Джейн Остен

СЭНДИТОН

(сборник)

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2022

© Перевод. М. Лахути, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Сэндитон

Глава 1

Джентльмен и леди путешествовали из Тонбриджа в направлении той части сассекского побережья, которая расположена между Гастингсом и Истбурном. Дело вынудило их свернуть с тракта на почти непроезжий проселок. На крутом подъеме, слагавшемся наполовину из камней, наполовину из песка, карета опрокинулась. Случилось это сразу же за единственным господским домом вблизи проселка. И кучер, едва они указали ему, куда ехать, немедля предположил, что нужно им именно туда, и сердито насупился, когда был вынужден проехать мимо. Он без конца ворчал, и пожимал плечами, и жалел своих лошадок, и нахлестывал их с горячностью, возбудившей бы невольное подозрение, а не опрокинул ли он карету нарочно (тем более что она не принадлежала его хозяину), если бы дорога не стала еще хуже, едва указанный дом остался позади, и кучер с умным видом знатока объявил, что дальше никакие колеса не справятся, кроме тележных. Падение кареты оказалось менее сокрушительным, чем могло бы, так как лошади брели шагом, а проселок был узким. И когда джентльмен выкарабкался наружу, а затем помог выбраться своей спутнице, и он и она вначале, казалось, отделались потрясением и несколькими синяками. Однако затем выяснилось, что джентльмен вывихнул ступню и, ощутив это, через минуту-другую был вынужден прервать выговор кучеру и поздравления своей супруге и себе. Не в силах более стоять, он опустился на откос.

— Что-то тут не так, — сказал он, прижимая ладонь к лодыжке, — но ничего, моя дорогая (с улыбкой подняв на нее глаза), это не могло произойти в лучшем месте, знаете ли. Добро из худа. Пожалуй, лучшее, чего можно пожелать. Скоро нам придут на помощь. Вон там, думается, я найду излечение. — И он указал на виднеющийся на некотором расстоянии за деревьями коттедж, романтично расположенный на лесном холме. — Ведь, конечно же, это то самое место.

Его супруга горячо надеялась, что он не ошибается. Она стояла вне себя от ужаса и тревоги, не способная что-нибудь сделать или посоветовать, но затем почувствовала первое истинное облегчение, увидев несколько человек, поспешающих им на помощь.

Опрокинувшуюся карету заметили с луга, примыкавшего к дому, мимо которого они проехали, и к ним направлялся крепкий красивый мужчина, несомненно джентльмен, который в этот час был среди своих косцов, и трое-четверо наиболее сильных из них, которых он позвал с собой, не говоря уж об остальных работниках, а также женщинах и детях, следовавших за ними в отдалении.

Мистер Хейвуд (так звали владельца поместья) поздоровался очень учтиво, весьма озабоченный случившимся с ними, но и несколько удивленный, что кто-то рискнул поехать по такой дороге в карете. Он предложил им всемерную помощь. Его любезные предложения были приняты с благодарностью, и пока двое косцов помогали кучеру поднять карету, путешественник сказал:

— Вы чрезвычайно любезны, сэр, и я ловлю вас на слове. Моя нога, надеюсь, повреждена несерьезно, однако в подобных случаях всегда разумно безотлагательно заручиться мнением хирурга, а поскольку дорога в настоящее время не позволяет мне добраться до его дома самому, я буду глубоко признателен вам, если вы пошлете кого-нибудь из этих добрых людей за хирургом.

— За хирургом, сэр! Боюсь, в здешних местах хирурга не найдется, но, полагаю, мы отлично обойдемся без него.

— Нет, сэр, если он в отъезде, у него же есть партнер, и он заменит его не хуже или даже лучше. Я даже предпочту его партнера. Кто-нибудь из этих добрых людей, я уверен, может быть у него через три минуты. Мне нет нужды спрашивать, вижу ли я там его дом, — поглядел он в сторону коттеджа. — Ведь за исключением вашего собственного мы не видели тут ни единого дома, который может быть жилищем джентльмена.

Мистер Хейвуд был весьма изумлен и ответил:

— Как, сэр! Неужели вы думали найти в этом коттедже хирурга? У нас в приходе нет ни хирурга, ни его партнера, уверяю вас.

— Прошу прощения, сэр, — ответил путешественник. — Сожалею, если покажется, будто я вам возражаю, но из-за размеров прихода или по какой-то иной причине вам может быть неизвестно… Погодите… Или я ошибся адресом? Разве это не Уиллингден?

— Да, сэр, это, несомненно, Уиллингден.

— В таком случае, сэр, я могу предъявить доказательство, что в вашем приходе хирург есть, известно ли вам это или нет. Вот, сэр. — Он извлек бумажник. — Если вы окажете мне любезность взглянуть на эти объявления, которые я собственноручно вырезал из «Морнинг пост» и «Кентиш газетт» вчера утром в Лондоне, полагаю, вы убедитесь, что я говорю не наугад. Это объявление, сэр, о расторжении партнерства, врачебного, в вашем собственном приходе: обширная практика, незапятнанная репутация, солидные рекомендации, — с целью открыть собственную практику. Тут все подробно изложено, сэр! — И он протянул мистеру Хейвуду две маленькие овальные вырезки.

— Сэр, — сказал мистер Хейвуд с добродушной усмешкой, — покажи вы мне все, что газеты напечатали по всей стране за последнюю неделю, вы не убедили бы меня, будто в Уиллингдене практикует хирург. Поскольку живу тут с рождения — мальчиком и мужчиной — вот уже пятьдесят семь лет, полагаю, я должен был бы знать про такого медика. По меньшей мере посмею сказать, что практика у него никак не обширная. Хотя, конечно, если джентльмены в дорожных экипажах начнут часто сворачивать на этот проселок, хирург не прогадал бы, обзаведись он домом на вершине этого холма. Но что до коттеджа, так, могу заверить вас, сэр, что, хотя он на таком расстоянии и выглядит нарядным, по правде он, как и все жилища в этом приходе, состоит из двух половин и что одну занимает мой пастух, а другую — три старухи. — При этих словах он взял вырезки и, прочитав их, добавил: — По-моему, у меня есть объяснение, сэр. В этих краях имеются два Уиллингдена, и ваше объявление подразумевает другой, то есть Грейт-Уиллингден, или Уиллингден-Эбботс. Он находится в семи милях отсюда, по ту сторону Бэттла в низине Уилда. А мы, сэр, — с порядочной гордостью, — к Уилду не относимся.

— Да уж, не к низине Уилда, не сомневаюсь, сэр, — сказал путешественник шутливо. — Мы взбирались на ваш холм добрых полчаса. Что же, сэр, полагаю, вы правы, и я допустил глупейший промах. Все в такой спