

Эмма до крайности смутилась. Ответить правдиво она не могла. Ее подозрения относительно мисс Фэрфакс вовсе не рассеялись, однако ей совестно было признаться в том, что она не держала их при себе.

— Ах! — воскликнула она в явном замешательстве. — Все это ничего не значило. Мы только шутили между собой.

— Смешно, сколько я заметил, было только вам и мистеру Черчиллу, — сурово ответствовал мистер Найтли.

Он надеялся услышать от нее еще что-нибудь, но она молчала, пытаясь занять себя чем угодно — только бы не говорить. Некоторое время он колебался, думая о возможных дурных последствиях непрошеного вмешательства, которое могло оказаться бесплодным. Смущение Эммы, нежелание объяснять некую шутку, понятную только ей и Фрэнку Черчиллу, — все это казалось подтверждением ее неравнодушия к молодому джентльмену. Как бы то ни было, мистер Найтли решился продолжать, поскольку не имел права рисковать благополучием девушки из боязни поставить себя в неприятное положение. Ему надлежало быть готовым к чему угодно — лишь бы не стоять в стороне.

— Моя дорогая Эмма, — произнес он наконец с неподдельной добротой. — Уверены ли вы, что вполне сознаете степень знакомства между тем джентльменом и той леди, о которых мы говорили?

— Между мистером Фрэнком Черчиллом и мисс Фэрфакс? О да, вполне. Отчего вы сомневаетесь в этом?

— Вам никогда не казалось, что он в восхищении смотрит на нее или она на него?

— Никогда! Никогда! — воскликнула Эмма с нескрываемой горячностью. — Даже на двадцатую долю секунды! А вам-то как могло взбрести такое в голову?

— В последнее время я как будто бы вижу признаки их взаимной склонности — многозначительные взоры, которыми они выражают друг другу то, что не предназначено для остальных.

— Ах, до чего забавные вещи вы говорите! Отрадно слышать, что и у вас имеется воображение, однако не следует давать ему волю. Мне жаль обуздывать вашу пробудившуюся фантазию, но, право, вы заблуждаетесь. Уверяю вас, никакой склонности между ними нет. В том, что вам это показалось, виновато особенное стечение обстоятельств. На самом же деле они испытывают друг к другу чувства совсем иной природы — какие именно, объяснить трудно… Большей частью все это совершеннейшая чепуха, но ежели свести дело к разумной сути, то в целом свете не отыщутся два существа, менее увлеченные друг другом. Иными словами, я полагаю, что она к нему равнодушна, а что он равнодушен к ней, знаю доподлинно. Могу в этом поручиться.

Бодрая уверенность, которой исполнены были слова Эммы, заставила мистера Найтли умолкнуть. Она бы охотно продолжила разговор, подробно расспросив его обо всех подозрениях, о каждом взгляде и каждом обстоятельстве, привлекшем его внимание. Мистер Найтли, однако, не разделил ее веселости. Он понял, что не сумел помочь ей, и чувства его были слишком раздражены. Останься он сидеть подле камина, который, как того требовало нежное здоровье мистера Вудхауса, даже летом разжигали почти каждый вечер, раздражение, чего доброго, могло перерасти в жар. Не желая этого допустить, мистер Найтли вскоре поспешил проститься с хозяевами Хартфилда и зашагал в свое аббатство, где его ожидали уединение и прохлада.

Глава 6

После многочисленных обещаний скорого приезда мистера и миссис Саклинг хайберийское общество получило весьма огорчительное известие: братец и сестрица миссис Элтон никак не смогут приехать раньше осени. Ну а покамест счастливые обладатели «Кленовой рощи» и ландо не облагородили умов местных жителей бристольскими новшествами, хайберийцы принуждены были ограничивать свои ежедневные беседы обсуждением других новостей, как то: здоровья миссис Черчилл (чье состояние, ежели верить сообщениям из Энскома, никогда не бывало неизменным два дня кряду) или же положения миссис Уэстон, носившей под сердцем дитя. Оставалось только желать, чтобы рождение ребенка принесло столько же радости ей самой, сколько весть о предстоящем его появлении — всей округе.

Миссис Элтон испытала сильное разочарование. Событие, сулившее ей наслаждение и славу, было отсрочено. Она уж всем пообещала новое чрезвычайно полезное знакомство, всех накормила рассказами о прогулках и обедах, которые непременно будут устроены, однако пока слова оставались словами. Так ей поначалу казалось, но, поразмыслив немного, она сочла возможным не отменять всех своих планов. Гору Бокс-Хилл, к примеру, ничто не мешало осмотреть и без Саклингов, а уж осенью, когда те наконец приедут, экскурсию можно было повторить. На том и порешили. Об этом замысле Элтонов стало известно всем хайберийцам, и Эмма, никогда не видавшая Бокс-Хилла, захотела снарядить туда отдельную экспедицию. Мистер Уэстон согласился составить ей компанию. Они условились, что выберут погожее утро и пригласят с собой двух-трех избранных друзей. То будет тихая элегантная прогулка, а не шумное подобие парада с обилием яств и напитков, которым наперед чванились Элтоны.

Полагая, что они оба, мистер Уэстон и она, желают одного и того же, Эмма не могла не испытать удивления и некоторого разочарования, когда он предложил жене викария, коли братца и сестрицу в скором времени ждать не приходится, объединить две экспедиции. Та охотно согласилась, и теперь им всем предстояло ехать вместе — если мисс Вудхаус, конечно, не возражает. Эмма не имела иных причин для отказа, кроме той, о которой мистер Уэстон мог догадаться и сам. Напомнить ему о сильной своей неприязни к миссис Элтон значило бы упрекнуть его, а упрек огорчил бы его жену, поэтому Эмма сочла необходимым согласиться на то, чего всячески старалась избежать. Как унизительно это будет, если люди станут говорить, будто она пополнила свиту миссис Элтон! Все чувства Эммы восставали против этого! Необходимость мириться с подчиненным положением разожгла в ней тайное негодование против неукротимого всеобъемлющего благодушия мистера Уэстона.

— Рад, что вы меня одобряете, — сказал он удовлетворенно. — Я надеялся на ваше согласие. Такие прогулки чем многолюднее, тем веселее, ведь в большой компании никому не приходится скучать. А миссис Элтон, в сущности, хорошая женщина. Неловко было бы ее не пригласить.

Вслух не опровергнув ни одного из этих утверждений, Эмма про себя ни с одним из них не согласилась.

Была уже середина июня, погода стояла чудесная. Миссис Элтон горела желанием назначить день прогулки, а затем договориться с мистером Уэстоном относительно голубиных пирогов и холодной ягнятины, однако, к большой ее досаде, затею снова пришлось отложить на неопределенное время — на сей раз потому, что охромела одна из лошадей. Когда животное поправится — через несколько недель или уже через пару дней, — сказать было нельзя. В любом случае все приготовления пришлось пока остановить. Для миссис Элтон это явилось подлинным ударом.

— Ах, Найтли, какое ужасное огорчение! Эти отсрочки до крайности досадны, тем паче при такой превосходной погоде! Что же нам делать? Ведь так и все лето может пройти впустую! В минувшем году, как раз об эту пору, мы уже совершили восхитительную прогулку из «Кленовой рощи» в Кингс-Уэстон.

— Отчего бы вам не прогуляться в Донуэлл? — предложил мистер Найтли. — Для этого и лошади не нужны. Приходите, заодно отведаете моей клубники. Она как раз уже поспевает.

Даже если он сказал это не вполне серьезно, отступиться было невозможно, ибо миссис Элтон не замедлила с восторгом принять приглашение:

— Ах, ничего лучшего и придумать нельзя!

Аббатство Донуэлл славилось своими клубничными грядками. Однако даже если б там росла одна капуста, приглашение было бы принято с той же радостью, ведь даме хотелось одного: совершить прогулку хоть куда-нибудь. Мистер Найтли совершенно не нуждался в заверениях, но тем не менее миссис Элтон многократно пообещала прийти, весьма довольная, что он, как она предпочла думать, сделал ей знак исключительного внимания.

— Не сомневайтесь: я непременно буду. Назовите день, и я приду. Вы позволите мне привести с собой Джейн Фэрфакс?

— Назвать день я смогу не раньше, чем переговорю с другими людьми, которые, надеюсь, составят вам компанию.

— О, не беспокойтесь об этом. Дайте мне карт-бланш. Я буду дамой-патронессой и приведу с собою друзей.

— Я приглашаю вас с мистером Элтоном, так что, пожалуйста, не утруждайте себя: я все сделаю сам.

— Ах, вы, верно, лукавите? Но посудите сами: мне вы можете без боязни доверить это дело. Ведь я замужняя дама, а не девица. Праздник будет моим, и я сама созову гостей.

— Нет, — спокойно возразил мистер Найтли. — Только одна замужняя дама может созывать в Донуэлл любых гостей, каких пожелает, и это…

— Миссис Уэстон, я полагаю? — прервала его миссис Элтон, немало уязвленная.

— Нет, миссис Найтли. А пока она не появилась, я буду управляться сам.

— Ах, до чего вы странный! — воскликнула пасторша, впрочем, очень довольная, что предпочтение не отдано другой даме. — Вы шутник и можете говорить что пожелаете. Так я приведу с собой Джейн? Джейн и ее тетушку? А прочее предоставляю вам. Я, кстати сказать, не возражаю против Вудхаусов. Пусть это вас не смущает: ваша привязанность к ним мне известна.

— Вы их непременно увидите, ежели они согласятся прийти. Мисс Бейтс я приглашу на обратном пути.

— В этом нет нужды: я вижу ее каждый день… Впрочем, как вам угодно. Видите ли, мистер Найтли, это будет утренний праздник, совсем скромный. Я надену широкополую шляпку и повешу себе на руку корзиночку. Может быть, вот эту, с розовой лентой. Проще некуда, как видите. И Джейн я тоже дам корзинку. Никакой пышности, никакого лоска — все мы будем как цыгане. Станем бродить по вашему саду, своими руками собирать ягоды, сидеть под деревьями, а если вы пожелаете угостить нас чем-то еще, стол надлежит накрыть под открытым небом, где-нибудь, знаете ли, в тени. Все должно быть как можно проще и естественней, ведь так вы предполагаете?

— Не вполне. Я предполагаю, что проще и естественней было бы накрыть стол в столовой. На мой взгляд, простота и естественность леди и джентльменов, привыкших к прислуге и мебели, куда более уместна в стенах дома. Когда вы устанете есть клубнику в саду, в одной из комнат вас будет ждать холодное мясо.

— Что ж, как пожелаете, только не нужно ничего лишнего. Кстати, вы всегда можете обратиться за советом ко мне или к моей экономке. Прошу вас, не стесняйтесь, мистер Найтли. Если хотите, чтобы я переговорила с миссис Ходжиз или что-нибудь проинспектировала…

— Благодарю вас, но я вовсе этого не хочу.

— И все же, если будут затруднения, у меня очень толковая экономка…

— Уверяю вас: моя считает себя толковей всех на свете и не потерпит никаких помощниц.

— Как жаль, что у нас нет осликов! До чего было бы мило, если бы мы все приехали на осликах: Джейн, мисс Бейтс и я. А мой caro sposo шел бы рядом. Ах, я непременно поговорю с ним о покупке осла. Это животное, по-моему, необходимо для деревенской жизни, ибо женщине, даже если она щедро одарена душевными силами, тяжело сидеть все время в четырех стенах, а очень долгие пешие прогулки… Летом, знаете ли, их затрудняет пыль, зимой — грязь.

— На пути из Хайбери в Донуэлл вам ни пыль, ни грязь не помешает. Дорога чистая и при нынешней погоде совершенно сухая. Однако ежели хотите приехать на осле — пожалуйста. Вы можете одолжить его у миссис Коул. Я бы желал, чтобы все было вам по вкусу.

— В этом я нисколько не сомневаюсь и отдаю вам справедливость, мой добрый друг. Под этой вашей сухостью и прямотой скрывается, уверена, нежнейшее сердце. Я всегда говорю мистеру Э., какой вы большой весельчак… Да, верьте мне, Найтли: не сомневаюсь, что все это вы придумали ради меня и знали, как вернее всего доставить мне радость.

Помимо соображений о простоте и естественности, у мистера Найтли имелась и другая причина не накрывать стол в саду: он надеялся зазвать к себе не только Эмму, но и мистера Вудхауса, а тот занемог бы от одной лишь мысли, что ему или дочери придется принимать пищу под открытым небом. Нехорошо было бы под благовидным предлогом утренней прогулки и приятного отдыха в Донуэлле выманить старика из дому, с тем чтобы затем ввергнуть в уныние.

Итак, мистера Вудхауса пригласили, не утаив от него никаких опасностей, и он согласился приехать, не рискуя ничем поплатиться за свое легковерие: уже два года не был он в аббатстве, и каким-нибудь погожим утром они с Эммой и Харриет в самом деле могли чудесно прогуляться. Барышни пошли бы в сад (в разгар дня душеньки едва ли могли простудиться), а он посидел бы с миссис Уэстон. Ему было бы весьма приятно снова поглядеть на старый дом, а также повстречаться с мистером и миссис Элтон и другими соседями. Нет, мистер Вудхаус решительно не видел, почему бы им с Эммой и Харриет не поехать в Донуэлл погожим утром. Мистер Найтли очень хорошо сделал, что пригласил их. Это очень любезно и разумно. Куда лучше съездить в Донуэлл утром, чем на званый обед. Мистер Вудхаус не любит званые обеды.

Другие приглашенные тоже ответили мистеру Найтли охотным согласием. Его затея имела такой успех, что каждый, подобно миссис Элтон, думал, будто праздник устраивается в его честь. Эмма и Харриет ждали от пикника невиданной веселости. Мистер Уэстон обещал, ежели сумеет, зазвать Фрэнка, хотя никто его об этом не просил: напротив, такое проявление одобрения и благодарности показалось мистеру Найтли излишним, тем не менее он принужден был сказать, что будет рад видеть у себя и мистера Черчилла. Мистер Уэстон незамедлительно написал сыну, не жалея доводов, чтобы убедить его приехать.

Охромевшая лошадь между тем очень скоро поправилась. Возобновились нетерпеливые разговоры о поездке на Бокс-Хилл. Наконец праздник в Донуэлле назначили на один день, а экскурсию на следующий, благо погода стояла самая располагающая.

Незадолго до Иванова дня, под яркими лучами полуденного солнца, мистера Вудхауса благополучно водворили в карету, одно окно которой было открыто, и доставили в аббатство Донуэлл на праздник al fresco[19]. В одной из лучших комнат дома специально для него все утро топили камин. Теперь он с удобством расположился здесь и всем советовал последовать его примеру, вместо того чтобы жариться на солнце. Вскоре, однако, гостей пригласили или выманили в сад, и мистер Вудхаус остался наедине с миссис Уэстон, которая, по-видимому, только затем и пришла в Донуэлл, чтобы, устав в дороге, сделаться терпеливой и сочувствующей слушательницей старого джентльмена.

Убедившись, что отец хорошо устроен, Эмма с радостью его покинула, поскольку давно не посещала аббатство, и теперь ей не терпелось осмотреться, освежить и дополнить воспоминания наблюдениями, лучше изучить дом и угодья, столь небезынтересные для ее семьи. По праву испытывая удовлетворение и гордость оттого, что состоит в родстве с нынешним и с будущим владельцами поместья, Эмма оглядывала величественное здание, весьма удачно расположенное. Оно стояло в низине, защищенное от ветров. За пышными садами простирались луга, омываемые ручьем, который, однако, едва ли можно было видеть из дома, потому что в старину зодчие мало заботились о пейзаже за окнами. Деревья в аллеях и шпалерные кустарники росли привольно, не опасаясь ни моды, ни хозяйской прихоти. Дом превосходил хартфилдский величиной и вообще был очень отличен от него. Широко раскинулись несимметрические крылья, флигели и пристройки, содержавшие в себе множество удобных комнат, из которых некоторые были даже красивы. Именно так и надлежало выглядеть старинному поместью. Чем дольше Эмма смотрела, тем сильнее проникалась уважением к владельцам этого гнезда — подлинным аристократам крови и духа. Хоть нрав Джона Найтли и не был безупречен, Изабелла все же сделала блестящую партию: Вудхаусы породнились с теми, за кого не приходилось краснеть. И титул родственников, и дела их, и манеры, и вотчина — все внушало гордость.

Гуляя по парку, Эмма предавалась этим приятным размышлениям, пока не настала пора присоединиться к остальным. Почти все приглашенные уже прибыли, только Фрэнка Черчилла ожидали из Ричмонда с минуты на минуту. Миссис Элтон в полном прогулочном вооружении, то бишь в шляпе и с корзинкой, готова была торжественно ступить на клубничную грядку, чтобы, следуя ее примеру, остальные гости принялись срывать ягоды, угощать друг друга, пробовать и восхвалять. Ни о чем другом не дозволялось ни думать, ни говорить.

— Клубника — лучший из всех плодов, что дарит нам английская земля!

— Нет никого, кто бы не любил клубники!

— Клубника исключительно полезна!

— Какой чудесный сорт, какие отличные гряды!

— Клубникой только тот и может насладиться в полной мере, кто собирает ее собственными руками.

— Поутру собирать лучше всего: не страшна никакая усталость.

— Мускусная самая вкусная, с простой и сравнить нельзя. Ту просто есть невозможно…

— Но мускусная дает мало плодов…

— А по мне, лучше всех чилийская!

— У белой лесной непревзойденный аромат.

— Почем нынче клубника в Лондоне?

— В окрестностях Бристоля такое изобилие! Особенно в «Кленовой роще»…

— Необходимо правильно выращивать, вовремя обновлять гряды…

— Всякий садовник имеет свое мнение, а общего правила нет…

— Они, эти садовники, — невозможные упрямцы…

— Вкусная ягода, только очень уж сладкая, много не съешь.

— Пожалуй, вишня вкуснее.

— Смородина лучше освежает.

— Как тяжело постоянно сгибаться!

— Какое жаркое солнце!

— Ах, я до смерти устала!

— Больше не могу!

— Скорее бы в тень!

В таком духе разговор продолжался около получаса и был прерван лишь однажды: миссис Уэстон, никем не сопровождаемая, вышла справиться, не приехал ли пасынок: опасалась, как бы его лошадь не понесла.

Когда все с достаточным удобством расположились в тени, Эмма волей-неволей услышала, о чем говорили между собою жена викария и Джейн Фэрфакс: речь шла о месте — замечательном месте гувернантки. Утром миссис Элтон узнала о нем из письма и пришла в восторг. Домашняя учительница требовалась кузине миссис Брэгг, знакомой миссис Саклинг и частой гостье «Кленовой рощи». Никому, кроме самих Саклингов и Брэггов, это блестящее семейство не уступало: то был роскошный, великолепный, изысканный дом, принадлежащий к самым что ни на есть избранным кругам, высшим слоям и так далее. Миссис Элтон не терпелось скорее принять заманчивое предложение. Торжествующая и разгоряченная, она не допускала отказа со стороны мисс Фэрфакс, хотя та, повторяя уже сказанное, говорила, что пока не готова поступить ни на какое место. Ничего не слушая, миссис Элтон настаивала на том, чтобы с первой же почтой дать согласие. На взгляд Эммы, Джейн держалась поразительно терпеливо, однако во взорах и в речах ее все же чувствовалось раздражение. Наконец, устав спорить с самозваной благодетельницей, она с несвойственной ей настойчивостью предложила собравшимся прогуляться: быть может, мистер Найтли покажет им и другую часть сада? Она бы очень хотела все осмотреть. Даже ее терпение оказалось слабее назойливости викариевой жены.

Стало жарко. Общество рассеялось по саду, разбившись на пары или, самое большее, на тройки. Побродив немного, все друг за другом стеклись в благодатную тень короткой, но широкой липовой аллеи, которая тянулась за пределы сада в сторону реки, однако до нее не доходила и вообще, по сути, никуда не вела, ежели не считать вида, открывавшегося за низкой стеной с высокими колоннами. Казалось, будто ими, этими столбами, строители желали обозначить подход к дому, хотя дом всегда стоял в другом месте. При всей странности такого завершения парка, сама прогулка была весьма приятной. Склон холма, у подножия которого стояло аббатство, за пределами усадьбы становился круче, а на расстоянии полумили от нее и вовсе начинался резкий, густо поросший лесом подъем. Здесь, за лугами, приметно и вместе с тем укромно расположилась Эбби-Милл — ферма Мартинов. Река словно обнимала ее, делая живописный изгиб.

То была картина, отрадная и для глаз, и для души: английская природа, отмеченная печатью английской любви к комфорту, — английский пейзаж в лучах яркого, но ласкового солнца.

Дойдя до конца аллеи, Эмма и мистер Уэстон соединились с остальными. Мистер Найтли и Харриет — странный тет-а-тет — ушли дальше всех, молчаливо указывая путь другим. Эмме было приятно видеть их вместе. Прежде хозяин аббатства Донуэлл счел бы мисс Смит недостойной собеседницей и отвернулся бы от нее без лишних церемоний. Теперь же они, казалось, не без приятности проводили время в обществе друг друга. Кроме того, несколькими месяцами ранее Эмма сочла бы, что ее подруге ни к чему прогуливаться там, откуда так хорошо видна ферма Мартинов. Теперь опасность уж миновала, и Харриет могла сколько угодно наслаждаться этим видом, являвшим собой образец красоты и процветания: видеть стада овец на зеленых пастбищах, фруктовые сады в цвету и светлый столбик дыма над трубой.

Подойдя к стене, Эмма обнаружила, что друзья ее поглощены не столько созерцанием ландшафта, сколько беседой: мистер Найтли рассказывал мисс Смит о способах ведения сельского хозяйства. Встретив его улыбку, Эмма словно бы услышала: «Уж это мое дело. Я имею право толковать с Харриет о таких предметах, не опасаясь подозрений в том, что хлопочу за Роберта Мартина». А Эмма и не думала подозревать свойственника в чем-то подобном. История была слишком давней, и фермер, вероятно, уже позабыл о мисс Смит.

Четверо друзей несколько раз прошлись вдоль парка. В тени было свежо, и Эмма нашла, что эта часть дня самая приятная для прогулок. Вскоре все возвратились в дом, где уже подали холодные кушанья. Фрэнк Черчилл так до сих пор и не приехал. Миссис Уэстон по-прежнему ждала, а пасынок все не появлялся. Отец не желал выдавать своих опасений, но, как ни весел был, ему не удавалось вполне успокоить жену, которая твердила, что Фрэнку не следовало бы ездить на той вороной лошади. Ах, ведь он совершенно определенно обещал приехать! Тетушке стало намного лучше, и его не могли не отпустить… Все напомнили миссис Уэстон о том, сколь переменчиво бывает состояние здоровья миссис Черчилл, от которого Фрэнк так сильно зависим. Вероятно, ей стало хуже, потому-то молодого человека и постигло разочарование. В конце концов миссис Уэстон приняла этот довод (или только сказала, будто принимает). В продолжение всего разговора Эмма поглядывала на Харриет: та держалась превосходно, никак не выказывая своих чувств.

Подкрепив силы, общество опять вышло на воздух — для того ли, чтобы увидеть еще не виденное (старые пруды, а быть может, и клеверный луг, который поутру собирались косить), или же только затем, чтобы ощутить зной и снова вернуться в прохладу. Мистер Вудхаус сделал небольшой кружок по наиболее возвышенной части парка, где даже он не чувствовал дуновения с реки, и более выходить из дома не собирался. Эмма осталась сидеть подле него, позволив мистеру Уэстону повести жену на прогулку, столь нужную ей в ее теперешнем состоянии.

Хозяин аббатства сделал все возможное для того, чтобы его старый друг мистер Вудхаус не скучал. Из шкафчиков и секретеров были извлечены альбомы гравюр, коллекции медалей, камей, кораллов, ракушек и прочих любопытных вещиц. Сперва миссис Уэстон показывала их старику, а теперь он собрался показывать Эмме. Предупредительность мистера Найтли оказалась ненапрасной: пожилой джентльмен превосходно скоротал время. Все, что он видел, казалось ему в равной степени занимательным, чем, однако, и ограничивалось его сходство с ребенком, ибо, перелистывая страницы и перебирая содержимое ящичков, он выказывал отнюдь не детскую медлительность и скрупулезность. Прежде чем папенька начал развлекать ее таким образом, Эмма выглянула ненадолго в переднюю, чтобы без помех оглядеть вход в дом и понять его строение. В эту секунду из сада показалась мисс Фэрфакс, озираясь так, точно от кого-то скрывалась. Неожиданно столкнувшись с мисс Вудхаус, она вздрогнула, хотя именно та и была ей нужна.

— Не будете ли вы добры, — попросила Джейн, — когда заметят мое отсутствие, сказать, что я отправилась домой? Я и правда сейчас ухожу. Тетушка позабыла, который теперь час и как давно нас нет дома, между тем, я уверена, бабушка скоро начнет волноваться. Так что я пойду сейчас же. Чтобы никого не тревожить и не огорчать, я не сказала, что ухожу. Сейчас кто к прудам пошел, кто в липовую аллею, а когда все соберутся, меня, наверное, спохватятся. Тогда не могли бы вы сказать, что я ушла?

— Непременно скажу, если желаете, но неужели вы пойдете в Хайбери одна?

— Почему нет? Хожу я быстро. Не пройдет и получаса, как буду уже дома.

— И все же это слишком далеко, чтобы вы шли совсем одна. Позвольте слуге моего отца вас проводить. Или я велю подать карету. Она будет готова через пять минут.

— Благодарю вас, благодарю, но, право, не нужно. Я бы хотела пройтись. Мне ли бояться ходить без провожатых, если скоро я сама стану сопровождать других! — возразила мисс Фэрфакс в большом волнении, и Эмма с чувством ей ответила:

— Однако это не повод подвергать себя опасности! От одной только жары вам может сделаться дурно. Нет, в карете все же было бы лучше. Ведь вы и так уже утомлены.

— Я действительно утомлена, но усталость моя не того рода… Быстрая ходьба меня только освежит. Мисс Вудхаус, мы все порой испытываем истощение духа. Признаюсь, мои душевные силы на исходе. Вы окажете мне самую добрую услугу, ежели просто позволите уйти, а другим скажете о моем уходе, если будет нужно.

Эмма не стала больше спорить, тотчас все поняв. Проникнувшись чувствами мисс Фэрфакс, она тотчас проводила ее из дома и с пылким дружеским участием посмотрела ей вслед. Взгляд Джейн был исполнен признательности, когда она воскликнула:

— О, мисс Вудхаус! Иногда это такая отрада — ненадолго оказаться одной!

Эти прощальные слова словно бы вырвались из переполненного сердца Джейн Фэрфакс, которой слишком многое приходилось терпеть — даже и от тех, кто ее любил.

«Иметь такой дом, такую тетку! — думала Эмма, возвращаясь к своему папеньке. — Мне жаль тебя. И чем более ты выказываешь истинные свои чувства, тем больше нравишься мне».

После ухода Джейн не прошло и четверти часа: мистер Вудхаус едва успел показать дочери виды венецианской площади Святого Марка, — когда вошел Фрэнк Черчилл. Эмма о нем не вспоминала, но теперь, увидев, обрадовалась. Наконец-то миссис Уэстон могла вздохнуть с облегчением. Вороная кобыла оказалась ни в чем не повинной. Правы были те, кто говорил, что мистера Черчилла задержало нездоровье тетушки: с ней случился нервический припадок, продлившийся несколько часов. До последнего Фрэнк не желал расставаться с мыслью о поездке, хотя знал, какая жаркая нынче погода, как ему придется торопиться и как поздно, при всей возможной поспешности, он приедет. Зной в самом деле был нестерпимый, и Фрэнк ужасно измучился, почти пожалев, что не остался дома. Он умел сносить любой холод, но жара… жара его едва не убила. Имея весьма печальный вид, уселся он подальше от камина, где догорал разожженный для мистера Вудхауса огонь.

— Вы остынете, ежели немного посидите спокойно, — заметила Эмма.

— Как только я остыну, нужно будет отправляться в обратный путь. Меня не хотели отпускать, но здесь так настаивали на моем приезде! Между тем все вы, полагаю, сами скоро разъедетесь. Кое-кто уже встретился мне дорогой. Безумие, чистое безумие — в такую погоду устраивать праздник под открытым небом!

Приглядевшись повнимательнее, Эмма скоро поняла, что Фрэнк Черчилл не в духе — именно так вернее всего было бы назвать его состояние. Некоторые люди брюзжат не переставая, когда им жарко, — возможно, он из их числа. Зная, что в таких случаях нередко помогают еда и питье, Эмма, движимая состраданием, предложила ему подкрепиться и указала дверь в столовую, где ждали разнообразные закуски. Нет-нет, есть он не будет: не голоден. От еды его, пожалуй, еще сильнее бросит в жар. Через две минуты, однако, Фрэнк все-таки смилостивился сам над собой и ушел, бормоча что-то насчет елового пива. Эмма опять обратила свое внимание на папеньку, подумав: «Я более не люблю Фрэнка Черчилла, и это очень хорошо. Мне нелегко было бы терпеть мужчину, который приходит в этакое расстройство от утренней жары. Ну а для милого легкого нрава Харриет это пустяки».

Фрэнк Черчилл отсутствовал достаточно долго, чтобы основательно перекусить. Возвратился он освеженным, приободренным, со всегдашними своими хорошими манерами — словом, вполне похожим на себя самого. Придвинув стул к Эмме и ее папеньке, он стал интересоваться их занятием и выразил (на сей раз умеренно) сожаление относительно того, что приехал так поздно. Настроение его духа все еще оставляло желать лучшего, однако он сделал над собой усилие и вскоре смог вполне сносно болтать всякий вздор.

— Когда тетушка моя поправится, — сообщил Фрэнк, разглядывая швейцарские виды, — поеду за границу. Не успокоюсь до тех пор, покуда не повидаю этих мест своими глазами. Как возвращусь, покажу вам рисунки или дам прочесть путевые записи, а может, даже поэму. Словом, я найду способ себя выразить.

— В это я охотно верю, однако едва ли вам доведется рисовать швейцарские виды, коль скоро и в пределах Англии дядя и тетушка не желают вас от себя отпускать.

— Я постараюсь уговорить их тоже поехать. Теплый климат может быть ей полезен. Да наполовину я уже уверен, что все мы отправимся в путешествие — с сегодняшнего утра убежден в этом. Мне нужно за границу: устал от праздности и хочу перемен. Да, мисс Вудхаус, это правда: вы так проницательно глядите на меня… Но, что бы вы ни думали, Англия мне порядком приелась. Я бы завтра же ее покинул, если бы мог.

— Вам приелись роскошь и потакание всем вашим прихотям. Быть может, если вы найдете для себя какое-нибудь занятие, то и уезжать не будет нужды?

— Вы сказали: роскошь и потакание прихотям? Вы ошибаетесь. Я отнюдь не считаю себя богатым, и никто мне не потакает, скорее напротив: терплю неудачи во всем, что бы ни затеял, и фортуна меня вовсе не балует.

— И все же вы уже не так несчастны, как сразу по прибытии. Ступайте, съешьте что-нибудь еще — глядишь, совсем повеселеете. Еще кусочек холодного мяса, еще бокальчик мадерцы с водой — и сделаетесь бодры, как мы все.

— Нет, более я не сдвинусь с этого места. Буду сидеть подле вас. Вы лучшее лекарство.

— Завтра утром мы едем на гору Бокс-Хилл. Едемте с нами. Это не Швейцария, но и такая прогулка может быть приятна молодому человеку, жаждущему перемен. Оставайтесь, а завтра отправимся все вместе.

— Нет, и речи быть не может. По вечерней прохладе я поеду домой.

— Ну а по утренней прохладе вы могли бы возвратиться сюда.

— Нет, не стоит понапрасну себя утомлять. Я приеду разозленным.

— Тогда сделайте милость, оставайтесь в Ричмонде.

— Если останусь, разозлюсь еще пуще. Мне невыносимо будет думать о том, что вы все веселитесь без меня.

— Тогда вам следует самому решить, в котором из двух случаев ваша злость окажется меньше. Не стану ни к чему вас понуждать.

Тем временем гуляющие стали возвращаться в дом, и скоро все собрались. При виде Фрэнка Черчилла одни выказали радость бурно, другие не выказали ее вовсе, сообщение же об уходе мисс Фэрфакс вызвало единодушное волнение, и все решили, что им тоже пора по домам. Коротко условившись относительно завтрашнего дня, общество разошлось. За эти несколько минут во Фрэнке Черчилле возросло нежелание отделяться от компании, и напоследок он сказал Эмме:

— Что ж, ежели вы хотите, чтобы я остался и поехал с вами, так тому и быть.

Эмма улыбнулась в знак согласия. Теперь только срочное послание от дяди с теткой с требованием немедленно вернуться могло заставить его покинуть Хайбери раньше завтрашнего вечера.

Глава 7

Назавтра выдался погожий день, как нельзя лучше подходящий для поездки на гору Бокс-Хилл. Те обстоятельства, которые зависели от людей, тоже сложились благоприятным образом: все, что надлежало сделать, было сделано в срок. Приготовлениями руководил мистер Уэстон, выступавший посредником между Хартфилдом и пасторским домом. В назначенное время компания тронулась в путь: Эмма поехала с Харриет, мисс Бейтс и ее племянница — с Элтонами, джентльмены верхом. Миссис Уэстон осталась с мистером Вудхаусом. Путешественники обеспечили себя всем необходимым, и единственная их забота заключалась в том, чтобы дольше сохранять веселое расположение духа. Проехав семь миль в приятном ожидании и прибыв наконец на место, все испытали бурное восхищение, которое, однако, довольно скоро сменилось апатией и усталостью. Радостного единства было уж не вернуть. Общество разделилось на несколько частей: Элтоны гуляли вдвоем, мистер Найтли взял под свою опеку мисс Бейтс и Джейн, а Эмма и Харриет достались Фрэнку Черчиллу. Напрасно мистер Уэстон пытался собрать всех вместе: распавшись как будто случайно, компания более не соединилась. Хотя мистер и миссис Элтон были весьма любезны и никого не сторонились, другие маленькие кружки на протяжении двух часов прогулки держались обособленно, и ничто не могло этого изменить: ни прекрасные виды, ни холодные закуски, ни старания веселого мистера Уэстона.

Эмма изнывала от скуки. Никогда еще Фрэнк Черчилл не был столь немногословен. Он не высказал ни одного остроумного замечания, пейзажами восхищался механически: смотрел, но не видел; слушал, но не слышал. Неудивительно, что его апатическое состояние передалось и Харриет. Оба они сделались невыносимы.

Когда все уселись передохнуть, Эмма почувствовала перемену к лучшему. Фрэнк Черчилл, к которому вернулись веселость и разговорчивость, избрал ее своим главным объектом для всевозможных знаков внимания. Казалось, у него не было иной заботы, кроме как развлекать мисс Вудхаус и доставлять ей удовольствие. Радуясь этой перемене и не возражая против некоторой доли лести, Эмма тоже оживилась, повеселела и стала держаться непринужденнее. Как и в первую, наиболее волнующую пору их знакомства, она с большим дружелюбием поощряла его галантность, и хоть теперь в ее собственных глазах это поощрение ничего не значило, сторонние наблюдатели наверняка заподозрили между молодыми людьми то, что уместнее всего назвать словом «флирт». «Мистер Фрэнк Черчилл и мисс Вудхаус флиртовали друг с другом без устали» — так, вероятно, собирались написать две наблюдавшие за ними дамы: одна — в «Кленовую рощу», другая — в Ирландию. На деле внешняя веселость и кажущееся легкомыслие Эммы не были следствием подлинного счастья. Смеялась она от разочарования, а комплименты Фрэнка Черчилла больше не волновали ее сердце, хотя и доставляли ей удовольствие независимо от того, казались ли проявлением дружбы, восхищения или просто игривого расположения духа. Она по-прежнему прочила его в женихи Харриет.

— Я очень вам обязан, — признался Фрэнк, — за то, что уговорили меня ехать сюда с вами! Если бы не вы, я возвратился бы домой и лишил себя всего этого веселья.

— Да, вчера вы были очень сердиты — уж не знаю отчего. Оттого разве, что лучшую клубнику съели до вашего приезда? Ну а я была с вами добрее, чем вы заслуживали. Мне стало вас жаль. Вы словно бы сами просили, чтобы вас уговорили остаться и ехать с нами.

— Не говорите, будто я сердился. Я просто устал. Жара лишила меня сил.

— Сегодняшний день жарче вчерашнего.

— Только не для меня. Я чувствую себя превосходно.

— Это потому, что ваш нрав обуздан.

— Да, и обуздали его вы.

— Ваши слова мне льстят, но я имела в виду иное. Вчера вы в некотором смысле перешли границы, не владели собой, а сегодня снова взяли себя в руки. Быть с вами рядом всегда я не могу, а потому предпочитаю надеяться, что ваш нрав подвластен не мне, а вам самому.

— Но я не могу собой управлять, если не имею побудительной причины. Даже когда вы не говорите со мной, именно вы отдаете мне приказания. Вы можете всегда быть рядом. Вы и есть всегда рядом.

— Если считать со вчерашнего дня, с трех часов пополудни. Мое постоянное влияние на вас не могло начаться раньше, иначе бы вы не приехали в столь дурном расположении духа.

— Со вчерашнего дня? Это вы так полагаете. Мне же казалось, что я впервые увидел вас в феврале.

— На ваши любезности решительно невозможно отвечать! Но, — Эмма понизила голос, — здесь говорим одни мы, и, по-моему, это уж слишком — нести вздор ради развлечения семерых молчаливых слушателей.

— Я не сказал ничего такого, чего следовало бы стыдиться, — возразил Фрэнк Черчилл с дерзкой веселостью. — Я встретил вас в феврале! Пусть все, кто здесь есть, меня слышат. Пусть мой возглас разнесется от Миклема до Доркинга. Я встретил вас в феврале! — Понизив голос, он прибавил: — Наши спутники совсем уснули. Как же нам их разбудить? Придумаем что-нибудь — хотя бы и вздор. Заставим их говорить. Леди и джентльмены! Мисс Вудхаус (которая председательствует везде, где бы ни была) приказала мне объявить ее волю: она желает знать, о чем думает каждый из вас.

На это требование одни ответили добродушно, другие просто рассмеялись, мисс Бейтс произнесла пространную речь. Миссис Элтон вскипела негодованием от мысли о председательстве мисс Вудхаус, а мистер Найтли спросил:

— Мисс Вудхаус в самом деле угодно знать, что думаем мы все?

— Ах нет же, нет! — рассмеялась Эмма так беззаботно, как только сумела. — Увольте! Сейчас я меньше всего хотела бы, чтобы на меня взвалили этакое бремя. Готова слушать что угодно — только не ваши умозаключения. Хотя есть среди вас кое-кто, — Эмма взглянула на мистера Уэстона и Харриет, — чьи мысли меня, пожалуй, не пугают.

— Такого, — с жаром произнесла миссис Элтон, — не позволила бы себе даже я, хотя, как патронесса этой прогулки… Нигде еще мне не доводилось видеть, чтобы девицы указывали замужним дамам…

Ее слова были адресованы главным образом мужу, и тот пробормотал в ответ:

— Вы правы, любовь моя, совершенно правы: неслыханно… но есть такие молодые леди, которые говорят все, что им вздумается. Примите это как шутку. Все сознают истинное ваше положение.

— Так не годится, — шепнул Фрэнк Эмме, — многие из них, кажется, фраппированы. Скажу-ка я по-другому. Леди и джентльмены! Мне велено провозгласить, что мисс Вудхаус изменила свою волю: знать все ваши мысли она более не желает, но взамен требует, чтобы каждый сказал что-нибудь очень занимательное. Вас семеро. Себя я не считаю, ибо сам по себе очень занимателен… Так вот, каждый из вас должен высказать одну в высшей степени умную мысль (в стихах или прозе, вашу собственную или заимствованную), либо две умеренно умные, либо три очень глупые, а мисс Вудхаус обязуется надо всем этим от души смеяться.

— Ах как чудесно! — воскликнула мисс Бейтс. — Легче легкого! Это как раз для меня — три глупые мысли. Мне ведь стоит только рот раскрыть — они сами и вылетят, ведь правда? — Она оглядела присутствующих, с неподдельным добродушием ожидая согласия. — Разве вы не находите?

Эмма не удержалась:

— Боюсь, мэм, у вас все же возникнут кое-какие затруднения. Прошу меня простить, но вы ограничены в числе глупостей: враз можно сказать не более трех.

Обманутая насмешливой церемонностью тона, каким сказаны были эти слова, мисс Бейтс не сразу уразумела их смысл. Когда же прошло несколько секунд, они едва ли ее рассердили, но, судя по легкому румянцу, вполне могли причинить боль.

— Ах да, конечно… — Мисс Бейтс взглянула на мистера Найтли: — Я поняла, что мисс Вудхаус хотела сказать. Постараюсь держать язык за зубами. Верно, я была совсем уж несносна, раз она сказала такое старой знакомой.

— А мне ваша затея по душе! — воскликнул мистер Уэстон. — Согласен, согласен! Приложу все старания. Я задам вам головоломку. Высоко ли ценятся головоломки?

— Нет, сэр, боюсь, что низко, — ответил Фрэнк. — Но мы будем снисходительны, особенно к тому, кто начнет.

— Нет-нет, нисколько не низко, — возразила Эмма. — Ежели мистер Уэстон загадает загадку, мы оставим в покое и его самого, и даже того, кто сидит с ним рядом. Прошу вас, сэр, говорите.

— Я и сам сомневаюсь в том, что это очень умно, — отвечал мистер Уэстон. — Пожалуй, это слишком правдиво. Впрочем, слушайте. Какие две буквы алфавита означают совершенство?

— Две буквы? Совершенство? Не знаю.

— Ах, нипочем вы не отгадаете. Уж вам-то, — мистер Уэстон поворотился к Эмме, — никак не угадать. Потому я скажу сам: «эм» и «а» — понимаете?

Понимание и удовольствие явились одновременно. И хоть этот комплимент едва ли можно было признать образцом остроумия, мисс Вудхаус приняла его с большой охотой и очень смеялась. Смеялись и Фрэнк, и Харриет. Остальным загадка мистера Уэстона понравился меньше. Они продолжали сидеть со скучающими лицами, а мистер Найтли мрачно произнес:

— Теперь ясно, какого рода умные мысли вы хотите слышать. Мистер Уэстон сослужил хорошую службу себе, но дурную — всем нам. «Совершенство» следовало приберечь напоследок.

— Я тоже прошу меня извинить, — молвила миссис Элтон, — но я, право, не могу… Мне это совсем не по вкусу. Один раз на мое имя сочинили акростих, так мне это вовсе не понравилось. Я знала, кто сочинитель. Гадкий щенок! Вам известно, — она кивнула мужу, — о ком я говорю. Подобные вещи хороши на Рождество, когда все сидят перед камином, но летом, на пикнике, я полагаю, совершенно неуместны. Мисс Вудхаус должна меня извинить. На остроумие я не претендую и не держу при себе запаса комплиментов на любой вкус. Быть может, иногда я и бываю весела, однако всегда предпочитаю сама решать, говорить мне или же хранить молчание. Посему прошу освободить нас от участия в вашей игре, мистер Черчилл: мистера Э., Найтли, Джейн и меня самое. Нам нечего сказать. Никому из нас.

— Да-да, меня, пожалуйста, увольте, — прибавил, язвительно улыбаясь, мистер Элтон. — Я старый женатый человек, ни на что уж не гожусь и не способен развлекать мисс Вудхаус и прочих юных леди. Не прогуляться ли нам, Огаста?

— С превеликим удовольствием. Я давно устала сидеть на одном месте. Идемте, Джейн, вот вам моя рука.

Джейн отказалась, и супруги ушли вдвоем.

— Чудесная пара! — заметил Фрэнк Черчилл, когда чета Элтон отошла на достаточное расстояние. — Прекрасно подходят друг другу, хотя повстречались, кажется, в Бате, в каком-то многолюдном собрании, и через несколько недель такого знакомства уже решили пожениться! Редкостная удача! Потому что, как правило, ни Бат, ни другие подобные места не позволяют по-настоящему узнать человека. Женщину, чтобы понять, какова она, нужно увидеть в собственном ее доме, среди родных и друзей, в обычной обстановке. Только тогда и можно составить о ней какое-то мнение. В противном случае приходится действовать наугад, полагаться на удачу, а удача частенько отворачивается от нас. Очень многие мужчины, которые связали себя узами брака после мимолетного знакомства, принуждены расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь.

Мисс Фэрфакс до сих пор говорила только с теми, кто был с ней рядом, и почти не высказывалась во всеуслышание, но сейчас изменила своим правилам:

— Несомненно, такое иногда происходит…

Фрэнк Черчилл обратил на нее внимательный взгляд и серьезно произнес:

— Как, простите, вы сказали?

— Я лишь хотела заметить, — пояснила Джейн, — что подобные печальные ошибки совершаются как мужчинами, так и женщинами, но не думаю, чтобы это случалось часто. Между двумя людьми может возникнуть преждевременная безрассудная склонность, но обыкновенно у них бывает время исцелиться от нее. По моему мнению, только слабые нерешительные люди, привыкшие вверять свое счастье случаю, могут вечно страдать от последствий неудачного знакомства.

Фрэнк Черчилл не ответил, а только почтительно поклонился, после чего вскоре живо произнес:

— Как бы то ни было, я столь мало доверяю собственному суждению, что, когда мне придет время жениться, пускай кто-нибудь выберет для меня жену. Может быть, вы? — Он взглянул на Эмму. — Возьметесь подыскать мне невесту? Я с радостью приму ваш выбор. Одному знакомому мне семейству, — Фрэнк улыбнулся отцу, — вы уже оказали такую услугу. Найдите же и для меня кого-нибудь. Я не тороплюсь. Удочерите ее, воспитайте.

— И сделать похожей на меня?

— Непременно, если это возможно.

— Очень хорошо, я за это возьмусь: подыщу вам очаровательную женушку.

— Она должна быть живой, веселой, с глазами орехового цвета. Остальное мне безразлично. Я на пару лет уеду за границу, а как возвращусь, приду к вам за женой. Только не позабудьте.

Позабыть о таком поручении Эмма не могла — до того оно пришлось ей по душе. Почему бы той, кого Фрэнк описал, не оказаться мисс Смит? Глаза у нее, правда, не ореховые, но, не считая этого, за два года из нее удалось бы вылепить все, чего бы он ни пожелал. Не о Харриет ли он думал уже сейчас? Не имел ли в виду, что ей необходимо лишь несколько дополнить свое образование?

— Мэм, — обратилась Джейн к своей тетке, — не присоединиться ли нам к миссис Элтон?

— Если хочешь, милая. Я — с удовольствием. Я готова. Я и прежде бы с ней пошла, но могу и теперь. Мы скоро ее догоним. Да вон она, кажется… Ах, нет, это кто-то другой. Верно, одна из тех дам, что приехали в ирландской двухколесной коляске, а на миссис Элтон совсем и не похоже…

Мисс Бейтс и мисс Фэрфакс ушли. Через полминуты за ними последовал мистер Найтли. Мистер Уэстон с сыном, Эмма и Харриет остались. Теперь веселость молодого человека возросла настолько, что сделалась почти неприятной. Даже Эмме надоели его шутки и льстивые комплименты. Куда охотнее, чем их слушать, она прогулялась бы с кем-нибудь или просто посидела одна, полюбовалась прекрасным видом, который открывался с горы.

Когда слуги разыскали хозяев и сообщили, что кареты готовы, мисс Вудхаус воспрянула духом и была готова терпеть и суету приготовлений к обратной дороге, и капризы миссис Элтон, изъявившей желание, чтобы ее экипаж непременно ехал первым. Эмме не терпелось скорее отправиться домой, тем самым положив конец сомнительным удовольствиям этого дня. Она надеялась, что ее никогда более не заманят на дальнюю прогулку в обществе людей, которые не могут ладить друг с другом.

Пока Эмма стояла в ожидании своей кареты, к ней подошел мистер Найтли, оглядевшись по сторонам, словно хотел удостовериться, что никого нет рядом, сказал:

— Эмма, я опять вынужден говорить с вами так, как не раз уже говаривал. Вы скорее терпите это, чем добровольно позволяете, и все же мне придется воспользоваться своей привилегией. Не могу не укорять вас, когда вижу, что вы поступаете дурно. Зачем вы были так нечутки к мисс Бейтс? Зачем избрали мишенью своего дерзкого, высокомерного остроумия женщину ее нрава, возраста и положения? Вот уж не думал, что вы на такое способны.

С сожалением вспомнив ту минуту, Эмма покраснела, однако постаралась ответить весело:

— Разве я могла не сказать тех слов? Это у всех вертелось на языке. Да и с чего вы взяли, что моя шутка была зла. Думаю, мисс Бейтс даже не поняла ее.

— Уверяю вас, что поняла в полной мере и немного спустя сама об том мне сказала — вы бы только слышали, с какой добротой, с каким великодушием. Вам не мешало бы послушать, как она восхваляла ваше терпение, как благодарила вас и вашего батюшку за внимание, которое ей уделяют в вашем доме, хотя ее общество так для вас утомительно.

— О, я знаю: в целом свете нет существа добрее ее! — воскликнула Эмма. — Но согласитесь: доброта самым досадным образом соседствует в ней с глупостью.

— С этим я не спорю. И будь она вам ровней, я не препятствовал бы вашим упражнениям в остроумии тогда, когда глупость берет верх, не стал бы тревожиться о том, чем обернется для нее безобидная нелепость ее болтовни, не стал бы бранить вас за непочтительность. Но, Эмма, она бедна! Она лишилась тех благ, к которым привыкла от рождения, и если доживет до старости, то, вероятно, и вовсе обнищает. Где же ваше сочувствие? Право слово, вы поступили дурно! Она знает вас с детства — с той поры, когда ее внимание еще было честью для кого угодно. Вы выросли у мисс Бейтс на глазах, а теперь, дав волю своей гордыне, смеетесь над нею, бездумно ее унижаете, да еще в присутствии ее племянницы, а также других людей, которые станут брать с вас пример (не все, но кое-кто — определенно). Вам неприятно слышать мои слова, Эмма, а мне крайне неприятно их произносить, но я должен и буду говорить вам правду до тех пор, пока могу. Одно меня утешает: я поступаю как истинный ваш друг и надежный советчик. Быть может, когда-нибудь — не теперь — вы сумеете это оценить.

За этим разговором они шли к карете, которая была уже подана. Прежде чем его свойственница снова обрела дар речи, мистер Найтли помог ей сесть и захлопнул дверцу. Молчаливые взоры, отвращенные от него, были истолкованы им неверно. На деле Эмма онемела от злости на самое себя, глубокого огорчения и озабоченности. Сев в карету, она сперва откинулась в изнеможении на спинку, но вскоре принялась жалеть о том, что не попрощалась с мистером Найтли и не признала его правоты, — словом, рассталась с ним так, будто сочла себя обиженной. Теперь она выглянула наружу, надеясь это исправить, но было уж поздно: он отвернулся, лошади тронулись. Напрасно Эмма оглядывалась назад. Скоро (удивительно скоро, как ей показалось) карета преодолела половину спуска, и все осталось далеко позади. То мучительное сожаление, которое владело ею, невозможно было выразить словами и почти невозможно скрыть. Слова мистера Найтли нанесли ей болезненный удар, но сердце ее признавало их справедливость. Как она могла так жестоко обойтись с мисс Бейтс! Как могла так уронить себя в глазах того, кого столь высоко ценила! Как тяжко ей теперь, когда она отпустила его от себя, ничем не выказав благодарности, согласия с ним или хотя бы простого добросердечия.

Время не успокоило Эмму. Чем дольше она думала, тем тяжелее ей становилось. До сих пор она не ведала такого глубокого уныния. К счастью, никто не вынуждал ее говорить. Рядом была только Харриет, тоже имевшая отнюдь не бодрый вид и склонная молчать. Почти всю дорогу Эмма чувствовала, как по щекам ее обильно катятся слезы, но даже не пыталась их сдержать.

Глава 8

Весь вечер Эмма только и думала, что о неудавшейся поездке на Бокс-Хилл. Какие чувства владели ее спутниками, она не знала. Они возвратились в свои дома, и каждый теперь вспоминал прогулку по-своему — кто-то, быть может, и с удовольствием. Но Эмме минувший день казался самым неудачным в ее жизни: никогда еще она не получала меньшего удовлетворения от потраченного времени, ничто не оставляло ей менее приятных воспоминаний. После такого утра Эмма почла за счастье провести вечер с мистером Вудхаусом за игрой в триктрак. С радостью посвящала она лучшие часы этих суток комфорту своего отца, ибо, как ни мало требовалось для того, чтобы заслужить его нежную любовь и безоглядное восхищение, упреков в пренебрежении дочерним долгом ей все же опасаться не приходилось. В отношении своего papa она была не лишена сердца и, сознавая это, надеялась, что никто не скажет ей: «Зачем вы так нечутки к вашему отцу? Я должен и буду говорить вам правду до тех пор, пока могу…» А чтобы мисс Бейтс еще хоть раз услыхала от нее обидное слово… Нет, никогда! Впредь Эмма постарается добрым обращением загладить свою вину и, наверное, будет прощена. Совесть говорила ей, что она и прежде уж не раз грешила перед бедной старой девой: ежели не на деле, то в мыслях была до грубости высокомерна. Нет, более Эмма не позволит себе такого. Завтра же придет к мисс Бейтс в искреннем раскаянии и впредь всегда будет говорить с ней спокойно, добросердечно, без тени заносчивости.

Не утратив за ночь этой решимости, Эмма покинула Хартфилд рано поутру, дабы ничто ее не остановило. Вероятно, на пути или даже там, куда она направлялась, ей мог повстречаться мистер Найтли. Это было бы недурно. Эмма не стала бы стыдиться покаяния, которое несла по справедливости. Дорогой она поглядывала в сторону Донуэлла, но хозяина аббатства так и не увидала.

Переступая порог скромного жилища семейства Бейтс, мисс Вудхаус никогда прежде так не радовалась сообщению, что «госпожи дома», никогда не шла по коридору и не поднималась по лестнице со столь искренним желанием доставить приятность хозяйкам, а не насладиться сознанием исполненного долга, полученной благодарностью или пищей для последующих насмешек.

Ее приближение наделало переполох. Послышались голоса и шум. Мисс Бейтс что-то сказала за дверью. Служанка, испуганная и смущенная, спросила, не соблаговолит ли мисс Вудхаус подождать минутку, после чего все-таки впустила ее в гостиную слишком рано. Тетка и племянница тут же спаслись бегством. Впрочем, Эмма мельком увидела Джейн и успела заметить, что у той крайне болезненный вид. Прежде чем закрылась дверь соседней комнаты, до Эммы донеслись слова мисс Бейтс: «Я скажу, что ты в постели, голубушка. Ты и вправду совсем разболелась».

Бедная старушка миссис Бейтс, как всегда любезная и кроткая, выглядела так, будто не вполне понимала смысл происходящего вокруг.

— Боюсь, Джейн нездоровится, — поведала она гостье. — Хоть они и говорят мне, будто все хорошо. Дочь моя сейчас выйдет, мисс Вудхаус. Садитесь, пожалуйста. Ах, до чего некстати Хетти ушла! Сама-то я ничего не могу. Вы нашли себе стул, мэм? Вам удобно? Думаю, она вот-вот будет.

Эмма очень на это надеялась. В какой-то момент ей показалось, будто мисс Бейтс не хочет ее видеть, но вскоре та появилась. Последовали обыкновенные изъявления радости и признательности, однако совесть не позволяла гостье не заметить отсутствия всегдашней многоречивой веселости, непринужденности во взгляде и манерах. Участливыми расспросами о мисс Фэрфакс Эмма надеялась пробудить в мисс Бейтс прежние дружеские чувства, и надежда ее оправдалась.

— Ах, мисс Вудхаус, как вы добры! Вы, верно, уже слышали, раз пришли нас поздравить… Я, однако, не слишком-то и рада… — Мисс Бейтс смахнула слезинку. — Джейн пробыла у нас так долго, и теперь нам очень тяжело с ней разлучаться! У нее ужасно разболелась голова, оттого что она все утро писала длинные-предлинные письма: полковнику Кэмпбеллу, миссис Диксон… И все сквозь слезы. «Голубушка, — говорю я, — ты ослепнешь». Ах, неудивительно, что она плачет. Такая перемена! И хоть нам чрезвычайно повезло — редкой молодой леди, я полагаю, удается так быстро найти столь замечательное место… Не подумайте, мисс Вудхаус, будто мы неблагодарны… Такое везение… — Мисс Бейтс опять залилась слезами. — Но бедная моя душенька! Вы бы видели, как у нее разболелась голова! Коли человек нездоров, то ему и радость не в радость. Бедняжка совсем пала духом. Поглядеть на нее, так нипочем не угадаешь, как она счастлива, что получила такое место. Выйти к вам она не смогла, вы уж ее простите. Она у себя в комнате: я хотела, чтобы она легла. «Голубушка, — говорю я ей, — я скажу, что ты в постели». А она так и не стала ложиться. Все расхаживает по комнате. Письма, говорит, написала, и теперь ей скоро полегчает. Она ужасно огорчится, что не повидала вас, мисс Вудхаус, но вы уж будьте так добры, не взыщите. Мы заставили вас ждать за дверью, мне ужасно совестно… Но у нас тут вышла небольшая сумятица, оттого что мы не слышали стука и тогда только поняли, что к нам посетитель, когда вы были уже на лестнице. «Это, верно, миссис Коул, — говорю я. — Никто другой не пришел бы так рано». А Джейн мне в ответ: «Рано или поздно, сейчас или потом — не все ли равно?» И тут Пэтти нам объявляет, что пришли вы. «Ах, — говорю я Джейн, — это мисс Вудхаус! Уверена, тебе хочется ее повидать». А она отвечает: «Я никого не могу принимать». Поднялась и ушла. Потому-то мы и заставили вас ждать, как ни жаль нам было и ни совестно. «Ну иди, иди, голубушка, раз тебе так надо, — говорю я ей, — а я скажу, что ты в постели».

Мисс Вудхаус слушала с неподдельным интересом. Она давно уже ощущала все нараставшую сердечную расположенность к Джейн и теперь, тронутая ее страданиями, совершенно излечилась ото всех невеликодушных подозрений. Вспоминая прежние свои чувства к мисс Фэрфакс, несправедливые и недобрые, Эмма не удивлялась, что она готова была принять миссис Коул или любого другого старинного приятеля, но только не ее. Говоря от чистого сердца, с искренним сожалением и сочувствием, Эмма выразила надежду на то, что место, относительно которого, по словам мисс Бейтс, все было уже решено, в самом деле окажется для мисс Фэрфакс удобным и выгодным. Конечно, она понимала, как им всем тяжело. Она, признаться, думала, что Джейн намерена оставаться в Хартфилде до возвращения полковника Кэмпбелла из Ирландии.

— Вы так добры! — то и дело повторяла мисс Бейтс. — Вы всегда очень добры.

Это «всегда» причинило Эмме острую боль. Чтобы прервать поток нестерпимых для нее изъявлений благодарности, она без обиняков спросила:

— А могу ли я узнать, куда именно едет мисс Фэрфакс?

— К некоей миссис Смоллридж. Это чудесная женщина, образованнейшая леди, у которой три маленькие дочки — премиленькие девочки. Более теплого места и не придумать. Разве только в семье самой миссис Саклинг или миссис Брэгг, но миссис Смоллридж близко знакома с ними обеими да и живет поблизости — от нее до «Кленовой рощи» четыре мили. Джейн будет жить всего лишь в четырех милях от «Кленовой рощи».

— Полагаю, мисс Фэрфакс получила это место стараниями миссис Элтон?

— Да, добрая миссис Элтон — наш верный неутомимый друг. Она не желала слышать отказа. Не позволила Джейн сразу ответить «нет», когда сообщила ей об этом предложении (дело было позавчера утром, перед самой поездкой в Донуэлл). Джейн ведь сперва не хотела его принимать — как раз по той причине, о которой вы давеча говорили: до возвращения полковника Кэмпбелла она решила ни на что не соглашаться, о чем и говорила миссис Элтон снова и снова. Уверяю вас, я и не предполагала, что Джейн передумает. Но добрая миссис Элтон, которая никогда не ошибается в своих суждениях, оказалась прозорливее меня. Редкий человек проявил бы такое упорство. Ни за что не желала она писать тот ответ, о котором просила ее Джейн. Обещала ждать. И точно! Уже вечером было решено, что Джейн поедет. До чего я удивилась! Мне ведь и в голову не приходило… Джейн отвела миссис Элтон в сторонку, да и говорит: я, мол, поразмыслила о всех преимуществах этого места и решилась его принять. Покуда все не было улажено, я ни сном ни духом об этом не знала.

— Вы провели вечер в доме викария?

— Да, мы все. Миссис Элтон нас пригласила — еще там, на горе, когда мы гуляли с мистером Найтли. «Вы непременно должны провести вечер у нас, — сказала она тогда. — Непременно. Я настаиваю».

— Так мистер Найтли тоже был с вами?

— Нет, он сразу отказался, хотя я думала, что он согласится. Миссис Элтон очень уж его зазывала: дескать, не оставлю вас в покое, — но он все-таки не приехал. Ну а мы с матушкой и Джейн провели вечер в пасторском доме — приятнейший вечер, надо сказать. Общество таких хороших друзей, мисс Вудхаус, всегда отрадно, хотя после утренней поездки все были довольно-таки сильно утомлены. Развлечения, знаете ли, ведь тоже иногда утомляют, а я и не сказала бы, чтобы вчера утром мы очень уж веселились… И все-таки я век буду вспоминать нашу прогулку с удовольствием и с благодарностью за то, что меня пригласили.

— Вы этого, наверное, не знали, но мисс Фэрфакс, очевидно, весь день размышляла о предложенном ей месте?

— Да, осмелюсь предположить.

— Когда бы ни пришлось расставаться, разлука, конечно же, будет тяжела для нее самой и всех ее друзей. Но я надеюсь, что вскоре по прибытии на место она испытает облегчение. Что нравы и образ жизни членов семейства окажутся самыми приятными.

— Спасибо вам, дорогая мисс Вудхаус. В доме миссис Смоллридж Джейн в самом деле найдет все, чего душа пожелает. За исключением Саклингов и Брэггов никто из знакомых миссис Элтон не воспитывает своих малюток в столь роскошной и изысканной обстановке. Миссис Смоллридж — чудесная женщина, дом ее почти не уступает «Кленовой роще», и нигде, кроме как у Саклингов и Брэггов, не найти таких прелестных деток. Джейн ожидает самое доброе и заботливое обращение, жизнь ее будет чистое удовольствие! А жалованье! Прямо-таки не отважусь назвать его вам, мисс Вудхаус. Даже вы, привыкшая к значительным суммам, едва поверили бы, что такой молодой леди могут так много платить.

— Ах, сударыня! — воскликнула Эмма. — Если все дети таковы, какой я помню себя, то даже помноженное на пять самое большое жалованье, которое, как я слышала, платят домашним учительницам, не будет слишком щедрым.

— О, ваши взгляды так благородны!

— А когда мисс Фэрфакс намерена вас покинуть?

— Скоро, очень скоро: в течение двух недель. Потому-то мы и огорчились. Миссис Смоллридж она нужна срочно. Уж и не знаю, как моя бедная матушка это перенесет. Ну да я, конечно, стараюсь ее утешить. Дескать, полноте, мэм, не будем больше грустить.

— Друзьям мисс Фэрфакс, верно, очень жаль будет расстаться с нею. Не огорчится ли полковник Кэмпбелл, узнав, что она уехала, не дождавшись его возвращения?

— Да, Джейн говорит, все они огорчатся, но положение ее таково, что не принять места никак нельзя. Я поражена была, когда она пересказала мне свой разговор с миссис Элтон, а миссис Элтон тотчас подошла ко мне с поздравлениями. Это случилось перед чаем… Хотя постойте-ка… Нет, не может быть, чтоб перед чаем, ведь мы как раз садились за карты. И все-таки перед чаем — я же, помню, еще подумала… Ах да! Перед чаем точно что-то произошло, только не это, а другое. Сын старого Джона Эбди пришел поговорить с мистером Элтоном, и тот принужден был к нему выйти. Бедный Джон — славный человек, двадцать семь лет прослужил причетником у бедного моего отца, а теперь прикован к постели — подагра совсем измучила. Надобно будет навестить старика. Непременно схожу к нему на днях, и Джейн, я уверена, пойдет со мной, если вообще начнет выходить из дому… Так вот: сын Джона Эбди пришел затем, чтобы попросить помощи от прихода. На жизнь-то он себе зарабатывает неплохо (служит в «Короне» старшим конюхом), но на содержание отца ему не хватает… Мистер Элтон, возвратившись, передал нам свой разговор с конюхом, вот тогда-то мы узнали про экипаж, который послали в Рэндалс, чтобы везти мистера Фрэнка Черчилла в Ричмонд. Вот это и было перед чаем. А разговор между миссис Элтон и Джейн — уж после.

Эмма не успела сказать мисс Бейтс, что до сего момента ничего не знала об отъезде Фрэнка Черчилла, но та в этом и не нуждалась: тут же начала излагать все обстоятельства дела. Собрав воедино собственные сведения и те, что получены от рэндалсских слуг, конюх сообщил мистеру Элтону: вскоре после возвращения Уэстонов с прогулки к ним явился посыльный из Ричмонда с письмом от мистера Черчилла. Тот извещал племянника о том, что состояние тетушки более или менее сносно, и просил выехать домой не позднее утра следующего дня. Фрэнк, однако, решил отправиться незамедлительно, а поскольку лошадь его как будто бы занемогла, Тома тотчас послали в «Корону» за каретой. Конюх Джон сам видел, как она проезжала: возница вел ее быстро и ровно.

Эта история, не содержавшая в себе ничего удивительного или занимательного, привлекла внимание мисс Вудхаус только потому, что касалась предмета, который уже занимал ее ум. Эмму поразило, как различны были по своему положению миссис Черчилл и Джейн Фэрфакс: одна казалась всем, другая ничем. Уставившись невидящим взглядом в одну точку, мисс Вудхаус недвижно сидела, размышляя о несходстве женских судеб, до тех пор пока мисс Бейтс не вернула ее в реальность:

— Ах, я вижу, о чем вы задумались, — о фортепьяно. Что станет с ним? Я и сама не знаю. Джейн давеча глядит на него и говорит: «Тебя увезут. Нам с тобой надобно расстаться. Иначе здесь ты будешь стоять без дела». А потом поворотилась ко мне: «Пускай еще постоит. Подержите его у себя, покуда не вернутся Кэмпбеллы. Я поговорю с полковником, и он поможет все уладить». Мне кажется, она до сих пор не знает, чей это был подарок — его или миссис Диксон.

Теперь Эмме действительно пришлось задуматься об инструменте. Воспоминания о собственных неоправданных подозрениях не доставили ей особого удовольствия, поэтому она скоро убедила себя в том, что визит ее продлился уже достаточно долго. Повторив все те искренно добрые пожелания, которые осмеливалась произнести вслух, она удалилась.

Глава 9

На пути домой ничто не прерывало глубокого раздумья Эммы, однако, войдя в хартфилдскую гостиную, она увидала тех, кто должен был ее пробудить. Пока она отсутствовала, явились мистер Найтли и Харриет и теперь беседовали с мистером Вудхаусом. Мистер Найтли тотчас встал, странно серьезный, и тоном куда более суровым, чем обычно, произнес:

— Я не мог уехать, не повидавшись с вами, хотя времени у меня слишком мало: немедля отбываю в Лондон, где проведу несколько дней с Джоном и Изабеллой. Желаете ли вы что-нибудь передать им на словах, поскольку чувства передать невозможно?

— Нет… пожалуй, нет. Вы собрались так внезапно…

— Да, не слишком долго размышлял.

Эмма была уверена: он ее не простил. Мистер Найтли бы совсем не похож на себя прежнего, однако она надеялась, что время восстановит их дружбу. Пока гость мешкал, собираясь уходить, мистер Вудхаус принялся расспрашивать дочь:

— Ну, душенька, благополучно ли дошла? Как поживают мои старинные друзья? Они, верно, были очень признательны тебе за визит? Моя дорогая Эмма, как я уже говорил вам, мистер Найтли, ходила навестить почтенных миссис и мисс Бейтс. Она всегда так внимательна к ним!

Эта незаслуженная похвала заставила Эмму покраснеть, и, покачав головой, она с улыбкой взглянула на мистера Найтли, и его мнение о ней, казалось, тут же переменилось — как будто ему хватило единственного взгляда, чтобы узнать правду, ощутить и оценить все то доброе, что было в ее чувствах. Взор его тотчас потеплел. Уже одно это тронуло Эмму, но еще сильнее взволновал ее следующий жест, выражавший больше, чем простое дружелюбие: мистер Найтли взял ее за руку… Или она сама ему подала? Сама сделала первое движение? Этого она сказать не могла. Так или иначе, он взял руку, пожал и, очевидно, хотел поднести к губам, но по какой-то неясной причине вдруг отпустил. Отчего он заколебался, отчего в последний момент передумал — Эмма не понимала. Ей казалось, что разумней было б все же поцеловать, раз уж собирался: в изначальном его намерении сомневаться не приходилось. Подумал ли он, будто такая галантность не вяжется с обыкновенной сухостью его манер, или же произошло нечто другое, сей незавершенный жест, исполненный простоты и достоинства, был, на взгляд Эммы, очень ему к лицу, и впоследствии она с большим удовольствием вспоминала это красноречивое проявление дружества.

Затем мистер Найтли незамедлительно покинул Хартфилд. Всегда действовавший с быстротой человека, чей ум не терпит ни колебаний, ни проволочек, сегодня он исчез еще поспешнее, чем обычно.

Эмма не жалела о своем утреннем посещении мисс Бейтс, но ощущала некоторую досаду оттого, что не ушла десятью минутами раньше. Тогда ей удалось бы поговорить с мистером Найтли о положении Джейн Фэрфакс. Не жалела Эмма и о его поездке на Брансуик-сквер, где все будут ему так рады. Однако он мог бы поехать в другое время, заранее всех предупредив, — это лишь умножило бы удовольствие. Как бы то ни было, расстались они совершенными друзьями. Нет, Эмма наверняка не ошиблась, истолковывая выражение лица мистера Найтли и тот несостоявшийся галантный жест: с их помощью он показал ей, что она полностью вернула себе его расположение. Как выяснилось, мистер Найтли до ее прихода пробыл в Хартфилде целых полчаса. Ах, почему она не возвратилась пораньше?

Понимая, что отъезд мистера Найтли в Лондон, тем более такой внезапный, тем более верхом, должен был огорчить ее отца, Эмма понадеялась отвлечь его от неприятных размышлений рассказом о Джейн Фэрфакс и не ошиблась в своем расчете. Известие о том, что племянница мисс Бейтс получила место гувернантки в богатом доме, заинтересовало, однако не обеспокоило мистера Вудхауса, ибо с мыслью о предстоящем отъезде мисс Фэрфакс он уже свыкся, меж тем как отбытие мистера Найтли в Лондон явилось для него неожиданным.

— Я очень рад слышать, душенька, что она будет так хорошо устроена. Миссис Элтон — добрейшая, приятнейшая женщина. Таковы же, надо полагать, и ее знакомые. Надеюсь, дом стоит в сухом месте и о здоровье мисс Фэрфакс будут хорошо заботиться, как я заботился о здоровье бедняжки мисс Тейлор. Это важней всего. Ведь, душенька, для той леди она станет как мисс Тейлор для нас. Только хотел бы я, чтобы в одном мисс Фэрфакс оказалась счастливее: пусть ей не придется покидать семейство, в котором она, даст Бог, проживет много лет.

На другой день из Ричмонда пришло известие, затмившее все прочие новости: с нарочным прислали сообщение о смерти миссис Черчилл! Покидая Рэндалс, ее племянник еще не имел особых причин торопиться, однако по его возвращении она не прожила и полутора суток. Внезапный припадок, по природе своей совершенно отличный от всего того, чего можно было ожидать от общего состояния здоровья тетушки, одержал над ней быструю победу. Могущественной миссис Черчилл не стало.

Это сообщение вызвало у всех подобающие чувства, в коих доля скорби об усопшей и доброго сострадания к ней сочеталась с беспокойством о ее родных и близких, а позднее и с некоторым любопытством насчет погребения. Голдсмит говорит нам, что, «коль женщина теряет ум»[20], ей остается единственное средство — умереть. Если же она теряет совесть, то и в этом случае ничто лучше смерти не избавит ее от дурной славы. О миссис Черчилл, по меньшей мере четверть века вызывавшей всеобщую неприязнь, теперь заговорили с сочувственной снисходительностью. Из всего, что вменялось ей в вину, в одном она сумела совершенно оправдаться: прежде в серьезность ее недуга не верили, жалобы ее приписывали капризам и себялюбию, но смертельный приступ опроверг эти подозрения.

— Бедная миссис Черчилл! Она, наверное, много страдала — больше, чем кто-либо мог себе представить. Стоит ли удивляться, что у нее испортился нрав? Какое горе! Хоть она была и не святая, для мистера Черчилла это тяжелая утрата. Что же он теперь станет делать? Сможет ли это пережить?

Даже мистер Уэстон, покачав головой, молвил с печальной торжественностью:

— Бедная женщина! Кто бы мог подумать!

Он положил себе скорбеть как можно усерднее. Вздыхала и жена его, широкими стежками подрубавшая некий предмет своего рукоделия. Простыми разумными словами выражала она свою грусть — искреннюю и немимолетную. Оба супруга далеко не в последнюю очередь задумались о том, каковы будут последствия кончины миссис Черчилл для Фрэнка. Этот же вопрос занимал и Эмму. Сама усопшая, горе вдовца… — с почтительным сочувствием коснувшись этих предметов, ее мысль не без некоторого удовольствия остановилась на том, как заживет теперь наследник: сколько приобретет, насколько свободнее сделается. В один миг Эмма увидела все возможные преимущества нового его положения. Теперь никакая преграда не разделяла Фрэнка и Харриет. Мистера Черчилла бояться не следовало: его, мягкого и уступчивого, племянник легко мог склонить на свою сторону. Оставалось только, чтобы он, племянник, скорее развил в себе достаточно сильную привязанность к мисс Смит, ибо в том, что это уже произошло, Эмма при всем желании не могла быть уверена.

Харриет держалась превосходно, с недюжинным самообладанием. Если новые обстоятельства и пробудили в ней некую надежду, она никоим образом этого не выдала. Эмма рада была свидетельству ее возросшей душевной стойкости и воздерживалась от любых замечаний, способных эту стойкость поколебать. Говоря о смерти миссис Черчилл, обе подруги проявляли сдержанность.

Обо всех наиболее важных событиях и планах Фрэнк извещал отца и мачеху короткими письмами. Мистер Черчилл переносил свое горе лучше, чем можно было ожидать. После возвращения в Йоркшир для совершения похорон дядя и племянник намеревались отправиться в Виндзор к старинному другу, который уж десять лет зазывал их к себе в гости.

Приблизить счастье своей подруги чем-либо, кроме добрых пожеланий, Эмма не могла. Сейчас важнее было выказать должное внимание племяннице мисс Бейтс, ведь если Харриет могла надеяться на прекрасное будущее, то перед Джейн Фэрфакс, напротив, открывалась не самая блестящая перспектива. Времени до отъезда у нее оставалось не много, и всякому, кто хотел проявить к ней доброту (для мисс Вудхаус это стало первейшим желанием), следовало поторопиться. Эмма ни о чем так сильно не сожалела, как о многих месяцах пренебрежения той, кого теперь она с радостью одарила бы всеми возможными знаками доброго расположения и участия. Она стремилась быть ей полезной, стремилась показать, что уважает ее и ценит ее общество. Для этого было нужно, чтобы Джейн провела день в Хартфилде. Эмма отправила пригласительную записку, в ответ на которую получила отказ, причем устный: дескать, мисс Фэрфакс еще нездорова.

Недомогание оказалось настолько серьезным, что к больной, правда, вопреки ее желанию, позвали мистера Перри. Заглянув тем же утром в Хартфилд, он сообщил Вудхаусам, что она страдает от нервной горячки и таких головных болей, которые едва ли позволят ей отправиться к миссис Смоллридж в назначенный срок. Ее здоровье сильно пошатнулось, аппетит пропал, и мистер Перри был неспокоен, невзирая на отсутствие бесспорных симптомов чахотки, появления коих родные мисс Фэрфакс не переставали бояться. По его мнению, она взяла на себя больше, чем могла вынести, и сама ощущала это, хотя и отказывалась признавать. Дух ее не выдержал излишне тяжелого бремени. Кроме того, мистер Перри не мог не отметить, что обстановка квартиры миссис Бейтс влияет на больную далеко не самым благотворным образом: мисс Фэрфакс вынуждена постоянно находиться в четырех стенах, а ее тетушку при всем желании, увы, не назовешь подходящей компаньонкой для того, чьи нервы расстроены. Добрая женщина, вне всякого сомнения, заботится о племяннице, но заботится чрезмерно, и мистер Перри всерьез боится, что такая опека может только навредить. Эмма слушала с живейшим вниманием, все более проникаясь сочувствием к больной и напряженно пытаясь найти способ быть полезной. Хорошо бы хоть на пару часов избавить мисс Фэрфакс от общества тетушки: пускай переменит обстановку и насладится тихой разумной беседой, — возможно, ей станет лучше.

Эмма написала Джейн: со всей доброжелательностью, какую могла выразить, известила ее о том, что заедет за нею в экипаже в любое удобное время, ибо, по убеждению мистера Перри, прогулка будет ей полезна. На сей раз в ответ была прислана короткая записка: мисс Фэрфакс выражает мисс Вудхаус почтение и признательность, однако совершить поездку решительно не способна.

На взгляд Эммы, собственноручное ее письмо заслуживало большего внимания, однако не следовало обижаться на выведенные нетвердой рукой слова, коих скупость столь явно свидетельствовала о нездоровье писавшей: куда лучше было подумать о том, как преодолеть нежелание бедняги видеться с друзьями и принимать от них помощь. Невзирая на полученный отказ, Эмма все же подъехала в своей карете к дому миссис Бейтс, но больная так и не согласилась выйти, прислав вместо себя тетушку. Та, преисполненная благодарности, сердечно согласилась с мисс Вудхаус в том, что перемена обстановки пошла бы Джейн на пользу. Опять была послана записка, и опять напрасно. Мисс Бейтс возвратилась ни с чем: казалось, от одной мысли о прогулке ее племяннице сделалось хуже. Эмма захотела попытаться лично убедить мисс Фэрфакс поехать, но, стоило этому желанию обрести форму словесного намека, мисс Бейтс тут же проговорилась о том, что обещала племяннице ни в коем случае не впускать мисс Вудхаус: по правде говоря, бедная голубушка Джейн никого не могла принимать. Решительно никого. Правда, миссис Элтон, конечно, отказать не получилось. И миссис Коул все-таки настояла на своем, и миссис Перри тоже… Ну а кроме них, Джейн в самом деле ни с кем видеться не в состоянии.

Эмма не желала уподобляться вышеперечисленным особам, ворвавшимся в дом без приглашения, и не считала себя вправе требовать, чтобы ей оказывалось предпочтение перед другими, поэтому не стала упорствовать — только расспросила мисс Бейтс, появился ли у племянницы аппетит, какую диету прописал лекарь и нужна ли какая-то помощь. Взволнованная этим вопросом, тетушка ответила весьма словоохотливо: Джейн совсем ничего не кушает. Мистер Перри рекомендовал ей питательную еду, но, что бы родные или соседи ни предлагали, от всего она отказывается.

Возвратившись домой, Эмма тотчас призвала экономку для инспекции кладовой, после чего к мисс Бейтс послали кулечек отменного аррорута[21] и записку с благожелательною просьбой его принять. Через полчаса аррорут возвратился: мисс Бейтс тысячу раз благодарила мисс Вудхаус, но милая Джейн не могла взять гостинца и решительно потребовала, чтобы его отослали обратно, и, более того, настоятельно просила передать, что совершенно ни в чем не нуждается.

Вскоре до Эммы дошли слухи, будто мисс Фэрфакс видели гуляющей на лугу в некотором отдалении от Хайбери, и было это в тот самый день, когда та, сославшись на нездоровье, наотрез отказалась от прогулки в карете. Все сопоставив, Эмма уже не могла сомневаться в том, что Джейн не желает принимать услуг именно от нее. Она была огорчена, ужасно огорчена. Такое раздражение чувств, такая противоречивость поступков и такое непостоянство сил делали положение мисс Фэрфакс еще более достойным жалости. И, конечно же, Эмму оскорбило то, что в ее доброту не поверили, что ее дружбу оценили так низко. Ей оставалось утешаться лишь сознанием чистоты своих намерений: если бы мистер Найтли знал обо всех попытках помочь Джейн Фэрфакс, какие она предприняла, если бы даже мог заглянуть в ее сердце, то не отыскал бы там ни малейшего повода для упрека.

Глава 10

Однажды утром, дней через десять после кончины миссис Черчилл, Эмме сообщили, что мистер Уэстон ждет ее внизу и просит к нему сойти: у него совсем нет времени, однако дело не терпит отлагательства. Встретив ее в дверях и в обычной своей манере поинтересовавшись, как она поживает, он продолжил, понизив голос до шепота, чтобы мистер Вудхаус не слышал:

— Не могли бы вы нынче, когда вам будет удобно, заглянуть в Рэндалс? Если можете, пожалуйста! Миссис Уэстон хочет вас увидеть: это очень важно.

— Она нездорова?

— Нет, вовсе нет, только немного взволнована. Она бы велела заложить карету и явилась к вам сама, но ей необходимо говорить с вами наедине, чтобы… — Мистер Уэстон кивком указал на отца Эммы. — Хм! Так вы заглянете к ней?

— Разумеется. Прямо сейчас, если угодно. Раз вы так просите, могу ли я отказать? Но что же все-таки случилось? Точно ли она здорова?

— Да-да, поверьте! И прошу, ни о чем более не спрашивайте. Все узнаете в свое время. Дело совершенно непостижимое! Но покамест — ш-ш-ш! Ни слова!

Угадать, что все это значило, было не под силу даже Эмме. Таинственный вид мистера Уэстона предвещал нечто действительно важное, однако, поскольку речь шла не о здоровье ее дорогой подруги, она старалась не тревожиться и, известив отца о своем намерении совершить прогулку, вместе с мистером Уэстоном быстрым шагом направилась в Рэндалс. Когда ворота Хартфилда остались позади, Эмма потребовала:

— Ну а теперь говорите, мистер Уэстон, что случилось.

— Нет-нет! — воскликнул он с жаром и какой-то торжественной серьезностью. — Не спрашивайте: я обещал жене ничего вам не рассказывать. Она лучше сумеет преподнести вам это. Проявите немного терпения Эмма, и скоро все узнаете.

— «Преподнести»? — испуганно застыла Эмма. — Боже правый! Мистер Уэстон, не мучьте же меня! Я поняла: что-то стряслось на Брансуик-сквер! Говорите! Я требую, чтоб вы сейчас мне все рассказали!

— Да нет же: вы, право, заблуждаетесь.

— Мистер Уэстон, не играйте со мной! Подумайте, сколько дорогих моих друзей находятся сейчас на Брансуик-сквер! С кем из них случилась беда? Заклинаю вас всем, что свято: не пытайтесь скрыть от меня…

— Эмма, даю вам слово…

— Даете слово? А отчего не клянетесь честью? Отчего вы не поклялись честью, что речь идет не о них? Святые небеса! Какова бы ни была та новость, которая мне будет «преподнесена», касается ли она кого-то из Найтли?

— Клянусь честью, — изрек мистер Уэстон очень серьезно, — нет. Никто из членов этого семейства не имеет ни малейшего отношения к тому делу, ради которого я вас позвал.

К Эмме возвратилось самообладание, и она зашагала дальше.

— Я ошибся, — заметил ее спутник, — когда сказал «преподнести»: следовало использовать иное выражение. Вы тут, собственно, и ни при чем. Дело касается меня одного — мы, во всяком случае, на это надеемся. Хм! Одним словом, моя дорогая Эмма, вам не о чем беспокоиться. Положение, не скрою, довольно неприятное, но могло быть и хуже. Ежели мы с вами пойдем поживее, то скоро будем в Рэндалсе.

Эмма поняла, что придется подождать, но теперь это удавалось ей легче. Ни о чем более не спрашивая мистера Уэстона, она дала волю своему воображению, которое подсказало ей: речь, возможно, идет о деньгах. Вследствие печального события, случившегося у Черчиллов, могли открыться некие неприглядные обстоятельства жизни семейства. Неутомимая фантазия Эммы тотчас явила ей полдюжины незаконнорожденных наследников, которые теперь лишали бедного Фрэнка средств к существованию. Если так, то дело и вправду обстояло печально, однако Эмме не от чего было впадать в отчаяние. Подобная беда едва ли могла пробудить в ней нечто большее, нежели живое любопытство.

— Кто тот джентльмен, что скачет верхом?

Вопрос был задан мистеру Уэстону скорее для того, чтобы помочь ему в сбережении тайны, чем с какой-либо иной целью.

— Не знаю. Верно, один из Отуэев. Точно не Фрэнк — в этом могу вас уверить. Его вы не увидите. Он сейчас уже на полдороге к Виндзору.

— Так значит, ваш сын был здесь?

— О да! Вы разве не знали? Впрочем, неважно. — Несколько мгновений мистер Уэстон молчал, а затем более осмотрительным тоном произнес: — Да, Фрэнк приезжал нынче утром, только чтобы справиться о нашем здоровье.

Они прибавили шагу и скоро были в Рэндалсе.

— Ну вот, душа моя, — сказал мистер Уэстон жене, — я привел ее. Надеюсь, теперь тебе полегчает. Оставляю вас вдвоем. Медлить незачем. Я буду поблизости, на случай ежели понадоблюсь.

Эмма отчетливо услышала, как он, прежде чем покинуть комнату, тихо прибавил:

— Я сдержал слово: она ни о чем не догадывается.

Миссис Уэстон имела такой болезненный и взволнованный вид, что к бывшей ее воспитаннице тотчас вернулась прежняя тревога. Едва они остались наедине, Эмма воскликнула:

— В чем дело, милый мой друг? Произошло нечто крайне неприятное? Скажите же мне об этом прямо сейчас! Всю дорогу я была в напряжении. Мы обе с вами не любим неизвестности, так не томите же меня! В чем бы ни состояло ваше огорчение, вам сделается легче, когда вы со мной поделитесь!

— Вы и вправду ни о чем не догадываетесь? — спросила миссис Уэстон дрожащим голосом. — Не может быть, моя дорогая Эмма, чтобы у вас не было ни единого предположения касательно того, что вам предстоит услышать.

— Вероятно, речь пойдет о мистере Фрэнке Черчилле?

— Вы правы. О нем. — Миссис Уэстон взяла отложенное рукоделие — по-видимому для того, чтобы не глядеть на Эмму. — Скажу прямо: этим утром он был здесь по совершенно невероятной оказии. Не могу вам выразить всего нашего удивления. Он явился сообщить отцу о… объявить о своей склонности к… — У миссис Уэстон перехватило дух, и Эмма сперва подумала о себе, затем о Харриет. — Вернее, это более чем склонность. Он уже несвободен. Что бы вы сказали, Эмма… что бы все сказали, если бы узнали, что Фрэнк Черчилл обручен с мисс Фэрфакс, и притом уже давно?

Эмма прямо-таки подпрыгнула от неожиданности и в ужасе произнесла:

— С Джейн Фэрфакс! Боже милостивый! Вы шутите! Не может быть, чтобы вы говорили это серьезно!

— Ваше удивление понятно, — проговорила миссис Уэстон, по-прежнему избегая смотреть собеседнице в глаза, потом, дав Эмме возможность прийти в себя, энергично продолжила: — У вас есть все основания удивляться. И тем не менее это так. Еще в октябре, в Уэймуте, они дали друг другу торжественные клятвы и хранили все в тайне. Ни одна живая душа не подозревала о том, что они обручились: ни Кэмпбеллы, ни ее родные, ни его, — никто ни о чем не догадывался. Уму непостижимо! Теперь мне это известно доподлинно, и все же я не могу поверить. А я-то думала, будто знаю его.

Эмма почти не слушала, ибо все ее мысли сосредоточены были на двух предметах: на тех разговорах, которые она вела с Фрэнком Черчиллом о Джейн Фэрфакс, и на бедняжке Харриет. Первые мгновения ей ничего не удавалось толком вымолвить: лишь удивленно восклицала, снова и снова требуя подтверждений услышанного, — наконец, кое-как овладев собой, она произнесла:

— Что ж, эту новость мне предстоит переваривать по меньшей мере полдня, прежде чем я ее осмыслю. Подумать только! Они были связаны друг с другом всю зиму! Обручились еще до того, как приехали в Хайбери!

— Они обручены с октября. Тайно. Это больно задело меня, Эмма, и его отца тоже. В его поведении есть нечто такое, чего, на наш взгляд, нельзя извинить.

Поразмыслив секунду, Эмма заметила:

— Не стану делать вид, будто не понимаю вас. Возможно, вы испытаете облегчение, если я скажу, что знаки внимания, которые он делал мне, не возымели тех последствий, коих вы опасаетесь.

Миссис Уэстон подняла глаза, не решаясь поверить услышанному, но лицо Эммы было так же спокойно, как ее слова.

— Чтобы вы не подумали, будто я попусту хвастаю теперешним своим равнодушием к нему, признаюсь: в начале нашего знакомства было время, когда он нравился мне. Я склонна была в него влюбиться… Нет, я вправду влюбилась, и как это прошло — сама не знаю. Пожалуй, случилось чудо. Так или иначе, уже довольно давно, по меньшей мере три месяца, я не испытываю к нему никаких чувств. Верьте мне, миссис Уэстон. Я вас не обманываю.

Миссис Уэстон расцеловала Эмму со слезами радости, а обретя дар речи, призналась: ничто в целом свете не могло быть для нее благотворнее этих слов, — потом добавила:

— Для мистера Уэстона это будет почти таким же облегчением, как и для меня. Мы места себе не находили. Нам до того хотелось однажды увидеть вас вместе, что мы поверили в вашу взаимную склонность. Теперь вообразите, как мы за вас встревожились.

— Я избежала опасности и обязана этим скорее чуду, нежели себе самой. Но это не оправдывает его. Должна сказать вам, миссис Уэстон, что, по моему мнению, он очень виноват. По какому праву он вел себя среди нас так, словно сердце его свободно, хотя на самом деле был уже обручен? По какому праву он любезничал с одной молодой дамой, выделяя ее из числа других (а это он определенно делал), ежели в действительности принадлежал другой? Мог ли он знать, что не причинит мне зла? Что я не влюблюсь в него? Нет, это очень, очень дурно.

— Из тех слов, которые он сказал в свое оправдание, моя дорогая Эмма, можно заключить…

— А она-то как могла это терпеть? Без негодования взирать на то, как он в ее присутствии осыпает комплиментами другую! Спокойствия, доходящего до таких степеней, я не могу ни понимать, ни уважать.

— Эмма, между ними были размолвки — он ясно дал это понять, хотя и не имел возможности объяснить нам все подробно. Он провел здесь всего четверть часа и от волнения не сумел толком рассказать даже того, что мог бы рассказать за столь короткий срок. Однако мы определенно поняли: полного согласия между ними не было. Сейчас в их отношениях наступил кризис, вызванный, вероятно, не чем иным, как его неподобающим поведением.

— Неподобающим поведением? Ох, миссис Уэстон, вы выразились слишком мягко. Не могу вам передать, как он упал в моих глазах. Разве таким надлежит быть джентльмену? В нем ни на грош нет той несгибаемой прямоты, той строгой приверженности правде и морали, того презрения к ловкачеству и мелочности, без которых настоящий мужчина и шагу не ступит в этой жизни.

— Но, Эмма, дорогая моя, здесь я вынуждена принять его сторону. Он в самом деле совершил ошибку, однако я знаю его достаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать: в нем много, очень много добрых черт, и…

— Боже правый! — вскричала Эмма, не слушая миссис Уэстон. — А миссис Смоллридж! Ведь Джейн всерьез вознамерилась поступить в гувернантки! Что он хотел сказать такой чудовищной неделикатностью? Как мог позволить ей наняться в чужой дом… или хотя бы только подумать об этом?

— Он ничего не знал, Эмма. Здесь его можно полностью оправдать. Это собственное решение Джейн Фэрфакс, о котором она ему не сообщила или сообщила так, что он не принял всерьез. По его словам, до вчерашнего дня он ничего не подозревал. Мне в точности неизвестно, как он узнал об этом: кажется, из письма или записки. Так или иначе, он тотчас во всем признался дяде, полагаясь на его доброту. Теперь они с Джейн избавлены от неприятнейшей необходимости скрывать то, что скрывали так долго.

Теперь Эмма слушала внимательнее.

— Я вскорости жду от него новых вестей, — продолжила миссис Уэстон. — Уезжая, он обещал написать, и, как я поняла по тону его слов, в письме раскроет многие обстоятельства, о которых не смог рассказать сейчас. Так подождем же этого письма. Вероятно, Фрэнку удастся во многом себя оправдать. То, что сейчас представляется нам непостижимым, окажется объяснимым и даже извинительным. Не будем слишком суровы, не станем осуждать его прежде времени. Я должна его любить, и теперь, когда вы успокоили меня в одном, самом важном вопросе, я искренно желаю, чтобы все обернулось хорошо. Я даже готова понадеяться на это. Полагаю, сохраняя свое обручение в столь строгой тайне, они сами немало пострадали.

— Ему страдания, — отвечала Эмма сухо, — по всей видимости, не сильно повредили. Ну а как воспринял эту новость мистер Черчилл?

— Самым благоприятным для племянника образом. Почти сразу же дал согласие. Посудите сами, какие изменения произвело в семействе событие прошлой недели! Думаю, при жизни бедной миссис Черчилл у влюбленных не было бы ни малейшей надежды, но, едва ее останки обрели покой в семейном склепе, вдовец согласился на то, что она бы решительно запретила. Это истинное благо, когда деспотическая власть не остается жить по смерти того, кто ею обладал. Мистера Черчилла почти не пришлось уговаривать.

«Ах! — подумала Эмма. — Ведь он и Харриет принял бы с той же легкостью».

— Все уладилось вчера поздним вечером, и сегодня на рассвете Фрэнк уже скакал сюда. Думаю, он заглянул ненадолго в Хайбери, к мисс Бейтс, а оттуда — сразу к нам. Он очень спешил возвратиться к дяде, который теперь нуждается в нем более, чем когда-либо, и потому, как я вам уже сказала, ему удалось провести здесь только четверть часа. Он был чрезвычайно взволнован — до такой степени, что показался мне совсем не таким, каким я привыкла его видеть. Помимо всего прочего он не подозревал о том, насколько Джейн Фэрфакс нездорова, и испытал потрясение, увидав ее. Судя по всему, чувства его в самом деле очень сильны.

— Вы нисколько не сомневаетесь в том, что об их любви не догадывалась ни одна живая душа? Ни Кэмпбеллы, ни Диксоны — никто не подозревал об этом романе?

Произнеся «Диксоны», Эмма покраснела.

— Решительно никто. Он уверяет, что об их помолвке знали только они двое.

— Как бы то ни было, постепенно мы, я полагаю, свыкнемся с этой мыслью: желаю влюбленным счастья, — однако я всегда буду осуждать их поведение. Разве можно назвать это иначе, нежели целой системой, построенной на лицемерии, лжи, хитрости и предательстве? Явиться к нам, притворяясь олицетворением искренности и простоты, а на деле состоять в заговоре против нас! Всю зиму и всю весну мы, одураченные ими, думали, будто можем быть вполне честны и откровенны с ними обоими, они же, чего доброго, передавали друг другу и сопоставляли наши слова, судили нас за мысли, коих мы никогда бы не высказали, если б знали, что она значит для него, а он — для нее. Они сами виноваты, ежели наши замечания подчас были для них неприятны.

— В этом отношении я спокойна, — заметила миссис Уэстон. — Я положительно уверена, что ни ей о нем, ни ему о ней не говорила ничего дурного.

— Вы счастливица. Единственным своим ошибочным суждением вы поделились со мной одной, предположив, что некий наш друг влюблен в некую леди.

— Верно. Однако я всегда была исключительно хорошего мнения о мисс Фэрфакс, и даже если заблуждалась в чем-то, то все равно не могла сказать о ней дурно. О нем — тем паче.

В эту минуту за окном показался мистер Уэстон, очевидно, ожидавший сигнала. Жена взглядом пригласила его войти и, пока он обходил вокруг дома, промолвила:

— Теперь, милая Эмма, позвольте мне просить вас, если это возможно, и словом, и видом успокоить сердце мистера Уэстона. Помогите ему примириться с этим союзом. Давайте приложим немного старания, ведь о ней и правда можно сказать немало хорошего, не покривив душой. Партия, пожалуй, не самая блестящая, но ежели мистер Черчилл не возражает, мы не должны и подавно. Быть может, то, что Фрэнк полюбил эту девушку, окажется для него благотворным, ведь я всегда находила в ней твердый характер и здравый ум. Я и сейчас расположена смотреть на нее с уважением, хоть она и позволила себе весьма значительно отклониться от строгих правил. К тому же эту единственную ошибку можно ей простить, приняв во внимание, сколь незавидны ее обстоятельства.

— Ах, это правда! — воскликнула Эмма с чувством. — Ежели женщина, озабоченная лишь собой одной, вправе рассчитывать на оправдание, то таковым, бесспорно, является положение Джейн Фэрфакс. О ней почти что без преувеличения можно сказать: «Ни мир тебе не друг, ни друг — закон»[22].

Вошедшего мистера Уэстона Эмма встретила улыбкой и восклицанием:

— Ловкую же шутку вы, право, со мной проделали! Верно, нарочно хотели разжечь мое любопытство, чтобы я упражнялась в искусстве угадывания? Однако вы всерьез меня напугали. Я-то думала, вы лишились по меньшей мере половины своего состояния, на деле же вам не соболезновать впору, а завидовать. От всей души поздравляю вас, мистер Уэстон, с тем, что одна из прелестнейших и образованнейших девиц всей Англии скоро сделается вашей дочерью.

Переглянувшись с женой, он убедился: дело и впрямь обстоит так хорошо, как кажется. Его радость не заставила себя долго ждать, голос и взор обрели прежнюю живость. С сердечной благодарностью пожав Эмме руку, он так повел речь о предстоящей свадьбе, что сделалось ясно: ему нужны лишь заверения друзей да немного времени, чтобы выбор сына перестал его огорчать. И миссис Уэстон, и бывшая ее воспитанница, как могли, оправдывали влюбленных, смягчая все возможные упреки. Обсудив достоинства этого союза сперва в своей гостиной с обеими дамами, а затем еще раз с одной Эммой на обратном пути в Хартфилд, мистер Уэстон не только совершенно примирился с новой перспективой, но и был почти готов думать, что Фрэнк не мог бы подыскать для себя лучшей невесты.

Глава 11

«Харриет, бедная Харриет!» — в эти слова Эмма вкладывала мучительные для себя мысли, от которых не могла избавиться и в которых заключалась для нее вся истинная тяжесть положения. Фрэнк Черчилл обошелся дурно и с ней самой, причем во многих отношениях, однако она злилась на него не из-за этого, а из-за собственного своего поведения. Обида Эммы распалялась тем, что вследствие его лжи она опять пренеприятнейше обманулась насчет Харриет. Бедняжка! Второй раз сделаться жертвой ее лести и заблуждений. Как пророчество, сбылись слова, сказанные однажды мистером Найтли: «Для Харриет Смит дружба с вами губительна». Теперь Эмма опасалась, что и вправду оказала своей компаньонке дурную услугу. В этом случае, однако, в отличие от предыдущего, она не была единственной виновницей обмана, не внушала Харриет таких чувств, которые иначе бы не возникли. Ведь та сама призналась, что восхищается Фрэнком Черчиллом, прежде чем Эмма позволила себе какой-либо намек. И все же ей было совестно: она поощрила то, чего поощрять не следовало. Напротив, она могла бы помешать развитию нежелательной склонности, ее влияния оказалось бы довольно — теперь Эмма понимала это. Ей казалось, будто она безо всяких оснований поставила под угрозу счастье своего друга. Внимая голосу здравого смысла, она должна была сказать Харриет, чтобы та запретила себе думать о Фрэнке Черчилле, ибо шансы быть им замеченной составляли один к пятистам. «Но, видно, голос моего здравого смысла, — заключила Эмма, — оказался слишком слаб».

Мисс Вудхаус ужасно злилась на себя. Не имей она причины сердиться еще и на Фрэнка Черчилла, это было бы, пожалуй, и вовсе нестерпимо. Что до мисс Фэрфакс, то хотя бы от беспокойства о ней Эмма теперь могла себя избавить. Одной Харриет было вполне достаточно, а тревожиться о Джейн более не приходилось, ибо ее несчастье и ее нездоровье проистекали, несомненно, из одного источника, а значит, в равной мере подлежали излечению. Дни унижений и страданий Джейн Фэрфакс миновали. Скоро им на смену обещали прийти здоровье, счастье и богатство. Теперь Эмма понимала, отчего девушка пренебрегала знаками ее внимания. Одно важное открытие пролило свет на множество мелочей. Несомненной причиной всему была ревность. Джейн смотрела на нее как на соперницу, и все ее проявления участия, вероятно, внушали ей отвращение: прогулка в карете Вудхаусов казалась пыткой, а аррорут из их кладовой — отравой. Эмма понимала это, и, как только собственный ее взор освободился от себялюбивой предвзятости, которую навязывала ей злоба, увидела, что будущее счастье Джейн Фэрфакс вполне заслуженно.

Но до чего же жаль бедную Харриет! Она оказалась единственной пострадавшей стороной, и Эмма со страхом думала, что второе разочарование будет тяжелее первого. Это казалось возможным и даже почти несомненным, ибо и предмет любви во втором случае стоял неизмеримо выше, и сама любовь, вероятно, была сильнее (оценивая чувство Харриет, следовало принимать во внимание ее новообретенную сдержанность и твердость духа). Так или иначе, болезненную правду надлежало сообщить ей как можно быстрее. Прощаясь с Эммой, мистер Уэстон сказал: «Их обручение должно покамест оставаться тайной. Таково желание мистера Черчилла: из уважения к памяти недавно усопшей жены он счел необходимым отсрочить объявление о помолвке, и все мы с ним согласны». Эмма обещала молчать, однако для Харриет нашла возможным и даже должным сделать исключение.

При всем своем огорчении, мисс Вудхаус не могла не ощущать, что это почти смешно: она должна исполнить в отношении подруги ту же неприятную и деликатную обязанность, которую миссис Уэстон исполнила по отношению к ней самой, а именно с тревогой сообщить Харриет ту же весть, которую сама узнала из тревожных уст бывшей своей гувернантки. При звуке шагов и голоса мисс Смит сердце Эммы забилось чаще — как, вероятно, забилось сердце миссис Уэстон при звуке ее шагов. О, если бы и исход беседы был таким же! Но это, увы, невозможно.

— Ах, мисс Вудхаус! — воскликнула Харриет, вбегая в комнату. — Ну не престранная ли это новость?

— О чем это вы? — спросила Эмма, силясь по взгляду или голосу угадать, не случилось ли так, что до мисс Смит дошли какие-то слухи.

— Я о Джейн Фэрфакс! Доводилось ли вам когда-нибудь слышать такую удивительную вещь? Ах, не бойтесь нарушить секрет: мистер Уэстон сам поделился со мной, хотя и сказал, что это большая тайна, — я никому, кроме вас, и не обмолвилась бы, а вы, он говорит, уже знаете.

— О чем именно рассказал вам мистер Уэстон? — проговорила Эмма, до сих пор пребывая в замешательстве.

— Ах, он рассказал мне все: что Джейн Фэрфакс и мистер Фрэнк Черчилл поженятся и что они давно уже тайно обручены. До чего странно!

Не менее странным, чем сама новость, казалось поведение Харриет. Эмма не знала, как ее понимать. Видно, характер этой девушки совершенно переменился за последнее время. Она явно не хотела показать свое волнение и разочарование и делала вид, будто услышанное никак особенно ее не задело. Эмма смотрела на подругу, не в силах вымолвить ни слова.

— Догадывались ли вы, — продолжила Харриет, — что он в нее влюблен? Вы-то, пожалуй, могли: ведь вы во всякое сердце умеете проникнуть, но никто, кроме вас…

Она покраснела, а Эмма заметила:

— Честное слово, я начинаю сомневаться в своей проницательности. Неужто вы в самом деле спрашиваете меня, Харриет, известно ли было мне о любви Фрэнка Черчилла к другой, меж тем как я — пусть даже не открыто, а молчаливо — одобряла ваши чувства к нему? Нет, еще час назад я не сомневалась в его полнейшем равнодушии к Джейн Фэрфакс. Будьте уверены: если бы я о чем-то подозревала, то непременно должным образом предостерегла бы вас.

— Меня? — в недоумении воскликнула Харриет. — Но от чего? Не думаете же вы, будто я влюблена в мистера Черчилла?

— Я рада видеть в вас такую стойкость, — улыбнулась Эмма. — Но стоит ли отрицать, что совсем еще недавно вы сами вполне ясно намекнули мне о своем неравнодушии к нему?

— К нему? Никогда, никогда я такого не говорила! Дорогая мисс Вудхаус, как вы могли так неверно понять меня? — Мисс Смит в расстройстве отвернулась.

— Но, Харриет, что вы хотите этим сказать? — возмутилась Эмма после секундного замешательства. — Боже правый! Что вы имеете в виду? Я неверно вас поняла? Следует ли из этого заключить…

Более она не могла вымолвить ни слова. Голос ее прервался, и она села, в страхе ожидая ответа Харриет. Та стояла в некотором отдалении, отвернувшись, поэтому ответила не сразу, а когда наконец заговорила, то выказала такое волнение, что Эмма напряглась еще больше.

— Я и подумать не могла, что вы так меня поймете! Конечно, мы с вами условились не называть имен, но ежели принять во внимание, как несказанно этот джентльмен возвышается над всеми, то можно ли было подумать о ком-либо другом? Мистер Черчилл! Да разве кто-нибудь взглянет на него, если рядом тот, кого я имела в виду? Да он ничто в сравнении с ним. Мой вкус, право, достаточно развит, чтобы я понимала это, и для меня непостижимо, как вы могли так ошибиться! Если б мне не показалось, будто вы одобряете мои чувства, я бы запретила себе думать о нем, ибо даже это, вероятно, слишком большая дерзость с моей стороны. Если б вы не сказали мне, что бывают и не такие чудеса, не такие неравные браки (слова в точности ваши!), я бы не посмела дать волю… не отважилась надеяться… Но ежели вы, знакомая с ним от рождения…

— Харриет! — вскричала Эмма, решительно овладев собой. — Во избежание новой ошибки будем говорить прямо. Вы говорите о… мистере Найтли?

— Ну конечно же! Никого другого я не могла иметь в виду. И мне казалось, это было вполне ясно из того, что я тогда говорила.

— Не вполне, — возразила Эмма с притворным спокойствием. — Все ваши тогдашние слова могли быть отнесены, как мне показалось, к другому человеку. Я почти нисколько не сомневалась, что вы говорите о Фрэнке Черчилле и о той услуге, которую он вам оказал, защитив вас от цыган.

— Но, мисс Вудхаус, вы забыли…

— Дорогая моя Харриет, я прекрасно помню суть нашего разговора. Я сказала, что ваше чувство меня не удивляет и даже представляется вполне естественным после такой услуги. Вы согласились со мной, выказав горячую признательность тому джентльмену. Помнится, вы даже описали, какое ощутили волнение, когда он пришел вам на помощь. Все это живо в моей памяти.

— Ах, боже мой! Теперь я понимаю, о чем вы подумали, но я-то имела в виду совсем другое: не мистера Фрэнка Черчилла и не цыган. Нет! — воскликнула девушка. — Я говорила о том, что имеет в моих глазах гораздо большую ценность: о том, как мистер Найтли пригласил меня на танец, когда мистер Элтон отказался танцевать со мной, а других свободных кавалеров не нашлось. Вот это было благородство! Увидев в мистере Найтли такую доброту и такое великодушие, я поняла, насколько он выше всех, кто живет на земле!

— Господи! — воскликнула Эмма. — Какое обидное, какое прискорбное недоразумение! Что же нам делать?

— Вы бы, наверное, не одобрили моих чувств, если б сразу поняли меня правильно? Как бы то ни было, ежели бы я вправду имела в виду того, другого, теперь мое положение оказалось бы хуже не придумаешь. Ну а так… возможно…

На несколько мгновений она умолкла — молчала и Эмма, — потом продолжила:

— Я понимаю, мисс Вудхаус, вы не можете не видеть различия между ними; не можете не думать, что один еще во сто миллионов раз больше мне неровня, нежели другой — но надеюсь… если предположить… как ни странно это покажется… Вы ведь сами говорили: случаются и не такие чудеса. Случается, что супруги еще более неравны по положению, чем мистер Фрэнк Черчилл и я. Посему, если подобное бывало уже и раньше… если на мою долю выпадет этакое счастье, которого не выразишь словами… если мистер Найтли не смутится нашим неравенством, я надеюсь, что вы, дорогая мисс Вудхаус, тоже не станете возражать и чинить мне препятствия: вы слишком добры для этого, я уверена.

Харриет стояла возле окна, и Эмма, обернувшись к ней, в испуге торопливо произнесла:

— У вас есть основания полагать, что ваши чувства небезответны?

— Да, — сказала Харриет скромно, но вполне твердо и без страха. — Не могу этого отрицать.

Эмма тотчас отвела взор и, погрузившись в глубокое раздумье, несколько минут сидела молча, без движения. Этого времени ей оказалось достаточно, чтобы исследовать собственное сердце. Ум ее, едва в нем зародилось подозрение, дал мысли быстрое развитие. За догадкой последовало допущение, а за допущением и полное признание истины. Чем это хуже для Эммы, что подруга влюблена не в мистера Черчилла, а в мистера Найтли? Отчего надежды Харриет на взаимность так больно ранят ее? У нее в мозгу с быстротой стрелы пронеслось: женой мистера Найтли может сделаться только одна девушка — она сама.

В эти же несколько минут перед глазами Эммы промелькнули и ее поступки. Не только собственное сердце, но и собственное поведение предстало перед ней так ясно, как никогда прежде. До чего же дурно она обошлась с Харриет! Дурно, неосмотрительно, неделикатно, безрассудно, бесчувственно! Как слепа она была, как неразумна! Сознание своей вины поразило Эмму с ужасающей силой, и в мыслях она бранила себя нещадно. И все же у нее достало сил казаться невозмутимой и даже благодушной. К этому ее принудило не вполне утраченное, невзирая на совершенную ошибку, уважение к себе, стремление сохранить внешнее достоинство, а также нежелание обидеть Харриет: едва ли та, которая надеялась на взаимность со стороны мистера Найтли, нуждалась в сострадании, но и огорчить влюбленную девицу холодностью было бы несправедливо. Чаяния мисс Смит заслуживали участия не только потому, что самой Эмме не мешало знать, насколько далеко они простираются, но и потому, что Харриет не совершила такого преступления, за которое ее следовало бы лишить добровольно подаренной и выпестованной дружбы и которое оправдало бы презрение к ней со стороны той, чьи советы еще ни разу не довели ее до добра. Посему Эмма, выйдя из раздумья и обуздав свои чувства, снова повернулась к Харриет и теперь в более приветливой манере возобновила разговор. О невероятной помолвке Джейн Фэрфакс, первоначальном предмете их беседы, обе барышни совершенно позабыли, ибо ни о чем другом не могли думать, кроме как о мистере Найтли и о себе.

Харриет, предававшаяся не самым неприятным размышлениям, была тем не менее рада их прервать по просьбе такого мудрого судьи и такого дорого друга, как мисс Вудхаус, чей тон снова сделался ласков. Стоило ей выказать интерес, и Харриет с восторгом, хотя и не без трепета, изложила всю историю своих надежд. Собственный трепет Эмма скрывала лучше, однако он не был слабее. Голос ее не дрожал, но в душе творилось то смятение, которое не могло не возникнуть вследствие такого внезапного разоблачения себя самой, такого пугающего осознания угрозы, такого странного смешения неожиданных и непонятных чувств. Слушая подругу, она внутренне страдала, хоть внешне была терпелива. Тому, что Харриет говорила сбивчиво и непоследовательно, часто путаясь и повторяясь, удивляться не приходилось. Не форма рассказа, а суть его огорчала Эмму, которая к тому же и сама вспоминала обстоятельства, свидетельствовавшие о том, сколь переменилось мнение мистера Найтли о мисс Смит.

Харриет стала замечать его возросшую благосклонность после тех двух незабвенных танцев. Тогда он в самом деле нашел в ней более приятную партнершу, чем ожидал, и это было доподлинно известно Эмме. В последующие дни, особенно после обнадеживающей беседы с мисс Вудхаус, Харриет начала обращать внимание на то, что мистер Найтли сделался разговорчивее с ней и манера его переменилась: он стал так добр, так мил! В последнее время она ощущала это острей и острей. Когда все они прогуливались, он несколько раз подходил к ней и шел рядом, занимая упоительной беседой. Как будто желал познакомиться ближе. Эмма знала, что все это почти не преувеличенная правда. Она и сама заметила в мистере Найтли перемену. Харриет повторяла сказанные им одобрительные слова, которые, как было известно ее подруге, выражали его истинное мнение о ней. Он и вправду хвалил мисс Смит за простоту и безыскусственность манер, за искренность и благородство чувств — Эмма не раз это слышала от него самого. Много было и таких мелочей, которые ускользнули от внимания ничего не подозревавшей свойственницы. Такого-то дня мистер Найтли поглядел на Харриет, а тогда-то подсел к ней, или сказал комплимент, пусть даже и косвенный, или предпочел ее общество обществу других — этих маленьких знаков расположения набралось на полчаса рассказа. Они о многом свидетельствовали в глазах той, кому были адресованы; та же, что сейчас слушала о них подробный отчет, в свое время их не заметила. Однако два ярчайших примера, с коими мисс Смит связывала свои надежды, сразу обратили на себя внимание ее подруги. Эмма помнила, как в Донуэлле мистер Найтли прогуливался с Харриет вдвоем по липовой аллее. В тот день (теперь мисс Вудхаус в этом не сомневалась), намеренно отделив ее от остального общества, он говорил с ней так, как никогда прежде, — долго, обстоятельно, по-особенному. (Теперь она не могла об этом вспоминать, не зардевшись.) Он почти впрямую спросил, свободно ли ее сердце, но, едва к ним приблизилась мисс Вудхаус, тотчас переменил предмет беседы и повел речь о земледелии. А в день своего отбытия в столицу мистер Найтли целых полчаса беседовал с Харриет в Хартфилде, покуда Эмма не возвратилась от мисс Бейтс, хотя сперва сказал, будто не располагает и пятью минутами. В продолжение того разговора он признался мисс Смит, что должен ехать в Лондон, однако ему очень не хочется покидать дом, — Эмме он этого не сказал. Значит, Харриет внушала ему большее доверие, больше располагала к себе. От мысли этой Эмма испытала острую боль.

Касательно первого из этих двух обстоятельств, особенно обнадеживших ее приятельницу, она, поразмыслив, все же решилась спросить:

— А не может ли быть, что мистер Найтли, когда расспрашивал вас, как вам показалось, о ваших чувствах, имел в виду мистера Мартина?

Харриет с горячностью отвергла это предположение:

— Мистера Мартина? Ах нет, на него и намека не было. Полагаю, теперь я стала уж не та, чтобы меня можно было заподозрить в неравнодушии к мистеру Мартину.

Закончив представление доказательств, Харриет попросила дорогую мисс Вудхаус вынести вердикт: есть ли у нее основания надеяться? — и добавила:

— Тогда, вначале, я бы, наверное, и не подумала об этом, если б не вы. Вы велели мне пристально наблюдать за ним и придерживаться тех же правил, какими руководствуется он. Так я и делала. Теперь мне кажется, что я могу стать достойной его, и ежели он меня выберет, это будет не такое уж и чудо.

Ответ подруги всколыхнул в душе Эммы столь много горьких чувств, что она лишь с превеликим трудом сумела вымолвить:

— Харриет, я могу сказать вам только одно: мистер Найтли не из тех мужчин, которые способны намеренно пробудить в женщине ложную надежду.

Харриет осталась так довольна этим приговором, что только приближающиеся шаги мистера Вудхауса избавили его дочь от бурных изъявлений восторга и нежности, которые теперь показались бы ей пыткой. Мисс Смит была слишком взволнована для встречи с хозяином дома, никак не могла успокоиться и, чтобы его не встревожить, предпочла уйти. Мисс Вудхаус охотно ее поддержала. Как только Харриет удалилась через другую дверь, чувства Эммы вспыхнули с неодолимой силой: «О боже! И зачем я только повстречалась с ней!»

Ни оставшегося дня, ни следующей ночи не хватило Эмме для того, чтобы преодолеть сумятицу в мыслях. Она совершенно смешалась под натиском всего, что на нее нахлынуло. Каждая секунда раздумий приносила ей новое открытие, причем крайне неприятное. Как осмыслить все это? Как освободиться от заблуждений, которые она сама себе внушила и в плену которых жила? Сколько нелепых ошибок! Какая слепота ума и сердца! Сидела ли Эмма неподвижно в своей комнате или бродила по кустарниковой аллее — везде, где бы ни находилась, понимала, как бездеятельна была до сих пор ее жизнь, как ужасающе много навязывали ей другие, как губительно много навязывала она себе сама. Она была несчастна, причем этим днем ее несчастья, вероятно, только начинались.

Первым делом Эмма хотела как можно лучше понять собственное сердце. На это она употребляла каждую свободную минуту, когда не требовал внимания папенька, когда можно было расслабиться. Все ее чувства теперь говорили о том, сколь дорог ей мистер Найтли. Но давно ли? Когда он сделался для нее так важен? Когда занял место, прежде недолго принадлежавшее Фрэнку Черчиллу? Эмма оглянулась и вспомнила, какими были они оба с тех самых пор, как младший из них впервые приехал в Хайбери. Ах если б только ей сразу пришла счастливая мысль их сравнить! Тогда она не могла бы не заметить, что не было ни единой минуты, когда бы мистер Найтли не стоял в ее глазах несравнимо выше, а доброе его расположение не приносило ей несравнимо большую радость.

Внушая себе, будто предпочитает Фрэнка Черчилла, Эмма действовала вопреки собственному сердцу, которого совсем не знала. На самом же деле — теперь она понимала это — Фрэнк Черчилл никогда ничего не значил для нее!

Таков был первый плод раздумий Эммы, первое обретенное ею знание о себе, первый ответ на себе самой предложенный вопрос, и получить его ей удалось довольно скоро. Она горевала и негодовала, стыдилась всякого своего чувства за исключением того, которое лишь теперь открылось ей. Все, что вмещала ее душа, кроме любви к мистеру Найтли, сделалось отвратительно Эмме.

Какое это было возмутительное тщеславие — приписывать себе способность проникать в сокровенные чувства других людей! Какая непростительная гордыня — метить в устроительницы чужих судеб! На деле она во всем заблуждалась и ничего не достигла. Вернее сказать, ничего хорошего, ибо бед она натворила немало: причинила зло и Харриет, и себе, и, вероятно (теперь она очень этого страшилась), мистеру Найтли. Ежели самому неравному из всех неравных браков и вправду суждено было состояться, то именно ее, мисс Вудхаус, следовало в этом винить, ибо, как она полагала, мистер Найтли не влюбился бы сам, сперва не заметив влюбленности Харриет. А ежели Эмма и заблуждалась на сей счет, то все равно вина оставалась на ней: если б не другая, более ранняя ее фантазия, мистер Найтли вовсе никогда бы не встретил мисс Смит.

Мистер Найтли и мисс Смит! Мир еще не видывал подобного мезальянса. В сравнении с этим союзом обручение Фрэнка Черчилла и Джейн Фэрфакс казалось событием, до скуки предсказуемым: не удивляло, не поражало, не давало ни пищи для размышления, ни повода для разговоров. Мистер Найтли и мисс Смит! Какой взлет для нее! Какое падение для него! Эмме становилось жутко при мысли, что мистер Найтли уронит себя в глазах света, что отныне его всюду будут встречать ухмылками и насмешками. Он доставит самому себе тысячу неудобств, а для собственного брата сделается причиной горького разочарования и предметом презрения. Может ли такое быть? Нет, это невероятно! Невероятно, но отнюдь не невозможно. Разве он первый мужчина, который, невзирая на свои исключительные, почти ничем не ограниченные возможности, прельстился женщиной, стоящей много ниже его? Разве он первый из тех, кто был слишком поглощен делами, чтобы искать себе спутницу, и потому достался девушке, которая нашла его сама? Разве прежде не водилось в этом мире неравенства, несуразности, безрассудства? Разве впервые случай и обстоятельства становятся побочными двигателями человеческой судьбы?

Ах и зачем только Эмма ввела Харриет в свой круг! Зачем не оставила ее там, где ей и место, как советовал некогда сам мистер Найтли! Какое это было неописуемое безумство — помешать скромной девушке выйти замуж за превосходного молодого человека, который составил бы ее счастье и обеспечил бы ей достойное место в том обществе, к коему она принадлежала. Ничего бы этого теперь не было, если б не та ужасная ошибка, вследствие которой Харриет мысленно вознеслась до мистера Найтли. Как посмела она воображать себя избранницей такого мужчины, пока не получила неопровержимых доказательств? Однако в последнее время она сделалась уже не так робка и смиренна, как прежде, и словно бы уже не ощущала, сколь скромны и ум ее, и положение. Несколькими месяцами ранее она острее чувствовала неравенство между собой и мистером Элтоном, чем теперь между собой и мистером Найтли. Но не Эмма ли была в том виновата? Не Эмма ли прилагала все усилия к тому, чтобы маленькая мисс Смит больше себя ценила? Не Эмма ли внушила ей стремление возвыситься и надежды на блестящую партию? Если Харриет из смиренного существа превратилась в существо тщеславное, то и это было делом рук Эммы.

Глава 12

Прежде, до того, как над ее счастьем нависла угроза, Эмма не понимала, в сколь значительной мере оно зависит от мистера Найтли: ей непременно хотелось быть при нем первой, занимать первое место в ряду его интересов и симпатий. Это первенство она считала неотъемлемой своей привилегией, которой наслаждалась бездумно до тех пор, пока не испугалась, что будет низложена. Давно, очень давно привыкла мисс Вудхаус к своему главенствующему положению, ибо более близких родственниц мистер Найтли не имел, а Изабеллу, равную ей по положению, любил и ценил совсем не так, как ее. Много лет именно Эмма была при нем первой дамой, хотя не заслуживала этого: слишком часто вела себя как беспечное избалованное дитя, слишком часто пренебрегала его советами или даже нарочно поступала ему наперекор, не сознавая и половины его достоинств, слишком часто ссорилась с ним, когда он указывал ей на непомерность ее тщеславия. И все же в силу семейных привязанностей и старых привычек, а также в силу широты своей души мистер Найтли любил Эмму. Наблюдая ее взросление, он надеялся, что она усовершенствует свой ум, и, как никто другой в целом свете, тревожился о том, хорошо ли она поступает. Эмма знала: невзирая на все свои недостатки, она дорога ему. Вероятно, даже очень дорога. Однако не следовало предаваться мечтам. Это Харриет способна вообразить себя предметом особого, исключительного, пылкого чувства со стороны мистера Найтли. Она же, Эмма, не станет льстить себя ожиданием слепой любви — по крайней мере, от него. Недавно он доказал ей свою беспристрастность. Как возмутила она его, когда дурно обошлась с мисс Бейтс! Как прямо и сильно он высказал ей тогда свое неодобрение! Не настолько сильно, чтобы ее оскорбить, но достаточно сильно для того, чтобы она не мнила, будто, глядя на нее, он руководствуется чем-то еще, кроме неизменной справедливости и трезвой доброжелательности. Нет, ничто хотя бы отдаленно напоминавшее надежду не позволяло Эмме ждать от него такой любви, о какой она теперь думала. Надеяться (то слабо, то гораздо сильнее) можно было лишь на одно: вероятно, Харриет переоценивает симпатию мистера Найтли. Хотя бы ради него Эмме следовало этого желать. Пускай сама она ничего не приобретет, пускай он просто останется холостяком. Будь уверена, что он никогда не женится, она бы вполне удовлетворилась. Пускай бы он был прежним мистером Найтли для нее самой и ее папеньки, прежним мистером Найтли для всего света. Пускай бы Донуэлл и Хартфилд связывали прежние драгоценные узы любви и доверия. Тогда Эмма была бы вполне покойна. Ведь замужества она вовсе и не желала. Разве могла она дать волю чувствам к мистеру Найтли, не пренебрегая дочерним долгом? Нет, ничто не разлучит ее с отцом. Она никогда не выйдет замуж, даже если мистер Найтли предложит ей свою руку.

Эмма страстно желала Харриет разочарования и надеялась, когда увидит их вдвоем, хотя бы определить, велика ли вероятность исполнения этого желания. Отныне она станет пристально за ними наблюдать и, невзирая на прежние свои ужасные ошибки в истолковании того, что происходило у нее перед глазами, на сей раз не ошибется. Возвращения мистера Найтли следовало ожидать со дня на день. Вновь испытать себя в искусстве наблюдения Эмме предстояло очень скоро, и она даже страшилась этого, когда все ее мысли принимали одно направление, отнюдь не самое приятное. С Харриет она решила покамест не видеться. Ни им обеим, ни их предмету не пошли бы на пользу новые беседы о нем. Уверяться в его склонности к Харриет, пока сомнение еще возможно, Эмма не желала: разуверять же ее была не вправе: разговор не принес бы ничего, кроме раздражения, — а потому отправила мисс Смит письмо, в котором доброжелательно, но настойчиво просила недавнюю свою подругу покамест не посещать Хартфилда, ибо, по ее убеждению, им не следовало более обсуждать определенный предмет с глазу на глаз. Эмма надеялась, что, воздержавшись на протяжении нескольких дней от встреч тет-а-тет (против того, чтобы видеться в обществе, она не возражала), они впоследствии сумеют держать себя так, будто совершенно позабыли вчерашний разговор. Харриет согласилась, выразив согласие и даже благодарность.

Как только это дело уладилось, приход посетительницы отвлек мысли Эммы от того, что занимало ее, лежала ли она в постели или гуляла по парку, минувшие двадцать четыре часа. Явилась миссис Уэстон, которая ездила навестить будущую невестку и на обратном пути заглянула в Хартфилд, с тем чтобы из чувства долга перед Эммой и притом не без собственного удовольствия изложить подробности занимательнейшей беседы.

К миссис Бейтс она вошла в сопровождении супруга (который, кстати сказать, весьма достойно исполнил свою роль в этом формальном визите) и, просидев четверть часа, уговорила мисс Фэрфакс прогуляться. За время этой прогулки она узнала много такого, о чем теперь могла с удовольствием поведать, — гораздо больше, чем за пятнадцать томительно неловких минут в тесной гостиной.

До сих пор поглощенная размышлениями об ином предмете, Эмма все же ощутила некоторое любопытство и тщилась разжечь его, слушая рассказ. Отправляясь к миссис Бейтс, миссис Уэстон испытывала немалую тревогу. Поначалу она вовсе не хотела идти: думала пока просто написать мисс Фэрфакс, а торжественный визит во избежание преждевременных слухов отложить до тех пор, покуда мистер Черчилл согласится объявить о помолвке, — но мистер Уэстон, которому не терпелось поздравить будущих родственниц, рассудил иначе. Возбудить подозрения он не опасался, полагая, что «все и так непременно пронюхают это дело». Эмма улыбнулась, ибо мистер Уэстон был прав.

Итак, супруги отправились на квартиру к миссис Бейтс. Ее внучка, испуганная и растерянная, едва могла вымолвить слово и каждым взглядом, каждым шагом выказывала глубокое мучительное смущение. Тихая безыскусственная радость бабушки и восторг тетушки, которая от небывалого счастья сделалась менее говорлива, чем обыкновенно, являли собой отрадную, почти до слез волнующую картину. Обеими немолодыми леди владели самые похвальные неэгоистические чувства. Они так много думали о Джейн, о будущем зяте, его родных и обо всех своих друзьях, но так мало о себе, что нельзя было не ощутить самого доброго расположения к ним.

Недавняя болезнь мисс Фэрфакс дала миссис Уэстон повод пригласить ее на прогулку в карете. Сперва она отказывалась, но под натиском уговоров волей-неволей согласилась. Ласковое ободряющее обращение со временем помогло Джейн преодолеть немоту смущения. Первым делом она просила простить ее за давешнюю видимую нелюбезность и с жаром выразила благожелательное почтение, которое всегда испытывала к самой миссис Уэстон и к отцу своего жениха. Затем дамы обстоятельно потолковали о теперешнем положении и ближайшем будущем. Миссис Уэстон надеялась, что этот разговор принесет мисс Фэрфакс облегчение после долгого вынужденного молчания, и осталась весьма довольна всем от нее услышанным.

— Она с большим чувством высказала мне, как тяжко ей было все это время хранить тайну. Вот собственные ее слова: «Не стану говорить, будто со дня обручения я не видела ни секунды счастья, но могу вас уверить, что мне не довелось насладиться ни единым часом покоя». Видя, как у нее задрожали губы, я всем сердцем поверила в ее искренность.

— Бедняжка! — посетовала Эмма. — Стало быть, она винит себя, что согласилась на тайное обручение?

— Винит, да еще как! Никто, я думаю, не упрекает ее строже, чем она сама. «Следствием моего поступка, — сказала она, — явилось непрестанное страдание. Я заслужила его. Но наказание, увы, не снимает вины. Боль не приносит искупления. Поступившись всеми своими правилами, я никогда уже не буду чиста. Теперь все так счастливо обернулась, однако совесть моя твердит мне, что я не достойна той доброты, которую принимаю. Не думайте, будто мне не привили верных понятий о долге и чести. Друзья, меня воспитавшие, неповинны в совершенной мною ошибке. Виновата лишь я одна, и при всех обстоятельствах, которые, казалось бы, до некоторой степени извиняют меня, я страшусь признаться в моем поступке полковнику Кэмпбеллу».

— Бедняжка! — вновь воскликнула Эмма. — Она, верно, без памяти любит мистера Фрэнка Черчилла. Иначе бы не согласилась на такое обручение. Чувство оказалось в ней сильнее разума.

— Да, в силе ее любви я не сомневаюсь.

— Боюсь, — вздохнула Эмма, — что я не раз усугубляла ее несчастье.

— Вы, душа моя, делали это без злого умысла. Но, кстати сказать, она, вероятно, имела в виду нечто в этом роде, когда говорила о тех размолвках, на которые и Фрэнк нам давеча намекал. По собственным ее словам, она начала вести себя неразумно — это представляется ей одним из естественных следствий совершенной ошибки. От сознания того, что поступила дурно, она сделалась беспокойна, придирчива, раздражительна, отчего ее общество должно было стать и стало для него тягостным. «Я забывала принимать в расчет, — сказала она, — его природную живость и веселость, его задорный нрав, хотя при иных обстоятельствах все это наверняка очаровывало бы меня так же, как в первую пору нашего знакомства». Затем она заговорила о вас, о том, сколь добры вы были к ней в дни болезни. По румянцу на щеках я догадалась о скрытых причинах ее поведения с вами. Она просила меня при первой возможности передать вам ее безграничную признательность за всякое ваше доброе пожелание и побуждение. Ей очень совестно оттого, что вы не получили должной благодарности от нее самой.

— Эта благодарность была бы для меня нестерпима, — промолвила Эмма серьезно, — если б не теперешнее счастье мисс Фэрфакс. А она, я полагаю, все-таки счастлива, невзирая на упреки своей щепетильной совести… Ах, миссис Уэстон! Если б составить баланс всего дурного и хорошего, что я для нее сделала… Впрочем, — Эмма овладела собой, постаравшись принять более бодрый вид, — все это лучше позабыть. Вы очень верно сделали, пересказав мне подробности вашей беседы. Они многое говорят в пользу мисс Фэрфакс. Она, несомненно, девушка добрая, порядочная и, я надеюсь, будет теперь счастлива. В каком-то смысле они достойны друг друга: она в той же мере добродетельна, в какой он богат.

Миссис Уэстон не могла оставить такого заключения без ответа, ибо почти во всем придерживалась высокого мнения о Фрэнке. Более того, она его любила и посему принялась защищать со всей серьезностью. Ее речь являла собою образец здравого ума, согретого пылом искреннего чувства, но Эмма, уносившаяся мыслью то на Брансуик-сквер, то в Донуэлл, уже не силилась слушать.

— И наконец, мы еще не получили письма, которого ждем с таким нетерпением. Надеюсь, оно придет совсем скоро.

После этих слов миссис Уэстон на несколько секунд воцарилась тишина, и Эмма, очнувшись, принуждена была ответить согласием, прежде чем вспомнила, какого именно письма они с нетерпением ждут.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, милая? — осведомилась миссис Уэстон на прощание.

— О да! Вы же знаете: я всегда здорова. Прошу вас, непременно сообщите мне, когда письмо придет.

Услышанное от миссис Уэстон дало Эмме новую пищу для неприятных размышлений, ибо теперь она лучше думала о Джейн, живее сочувствовала ей и сильнее терзалась оттого, что была к ней несправедлива. Отчего она не искала более близкого знакомства с мисс Фэрфакс? Эмма краснела, вспоминая собственную зависть, которая, несомненно, явилась одной из причин. Нужно было, следуя совету мистера Найтли, уделять Джейн больше внимания, вполне ею заслуженного, стараться лучше ее узнать. Если бы Эмма сделала со своей стороны шаг к сближению, если бы попыталась найти друга в мисс Фэрфакс, а не в мисс Смит, то теперешних терзаний, по всей вероятности, могло и не быть. Сверстницы, равные по способностям и воспитанию, Эмма и Джейн словно бы самою судьбой, которую следовало за это благодарить, предназначались друг другу в приятельницы. А Харриет? Кто она такая? Вероятнее всего, мисс Вудхаус и мисс Фэрфакс не сблизились бы настолько, чтобы Эмма была посвящена в тайну обручения, однако знала бы Джейн лучше и убереглась бы от ужасных подозрений касательно предосудительных чувств к мистеру Диксону — подозрений, которые она не только, по глупости своей, лелеяла сама, но и поведала другому. В силу этого ее непростительного поступка, а также в силу легкомыслия Фрэнка Черчилла ранимой душе Джейн нанесен был тяжелый удар. Худшим из всех зол, окружавших эту девушку со дня приезда в Хайбери, Эмма почитала себя самое. Всякий раз, когда они трое оказывались вместе, она ежесекундно, как неугомонный враг, жалила мисс Фэрфакс, а прогулка на Бокс-Хилл оказалась, по-видимому, последней каплей, которой несчастная уже не выдержала.

Вечер в Хартфилде выдался долгим и печальным. Погода только усугубила дурное расположение духа Эммы: полил сильнейший холодный дождь, и о том, что на дворе июнь, говорили лишь терзаемые ветром кроны деревьев и кустарников, а также летняя долгота дня, вследствие которой унылая картина долго оставалась видна. Мистер Вудхаус, встревоженный таким ненастьем, требовал от дочери почти постоянного внимания. Обычные усилия, посредством коих она успокаивала старика, никогда еще не давались ей так тяжело. Невольно вспоминался их первый грустный тет-а-тет после свадьбы мисс Тейлор, но в тот день вскоре после чая пришел мистер Найтли, и его появление развеяло тоску. Увы! Скоро Хартфилд мог утратить для него былую привлекательность. Тогда, без малого год назад, грядущая зима также внушала Эмме опасения, которые, однако, оказались ложными: друзья не покинули Вудхаусов, веселье не прошло мимо их дома. Теперь угроза одиночества возвратилась, и вероятность избавления была ничтожна. Случись все то, что могло случиться, Хартфилд будет всеми покинут, а Эмме придется одной развлекать своего папеньку, втайне горюя об утраченном счастье.

В Рэндалсе скоро родится ребенок, который вытеснит из сердца миссис Уэстон прежнюю воспитанницу. Ему одному станет она отдавать и свое время, и свою любовь. Мистер Уэстон тоже, вероятно, во многом будет потерян для Вудхаусов. Прекратятся визиты Фрэнка Черчилла, а значит, и Джейн Фэрфакс. Поженившись, они поселятся в Энскоме или его окрестностях. А если, в довершение всех этих утрат, от Хартфилда отдалится и мистер Найтли, тогда кто же подарит мистеру Вудхаусу и Эмме радость разумной дружеской беседы? Еще недавно гость из Донуэлла искал у них отдохновения вечерами, да и в другое время приходил так часто, что ему впору было совсем к ним перебраться. Скоро все это останется позади. Как тогда жить? А ежели он покинет их ради Харриет, ежели в ее обществе обретет все, чего желал, ежели она станет его избранницей, дражайшим другом, женой, воплощением высших благ существования… В таком случае уж ничто не сможет усугубить несчастья Эммы, кроме неотступного сознания того, что этот союз есть плод ее усилий.

Когда мысли хозяйки Хартфилда становились столь невыносимо печальны, она вздрагивала, тяжело вздыхала или даже принималась расхаживать по комнате. Из одного лишь источника ей оставалось черпать некое подобие утешения: то была решимость впредь не повторять совершенных ошибок. Пусть ближайшая и все последующие зимы не будут и вполовину так веселы, как предыдущие, они оставят ей меньше сожалений, ибо теперь она сделалась разумней и познала себя.

Глава 13

Все следующее утро погода почти не менялась, а Хартфилд оставался во власти печали и одиночества, но после полудня ненастье отступило: ветер, сделавшийся мягче, разогнал облака, выглянуло солнце, снова наступило лето. Эта перемена внушила Эмме нестерпимое желание скорее выйти из дому. Те изысканные картины, тонкие запахи и упоительные ощущения, которые дарит нам безмятежная сверкающая природа после бури, никогда не привлекали ее более, чем теперь, ибо она надеялась, что и к ней возвратится утраченный покой. Вскоре после обеда пришел мистер Перри, пожелавший посвятить свободный час беседе с мистером Вудхаусом, и Эмма поспешила в кустарниковую аллею. Мгновенно ощутив прилив свежих душевных сил и некоторое облегчение от мрачных мыслей, она успела лишь пару раз пройтись из стороны в сторону, прежде чем увидала мистера Найтли, направлявшегося к ней. До сего момента она не знала о его возвращении из Лондона и еще секундой раньше думала, что он, верно, находится не менее чем в шестнадцати милях от Хайбери. Внезапное его появление взволновало ее, однако она сделала все возможное, чтобы он ничего не заметил.

Через полминуты они уже обменивались тихими принужденными приветствиями. Эмма спросила, как поживают их общие родные, и узнала, что все они здоровы. Давно ли мистер Найтли покинул Брансуик-сквер? Только нынче утром. Тогда ему, должно быть, случилось попасть под дождь? Да. Тем не менее теперь он желал прогуляться вместе с Эммой. Заглянув в гостиную и увидев, что мистер Вудхаус в нем сейчас не нуждается, он предпочел выйти в парк. Ни взгляд, ни голос мистера Найтли не показались Эмме веселыми. Руководимая собственными страхами, она подумала, что он, вероятно, сообщил брату о своем намерении жениться и теперь страдал от того, как это сообщение было принято.

Они зашагали рядом. Мистер Найтли молчал, но часто бросал на Эмму такие взгляды, будто стремился прочесть, о чем она думает, на ее лице. Она сама, однако, вовсе не хотела этого. У нее зародилось еще одно подозрение: не о любви ли к Харриет он хочет с ней говорить и не ждет ли, что она подтолкнет его к откровенности. Нет, пускай начинает сам. Хотя это молчание так тягостно и так несвойственно ему… Поразмыслив, Эмма решилась и, сделав попытку улыбнуться, произнесла:

— Покамест вы отсутствовали, в наших краях произошло нечто такое, чему вы удивитесь.

— В самом деле? — тихо спросил мистер Найтли, взглянув на нее. — И какого же рода это происшествие?

— О, самого приятного! Помолвка!

Выждав несколько секунд, чтобы удостовериться, не желает ли она сказать что-нибудь еще, он ответил:

— Ежели вы имеете в виду мисс Фэрфакс и мистера Фрэнка Черчилла, то я уже знаю об этом.

— Но откуда? — удивилась Эмма, обратив к мистеру Найтли вспыхнувшее лицо: ей вдруг пришло в голову, что по пути в Хартфилд он мог заглянуть к миссис Годдард.

— Мистер Уэстон писал мне в Лондон по делам прихода, вот и сообщил.

Испытав облегчение, Эмма уже спокойнее сказала:

— Вы, наверное, удивились меньше, чем любой из нас, поскольку и раньше подозревали… Я не забыла, что вы и меня пытались предостеречь. Мне следовало бы прислушаться к вам, но… — Эмма вздохнула и поникшим голосом закончила: — Как видно, мой удел — слепота.

Некоторое время они оба молчали, и она было подумала, что не пробудила в мистере Найтли никакого интереса своими сетованиями, но он вдруг взял ее руку в свою, прижал к сердцу и тихо, но с большим чувством произнес:

— Вашу рану, моя дорогая Эмма, залечит время. Зная ваш ум и вашу любовь к отцу… Нет, вы не позволите себе… — Он снова сжал ее руку и еще тише, прерывающимся голосом промолвил: — Чувства искренней дружбы… Ах какая подлость! До чего же редкостный он мерзавец! — После этих слов мистер Найтли овладел собою и заключил громче и тверже: — Он скоро уедет. Скоро они оба будут в Йоркшире. Ну а ее мне жаль: она заслуживает лучшей доли.

Эмма поняла, что он имеет в виду, и, обуздав радостный трепет, вызванный такой нежной заботой, ответила:

— Вы очень добры, но ошибаетесь, и я должна вывести вас из заблуждения. В сочувствии подобного рода я вовсе не нуждаюсь. По причине моей слепоты я вела себя с ними так, что вечно буду стыдиться: я наделала и наговорила много глупостей, — но других оснований сожалеть о моем неведении у меня нет.

— Эмма! Правда ли это? — воскликнул мистер Найтли в волнении, но тотчас обуздал себя: — Нет-нет, я понимаю… Простите… Уже этими вашими словами вы в достаточной мере обрадовали меня. Жалеть о нем в самом деле не стоит, и вскорости, я надеюсь, вы поймете это не только разумом. Слава богу, если чувства ваши задеты несильно. Признаться, по тому, как вы держались, я не мог определить, что у вас на сердце, однако вы явно отличали Фрэнка Черчилла, а я не считал его достойным этого. Он не заслуживает называться мужчиной. Между тем именно ему досталась такая чудесная девушка! Ах Джейн, она будет с ним несчастна!

— Мистер Найтли, — произнесла Эмма, стараясь казаться бодрой, но на деле несколько растерянная. — Положение мое совершенно необычайно. Я не могу допустить, чтобы вы продолжали неверно думать обо мне. Если причиной этой ошибки стало мое поведение, то должна признаться вам в совершенном безразличии к тому, о ком мы говорим, причем признаться с неменьшим стыдом, чем обыкновенно испытывает женщина, признаваясь в обратном. Как бы то ни было, это так.

Мистер Найтли выслушал Эмму в полном молчании. Ей хотелось скорее получить от него ответ, но он не отвечал. Она подумала, что, вероятно, сказала недостаточно для того, чтобы заслужить снисхождение, и пусть ей нелегко было решиться еще сильнее принизить себя в его глазах, все же продолжила:

— Сколько-нибудь существенного оправдания у меня нет. Знаки внимания Фрэнка Черчилла мне льстили, и я позволяла себе благосклонно их принимать. Эта ошибка стара, заурядна и совершалась сотнями других женщин, но оттого она не менее простительна для той, которая, подобно мне, желает прослыть понимающей всех и вся. Многие обстоятельства способствовали искушению: Фрэнк Черчилл — сын мистера Уэстона, он долго пробыл в Хайбери и всегда мне нравился, ну а главное… — Эмма вздохнула. — Сколько бы оправданий я себе ни находила, на первом месте будет стоять одна причина: его комплименты тешили мое тщеславие, потому-то я их и принимала, отнюдь не придавая им особенного значения. В знаках его внимания я давно уже усматривала лишь привычную игру, которая ни к чему меня не обязывала. Он навязал ее мне, но чувств моих не ранил, ибо я никогда его не любила. Ну а теперь я, кажется, в самом деле неплохо его понимаю: он хотел не меня увлечь, а скрыть свои чувства к другой. Фрэнк Черчилл старался ввести в заблуждение всех вокруг, а я, казалось бы, являла ему самую благодатную почву для обмана, однако не обманулась. Мне повезло. Так или иначе, я избежала опасности.

Эмма надеялась, что хотя бы теперь мистер Найтли ей ответит: назовет ее поведение если не простительным, то по меньшей мере понятным, — но он все молчал, погруженный, насколько она могла судить, в глубокое раздумье. Наконец он посмотрел на нее и довольно спокойно сказал:

— Я всегда придерживался невысокого мнения о Фрэнке Черчилле, но, вероятно, недооценивал его, поскольку знал лишь поверхностно. Если даже до сих пор я не ошибался, то, пожалуй, он еще способен перемениться к лучшему: с такой женой это вполне возможно. У меня нет причин желать ему зла, а ради той, чье благополучие будет зависеть от его нрава и его поступков, я, безусловно, готов пожелать и добра.

— Я не сомневаюсь в том, что они будут счастливы, — сказала Эмма. — Думаю, они очень глубоко и искренно любят друг друга.

— Он счастливец! — с чувством произнес мистер Найтли. — Так молод: всего двадцать три года. Обыкновенно в таком возрасте выбор мужчины оказывается неверным, а он получил от судьбы такой подарок! Удостоиться любви такой девушки! Любви бескорыстной, ибо натура Джейн Фэрфакс чужда всякой корысти. Во всех отношениях она для него идеальная пара — в глазах света, хочу я сказать. Происхождение, привычки, манеры — все сходится. Лишь в одном он имеет перед нею преимущество, и, поскольку чистота ее сердца не подлежит сомнению, это преимущество должно только увеличивать его радость, ибо позволяет ему дать ей то единственное, в чем она испытывала недостаток. Всякий мужчина желает ввести жену в лучший дом, чем тот, который она оставила, и, ежели это ему удается, однако не на этом зиждется ее любовь к нему, он может почитать себя счастливейшим из людей. Фрэнк Черчилл — сущий баловень фортуны. Все оборачивается ему во благо. На водах он встречает девушку и добивается от нее ответных чувств, да еще столь сильных, что она готова терпеть даже небрежение с его стороны. Если бы он сам и все его родные обошли целый свет в поисках жены для него, то и тогда им было бы не найти лучшей. Ему мешала тетушка, но вот она умерла. Теперь остается лишь объявить о помолвке. Друзьям не терпится способствовать его счастью. Он злоупотребил их доверием, но они рады его простить. Вот уж поистине счастливец!

— Вы словно бы завидуете ему.

— Это действительно так. В одном отношении он и вправду вызывает у меня зависть.

Более Эмма ничего не сумела вымолвить. Казалось, еще полфразы, и они заговорят о чувствах мистера Найтли к Харриет, но ей вдруг захотелось непременно обойти этот предмет. Лучше она спросит о чем-нибудь совершенно другом, — например, о племянниках, — но не успела она перевести дыхание, чтобы задать вопрос, как мистер Найтли сказал, заставив ее вздрогнуть от неожиданности:

— Вы не хотите знать, чему именно я завидую? Вижу, вы вознамерились не выказывать любопытства. Это мудрое решение, но я быть мудрым не могу. Эмма, я должен признаться вам в том, о чем вы меня не спрашивали, хоть в следующую секунду, вероятно, пожалею об этом.

— О, тогда не говорите, не надо! — пылко воскликнула Эмма. — Подумайте, не спешите выдавать свои чувства!

— Благодарю вас, — произнес он с горечью и более не прибавил ни слова.

Мысль, что она причинила ему боль, была для Эммы нестерпима. Он хотел довериться ей, а вероятно, и попросить совета. Нет, она выслушает его, чего бы ей это ни стоило. Она поможет ему принять решение или примириться с уже принятым, заслуженно похвалит Харриет, а ему напомнит о том, что он человек независимый. Так он сумеет победить сомнения, которые для мужчины его склада хуже любого исхода дела.

Тем временем они приблизились к дому, и мистер Найтли спросил:

— Полагаю, вы уже завершили прогулку?

Уныние, прозвучавшее в его голосе, помогло ей укрепиться в задуманном.

— Я хотела бы пройтись еще, ведь мистер Перри пока не ушел. — Сделав несколько шагов, она сказала: — Я неучтиво прервала вас, мистер Найтли, и, боюсь, причинила вам боль. Но ежели вы хотите открыться мне как другу или спросить моего мнения о любом занимающем вас предмете, то вы, конечно же, можете располагать мною. Я выслушаю все и честно скажу, что думаю. Как друг.

— Как друг… — повторил мистер Найтли. — Эмма, это, я полагаю, не совсем то слово… Нет, я не имею желания… Хотя постойте. К чему мне колебаться? Я и так уж сказал слишком много, и таиться смысла нет. Я принимаю ваше предложение, и, как это мне ни странно, обращаюсь к вам как к другу. Так скажите же мне: могу ли я надеяться на успех?

Он так пристально посмотрел Эмме в глаза, словно хотел прочесть в них ответ на свой недосказанный вопрос, что она не выдержала взгляда.

— Дорогая моя, милая Эмма… Вы всегда будете мне дороги и милы, чем бы ни окончился нынешний наш разговор. Итак, дорогая, горячо мною любимая Эмма, ответьте — скажите «нет», если не можете сказать «да».

Она не могла сказать ничего.

— Вы молчите! — воскликнул он с большим жаром. — Не говорите ни слова! Что ж, покамест я готов довольствоваться и этим.

От чрезвычайного волнения Эмма едва стояла на ногах. Из всех чувств, владевших ею теперь, самым сильным был, пожалуй, страх пробуждения от прекраснейшего сна.

— Эмма, я не мастер произносить речи, — снова заговорил мистер Найтли. В словах его звучала нежность столь искренняя и столь явная, что Эмма почти уверилась в своем счастье. — Будь моя любовь к вам меньше, я, вероятно, сумел бы сказать больше. Но вы меня знаете: я всегда говорил вам только правду, бранил вас, читал вам мораль, — а вы терпели все это, как не стерпела бы ни одна другая женщина в целой Англии. Так выслушайте же и то, дорогая моя Эмма, что я хочу сказать вам теперь. Быть может, тон и манера не подобают случаю: Господь свидетель, я скверно объясняюсь в любви, — но вы меня поймете. Да, вы поймете мои чувства и разделите их, если сможете. Сейчас я прошу лишь об одном: позвольте услышать ваш голос.

Пока мистер Найтли говорил, в уме Эммы разворачивалась кипучая деятельность. Не упустив ни единого словечка, она с чудесной быстротой охватила мыслью всю полноту истинного положения вещей: надежды Харриет оказались не чем иным, как ошибкой, иллюзией, столь же безосновательной, как и ее собственные заблуждения. Харриет ничто, она — все. До сей минуты она объяснялась с мистером Найтли, имея в виду мисс Смит, а он думал, что она говорит от себя, и принимал ее испуг, ее сомнения, ее попытки остановить его как свидетельство безответности своих чувств к ней. В считаные секунды успела Эмма не только понять все это и увидеть сияние собственного скорого счастья, но и обрадоваться, что тайна Харриет так и осталась тайной. Хранить молчание и впредь — вот и все, что могла Эмма сделать для своей бедной подруги. Просить мистера Найтли предпочесть мисс Смит как более достойную или просто отказать ему без объяснения причины, ибо жениться на них обеих он не мог, — нет, Эмма не готова к такому героическому поступку даже во имя дружбы. Она сострадала Харриет и испытывала раскаяние, однако ее душевная щедрость не выходила из пределы благоразумия. Она ввела подругу в заблуждение и вечно будет себя за это корить, но правда оставалась правдой: Эмма никогда яснее не сознавала, что союз с мисс Смит недопустим для мистера Найтли, что, женившись на Харриет, совсем ему не ровне, он себя принизит. Путь для Эммы был свободен, хотя и не вполне гладок. Когда ее просили дать ответ, она ответила. Что? То, что следовало. Как поступила бы на ее месте всякая леди, она сказала довольно, чтобы джентльмен не оставлял надежды и продолжал говорить сам. Несколькими минутами ранее, призвав мистера Найтли молчать, Эмма повергла его в совершенное отчаяние, и теперешняя ее благосклонность казалась ему, вероятно, несколько внезапной. Сперва не пожелав его выслушать, потом вдруг предложила еще прогуляться и возобновила тот разговор, который сама же и прервала. Она ощущала, что поведение ее странно своей непоследовательностью, но мистер Найтли проявил сдержанность и не потребовал объяснений.

Разоблачение человеческого сердца редко, очень редко обнажает ничем не замутненную истину: почти всегда она бывает частично сокрыта или не совсем верно понята, — однако то недоразумение, которое едва не возникло между Эммой и мистером Найтли, касалось лишь поступков, а не чувств. Он не мог ошибиться, ибо невозможно было переоценить ее сердечную склонность к нему, ее готовность принять и разделить его любовь.

Еще недавно, однако, мистер Найтли даже не догадывался, что любит небезответно, и, сопровождая Эмму в кустарниковую аллею, не помышлял о признании. Его беспокоило другое: как она приняла известие о помолвке Фрэнка Черчилла, — и никаких других намерений, кроме как утешить, помочь советом, не имелось. Все прочее было делом нескольких минут, мгновенным следствием того, что он услышал: она не любила Фрэнка Черчилла, сердце ее оставалось свободным, а значит, он мог надеяться! Покамест, однако, он вовсе не просил взаимности. Движимый нетерпением, которое мгновенно возобладало в нем над рассудком, он просил лишь о том, чтобы она не запрещала ему делать попытки к пробуждению в ней ответного чувства. Но внезапно перед ним открылась еще более радужная перспектива: чувство уже пробудилось! Если каких-нибудь полчаса назад им владело отчаяние, то теперь ему улыбнулось нечто такое, чего не назовешь иначе как совершенным счастьем.

Подобная перемена произошла и с Эммой. За эти полчаса и он, и она обрели бесценную уверенность в том, что любимы. Позади остались неведение, недоверие и ревность. Найтли ревновал давно: с первого приезда Фрэнка Черчилла в Хартфилд или даже раньше — с тех пор, как об этом приезде было впервые сообщено. Тогда же он стал осознавать и свою любовь к Эмме, обнаруженную чувством соперничества. Именно ревность к Фрэнку Черчиллу вынудила его отправиться в Лондон. В день прогулки на Бокс-Хилл он решил уехать, чтобы не видеть, как Эмма принимает и поощряет ухаживания своего обожателя; уехать, чтобы научиться безразличию. Но в доме брата Найтли увидел такую безмятежную картину семейного счастья, а в хозяйке дома столь явно угадывались милые его сердцу черты, что стало ясно: цель путешествия была выбрана неверно. Пребывание на Брансуик-сквер ничего не изменило, все же Найтли упорно не желал возвращался, пока не получил с утренней почтой известия о помолвке Джейн Фэрфакс. К радости, которую позволил себе ощутить (ведь он всегда знал, что Фрэнк Черчилл не пара мисс Вудхаус), примешивалось такое нежное сочувствие Эмме, такое острое беспокойство о ней, что, не в силах медлить, он поскакал домой прямо под дождем, а сразу же после обеда пришел пешком в Хартфилд, чтобы увидеть, как перенесло эту новость самое милое из всех живых существ, безупречное при всех своих недостатках.

Эмма встретила мистера Найтли встревоженная и опечаленная. Фрэнк Черчилл был в его глазах негодяем. Но вот она призналась, что никогда не любила Фрэнка, и молодой человек сразу сделался небезнадежен. Когда хозяйка Хартфилда и ее гость вдвоем возвращались в дом, она уже была его Эммой: ему отдала она и руку свою, и слово. Если б в эту минуту он мог думать о Фрэнке Черчилле, тот, вероятно, уже казался бы ему славным малым.

Глава 14

С какой печалью на сердце Эмма выходила из дому и с каким ликованием возвратилась! Отправляясь на прогулку, она надеялась лишь на некоторое облегчение своих страданий, теперь же упоенно трепетала от счастья, которое обещало сделаться еще полнее, когда трепет пройдет.

Они сели пить чай: прежней компанией за прежний столик. Как часто они и раньше сидели вот так, как часто она смотрела на кустарник за окном и любовалась заходящим солнцем, но никогда еще при этом не испытывала ничего подобного теперешнему радостному волнению. Ей с трудом удалось совладать собой настолько, чтобы быть заботливой хозяйкой и дочерью.

Бедный мистер Вудхаус даже не подозревал, что замышляет против него человек, которого он так радушно принял у себя в доме, искренне встревожившись, не простудился ли тот по дороге из Лондона. Если бы старый джентльмен мог заглянуть в сердце своего гостя, то перестал бы заботиться о его легких. Но мистер Вудхаус не предчувствовал грядущего зла и, не замечая ничего странного ни во взглядах, ни в поведении дочери и свойственника, преспокойно пересказал им все известия, услышанные от мистера Перри. Весьма довольный собой, хозяин дома не подозревал, какая новость может быть преподнесена ему в ответ.

Пока мистер Найтли оставался с ними, волнение Эммы не утихало, и лишь когда ушел, чувства ее немного успокоились. Платой за необычайный вечер была бессонная ночь, на протяжении которой Эмма размышляла о двух весьма серьезных предметах, напомнивших о том, что ее счастье все же не вполне безоблачно. Отец и Харриет — будучи наедине с собой, она не могла не ощущать тяжелого груза ответственности перед ними. Как сделать так, чтобы они пострадали сколь возможно меньше? Касательно папеньки решение было принято скоро. Покамест не зная, что скажет мистер Найтли, Эмма спросила совета у собственного сердца и приняла торжественное решение никогда не покидать отца. Одна лишь мысль о том, чтобы его оставить, исторгла у нее слезы раскаяния. Пока он жив, они с мистером Найтли не станут играть свадьбу, а лишь обручатся, и она льстила себя надеждой на то, что, не сопряженная с угрозой разлуки, их помолвка принесет отцу только радость.

Труднее оказалось решить, чем помочь Харриет: как избавить ее от ненужной боли; как хотя бы отчасти загладить свою вину перед ней; как не сделаться в ее глазах злейшим врагом. Ломая голову над этими огорчительными вопросами, Эмма во многом горько упрекала себя, о многом тяжко сожалела, пока в конце концов не решила по-прежнему избегать встреч с мисс Смит и сообщить ей то, что следовало, в письме. Лучше было бы на время отправить ее куда-нибудь из Хайбери, и у Эммы даже родился план: уговорить сестру пригласить Харриет к себе в Лондон, тем более что та всегда нравилась Изабелле, а несколько недель в столице пошли бы ей на пользу — улицы, магазины, игры с детьми… Казалось, не в ее натуре было отказываться от новизны и разнообразия. Если бы удалось осуществить этот замысел, Эмма показала бы себя доброй и внимательной подругой, и они бы временно расстались, отсрочив боль того момента, когда им всем придется вновь сойтись.

Рано поднявшись, Эмма написала своей несчастливой сопернице, после чего некоторое время оставалась так задумчива (почти даже печальна), что мистеру Найтли, явившемуся в Хартфилд к завтраку, пришлось ее ждать. Лишь улучив полчаса для того, чтобы пройти с ним по тому же кругу, что и вчера (в буквальном и духовном смысле), она смогла отчасти возвратить себе вчерашнюю радость.

После ухода мистера Найтли прошло немного времени (во всяком случае, не так много, чтобы у Эммы возникло хотя бы малейшее желание думать о ком-либо другом), когда ей доставили пакет из Рэндалса, довольно толстого. Она догадалась, о чем говорится в письме, и пожалела о том, что вынуждена его читать. Совершенно примирившись с Фрэнком Черчиллом, она не хотела никаких объяснений, предпочитая остаться наедине с собственными мыслями, но даже не чувствуя себя в состоянии вникнуть в суть написанного, она все же должна была это прочесть. В конверте, как и следовало ожидать, оказалось послание Фрэнка с сопроводительной запиской от миссис Уэстон:

«Дорогая моя Эмма! С превеликим удовольствием пересылаю вам сие письмо, не сомневаясь в том, что суд ваш будет справедлив, а решение благоприятно. Полагаю, нравственные качества писавшего более не вызовут у нас с вами существенных разногласий. Но не буду задерживать вас длинным вступлением. Мы с мистером Уэстоном совершенно здоровы. Это письмо излечило меня от легкого нервического волнения, которое я ощущала в последние дни. Во вторник мне показалось, что у вас болезненный вид (впрочем, то утро выдалось не самым погожим), и хоть вы говорите, будто нечувствительны к этому, северо-восточный ветер, я думаю, все же влияет на всех. Позавчера вечером и вчера утром, пока лил дождь, я очень переживала за вашего дорогого папеньку, но мистер Перри уже успокоил меня, сказав, что здоровье мистера Вудхауса, слава богу, не пострадало.

Преданная вам Э.У.».

Отложив записку, Эмма приступила к чтению собственно послания:

«Любезная сударыня!

Ежели вчера я выразился ясно, то вы, верно, ждете от меня этого письма, но, даже если и не ждете, я не сомневаюсь в том, что оно будет удостоено благосклонного внимания. Вы сама доброта, но, боюсь, даже вашей снисходительности может оказаться мало, чтобы вполне извинить мои прошлые поступки. Той, которая имела еще более веские причины негодовать, я уже прощен, и теперь, по мере того как пишу эти строки, смелость моя возрастает, ибо успех — враг робости. Два раза я просил прощения и два раза добился его так легко, что боюсь впасть в излишнюю самоуверенность, ожидая снисхождения от вас и всех тех ваших друзей, которые имеют основание считать себя мною обиженными. Я призываю вас понять, каковы были мои обстоятельства, когда я впервые приехал в Рэндалс. Я желал бы, чтобы вы увидели во мне человека, принужденного во что бы то ни стало хранить свою тайну. Разгласить ее я тогда не мог. Имел ли я право ставить себя в положение, требующее молчания, — разговор особый. Отложим его. Покамест я лишь отошлю придирчивых судей к небезызвестному им хайберийскому домику — кирпичному, с подъемными окнами в верхнем этаже и створными в нижнем, — и, быть может, они поймут, сколь великое искушение руководило мной. Я не посмел открыто просить руки той, что там живет. Вы слишком хорошо знаете тогдашнее мое положение в Энскоме, чтобы спрашивать о причине. Однако еще в Уэймуте, прежде чем мы с ней разлучились, мне улыбнулась невероятная удача: девушка, прямее и честнее которой не сыскать в целом свете, из сострадания ко мне согласилась обручиться со мной тайно. Откажи она мне, я сошел бы с ума. „На что ты надеялся? — спросите вы. — Чего ждал?“ Всего: момента, возможности, счастливого стечения обстоятельств, успеха — постепенного или внезапного, — усталости от упорных усилий, болезни или здравия. На мою долю уже выпало неслыханное счастье: она обещала хранить верность мне и отвечать на мои письма.

Ежели этого объяснения не довольно, то вспомните, любезная сударыня, что я имею честь быть сыном вашего мужа и унаследовал от него склонность всегда надеяться на лучшее — поистине драгоценное наследство, с коим не сравнятся ни дома, ни земли. Теперь вам известно, каковы были мои обстоятельства, когда я впервые приехал в Рэндалс. Каюсь: мне следовало приехать раньше. Вы не преминете заметить, что я не посещал вас до тех пор, пока в Хайбери не поселилась мисс Фэрфакс. Надеюсь на скорое ваше прощение. Для того же, чтобы добиться сочувствия отца, я мог бы сказать ему: „Я и сам пострадал, сэр, ибо, отсутствуя в вашем доме, лишал себя радости знакомства с миссис Уэстон“.

Что же касается до моего поведения в те счастливейшие две недели, то оно, я полагаю, было вполне удовлетворительно по всем статьям, кроме одной. Итак, я с тревогой подхожу к тому единственному предмету, который имеет отношение к вам и требует с моей стороны подробнейших объяснений. С глубочайшим уважением и теплыми дружескими чувствами называю я имя мисс Вудхаус. „У которой мне надлежит униженно просить прощения“, — счел бы нужным прибавить мой отец. Несколькими словами, слетевшими с его уст вчера, он дал мне понять, что думает о моем поведении, и отчасти я действительно заслуживаю порицания. В обращении с бывшей вашей воспитанницей я позволил себе больше, чем следовало. Желая сохранить столь дорогую мне тайну, я злоупотребил дружеским расположением, которое незамедлительно возникло между нами. Не стану отрицать: мисс Вудхаус была лишь мнимым предметом моей влюбленности, — однако прошу вас, поверьте: не будь я убежден в полном безразличии с ее стороны, прекратил бы эту эгоистическую игру. Как она ни очаровательна, я никогда не думал о ней как о девушке, способной увлекаться. Мною, во всяком случае, она не увлеклась — в этом я испытывал отрадную уверенность. Знаки моего внимания принимались ею с таким легким, благодушным, игривым дружелюбием, какое и было мне нужно. Мне казалось, мы понимаем друг друга и потому она выслушивает мои комплименты как нечто принадлежащее ей по праву. В самом ли деле мисс Вудхаус разгадала мою тайну до истечения тех двух недель, я не знаю. Зайдя к ней, чтобы проститься, я едва не признался во всем. Тогда-то я и заподозрил, что она уж сама обо всем догадалась. Ну а после той нашей встречи правда открылась ей наверняка — хотя бы частью. Зная быстроту ее ума, я в этом не сомневаюсь. Когда о помолвке можно будет говорить вполне открыто, вы увидите: мисс Вудхаус не очень удивится. Она не раз делала мне намеки. Помню, к примеру, как на балу она обмолвилась, что я должен быть благодарен миссис Элтон за внимание к мисс Фэрфакс.

Надеюсь, этот мой рассказ умерит в ваших глазах и глазах моего отца ту вину, которую вы на меня возложили. Покамест вы считаете меня обидчиком Эммы Вудхаус, я не вправе ждать от вас милости. Так оправдайте же меня в этом и помогите добиться, ежели возможно, прощения и доброжелательности вашей подруги, к которой я питаю искренние братские чувства и которой желаю однажды полюбить так же глубоко и счастливо, как полюбил сам.

Теперь вам известна истинная причина странных слов и поступков, которые я позволял себе на протяжении тех двух недель. Сердце мое стремилось в Хайбери, и главной моей целью было, не вызывая особых подозрений, оказываться там как можно чаще. Если вам припомнится какая-нибудь нелепость, вы знаете, на какой счет ее отнести. Касательно фортепьяно, о котором так много судили и рядили, я нахожу необходимым сказать вам только одно: мисс Ф. не знала о моем намерении купить его для нее, иначе бы решительно воспротивилась. Я не в силах воздать должное, милостивая сударыня, той деликатности, которую выказывала она со дня нашего обручения до сей поры. Скоро вы сами узнаете эту девушку. Не прибегая к моей помощи, она сама все расскажет о себе, причем не словом, ибо скромность ее беспримерна.

Уже начав писать это письмо, которое окажется длиннее, чем я предполагал сперва, я получил весточку от моей нареченной. Она говорит, что здорова, однако, зная, как ей несвойственно жаловаться, я все же не вполне спокоен. Позвольте спросить вашего мнения: хорошо ли она выглядит? Полагаю, вы скоро ее посетите, и она уже трепещет в ожидании вашего визита. Или, возможно, вы уже побывали у нее? Тогда, прошу вас, ответьте мне незамедлительно, опишите вашу встречу в мельчайших подробностях.

Вспомните, сколь недолгим был прошлый мой приезд в Рэндалс и какое безумное смятение мною владело. Состояние мое и теперь не многим лучше: я по-прежнему без ума — то от счастья, то от горя. Думая о том, какого доброго и милостивого отношения меня удостоили, сколькими достоинствами блещет моя невеста, как терпелива она и как щедр мой дядя, я ликую, но вспоминая все те неудобства, которые она терпела по моей вине, понимаю, что не заслуживаю прощения, и бешусь от гнева. Скорее бы увидеть ее! Но нет, еще не время. Дядюшка и так был ко мне слишком добр.

Я должен еще кое-что прибавить к моему пространному посланию. Вы покамест не все узнали, что вам надлежит узнать. Вчера я не мог толком переговорить с вами, но тайна наша раскрылась так внезапно, и многое в моем поведении может показаться таким неразумным, что объяснения, полагаю, все же нужны. Как вы можете заключить, событие 26-го дня минувшего месяца в одночасье открыло передо мной счастливую перспективу, однако я не решился бы так скоро разгласить наш секрет, если бы не обстоятельства, не допускавшие промедления. Там, где даже я опасаюсь скоропалительного решения, она бывает склонна к еще более серьезным сомнениям и глубоким раздумьям. Но выбирать я не мог. Ее поспешная договоренность с той дамой…

Здесь, милостивая сударыня, я принужден был отложить перо, чтобы привести мысли и нервы в порядок. Я гулял в полях и теперь, надеюсь, обрел способность думать достаточно здраво, чтобы завершить настоящее письмо как подобает. Я дошел до того, о чем мне очень тяжко вспоминать. В последнее время мои манеры в обращении с мисс В. были, признаюсь, действительно обидны для мисс Ф. и потому достойны всяческого порицания. Она указала мне на это, сочтя, что желание скрыть истинное положение вещей меня не оправдывает. Нескольких слов осуждения показалось ей мало, и она оскорбилась — на тогдашний мой взгляд, чрезмерно. Щепетильность и осторожность моей невесты далеко не впервые казались мне излишними: я даже упрекал ее в холодности, — но она всегда была права. Если б я прислушался к ее суждению и укротил свой нрав, как она того желала, не произошло бы ужасного — мы бы не поссорились. Помните ли вы утренний пикник в Донуэлле? Именно там случился кризис, назревший вследствие множества мелких разногласий. Я приехал в Хайбери поздно. Встретил ее на дороге одну и хотел проводить до дому, но она решительно не позволила. Тогда это показалось мне неразумным, хотя теперь я признаю, что она лишь проявила необходимую осторожность. Для того ли я, желая ввести общество в заблуждение, позволял себе отличать другую девушку, чтобы моя невеста теперь приняла от меня предложение, которое могло бы сделать все наши ухищрения бесполезными? Если бы мы, шагая вдвоем из Донуэлла в Хайбери, с кем-нибудь повстречались, подозрений было бы не избежать. Но я, слишком рассерженный, чтобы это понять, усомнился в ее любви.

Сомнения мои только усилились на следующий день на горе Бокс-Хилл, когда, оскорбленная моим непростительным пренебрежением к ней и неумеренными комплиментами другой, которых не смогла бы слушать на ее месте ни одна здравомыслящая женщина, мисс Ф. выразила свое возмущение мне одному понятными словами. Говоря коротко, милостивая сударыня, в нашей ссоре ее вины не было вовсе, моя же вина была ужасна. Я так злился на нее, что в тот же вечер укатил в Ричмонд, хотя мог оставаться у вас до утра. Даже тогда я не настолько сошел с ума, чтобы не предполагать примирения, и все же уехал, ибо мнил себя уязвленным, уязвленным ее холодностью, и полагал, будто первый шаг должна сделать она. Никогда не перестану благодарить судьбу за то, что вы не были с нами на той прогулке. Если б вы видели мое тогдашнее поведение, я бы, пожалуй, навек лишился вашего уважения. На нее же, на мисс Ф., оно произвело такое действие, что она приняла мгновенное решение: лишь только я уехал из Рэндалса, согласилась занять место, которое навязывала ей миссис Элтон — женщина, чье обращение с ней уже давно вызывало во мне все нараставшие негодование и ненависть. Мне негоже было бороться с духом терпения, простираемого столь щедро и на меня самого, иначе я громко вознегодовал бы против готовности мисс Ф. молчаливо сносить нахальство этой особы. „Джейн“ — подумать только! Даже я в письме к вам, как вы могли заметить, не смею называть мою невесту по имени! Так представьте же себе, что я чувствовал, когда слышал, как Элтоны треплют его безо всякой нужды, самым вульгарным и оскорбительным образом выпячивая свое ложное превосходство!

Еще немного терпения: скоро закончу. Итак, она приняла предложение, решившись окончательно со мной порвать. На другой день она написала мне, что мы никогда более не увидимся, и расторгла нашу помолвку, в которой видела источник горя и раскаяния для нас обоих. Я получил ее письмо в то самое утро, когда скончалась бедная моя тетушка, и тотчас ответил, но по причине смятения, охватившего мой ум, и бесчисленных дел, которые легли на меня, мой ответ, вместо того чтоб отправиться в почтовую контору вместе со многими другими письмами, так и остался лежать в ящике стола. Я же, ни о чем не подозревая, был уверен, что написанные мною несколько строк непременно удовлетворят мисс Ф., и стал ждать скорого отклика. К моему разочарованию, письмо от нее все не шло, но я придумывал ей оправдания, да к тому же слишком захлопотался и (могу ли я упомянуть об этом?) слишком радовался своим видам на будущее, чтобы быть придирчивым. Мы отправились в Виндзор, а через два дня я получил от нее по почте пакет со всеми моими письмами. В приложенной записке с негодованием говорилось, что, поскольку я не ответил на ее последнее послание, сомнений быть не может: ради моего и ее блага всякое общение между нами должно быть прекращено сколь возможно скорее. Она возвращает мне безопасным путем мои письма и просит меня отослать в Хайбери все писанное ею, а если я не успею сделать это в течение недели, то отправить пакет в… Далее следовал полный адрес мистера Смоллриджа, проживающего близ Бристоля. И имя, и место были мне известны, и я тотчас понял, какой шаг совершила моя нареченная. Он, этот шаг, был вполне сообразен с ее решительным характером, а то, что она умолчала о нем в предыдущем послании, сообразовывалось с ее тревожной деликатностью. Она не могла допустить, чтобы я подумал, будто она угрожает мне. Вообразите мое потрясение, вообразите, как проклинал я почтовых служащих, покамест не обнаружил собственную оплошность. Что мне оставалось делать? Только одно — поговорить с дядей. Не заручившись его согласием, я не смел просить ее меня выслушать. Обстоятельства мне благоприятствовали: недавнее горе умерило его гордость, он смягчился и уступил мне быстрее, чем я ожидал. Глубоко вздохнув, несчастный даже пожелал мне обрести в супружестве такое же счастье, какое познал он сам. Я, признаться, надеялся на счастье несколько иного рода…

Жалеете ли вы меня за тот страх, который я испытывал, пока шел к дяде, и за то мучительное волнение, которое снедало меня, покуда я не получил благоприятного ответа? Не жалейте. Подлинное страдание ожидало меня в Хайбери, когда, прибыв туда, я нашел мисс Ф. больной. В тот момент, когда увидел, как она зачахла и побледнела по моей вине, я и вправду сделался достоин жалости. Зная, что у миссис Бейтс завтракают поздно, я надеялся застать мисс Ф. одну и не разочаровался — ни в этом, ни в том, ради чего приехал. Как ни справедлива была ее обида, мне удалось оправдаться. Мы примирились, сделавшись друг другу еще милее, еще дороже прежнего. Никогда более не возникнет между нами ни малейшего непонимания.

Засим, милостивая сударыня, я вас отпускаю: прошу меня простить, но закончить раньше не мог. Тысячу раз признателен вам за всю доброту, которую вы уже выказали мне, и десять тысяч раз — за те знаки внимания к мисс Ф., которые подскажет вам ваше чуткое сердце. Ежели вы находите меня счастливым не по заслугам, то я вполне согласен с вами. Мисс В. говорит, что я дитя удачи. Надеюсь, она права. В одном по крайней мере моя удача бесспорна, иначе я не мог бы подписать свое письмо, как: ваш благодарный и любящий сын Ф. К. Уэстон-Черчилл».

Глава 15

Письмо тронуло чувства Эммы. Вопреки первоначальному своему намерению, она, как призывала ее миссис Уэстон, прочла его со вниманием и не могла не отдать ему справедливости. Начиная с того места, где впервые упоминалось имя мисс Вудхаус, каждая строчка была интересна и почти каждая приятна. Вновь обретенное расположение Эммы писавший сохранил и тогда, когда переменил предмет, ибо теперь всякая картина глубокой и искренней любви волновала ее. Она без остановки дочитала письмо до конца. Конечно, Фрэнк Черчилл поступал дурно, однако вина его оказалась не столь тяжела, как Эмма предполагала. К тому же он так страдал, так раскаивался, был так благодарен миссис Уэстон и так влюблен в мисс Фэрфакс, а сама Эмма была так счастлива, что от первоначальной ее суровости скоро не осталось и следа. Войди он сейчас в комнату, она пожала бы ему руку с прежней сердечностью.

Когда пришел мистер Найтли, ей захотелось, чтобы и он прочел письмо, которое произвело на нее столь благоприятное впечатление. Она не сомневалась, что миссис Уэстон была бы рада, если бы Фрэнк сумел оправдать себя не только перед самыми близкими друзьями, но и перед менее снисходительными судьями, такими как мистер Найтли.

— Я бы охотно прочел, — ответил он на ее предложение, — да только оно, кажется, очень длинно. Лучше возьму его домой.

Отдать письмо Эмма не могла: вечером миссис Уэстон собиралась за ним зайти, — на что мистер Найтли сказал:

— С гораздо большим удовольствием я посвятил бы это время беседе с вами, но ежели, по-вашему, справедливость требует, чтобы я непременно прочел письмо, — извольте.

Начав читать, он почти тотчас остановился:

— Если б мне несколькими месяцами ранее предложили ознакомиться с тем, что пишет этот джентльмен своей мачехе, я бы, Эмма, с возмущением отказался.

Мистер Найтли прочел еще немного, затем улыбнулся:

— Хм! Начало удалось на славу! Сколько приятности! Однако это вполне в его духе. Всякий волен писать в своей манере. Не будем слишком строги. Но если вы не против, я предпочел бы, читая, высказывать свои мысли вслух. Так я смогу чувствовать, что вы рядом, и время не будет казаться потраченным напрасно. Если же вы возражаете…

— Отнюдь. Буду только рада.

Мистер Найтли продолжил читать с возросшим воодушевлением.

— Про «великое искушение» — это все пустые слова. Он знает, что не прав, но не может придумать себе более разумного оправдания. Дурно. Ему попросту не следовало обручаться с нею. «Унаследовал от отца склонность всегда надеяться на лучшее»? Однако он несправедлив к отцу: сангвинический нрав в самом деле помогает мистеру Уэстону во всех его честных и благих трудах, и он вполне заслужил теперешнее свое счастье до того, как протянуть к нему руку. А вот это верно: до приезда мисс Фэрфакс мистер Черчилл здесь не появлялся.

— Я помню, как вы тогда говорили, что он мог бы приехать и раньше, если бы захотел. Теперь вы проявляете великодушие, не подчеркивая тогдашней своей правоты, однако от этого она не перестает быть таковой.

— В ту пору, Эмма, я уже судил о нем не вполне беспристрастно. И все-таки я думаю, что относился бы к нему с недоверием, даже если б дело не касалось вас.

Дойдя до той части, где говорилось о мисс Вудхаус, мистер Найтли стал читать вслух — улыбаясь, покачивая головой, поглядывая на Эмму и то и дело прерывая чтение одобрительным или неодобрительным словом, а иногда (как того требовал предмет, о котором шла речь) — словом любви. Закончив читать, мистер Найтли немного поразмыслил, а затем произнес уже вполне серьезно:

— Все это очень дурно, хотя могло быть еще хуже. Он вел преопасную игру, до непростительной степени полагаясь на удачу. Слишком легко извинил себя за неподобающее поведение в отношении вас, потому что привык идти на поводу у собственных желаний и почти ни о чем не думать, кроме собственного удобства. Он, видите ли, подозревает, будто вы разгадали его секрет. Неудивительно: тому, кто сам склонен проявлять хитрость, она видится и в других. Секреты, интриги — для понимания между людьми нет ничего хуже! Милая Эмма, ну не повод ли это еще раз убедиться в том, как прекрасна наша с вами взаимная правдивость!

Эмма согласилась, покраснев при мысли о Харриет, чьей истории не могла правдиво поведать мистеру Найтли.

— Прошу вас, читайте дальше.

Он стал читать, но скоро опять остановился:

— Фортепьяно! Ах, такой жест мог сделать только очень, очень молодой человек — слишком молодой, чтобы задуматься о том, не доставит ли его подарок более неудобств, чем радости. Сущее мальчишество, право! Мне не понять мужчину, который дарит женщине то, чего она, как ему известно, не хочет принимать. Ведь он знает, что она воспрепятствовала бы этой покупке, если бы смогла.

Затем мистер Найтли некоторое время читал молча или же делал только односложные замечания. Первым, что побудило его высказаться пространнее, было признание Фрэнком Черчиллом постыдности своего поведения.

— Совершенно согласен с вами, сэр! Ваши поступки в самом деле достойны всяческого порицания. Вот самая правдивая строчка во всем вашем письме!

Прочитав то место, где Фрэнк Черчилл рассказывал о ссоре с мисс Фэрфакс и признавался в том, что упорно действовал вопреки ее правилам, мистер Найтли задумался, после чего произнес:

— Это очень дурно. Ради собственных своих интересов он вынудил девушку поставить себя в крайне непростое и неприятное положение, хотя прежде всего должен стремиться к тому, чтобы она не страдала без необходимости. Поддерживать переписку ей было гораздо труднее, чем ему, и, даже если б она порой проявляла излишнюю осторожность, к этому следовало бы относиться с уважением. Вообще говоря, она вела себя исключительно разумно, только в одном была не права: согласилась обручиться с ним, — и за эту единственную ошибку ей пришлось дорого расплачиваться.

Эмме сделалось не по себе: в следующих строках письма говорилось о поездке на Бокс-Хилл, а в тот день и ее поведение было совершенно неподобающим. Снова ощутив глубокий стыд, она не без некоторого страха ждала от мистера Найтли укоризненного взгляда, но он спокойно и внимательно продолжил читать, не сделав ни единого замечания и всего лишь раз посмотрев на нее, да и то мельком, опасаясь причинить ей боль. Путешествия на Бокс-Хилл как будто бы и не было.

— В защиту наших друзей Элтонов многого не скажешь, — промолвил мистер Найтли наконец. — Здесь я вполне понимаю его чувства. Что?! Она решилась расторгнуть помолвку, в которой видела причину горя и раскаяния? Так вот каково ей было терпеть его выходки! Очевидно, он совсем…

— Да нет же, читайте дальше. Увидите: ему и самому очень тяжко.

— Надеюсь, — холодно ответил мистер Найтли и продолжил чтение. — Смоллридж? А это еще кто? Что все это значит?

— Мисс Фэрфакс согласилась быть гувернанткой детей миссис Смоллридж — дамы, которая живет по соседству с «Кленовой рощей» и дружна с миссис Элтон. Кстати, хотела бы я знать, как супруга нашего викария примет такое разочарование.

— Ни слова больше, моя дорогая Эмма. Ежели я непременно должен дочитать, то покамест ничего не говорите — даже о миссис Элтон. Осталась всего одно страница. Я скоро закончу. Ох, вот так письмецо!

— Мне бы хотелось, чтобы вы читали его с более добрым расположением к автору.

— Что ж, его слова не лишены чувства. Похоже, он действительно был потрясен, когда увидел ее больной. В его любви к ней я не сомневаюсь. Они примирились, «сделавшись друг другу еще милее, еще дороже прежнего»… Надеюсь, он не скоро забудет, какой это ценный подарок для него — примирение с нею. На благодарности он щедр, рассыпает их тысячами и десятками тысяч. «Счастлив не по заслугам»? Вот здесь-то он и не ошибся. «Мисс В. говорит, что я дитя удачи» — точно ли это слова мисс Вудхаус? Несколько красивых фраз в заключение, и наконец-то все. «Дитя удачи» — вы в самом деле так его назвали?

— Письмо, я вижу, понравилось вам гораздо меньше, чем мне. И все же оно должно было (я, по крайней мере, на это надеюсь) умерить вашу неприязнь к Фрэнку Черчиллу и тем самым сослужить ему хотя бы какую-то службу.

— Так и вышло. Он очень виноват: вел себя в высшей степени легкомысленно. И я согласен с ним в том, что счастье досталось ему не по заслугам. Однако он, несомненно, очень любит мисс Фэрфакс, и скоро, будем надеяться, они соединятся. Вероятно, он изменится к лучшему, переняв у нее столь недостающие ему черты: деликатность и твердость правил. А теперь позвольте мне потолковать с вами о другом. Есть человек, чье благо заботит меня до такой степени, что думать о Фрэнке Черчилле я более не могу. С тех самых пор, Эмма, как я вышел от вас нынче утром, мне не дает покоя один предмет.

Стали говорить об этом предмете. Ежели изъясняться тем безыскусственным благородно простым языком, каким изъяснялся мистер Найтли даже с девушкой, которую любил, вопрос состоял в том, можно ли им пожениться, не жертвуя счастьем мистера Вудхауса. Едва об этом зашла речь, Эмма, не раздумывая, сказала: покуда жив ее папенька, она не переменит своего состояния. Ей никак нельзя покинуть отца. Такой ответ удовлетворил мистера Найтли лишь отчасти: он согласился с тем, что негоже оставлять мистера Вудхауса в одиночестве, но не с тем, что сие обстоятельство делает любые перемены совершенно невозможными. Сам он размышлял об этом долго и усердно: сперва надеялся уговорить почтенного джентльмена перебраться в Донуэлл вместе с дочерью, но, слишком хорошо зная нрав свойственника, не смог долго тешить себя такой надеждой. Теперь он признавал, что переселение может оказаться опасным не только для благополучия, но даже и для жизни будущего тестя. Чтобы мистер Вудхаус покинул Хартфилд? Нет, об этом и думать более не следовало. Взамен этого плана мистер Найтли изобрел другой и надеялся, что у его избранницы не найдется никаких возражений. Переехать мог он сам: ежели для счастья, а вернее сказать, для продолжения существования мистера Вудхауса было необходимо, чтобы Хартфилд оставался домом Эммы, то пускай их семейное гнездо сделается домом и для него самого.

О том, чтобы им всем перебраться в Донуэлл, Эмма думала и сама, но и ею эта мысль была почти тотчас отвергнута. То же, что теперь предложил жених, прежде не приходило ей в голову. Она не могла не понять, о какой любви свидетельствовала его готовность покинуть Донуэлл: оставляя собственный дом, он в немалой степени жертвовал своей независимостью и своими привычками, а постоянное присутствие мистера Вудхауса означало для него необходимость со многим, очень многим примириться. Эмма обещала мистеру Найтли подумать и его попросила взвесить все еще раз, но он был уверен в том, что никакие размышления не переменят принятого им решения. Он уже все взвесил — обстоятельно и совершенно спокойно. Нарочно целое утро отсылал от себя Уильяма Ларкинса, чтобы остаться наедине с своими мыслями.

— Ах да! — вскричала Эмма. — Про Уильяма Ларкинса я и позабыла! А он, уж конечно, будет недоволен. Вам следовало сперва спросить его согласия, а только потом моего.

Оставив шутки, она еще раз обещала подумать — подумать и почти наверное согласиться. Примечательно, что теперь, глядя на аббатство Донуэлл с новой точки зрения, мисс Вудхаус нисколько не беспокоилась о будущности своего племянника Генри, которого прежде непременно желала видеть наследником вотчины Найтли. Не то чтобы она вовсе не подумала о том, каковы будут последствия ее замужества для бедного мальчика, — подумала и только лукаво улыбнулась. Прежде она полагала, будто мысль о женитьбе мистера Найтли на Джейн Фэрфакс или на ком угодно другом нестерпима ей как любящей сестре и тетке, — теперь же знала истинную причину своего тогдашнего негодования.

Пожениться и зажить всем вместе в Хартфилде… Чем более Эмма размышляла над этим предложением, тем более оно ей нравилось. Неудобства, грозившие мистеру Найтли, уменьшались в ее глазах, собственные преимущества возрастали. Их общее благо перевешивало все недостатки. Какое это будет утешение — иметь рядом с собой любимого друга во дни будущих огорчений и тревог! Как облегчит он для нее те заботы и хлопоты, которым суждено со временем делаться все более и более печальными!

Эмма была бы теперь на самой вершине счастья, ежели бы не Харриет. Все, что способствовало ее собственному счастью, казалось, только усугубляло страдания мисс Смит, которой, вероятно, предстояло навсегда отказаться даже от последней радости — посещения Хартфилда. Хотя бы из простого сострадания и естественной осторожности бедняжку не следовало делать свидетельницей будущей семейной идиллии. Харриет лишалась всего, самой же Эмме их разлука не сулила никаких потерь, ибо в переменившихся обстоятельствах присутствие прежней компаньонки скорее обременяло бы ее, нежели радовало. И все-таки ей было тягостно оттого, что она волей-неволей подвергала бедную девушку столь жестокому и притом незаслуженному наказанию.

Со временем, разумеется, Харриет забудет того, о ком мечтала: вернее, его место займет другой, — но едва ли это могло случиться скоро. В отличие от мистера Элтона мистер Найтли едва ли сам поможет ей излечиться. Добрый, чуткий, внимательный ко всем, он еще долго будет восхищать ее не менее, чем восхищал до сих пор. Да и можно ли надеяться, что девушка, даже такая как Харриет, влюбится за один год более трех раз?

Глава 16

Эмма испытала большое облегчение, узнав, что Харриет и сама не жаждет встречи. Даже на письме их объяснение вышло болезненным, ну а если бы свиделись, им обеим было бы еще тяжелей.

Как и следовало ожидать, Харриет никого ни в чем не упрекала, не говорила прямо, что с ней дурно обошлись, и все же в тоне ее послания мисс Вудхаус ощутила скрытую обиду, свидетельствовавшую о том, что им пока лучше не встречаться. Вероятно, это лишь показалось Эмме, но, пожалуй, только совершеннейший ангел не возроптал бы от такого удара.

Добиться, чтобы Изабелла пригласила мисс Смит к себе, оказалось нетрудно. Прибегать к изобретательности не пришлось, ибо подходящий повод подвернулся сам: у Харриет уже довольно давно разболелся зуб, и она действительно собиралась обратиться к дантисту. Миссис Джон Найтли, которую живо волновало все, что касалось здоровья, охотно согласилась помочь. Ей только в радость было отвести подругу сестры к зубному лекарю, хоть она и не восхищалась им так, как мистером Уингфилдом. Уладив дело с Изабеллой, Эмма написала Харриет, и та легко приняла приглашение. Итак, мисс Смит отправлялась в Лондон в карете мистера Вудхауса по меньшей мере на две недели. Все было решено, приготовления завершены, и вскоре Харриет благополучно водворилась на Брансуик-сквер.

Теперь Эмма могла свободно наслаждаться визитами мистера Найтли, говорить с ним и слушать его с удовольствием, к коему не примешивалось чувство несправедливости и вины. Теперь ее не мучило болезненное сознание того, что совсем недалеко, в нескольких минутах ходьбы, бьется разочарованное сердце, терзаемое чувствами, которые смутила она сама. Временное перемещение мисс Смит из пансиона миссис Годдард в Лондон на деле, пожалуй, не давало основания для столь разительной перемены в расположении духа Эммы, и все же она надеялась, что те хлопоты и любопытные новшества, которые ждали Харриет в столице, отвлекут несчастную от мыслей о прошлом.

Освободившись от одной заботы, Эмма не желала обременять себя другими. Ей предстояло сделать то, чего нельзя было никому перепоручить, а именно рассказать мистеру Вудхаусу о своем намерении выйти замуж за мистера Найтли. Но с этим признанием можно было и повременить. Эмма предпочла ничего не сообщать отцу до тех пор, пока миссис Уэстон благополучно не разрешится. В эту пору тем, кого она любила, не пошли бы на пользу новые волнения, а посему и ей самой ни к чему было до времени тревожить себя мыслями о предстоящем признании. По меньшей мере две недели она могла наслаждаться покоем, пришедшим на смену более пылким, но и более мятежным радостям.

Подчиняясь одновременно велению долга и собственному желанию, Эмма решила употребить полчаса своих каникул на посещение мисс Фэрфакс. Ей давно хотелось ее увидеть, и желание это стало сильнее, потому что теперешние их положения оказались схожи. Об этом сходстве мисс Вудхаус покамест будет молчать, но, памятуя о скором счастье, ожидающем ее саму, станет с особым интересом слушать все, чем Джейн пожелает с ней поделиться.

Эмма еще ни разу не была у мисс и миссис Бейтс с того самого утра после путешествия на Бокс-Хилл, когда застала Джейн в болезненном расстройстве и преисполнилась сочувствия к ней, хотя и не подозревала о главной причине ее страданий. Последовавшая позднее попытка вывезти мисс Фэрфакс на прогулку в карете оказалась неудачной. Опасаясь, что прием и на сей раз будет нерадушным, Эмма не поднялась сразу в комнаты (хотя хозяйки наверняка были там), а осталась ждать в передней и только велела о себе доложить. Пэтти громко назвала ее имя, но суматохи, как в прошлый раз, не последовало. Вместо взволнованных возгласов мисс Бейтс Эмма услышала четкий незамедлительный ответ: «Проси скорее», — и через мгновение сама Джейн поспешила выйти на лестницу, считая, по-видимому, что после всех недавних событий грех не выказать мисс Вудхаус особого гостеприимства. Никогда прежде мисс Фэрфакс не казалась Эмме такой цветущей, такой обворожительной. Теплота и живость чувств сообщили ее чертам все то, чего им, быть может, недоставало прежде. Она протянула руку и тихо, но с душой произнесла:

— Мисс Вудхаус, вы так добры! Выразить вам не могу, до чего я рада… Надеюсь, вы поверите… Простите: никак не подберу нужных слов.

Довольная таким приемом, Эмма тотчас показала бы, что у нее, напротив, много добрых слов в запасе, но ее остановил голос миссис Элтон, донесшийся из гостиной, услыхав который она принуждена была вложить все свое дружелюбие и доброжелательство в одно очень сердечное рукопожатие.

Миссис Бейтс и жена викария сидели вдвоем. Мисс Бейтс ушла по делам — оттого-то в доме и было так тихо. Присутствие миссис Элтон не обрадовало Эмму, однако теперешнее настроение духа прибавило ей терпения, к тому же пасторша встретила ее гораздо любезнее обычного, и посему она надеялась, что от этой встречи никакой беды не приключится.

Вскоре Эмма, как ей показалось, разгадала причину необыкновенного благодушия миссис Элтон: та думала, будто, пользуясь особым доверием мисс Фэрфакс, посвящена в тайну, о которой другие до сих пор не догадываются. Эта уверенность была написана у нее на лице. Говоря приятности миссис Бейтс и делая вид, что внимательно слушает ответы доброй старушки, Эмма заметила, как миссис Элтон с заговорщицким видом сложила какое-то письмо, убрала в лиловый с золотом ридикюль и, многозначительно кивнув, обратилась к Джейн:

— Дочитаем в другой раз. У нас с вами будет для этого предостаточно времени. Да и самую суть вы уже слышали. Я лишь хотела, чтобы вы убедились: миссис С. принимает наши извинения и не держит на нас зла. Какое милое письмо! Ах, она добрейшее создание! Вы бы души в ней не чаяли, если бы поехали. Но ни слова более: нам нельзя забывать об осторожности. Тсс! Помните эти строки: «Когда о даме речь идет, все остальное подождет»[23]? Запамятовала, откуда они… Так, вместо слова «дама» мы могли бы сказать точнее… А впрочем, лучше промолчу — вы и без того меня поняли. Сегодня я что-то очень весела, не правда ли? Как бы то ни было, позвольте вас успокоить относительно миссис С. — мои объяснения вполне ее удовлетворили.

Стоило Эмме на секунду отвернуться и бросить взгляд на вязанье старой леди, пасторша полушепотом прибавила:

— Я, как видите, не называю имен. Даже государственный министр не превзойдет меня осмотрительностью. Не беспокойтесь: я усердно храню ваш секрет.

Сомневаться более не приходилось: свое обладание мнимой тайной пасторша подчеркнуто выставляла напоказ при любом мало-мальски удобном случае. После того как они все вчетвером поговорили немного о погоде и о миссис Уэстон, Эмме ни с того ни с сего адресован был вопрос:

— Вы не находите, мисс Вудхаус, что наша маленькая шалунья чудесно поправилась? Это делает честь искусству мистера Перри. — При этих словах миссис Элтон искоса устремила на Джейн взгляд, исполненный тайного смысла. — Ах, право же, он удивительно быстро поставил Джейн на ноги! Видели бы вы ее, как видела я, во дни болезни!

Когда Эмма повернулась к миссис Бейтс, которая что-то ей сказала, миссис Элтон прошептала:

— Промолчим о том, что заслуга принадлежит не одному Перри. Не станем называть имени молодого врачевателя из Виндзора, который ему помогал. Пускай все лавры достанутся нашему аптекарю.

Немного погодя супруга викария снова обратилась к Эмме:

— Я почти не имела удовольствия видеть вас, мисс Вудхаус, со дня поездки на Бокс-Хилл. Славная была прогулка, и все же, на мой взгляд, в ней чего-то недоставало. Некоторые из нас казались немного огорченными. Таково, во всяком случае, мое мнение, но я могу и ошибаться. Как бы то ни было, поездка, я полагаю, удалась настолько, чтобы мы захотели ее повторить. Что бы вы обе сказали, если б я предложила вам опять отправиться на Бокс-Хилл той же самой компанией? Совершенно той же, без единого исключения?

Скоро возвратилась мисс Бейтс, и Эмма невольно усмехнулась про себя, видя ее растерянность: та явно не знала, что можно сказать, а чего говорить не следует, хотя с огромной охотой выложила бы все и разом.

— Спасибо вам, дорогая мисс Вудхаус, вы сама любезность. Передать невозможно… Ах да, я понимаю… Будущность нашей милой Джейн… То есть нет, я не это хотела сказать… Она замечательно поправилась. А как здоровье мистера Вудхауса? Я так рада! Просто невыразимо! Какой славный кружок у нас здесь собрался! Да-да, в самом деле. Очаровательный молодой человек, такой приветливый… Это я о нашем добром мистере Перри. Он так внимателен к Джейн…

По тому, сколь восторженно (даже еще горячее обыкновенного) мисс Бейтс благодарила за визит миссис Элтон, Эмма поняла, что весть о предстоящем замужестве мисс Фэрфакс была встречена в доме викария с явным неудовольствием, которое, однако, теперь великодушно преодолено. После нескольких фраз, произнесенных шепотом и убедивших мисс Вудхаус в правильности ее догадки, миссис Элтон вслух произнесла:

— Да, я здесь, мой дорогой друг, причем уже давно. Засидись я так у кого-нибудь другого, мне следовало бы извиниться. Но, сказать по правде, я дожидаюсь у вас моего мужа и господина. Он обещался тоже зайти засвидетельствовать вам почтение.

— Ах, неужели придет сам мистер Элтон? О, какая это радость для нас, какая честь! Ведь я знаю: джентльмены обыкновенно не любят утренних визитов, а у мистера Элтона столько дел…

— Ох, и не говорите. Он трудится с утра до ночи. Один за другим идут к нему посетители под всевозможными предлогами. Магистраты, попечители, церковные старосты — всем необходим его совет. Кажется, без него никто ничего не в состоянии сделать. «Право слово, мистер Э., — говорю я частенько, — я бы этого не выдержала. Будь у меня столько визитеров, я бы совершенно забросила и пастель, и фортепьяно». Ах, надобно сказать правду, я и так непростительно пренебрегаю ими. За последние две недели и такта не сыграла. О чем же я говорила? Да, мой супруг непременно придет. Уверяю вас. — Заслонившись рукой от Эммы, миссис Элтон прибавила: — Он хочет вас поздравить!

Мисс Бейтс окинула взглядом присутствующих, сияя от радости.

— Он обещал прийти, — продолжила миссис Элтон, — как только кончит дела с Найтли. По видимости, их совещание затянулось. Мистер Э. — правая рука Найтли.

Не без труда сдержав улыбку, Эмма произнесла:

— Мистер Элтон отправился в Донуэлл пешком? В такую жару?

— Ах нет, они сидят в «Короне». Это у них в обычае. Уэстон и Коул тоже там. Но первыми всегда вспоминают тех, кому отведена более важная роль. Мистер Э. и Найтли, думается мне, все решают по своему усмотрению.

— Точно ли вы не ошиблись? — спросила Эмма. — Я почти уверена, что встреча в «Короне» будет завтра, в субботу. Так говорил мне вчера сам мистер Найтли, когда был в Хартфилде.

— Нет-нет, это точно сегодня! — отрывисто возразила миссис Элтон, своим тоном давая понять, что с ее стороны никакая ошибка невозможна. — До чего же много хлопот в этом приходе! Другого такого, я думаю, не сыскать. В «Кленовой роще» мы не слыхивали ни о чем подобном.

— Тот приход мал, — возразила Джейн.

— Право, милочка, чего не знаю, того не знаю. При мне никто не обсуждал приходских дел.

— Но вы говорили, что ваша сестрица и миссис Брэгг — попечительницы школы, в которой число учеников не превышает двадцати пяти. Других учебных заведений в приходе нет. Значит, он невелик.

— Ах, верно! Какая же вы умница! Ежели нас с вами соединить, мы явим миру образец совершенства. Моя живость и ваш крепкий ум — это ли не идеал? Не стану, однако, утверждать, что не найдется того, кто уже теперь готов обожествлять вас. Но тсс! Не будем покамест говорить об этом.

Предостережение казалось излишним, ибо продолжать разговор с миссис Элтон Джейн как будто и не хотела. По всему было видно, что гораздо охотнее она беседовала бы с мисс Вудхаус, которой, насколько позволяла вежливость, старалась оказывать предпочтение, однако им нечасто удавалось выразить взаимное расположение иначе, как одним только взглядом.

Долгожданное появление мистера Элтона было встречено его супругой со свойственной ей искрометной веселостью:

— Хорошо же вы со мной обошлись, сэр, нечего сказать! Отправили меня так рано к нашим друзьям, чтобы я им докучала, а сами все не идете и не идете! Вы должны бы знать, как я послушна своему долгу: не сдвинусь с места, пока мой муж и господин не соизволит пожаловать. Так и просидела здесь целый час, являя молодым леди пример супружеской покорности. Кто знает, быть может, одной из них он уже скоро окажется полезен?

Мистер Элтон, утомленный напрасной ходьбой под палящим солнцем, не оценил остроумия жены. Отдав дань учтивости другим дамам, он тотчас принялся жаловаться:

— Прихожу я в Донуэлл, а Найтли нет. Престранное дело! Совершенно необъяснимое! Ведь утром я послал ему записку, и он мне ответил, что до часу пополудни будет дома.

— В Донуэлл? — удивилась супруга. — Да нет же, дорогой мой мистер Э., вы были не в Донуэлле, а в «Короне»! У вас там назначена встреча с джентльменами!

— Туда я должен идти завтра, а сегодня хотел видеть одного Найтли — как раз по этому самому поводу. Какое нестерпимое утро — солнце так и жарит! Я решил сократить путь через поля, но это оказалось еще хуже. И вот я прихожу, а его нет дома! Представьте себе, не слишком приятный сюрприз. И не оставил для меня ни записки, ни устных извинений. Экономка заявила, будто не знала, что я должен прийти. Просто поразительно! Никто даже понятия не имеет, куда он подевался: может, в Хартфилд пошел, может, на ферму Эбби-Милл, может, в лес. Мисс Вудхаус, это так не похоже на нашего друга Найтли! Есть ли у вас какое-либо объяснение?

Эмма, внутренне посмеиваясь, сказала, что свойственник ее в самом деле повел себя невероятным образом, и она ни слова не может сказать в его оправдание.

— Уму непостижимо! — воскликнула миссис Элтон с приличествующим преданной супруге негодованием. — Уму непостижимо, чтобы он обошелся так именно с вами! Позабыть о ком-нибудь другом — это еще понять можно, но о вас? Дорогой мой мистер Э., он, наверно, оставил вам записку. Не мог не оставить. Это было бы уж слишком эксцентрически даже для Найтли. Просто экономка вам не передала. Поверьте, в этом все и дело. Я и не удивляюсь: донуэллские слуги, как я не раз замечала, на редкость неумелы и распущенны. Уж я бы никогда не подпустила к нашему буфету такое недоразумение, как тамошний Гарри. А о миссис Ходжиз наша Райт самого невысокого мнения: та пообещала ей один рецепт, да так и не прислала.

— Подходя к дому, — продолжил мистер Элтон, — я встретил Уильяма Ларкинса, и он сказал мне, что хозяина я не застану, только я ему не поверил. Он казался не в духе. Не знаю, мол, отчего мистер Найтли в последнее время так переменился: от него теперь и двух слов не добьешься. До забот Уильяма мне дела нет, но сам я непременно должен был свидеться с Найтли сегодня. А вместо этого лишь претерпел огромное неудобство, напрасно проделав такой путь.

Эмма поняла, что теперь ей лучше уйти. Вероятнее всего, мистер Найтли ждал ее в Хартфилде. Нужно было не допустить, чтобы он еще сильнее озлился на мистера Элтона, а то и на Уильяма Ларкинса.

Откланявшись, мисс Вудхаус охотно позволила мисс Фэрфакс проводить ее из гостиной и даже спуститься с ней в переднюю, не замедлив воспользоваться таким случаем, чтобы объясниться.

— Быть может, это и к лучшему, что я застала вас не одну. Если б не другие ваши визитеры, я бы, пожалуй, не удержалась и заговорила с вами куда откровеннее, чем допускают строгие приличия. Мне так о многом хотелось расспросить вас! Боюсь, вы сочли бы мое любопытство за дерзость.

— О! — воскликнула Джейн, покраснев, и этот румянец растерянности был ей, как показалось Эмме, гораздо более к лицу, чем прежняя утонченная сдержанность. — Опасаться следовало бы не этого, а скорее того, что я бы вас утомила. Выказав ко мне интерес, вы бы несказанно обрадовали меня, поверьте, мисс Вудхаус.

Джейн овладела собой и заговорила спокойнее:

— После того как я повела себя столь неподобающе, для меня лучшее утешение — знать, что те мои друзья, чьим уважением я особенно дорожу, не испытывают ко мне такого отвращения, чтобы… Ах, я и половины не успеваю вам сказать… Есть столько всего, за что я хотела бы перед вами извиниться или, быть может, оправдаться. Это непременно следовало бы сделать, но, к сожалению… Словом, если ваше сочувствие не…

— Ах, вы слишком щепетильны, уверяю вас! — с жаром воскликнула Эмма, взяв Джейн за руку. — Передо мной вам извиняться не за что, а все те, кого вы могли огорчить, теперь так довольны, так рады за вас…

— Вы очень добры, но я знаю, как дурно вела себя с вами. Держалась с такой неестественной холодностью! Вечно мне приходилось играть эту роль, обманывая всех кругом. Понимаю: это, верно, было отвратительно.

— Умоляю вас, ни слова более. Это я должна просить у вас извинения. Так простим же друг друга скорее! Не будем медлить, ведь времени у нас не много, а наши добрые чувства, надеюсь, не заставят себя ждать. Надеюсь, вы получили из Виндзора хорошие новости?

— Очень.

— И скоро мы, я полагаю, лишимся вашего общества, а ведь я только-только начала узнавать вас.

— Ах, что касается моего отъезда, так это еще не скоро. Я буду здесь, покуда не понадоблюсь полковнику и миссис Кэмпбелл.

— О чем-то, быть может, покамест рано определенно говорить, — произнесла Эмма с улыбкой, — но думать, простите, уже пора.

Джейн улыбнулась в ответ:

— Вы правы. Мы подумали. Скажу вам по секрету (уверена, что вы никому не передадите): жить мы будем в Энскоме у мистера Черчилла — это решено. Только по меньшей мере три месяца надлежит соблюдать глубокий траур, ну а потом, полагаю, ждать уже не придется.

— Рада это слышать. Спасибо вам за прямой ответ. Я очень люблю определенность и открытость в делах и в речах. Ну а теперь прощайте, прощайте.

Глава 17

Благополучное разрешение миссис Уэстон от бремени осчастливило всех ее друзей, и если радость мисс Вудхаус от того, что любимая подруга жива и здорова, могла быть чем-либо доведена до еще более высокой степени, то только известием о рождении девочки. Эмма определенно желала, чтобы на свет появилась маленькая мисс Уэстон. Не признаваясь себе в стремлении когда-нибудь соединить новорожденную с одним из сыновей Изабеллы, она была убеждена, что и матери, и отцу нужнее дочка. Какое это будет утешение для мистера Уэстона, когда он состарится (а через десять лет состарится даже мистер Уэстон), — сидя у своего очага, наблюдать забавы, милые причуды и шалости ребенка, которого не придется отсылать из дома! Ну а в отношении миссис Уэстон и вовсе не могло быть сомнений: получилось бы даже обидно, если бы она, имея такой учительский дар, не смогла употребить его снова.

— Она уже испытала свои силы на мне, — сказала Эмма мистеру Найтли, — как баронесса Альман на графине Остали в романе мадам Жанлис «Адель и Теодор». Свою собственную маленькую Адель она воспитает по усовершенствованной методе.

— То есть станет баловать ее еще пуще, чем баловала вас, и при этом верить, что не балует вовсе. Только в этом и будет заключаться различие.

— Бедное дитя! — воскликнула Эмма. — Если так, то что же выйдет из девочки?

— Ничего особенно дурного. Она разделит судьбу тысяч других барышень. Ребенком будет невыносима, но, когда подрастет, выправится. В последнее время я сделался гораздо терпимее к испорченным детям, милая Эмма. Ежели всем своим счастьем я обязан вам, то это было бы с моей стороны черной неблагодарностью — проявлять суровость к таким, как вы.

Эмма рассмеялась:

— Я оказалась небезнадежна, потому что вы старались всячески противодействовать излишней мягкости других воспитателей. Едва ли я сумела бы побороть мои недостатки одной лишь силой собственного разума.

— А я не сомневаюсь, что сумели бы. Природа дала вам ум, мисс Тейлор — принципы. Мое же вмешательство способно было привести как к добру, так и к худу. Ведь вы вполне могли сказать: «По какому праву он читает мне проповеди?» И тон мой вполне мог показаться вам неприятным. Не думаю, чтобы мне удалось принести вам пользу. Скорее я принес пользу себе, сделав вас предметом нежнейшей привязанности. При всех ваших недостатках я не мог думать о вас без обожания, и, пока я приписывал вам всевозможные изъяны, вы еще тринадцатилетней девочкой внушили мне любовь.

— Да нет же: вы принесли мне пользу! — воскликнула Эмма. — Вы очень часто оказывали на меня благотворное влияние — чаще, чем я тогда хотела признать. Я уверена: вы были мне очень полезны. А ежели бедную маленькую Энн Уэстон и правда станут слишком баловать, то вы поступите очень благородно, если окажете ей такую же услугу, какую оказали мне. Только не влюбляйтесь в нее, когда ей исполнится тринадцать.

— Будучи девочкой, вы очень часто подходили ко мне этаким чертенком и говорили, что собираетесь сделать то-то и то-то. Papa вам, дескать, разрешил или мисс Тейлор позволила, а мне, как вы прекрасно знаете, это понравиться не могло. В таких случаях вы благодаря моему вмешательству вместо одного дурного чувства испытывали два.

— До чего же милым созданием я была! Неудивительно, что вы с такою любовью храните в памяти мои речи.

— «Мистер Найтли»! Вы всегда звали меня мистером Найтли, потому я не замечал, как церемонно это звучит. И тем не менее это действительно звучит церемонно. Я бы хотел, чтобы вы звали меня иначе, только не знаю как.

— Лет десять назад, когда на меня нашло одно из моих премиленьких настроений, я сказала вам «Джордж», думая, что вы обидитесь, но вы не возразили, и больше я этого не повторяла.

— Так повторите теперь.

— Нет, это невозможно! Я не могу звать вас иначе, как мистером Найтли. Разве только взять урок элегантного лаконизма у миссис Элтон и говорить вам «мистер Эн»? Ну уж нет, этого я тоже обещать не стану. — Засмеявшись и покраснев, Эмма прибавила: — И все-таки однажды я произнесу имя, данное вам при крещении. Когда это будет, я не скажу, но где — вы, возможно, угадаете и сами: там «А берет Бэ в законные жены, чтобы быть с ней в радости и в горе».

Эмма жалела о том, что не может открыто отдать должное мудрости и трезвомыслию мистера Найтли в одном важном для нее деле: не может поблагодарить за совет, который, если б она послушалась, помог бы ей уберечься от худшей из ее женских ошибок — неразумного сближения с мисс Смит. Но нет, вопрос был слишком щекотливый, и касаться его Эмма не решалась. Оба они редко поминали Харриет. Он, вероятно, просто не думал о маленькой приятельнице своей невесты. Ей же казалось, будто он по некоторым признакам заподозрил между недавними подругами разлад и молчал из свойственной ему деликатности. Эмма отдавала себе отчет в том, что, если бы они с Харриет расстались иначе, их переписка была бы более оживленной и ей не пришлось бы узнавать о происходящем на Брансуик-сквер почти исключительно из посланий сестры. Мистер Найтли тоже мог это заметить, и необходимость упражняться с ним в искусстве умолчания причиняла Эмме едва ли не такую же сильную боль, как чувство вины пред Харриет.

Миссис Джон Найтли, как и следовало ожидать, присылала вполне обнадеживающие отчеты: поначалу гостья показалась ей невеселой, чему она не удивилась, ведь бедняжке предстояло посетить зубного лекаря. Когда же дело было сделано, мисс Смит стала, на взгляд Изабеллы, совершенно прежней. Наблюдательности сестры Эмма не слишком доверяла, однако, если бы уныние помешало Харриет играть с детьми, их мать заметила бы это. То, что мисс Смит решила остаться на Брансуик-сквер дольше первоначально названного срока, несколько успокоило Эмму и подкрепило ее надежды. Две недели обещали перерасти в целый месяц. В августе супруги собирались посетить Хартфилд и предложили Харриет оставаться у них, чтобы ехать вместе.

— Джон даже не упоминает о вашей приятельнице, — заметил мистер Найтли. — Вот что он пишет, если желаете взглянуть.

То был ответ на письмо, в котором старший брат сообщал младшему о своем намерении жениться. Эмме очень хотелось узнать, как принял ее зять эту новость, и она нетерпеливо протянула руку, нисколько не смутившись его молчанием касательно Харриет.

— Джон отнесся к моему счастью по-братски, — продолжил мистер Найтли, — но говорить любезности он не мастер. Я знаю: он и вас тоже любит как брат, — однако в письме его столь мало галантерейных фраз, что молоденькой женщине немудрено обидеться. Вам, как бы то ни было, я показываю этот листок без страха.

— Он пишет разумно, — сказала Эмма, дочитав. — Я ценю его искренность. По его мнению, от нашего с вами союза выигрываю я одна, но он не чужд надежды на то, что со временем заслужу вашу любовь и стану такой, какой представляюсь вам уже теперь. Выскажись он иначе, я бы ему не поверила.

— Милая Эмма, он не хотел сказать ничего подобного. Он имел в виду…

— Мы с вашим братом не так уж и сильно расходимся во мнениях, — улыбнулась Эмма, хотя лицо ее осталось серьезным. — Вероятно, гораздо меньше, чем ему кажется. Он убедился бы в этом, если б мы потолковали обо всем без церемоний и стеснений.

— Ах, Эмма, любезная моя Эмма…

— О! — воскликнула она, повеселев. — Ежели вы считаете, будто ваш брат не отдает мне справедливости, то погодите — дождитесь того дня, когда наша тайна станет известна моему папеньке, и послушайте, что он скажет. Не сомневайтесь: он будет еще менее справедлив: все счастье, всю выгоду припишет вам, а все достоинства — мне. Боюсь в одночасье сделаться для него «бедною Эммой» — именно так он обыкновенно выказывает сострадание притесненной добродетели.

— Да, остается лишь надеяться, чтобы ваш батюшка хотя бы вполовину так же легко, как мой брат, позволил убедить себя в том, что добродетелями мы с вами равны и потому имеем все права быть счастливыми вместе. Кстати сказать, в письме Джона меня позабавило одно место. Вы заметили? Он говорит, будто мое сообщение его не удивило: он давно ожидал услышать нечто подобное.

— Насколько я поняла, он говорит о вашем намерении жениться вообще; обо мне же он, по-моему, вовсе не думал.

— Да-да, и все-таки я удивлен его проницательностью. По каким признакам он судил? Сам я не заметил, чтобы в речах моих или манерах что-либо выдавало намерение скоро жениться. Но, видимо, некие перемены со мной все же произошли. Вероятно, я меньше обычного играл с детьми, когда гостил на Брансуик-сквер. Помню, как-то вечером бедные мальчики сказали: «Дядя теперь всегда усталый».

Приближалось время, когда новость нужно было сообщить отцу Эммы, а затем и друзьям. Миссис Уэстон уже достаточно окрепла, чтобы принять мистера Вудхауса, и, надеясь употребить для собственной пользы ее дар ласкового убеждения, Эмма решила сперва объявить о своем обручении дома, а затем и в Рэндалсе. Но как преподнести отцу это известие? Из страха смалодушничать и не исполнить задуманного она заранее назначила для объяснения такой час, когда мистер Найтли еще отсутствовал, но должен был скоро появиться, чтобы продолжить начатое ею. Условившись с женихом, Эмма волей-неволей заговорила, причем силилась держаться бодро, ибо не желала усугублять несчастье мистера Вудхауса собственной печалью: он должен был видеть, что дочь не усматривает в предстоящем событии повода для грусти. Итак, призвав на помощь все свои душевные силы, она объявила отцу: сейчас он услышит нечто для себя неожиданное. Ежели ей удастся заручиться его одобрением и согласием (а она очень на это надеется, ведь то, о чем пойдет речь, должно способствовать всеобщему счастью), то они с мистером Найтли поженятся. В Хартфилде появится еще один постоянный житель — джентльмен, чье общество всегда было отрадой для мистера Вудхауса. Эмме также было известно, что отец любит его больше всех на свете, не считая ее самой, Изабеллы и миссис Уэстон.

Бедный старик! Поначалу он был потрясен и всерьез пытался разубедить дочь, не раз напомнив ей о том, что она всегда говорила, будто не выйдет замуж, что ей и вправду гораздо лучше остаться незамужней, чем разделить судьбу своей бедняжки сестры и бедняжки мисс Тейлор. Но уговоры не помогли. Увиваясь около отца, Эмма с ласковой улыбкой сказала, что должна стать женой мистера Найтли, а с Изабеллой и миссис Уэстон ее равнять не следует, ибо они покинули Хартфилд и эта перемена была печальной. Она же останется дома, рядом со своим папенькой, в жизни которого не произойдет никаких изменений за исключением того, что мистер Найтли, их частый гость, теперь будет с ними всегда, чему papa непременно обрадуется, когда свыкнется с этою мыслью. Ну разве он не любит мистера Найтли? Конечно же, любит и не станет этого отрицать — она уверена. У кого, как не у мистера Найтли, он спрашивает совета по всякому делу? Кто бывает ему так полезен, с такой готовностью пишет для него письма, всегда охотно предлагает помощь? Кто так весел, так внимателен, так привязан к мистеру Вудхаусу? Да, конечно, все это правда. Присутствие мистера Найтли не может быть лишним, и мистер Вудхаус рад каждый день видеть его в своем доме. Но он ведь и без женитьбы каждый день их посещал, так почему бы им не жить как прежде?

Почтенный джентльмен не мог скоро примириться с предстоящим замужеством дочери, но худшее осталось позади. Мысль была посеяна в его сознании, а время и непрестанное повторение убедительных доводов обещали довершить дело. На помощь Эмме явился сам мистер Найтли, чьи исполненные любви похвалы в ее адрес порадовали слух старика, и вскоре он привык к уговорам, которые возобновлялись обоими влюбленными при каждом удобном случае. Изабелла, насколько могла, оказала им содействие, написав отцу не одно восторженное письмо. Миссис Уэстон тоже при первой же встрече с обитателями Хартфилда постаралась представить все в самом выгодном свете: во-первых, как дело уже решенное; во-вторых, как дело благое (и то, и другое имело в глазах мистера Вудхауса почти равный вес). Эмма уже дала мистеру Найтли согласие, и все, к кому старый джентльмен привык прислушиваться, уверяли его в том, что так ему же будет лучше. Он и сам почти признавал это, а посему свадьба, которой суждено было однажды состояться (через годик-другой), перестала очень уж страшить его.

Убеждая мистера Вудхауса дать согласие на замужество дочери, миссис Уэстон ни в чем не притворствовала. Когда Эмма открыла ей свою тайну, она чрезвычайно удивилась, но, не усмотрев в этой новости ничего, что не сулило бы всеобщего блага, без колебаний взялась поговорить с мистером Вудхаусом. Высоко ценя мистера Найтли, она считала его достойным даже такой невесты, как ее дорогая Эмма. Их союз представлялся ей равным и удачным во всех отношениях, а в одном (чрезвычайно важном) так и вовсе исключительным. Мистер Найтли теперь стал в ее глазах едва ли не единственным, кого Эмма могла столь счастливо полюбить. До чего же глупо было со стороны миссис Уэстон не замечать этого и не желать скорейшего соединения двух своих друзей! Много ли нашлось бы других мужчин, равных Эмме по положению, которые были бы готовы ради нее покинуть собственный дом и поселиться в Хартфилде? Кто, кроме мистера Найтли, так хорошо знает мистера Вудхауса и замечательно с ним ладит, чтобы подобная перемена могла сулить всем троим счастье? Прежде, мечтая поженить Эмму и Фрэнка, Уэстоны с тревогой думали о том, что старый джентльмен будет им препятствовать. Спор, обещавший разгореться между Энскомом и Хартфилдом, казался неразрешимым — мистер Уэстон, в отличие от супруги, не признавал этого прямо, но тоже обыкновенно завершал разговор не слишком обнадеживающе: «Поживем — увидим. Молодые люди сами отыщут выход из положения». В случае же с мистером Найтли подобные расплывчатые фразы были ни к чему. Будущее представлялось совершенно ясно. Ни одна из сторон не теряла ничего такого, о чем следовало бы упоминать. Никакая действительная трудность не стояла на пути влюбленных, ничто не требовало даже отсрочки их равноправного счастливого союза.

Предаваясь подобным размышлениям с ребенком на руках, миссис Уэстон ощущала себя счастливейшей женщиной на свете. А при мысли о том, что дитя скоро вырастет из первых своих чепчиков, ее радость, ежели такое было возможно, делалась еще сильнее.

Все, кому сообщалась новость о мистере Найтли и мисс Вудхаус, принимали ее с удивлением. Удивился и мистер Уэстон, однако его проворному уму вполне хватило пяти минут, чтобы освоиться с этой мыслью, увидеть преимущества будущего союза и возрадоваться так же, как возрадовалась его жена. Очень скоро (не прошло и часа) обручение Эммы с мистером Найтли стало казаться ему делом столь естественным, что он почти верил, будто всегда ждал именно такого поворота событий, только уточнил:

— Это, надо полагать, тайна? Такие вещи всегда тайна, покуда не выяснится, что всем все давно известно. Пожалуйста, скажите мне, когда можно будет открыто говорить об этом. Подозревает ли что-нибудь Джейн, хотел бы я знать?

Дабы удовлетворить свое любопытство, он следующим же утром пошел в Хайбери и открыл мисс Фэрфакс вверенный ему секрет. Ведь она ему как дочь, как старшая дочь. Так мог ли он молчать? Мисс Бейтс, присутствовавшая при этом разговоре, разумеется, не замедлила передать известие миссис Коул, миссис Перри и миссис Элтон. Главные действующие лица ничему не удивлялись, поскольку догадывались, как мало нужно времени для того, чтобы новость, о которой стало известно в Рэндалсе, разнеслась по всему Хайбери, и подозревали, что во многих домах за семейным столом теперь толкуют именно о них.

В целом общество встретило весть о будущем союзе мистера Найтли и мисс Вудхаус весьма одобрительно, хотя в вопросе о том, кто из двоих более выигрывает, единодушия не было. Спорили и о месте жительства супругов: одни говорили, что молодожены вместе с мистером Вудхаусом должны перебраться в Донуэлл, а Хартфилд оставить семейству Джона Найтли, другие на это отвечали, что слуги прежних и новых хозяев могут не поладить между собой. Однако против самой женитьбы никто как будто не возражал, ежели не считать обитателей пастората. Там, в доме викария, на смену удивлению не явилась радость. Мистер Элтон, принявший новость спокойнее жены, только выразил надежду, что «теперь юная леди удовлетворила свою гордыню», ведь она «с самого начала непременно хотела заполучить Найтли». Относительно переезда будущего мужа в Хартфилд викарий позволил себе смелое восклицание: «Хорошо, что на его месте не я!» Еще большую горячность выказала миссис Элтон, находившая в Найтли «при всех его чудачествах» тысячи достоинств. Бедняга! Какая неудача для него! Как он позволил этаким манером себя окрутить? Ведь он нисколечко не был влюблен — ничего такого она за ним не замечала. Бедный Найтли! Дружбе с ним настал конец. С каким удовольствием он обедал у них всякий раз, когда они его звали! Теперь уж больше звать не будут. Несчастный! И сам он не сможет устраивать в Донуэлле пикников в ее честь. О нет! Теперь появится миссис Найтли, которая все станет портить своим присутствием. Ужасно неприятно! А о давешних своих нелестных словах в адрес миссис Ходжиз она, миссис Элтон, нисколько не жалеет. Поселиться всем троим вместе? Это никуда не годится. Одно семейство, жившее близ «Кленовой рощи», тоже так поступило, и не прошло и трех месяцев, как им пришлось разъехаться.

Глава 18

Прошло время. Считаные «завтра» оставались до прибытия лондонских родных и Харриет. Эмма думала о том, сколько тревоги и печали принесет ей, вероятно, это событие, покуда мистер Найтли своим появлением не развеял ее грустных мыслей. Но и он после нескольких минут приятной болтовни умолк, а затем, посерьезнев, добавил:

— Я должен сообщить вам одну новость.

— Хорошую или дурную? — быстро отозвалась Эмма, заглядывая ему в лицо.

— Даже не знаю, как ее аттестовать.

— О, должно быть, это добрая весть. По вам сейчас видно: вы прячете улыбку.

— Боюсь, — ответил мистер Найтли, пытаясь придать лицу спокойное выражение, — я очень боюсь, милая Эмма, что вы, когда услышите, улыбаться не станете.

— Да? Отчего же? По-моему, все, что радует или забавляет вас, должно обрадовать или позабавить также и меня.

— Есть один предмет (надеюсь, он в самом деле один), в котором мы с вами не сходимся. — Мистер Найтли на несколько мгновений замолчал и улыбнулся, не отрывая глаз от лица Эммы, а затем продолжил: — Вы не догадываетесь? Не припоминаете? Я о Харриет Смит.

Услыхав это имя, Эмма вспыхнула и ощутила какой-то страх, хотя и сама не знала, чего боялась.

— Быть может, нынче утром, — спросил мистер Найтли, — вы уже получили весточку от нее самой? Верно, получили и все знаете!

— Да нет же, ничего я не знаю! Говорите скорей!

— Вижу, вы приготовились к худшему. И не напрасно. Харриет Смит выходит замуж за Роберта Мартина.

Эмма вздрогнула, как не вздрагивают те, кто вправду сумел подготовить себя к получению известия. Глаза ее, широко раскрывшись, сказали: «Нет, не может быть!» — но уст она не разомкнула.

— Я знаю это наверняка, — продолжил мистер Найтли. — Мне сообщил сам Роберт Мартин. Он вышел от меня менее получаса назад.

Она все не сводила со своего жениха красноречивого недоуменного взгляда.

— Ваша радость, милая Эмма, так невелика, как я и опасался. Жаль, что мы с вами расходимся во мнениях, но когда-нибудь сойдемся. Уж будьте уверены: время заставит либо вас, либо меня передумать. А покамест нам незачем много говорить об этом деле.

— Вы неверно, совсем неверно меня поняли, — произнесла наконец Эмма, сделав над собой усилие. — Я не огорчена, а просто не могу поверить. Это кажется мне невозможным! Вы ведь не хотите сказать, что Харриет ответила Роберту Мартину «да» или даже что он опять просил ее руки? Он ведь только еще собирается это сделать?

— Да нет, уже сделал, — возразил мистер Найтли с улыбкой, но твердо, — и получил согласие.

— Боже правый! — воскликнула Эмма и, опустив голову будто бы затем, чтобы отыскать какой-то предмет в рабочей корзинке, спрятала лицо, которое, как она догадывалась, выражало в эту минуту всевозможные оттенки восторга и удовольствия. — Что ж, теперь расскажите мне все толком, по порядку. Как это произошло, где и давно ли? Я никогда еще так не удивлялась. Но, поверьте, вы меня отнюдь не огорчили. Так как… как все случилось?

— Очень просто. Три дня назад Роберт Мартин отправился по делам в Лондон, и я попросил его передать кое-какие бумаги моему брату. Он принес их Джону, а тот его пригласил пойти на цирковое представление в амфитеатр Эстли вместе с ним самим, Изабеллой, старшими мальчиками и мисс Смит. Мой друг Роберт не устоял. Они заехали за ним по пути и весело провели время, а назавтра брат пригласил его у них отобедать. Он согласился и во время этого визита, насколько я понимаю, изыскал возможность поговорить с Харриет. Разговор оказался ненапрасным. Ее согласие принесло ему то счастье, которого он и заслуживает. Вчерашним дилижансом он возвратился и сразу же после завтрака посетил меня: сперва доложил о состоянии моих дел, затем — своих. Вот как это произошло, где и когда. Мне прибавить нечего. Рассказ вашей подруги, когда вы с ней встретитесь, будет гораздо пространней. Она передаст вам все те многочисленные мелочи, которые бывают интересны только женщинам. Мы же, мужчины, говорим лишь о значительном. И все же я замечу, что сердце Роберта Мартина, по всей видимости, через край наполнилось чувством, ибо он рассказал мне одну подробность, не имевшую прямого отношения к делу: когда представление окончилось и они покинули ложу, мой брат пошел вперед с женой и маленьким Джоном, а он сам, с мисс Смит и Генри — следом. Им пришлось пробираться сквозь толпу, и, оказавшись в толчее, Харриет несколько смутилась.

Мистер Найтли умолк. Эмма не знала, как реагировать, ибо опасалась, что, заговорив, выкажет радость, переходящую всякие разумные границы. Лучше было пока не говорить ничего, иначе он принял бы ее за сумасшедшую. Его, однако, обеспокоило это молчание. Некоторое время он наблюдал за Эммой, потом произнес:

— Любовь моя, вы уверили меня, будто мое сообщение вас не опечалит, но боюсь, боль, которую я причинил вам, все же оказалась сильнее, чем вы ожидали. Положение Роберта Мартина низко, но ее оно удовлетворяет, так утешьтесь же и вы. Готов побиться об заклад: когда вы узнаете этого человека, ваше мнение о нем переменится. Вы найдете в нем и трезвый ум, и хорошие манеры. Ежели смотреть с этой точки зрения, то лучшего мужа для вашей подруги и пожелать нельзя. А его положение в обществе я изменил бы, если б смог, что было бы для меня, поверьте, немалой жертвой. Вы смеетесь над тем, как много времени я провожу в компании Уильяма Ларкинса. Роберт Мартин для меня так же незаменим.

Мистер Найтли заставил Эмму поднять глаза, и она, обуздав себя, чтобы улыбнуться не слишком широко, весело заявила:

— Напрасно вы стараетесь примирить меня с этим союзом. Он и без того представляется мне чрезвычайно выгодным для Харриет. Происхождением она может оказаться еще ниже его, и, уж конечно, она не похвастает, что ее родные — такие же честные достойные люди. Молчала я только лишь от удивления, от крайнего удивления. Вы не представляете себе, какой неожиданностью явились для меня ваши слова, поскольку я имела основания полагать, что в последнее время Харриет была сильнее, чем когда-либо прежде, настроена против Роберта Мартина.

— Вам виднее, — не стал спорить мистер Найтли, — однако я нахожу вашу подругу добронравной мягкосердечной девушкой, которая не может быть слишком сильно настроена против молодого человека, кем бы он ни был, ежели он в нее влюблен.

Эмма, не удержавшись, рассмеялась:

— Право слово, вы знаете мою подругу не хуже, чем я сама. Но, мистер Найтли, точно ли она дала ему решительное согласие? Я допускала, что это произойдет со временем, но чтобы теперь? Точно ли вы верно поняли Роберта Мартина? Ведь вы говорили с ним и о многих других вещах: о деньгах, о выставках скота, о новых сеялках. Не может ли быть, что в путанице вы неверно истолковали его слова? Что он, к примеру, имел в виду не руку Харриет, а достоинства какого-нибудь породистого быка?

Эмма вправду думала, будто вышло недоразумение и говорить о свадьбе по меньшей мере рано: слишком остро она сама ощущала различия между мистером Найтли и этим фермером, их лицами и манерами, слишком живо помнила все происходившее недавно с Харриет, которая с таким жаром говорила ей: «Полагаю, теперь я стала уж не та, чтобы меня можно было заподозрить в неравнодушии к мистеру Мартину». Нет, здесь не обошлось без какой-то ошибки.

— Что я слышу? — возмутился мистер Найтли. — По-вашему, я настолько глуп, чтобы не понять, о чем человек мне толкует? И какого же обращения вы, по-вашему, заслуживаете?

— О, наилучшего, разумеется, ибо ни с каким другим я мириться не согласна. Посему ответьте прямо: вполне ли вы уверены в том, что отношения между мистером Мартином и Харриет именно таковы, как вы сказали?

— Совершенно уверен, — отчеканил мистер Найтли. — Она приняла его предложение. Это сказал мне он сам, и в его словах не было ровным счетом ничего неясного, ничего допускающего инотолкования. В доказательство могу прибавить следующее: Роберт Мартин спросил меня, как ему теперь быть. Он не знал никого, кроме миссис Годдард, кто располагал бы сведениями о родных или благодетелях мисс Смит. Я посоветовал ему идти к означенной даме. Дескать, ничего лучшего придумать нельзя. И он сказал, что сегодня же постарается выбрать время для визита.

— Я вполне удовлетворена, — просияла Эмма, — и от всей души желаю им счастья.

— С тех пор как мы говорили об этом с вами в прошлый раз, вы сильно переменились.

— Смею надеяться; ведь тогда я была дурочкой.

— Переменился и я, поскольку теперь готов согласиться с вами, что ваша подруга обладает множеством достоинств. Ради вас и ради Роберта Мартина (чья любовь к Харриет, как я всегда имел основания полагать, все это время не ослабевала) я, дабы узнать мисс Смит поближе, часто и подолгу говаривал с ней. Да вы нас, верно, и видели за одной из бесед. Иногда мне казалось, будто вы подозреваете меня в намерении самому просить руки Харриет для Роберта, но такового не имелось. Наблюдая за мисс Смит, я убедился, что она милая безыскусственная девушка с хорошими понятиями и твердыми правилами, для которой счастье есть любовь и разумно устроенная жизнь у домашнего очага. Не сомневаюсь: этими своими представлениями она во многом обязана вам.

— Мне? Ах, бедняжка Харриет! — покачала головой Эмма, но тут же справилась с собою и спокойно приняла не вполне заслуженную похвалу.

Беседа была вскоре прервана появлением мистера Вудхауса, о чем Эмма не пожалела. Ей не терпелось остаться со своими думами наедине. Ум, трепещущий от радостного удивления, никак не мог сосредоточиться. Хотелось напевать, приплясывать, издавать громкие возгласы. Она не годилась ни для какого толкового разговора или дела, пока не наговорится вдоволь сама с собой, не измерит шагами комнату вдоль и поперек, не посмеется собственным мыслям.

Папенька вошел затем, чтобы сказать, что Джеймс закладывает карету для визита в Рэндалс, куда Вудхаусы теперь ездили ежедневно. Под этим предлогом Эмма тотчас удалилась. Благодарность и чистейший восторг переполняли сердце. Единственное, что до сих пор омрачало ее радость: будущность Харриет, — более не внушало тревоги, и Эмме даже стало немного страшно оттого, сколь безоблачным оказалось ее счастье. Чего ей теперь желать? Только сделаться более достойной того, кто всегда так далеко превосходил ее правильностью суждений и устремлений; извлечь из прошлых ошибок урок смирения и осмотрительности, чтобы помнить его в будущем.

Предаваясь самым что ни на есть серьезным размышлениям о том, как щедро к ней Провидение и каких правил ей надлежит придерживаться впредь, Эмма то и дело принималась смеяться. Да и могла ли она противиться смеху, когда печаль, мучившая ее на протяжении пяти недель, наконец-то рассеялась? Вот, значит, каково оно — сердце Харриет! Теперь ее возвращение будет радостью для Эммы. Как и все другое, включая (и далеко не в последнюю очередь) знакомство с Робертом Мартином.

Одним из первейших благодеяний, за которые она от всего сердца благодарила судьбу, было скорое избавление от необходимости таиться перед мистером Найтли. Еще немного, и она сможет отбросить столь ненавистные ей скрытность и уклончивость. Скоро она позволит себе в разговорах с ним совершенную откровенность, каковую рада почитать своим долгом.

Бодрая и веселая, Эмма отправилась в Рэндалс вместе с папенькой, которого не всегда слушала, но с которым неизменно соглашалась. Молчали они или же беседовали, она поддерживала в отце выгодную для нее убежденность в том, что он прямо-таки обязан посещать Рэндалс каждый день, иначе бедная миссис Уэстон будет разочарована.

Вудхаусы застали хозяйку дома одну в гостиной, но, едва она успела поблагодарить гостей за визит и ответить на вопрос о здоровье младенца, за окном, завешенном жалюзи, мелькнули две фигуры.

— Это Фрэнк и мисс Фэрфакс, — объяснила миссис Уэстон. — Я как раз собиралась вам сказать, до чего приятно удивились мы нынче утром, когда увидали его. Он останется до завтра, и мисс Фэрфакс согласилась провести день с нами. Надеюсь, они идут сюда.

Через полминуты гости уже были в гостиной. Эмма чрезвычайно обрадовалась, увидев Фрэнка, но оба они несколько смешались под натиском неловких воспоминаний и, хотя улыбались друг другу, первое время не могли и слова вымолвить от смущения. Когда все пятеро уселись, беседа шла поначалу так натужно, что Эмма задумалась, не зря ли пожелала увидеть Фрэнка Черчилла еще раз, причем в обществе Джейн, не напрасно ли ждала от этой встречи чего-то радостного? Скоро явился мистер Уэстон, принесли ребенка, и мало-помалу общий разговор наладился, а Фрэнк Черчилл достаточно осмелел, чтобы при удобном случае приблизиться к Эмме и сказать:

— Я должен благодарить вас, мисс Вудхаус, за те великодушные слова, которые вы передали мне в одном из писем миссис Уэстон. Надеюсь, с тех пор ничто не переменилось и вы все так же готовы меня простить.

— Не думайте сомневаться! — успокоила его Эмма, обрадовавшись. — Я очень рада встретиться с вами, пожать вам руку и лично пожелать счастья.

Фрэнк от всего сердца выразил ей признательность, а потом еще довольно долго с чувством говорил о том, как благодарен своим друзьям и как счастлив, после чего, посмотрев на Джейн, спросил:

— Ну разве она не сама красота, не само здоровье? По-моему, вид у нее теперь лучше, чем когда-либо. А поглядите, как пришлась она по душе моему отцу и миссис Уэстон!

Вскорости к Фрэнку вернулась прежняя веселость: когда было сказано о близком возвращении Кэмпбеллов, он не замедлил помянуть Диксонов. Эмма, вспыхнув, запретила ему произносить в ее присутствии это имя и добавила:

— Я не могу вспоминать тот случай без жгучего стыда!

— Стыдиться должен лишь я один, — возразил Фрэнк. — Но возможно ли, чтобы вы ни о чем не догадывались? Поначалу, я знаю, вы и вправду были в неведении, но в последнее время?

— Уверяю вас, я не имела ни малейшего подозрения.

— Удивительно! А ведь я однажды был очень близок к тому, чтобы признаться вам, и напрасно не признался — так вышло бы лучше. Но я вечно совершаю ошибки, причем самого дурного свойства и такие, от которых мне самому нет никакого проку. Если б я нарушил тайну и все вам рассказал, это было бы менее тяжким прегрешением.

— Теперь уж не стоит об том сожалеть, — сказала Эмма.

— Я надеюсь убедить моего дядю приехать сюда с визитом. Он хочет, чтобы его представили мисс Фэрфакс. А когда Кэмпбеллы возвратятся в Лондон, мы будем видеться с ней у них, до тех пор пока я не смогу забрать ее на север. Ну а покамест мы живем в таком отдалении друг от друга! Не тяжко ли это, мисс Вудхаус? С самого нашего примирения и до нынешнего утра мы не виделись ни разу. Жалеете ли вы меня?

Эмма выразила ему живейшее сочувствие.

— Да, кстати! — воскликнул Фрэнк в порыве внезапной веселости, но вдруг, словно опомнившись, оробел на секунду, понизил голос и спросил: — Надеюсь, мистер Найтли здоров?

Эмма рассмеялась, а он продолжил:

— Знаю, вы читали мое письмо миссис Уэстон и, верно, помните, чего я вам пожелал. Так позвольте же теперь мне в свою очередь вас поздравить. Эта новость очень взволновала и обрадовала меня. Мистер Найтли — джентльмен таких достоинств, что я даже не смею его хвалить.

Эмма была бы рада, если бы Фрэнк продолжал в том же духе, но в следующую же секунду он снова заговорил о своих заботах и Джейн:

— Доводилось ли вам видеть у кого-нибудь такую кожу? Как она гладка и нежна! Хотя не то чтобы бела. Нет, это не обыкновенная белизна. Цвет ее лица поистине неповторим. До чего красиво оттеняют его темные волосы и ресницы! А какой аристократически тонкий румянец!

— Я всегда хвалила цвет лица мисс Фэрфакс, — заметила Эмма лукаво, — а вот вы, помнится, находили ее слишком бледной. Помните ли вы наш первый разговор о ней?

— Ох какой же я был нахал! Как я только посмел…

Поскольку эти покаянные слова сопровождались веселым смехом, Эмма не могла не заметить:

— Подозреваю, что, как ни трудно вам приходилось все то время, вы немало потешались над тем, сколь ловко водите нас вокруг пальца. Уверена в этом. Вы находили несомненное утешение в том, чтобы всех дурачить.

— Ах нет, нет, нет, нет! Откуда, право, такие подозрения? Я был несчастнее всех на свете.

— Однако не настолько несчастны, чтобы не поддаваться веселью. Обманывая нас всех, вы развлекались. Я, вероятно, оттого готова первая заподозрить вас в этом, что на вашем месте тоже, пожалуй, потешалась бы. Мне кажется, в этом мы похожи.

Фрэнк поклонился.

— Да, похожи, — повторила Эмма с чувством, — если не нравом, то судьбой. Нам обоим выпало счастье связать свою жизнь с теми, кто много превосходит нас.

— Верно, очень верно! — пылко ответствовал Фрэнк. — Хотя нет: это верно лишь в отношении меня. Если вас никто превзойти не может, то мисс Фэрфакс действительно возвышается надо мной. Чистый ангел! Вы только поглядите на нее: не каждый ли ее жест выражает ангельскую сущность? Как она поворачивает головку, какими глазами смотрит на моего отца! Я с радостью могу сообщить вам, — он наклонился и заговорил шепотом, словно вел речь о чем-то чрезвычайно важном, — что дядя намерен передать ей тетушкины бриллианты. Из них изготовят новый гарнитур. Я предпочел бы заказать, кроме прочего, украшение для головы. К ее темным волосам очень пойдут драгоценные камни, не правда ли?

— О, разумеется, будет очень красиво! — согласилась Эмма с таким энтузиазмом, что Фрэнк в порыве признательности воскликнул:

— Как я рад снова вас видеть, да еще такой цветущей! Если б мы с вами не повстречались здесь, я непременно заглянул бы в Хартфилд.

Другие тем временем говорили о ребенке. Миссис Уэстон рассказывала, как встревожилась накануне вечером, когда ей показалось, будто дитя нездорово. Она понимала, что ведет себя, вероятно, очень глупо, и все же беспокоилась. Еще полминуты, и послали бы за мистером Перри. Наверное, ей следует стыдиться таких пустых опасений, однако и мистер Уэстон разволновался не многим меньше ее. Так или иначе, прошло десять минут, и младенец снова чувствовал себя прекрасно.

Этот рассказ более всех заинтересовал мистера Вудхауса. Он очень хвалил желание миссис Уэстон послать за аптекарем и сокрушался, что она передумала. Ей всегда следует посылать за мистером Перри, ежели здоровье малютки внушает хотя бы малейшую тревогу — пусть даже минутную. Не нужно бояться выказать излишнее беспокойство, часто приглашая Перри. Жаль, что вчера он не посмотрел ребенка. Сейчас девочка, быть может, и выглядит недурно (особенно если учесть вчерашние обстоятельства), но, вероятно, ее все-таки следовало показать медику.

Фрэнк услыхал имя аптекаря и, стараясь поймать взгляд мисс Фэрфакс, воскликнул:

— Перри! Мой друг Перри! Что о нем говорят? Он был здесь нынче утром? А как он теперь путешествует? Завел ли выезд?

Эмма вспомнила тот случай, на который Фрэнк намекал, и рассмеялась с ним вместе. Джейн притворилась, будто ничего не слышала, но по выражению лица было заметно, что в действительности слух ее не подвел.

— Вот так сон мне приснился! — вскричал Фрэнк. — Не могу вспомнить без смеха. А ведь она слышит нас, мисс Вудхаус, слышит! Это видно по ямочке на ее щеке, по улыбке, по тому, как безуспешно она пытается нахмурить брови. В эту самую минуту у нее перед глазами пробегают те самые строки ее письма, в которых она сообщила мне о намерении аптекаря обзавестись экипажем. Разве вы не видите? Она вспоминает ту мою нелепую оплошность и ни о чем другом не может думать, хотя делает вид, будто слушает общий разговор.

Джейн поневоле улыбнулась. Улыбка, длившаяся всего одно мгновение, еще не совсем погасла на ее губах, когда она, повернувшись к Фрэнку, тихо и не без смущения, но твердо произнесла:

— Для меня непостижимо, как вы можете упиваться этими воспоминаниями! Иногда они не позволяют себя отогнать, но чтобы нарочно их пестовать…

Он нашелся что ей возразить, причем ответ его был пространен и исполнен остроумия, но Эмма внутренне приняла сторону Джейн, а по пути домой, когда мозг ее сам собой занялся сравнением двух джентльменов, поймала себя на том, что, как ни радостно ей было видеть Фрэнка Черчилла, как ни искренна она была в своих дружеских чувствах к нему, превосходство мистера Найтли сделалось для нее еще очевиднее прежнего. Упоение этою мыслью довершило счастье и без того счастливого дня.

Глава 19

Вспоминая о Харриет, Эмма, быть может, временами еще испытывала мимолетную тревогу, ибо спрашивала себя, точно ли ее подруга могла так скоро излечиться от любви к мистеру Найтли и по искренней склонности принять предложение другого. Однако по прошествии нескольких дней последние сомнения рассеялись: приехали лондонские гости, а с ними и мисс Смит, и Эмма совершенно успокоилась, как только улучила час, чтобы потолковать с бывшей компаньонкой наедине. Это казалось непостижимо, но Роберт Мартин в самом деле совершенно вытеснил мистера Найтли из сердца Харриет, и теперь все ее надежды на счастье зависели от него.

Мисс Смит поначалу была немного не в своей тарелке и имела глуповатый вид, но стоило ей признаться в том, что она слишком много о себе возомнила и поддалась самообману, как вместе с этими словами рассеялись боль и смущение. Теперь Харриет могла, не сожалея о прошлом, радоваться настоящему и предвкушать будущее. И если до сих пор она опасалась неодобрения со стороны мисс Вудхаус, то и в этом отношении Эмма ее успокоила, от души поздравив с предстоящим замужеством. Тогда Харриет в мельчайших подробностях и с огромным удовольствием рассказала о вечере в амфитеатре Эстли и обеде на другой день. Откуда такой восторг? Теперь Эмма готова была признать: Роберт Мартин всегда нравился Харриет, и она, видя, что он по-прежнему любит ее, не смогла устоять. Ну а прочее так и осталось для мисс Вудхаус непостижимым.

Как бы то ни было, совершившемуся обручению можно было радоваться, и каждый день приносил новые тому доказательства. Происхождение Харриет стало известно: она оказалась дочерью торговца, достаточно состоятельного, чтобы содержать ее в комфорте, и в достаточной мере наделенного чувством приличия, чтобы не раскрывать своего имени. А Эмма-то билась об заклад, что мисс Смит происходит из аристократического семейства! Вероятно, чистотой кровь ее не уступала крови многих джентльменов, но не безумие ли это было — прочить такую девушку в жены мистеру Найтли, или Фрэнку Черчиллу, или даже мистеру Элтону! Пятно незаконнорожденности, не отбеленное ни знатностью, ни богатством, так и остается пятном.

Со стороны отца возражений не последовало, молодой человек получил щедрое приданое — словом, все уладилось так, как и должно было уладиться. Роберта Мартина приняли в Хартфилде, и Эмма увидела в нем мужчину умного и достойного, чьи добродетели обещали оказать на Харриет самое благотворное влияние. С любым хорошим человеком она была бы счастлива, но дом Роберта Мартина сулил ей большее: защищенность, устойчивость, нравственное совершенствование. Она станет жить среди тех, кто ее любит и притом обладает более развитым здравым смыслом. Она будет достаточно удалена от суеты, чтобы находиться в безопасности, и достаточно занята, чтобы не ведать скуки. Ее не введут во искушение и не допустят, чтобы искушение нашло ее само. Харриет станет вести добродетельную и счастливую жизнь. Видя, что она сумела внушить такому мужчине столь сильное и постоянное чувство, Эмма признала ее счастливейшей девушкой на земле — после себя самой.

Увлеченная подготовкой к свадьбе, Харриет стала бывать в Хартфилде все реже и реже, о чем, однако, никто не жалел. Ее близкая дружба с Эммой должна была постепенно смениться более сдержанной приязнью. По счастью, все перемены, которым надлежало произойти, уже начались и протекали с естественной постепенностью.

В конце сентября мисс Вудхаус сопроводила Харриет в церковь и стала свидетельницей их соединения с Робертом Мартином. Даже вид мистера Элтона, стоявшего перед молодыми, не омрачил чувства полнейшего удовлетворения, которое Эмма испытывала в те минуты, — потому, вероятно, что сейчас это был не мистер Элтон, а священнослужитель, и скоро ему предстояло благословить еще один союз. Роберт Мартин и Харриет Смит обручились последними из трех пар, а поженились первыми.

Джейн Фэрфакс уже покинула Хайбери и на время обрела прежний покой в доме любимых ею Кэмпбеллов. Оба мистера Черчилла тоже были в Лондоне. Оставалось лишь дождаться ноября.

Эмма и мистер Найтли решили (насколько могли решать) сыграть свадьбу в октябре, чтобы затем провести две недели на морском побережье, пользуясь тем, что Джон и Изабелла еще гостят в Хартфилде. И брат с сестрой, и все друзья одобрили этот план, но как было добиться согласия мистера Вудхауса, который даже о самой женитьбе пока соглашался говорить лишь как о событии совсем не скором?

Поначалу он так опечалился, что жених с невестой почти потеряли надежду. Когда с ним во второй раз завели речь о скорой свадьбе, он слушал уже спокойнее, ибо понял, что бессилен помешать тому, чему суждено свершиться. То был весьма обнадеживающий шаг в направлении согласия. И все же счастливым мистер Вудхаус отнюдь не казался. Вид его столь красноречиво свидетельствовал о противоположном, что Эмму едва не оставило мужество. Она не могла смотреть, как отец страдает, воображая себя брошенным. Умом она соглашалась с женихом и зятем, уверявшими, что, когда дело будет сделано, старый джентльмен скоро утешится, и все же сомнения удерживали ее от решительных действий.

Покончить с тревожной неопределенностью влюбленным помогло не внезапное озарение, снизошедшее на мистера Вудхауса, и не чудесное изменение его нервического устройства. Им удалось воспользоваться тем, что у старика появился новый повод для волнений. Из птичника миссис Уэстон в одну ночь исчезли все индюшки: очевидно, они были похищены, причем не зверем, а человеком. Пострадали и соседские птичьи дворы. Мистер Вудхаус, в чьем воображении мелкое воровство превратилось в грабеж со взломом, сделался очень неспокоен и совсем не спал бы ночами, если б не присутствие зятя. Сила, решимость и твердость духа, коими обладали братья Найтли, внушали старику полнейшее доверие. Под защитой одного из них Хартфилд был в безопасности, но мистеру Джону Найтли к концу первой недели ноября надлежало возвратиться в Лондон.

Вследствие этого огорчительного обстоятельства мистер Вудхаус согласился назначить день свадьбы с большей легкостью и охотой, нежели дочь его в ту пору отваживалась мечтать. Не прошло и месяца со дня женитьбы Роберта Мартина на Харриет Смит, а мистер Элтон уж соединил руки мистера Найтли и мисс Вудхаус.

Свадьба была такой, какой обыкновенно бывают свадьбы, когда жених с невестой не любят пышных торжеств. Узнав подробности от своего мужа, миссис Элтон нашла, что все это убожество не идет ни в какое сравнение с ее собственным бракосочетанием. Так мало белого атласа, так мало кружевных покровов — жалкое зрелище! Селина глазам бы своим не поверила. Однако, как ни скромна была свадебная церемония, все надежды, предсказания и добрые пожелания, прозвучавшие в тесном кругу приглашенных друзей, исполнились в полной мере: новобрачных ожидало совершеннейшее счастье.

1

Британская милиция XVIII в. представляла собой непрофессиональные резервные войска, формировавшиеся для защиты графств от нападения извне и поддержания порядка на их территории. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Готический роман Анны Радклиф, опубликованный в 1791 г.

3

Готический роман Регины Марии Рош, опубликованный в 1796 г.

4

Стихотворная загадка, сочиненная Дэвидом Гарриком (1717–1779) — знаменитым актером, драматургом и театральным антрепренером. В ней говорится о некоем юноше, который, подобно купидону, был способен раздуть или погасить пламя, зажженное женщиной. Согласно опубликованной версии, это трубочист, однако имеются и другие, фривольные, варианты отгадки.

5

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Действие I, явление 1. Пер. Н. М. Сатина.

6

День Святого Михаила празднуется англиканской церковью 29 сентября.

7

Один шиллинг (была в обращении до 1971 г.) равен двенадцати пенсам.

8

Любезный, милый, достойный любви (фр.).

9

Любовь к отечеству (лат.).

10

Мимоходом, вскользь (фр.).

11

Бушель — единица объема, равная 36,3 л.

12

Крамер Иоганн Баптист (1771–1858) — британский пианист, композитор и музыкальный издатель немецкого происхождения, известный в первую очередь как автор фортепианных этюдов.

13

Дорогой муж (итал.).

14

Грей Томас. Сельское кладбище. Пер. В. А. Жуковского.

15

День Иоанна Крестителя отмечается англиканской церковью 24 июня.

16

Деревянные изделия, выполненные в традиционной технике и украшенные инкрустацией из кусочков древесины различных пород и оттенков.

17

Строка из стихотворения У. Купера (1731–1800) «Зимний вечер».

18

Столик на четырех ножках с выдвижным ящиком и откидными досками четырехугольной или закругленной формы, назван по имени первого заказчика, графа Пембрука.

19

Зд.: на свежем воздухе (итал.).

20

Голдсмит О. Песня. Пер. А. В. Парина.

21

Крахмал из клубней маранты, тропического растения; В XVIII–XIX вв. был популярен как легкоусвояемый продукт, полезный для больных.

22

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт V, сцена 1. Пер. А. Д. Радловой.

23

Д. Гей. Заяц и его друзья.

Content

Джейн Остен
ЭММА

Книга I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

К мисс…

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Книга II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Книга III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

1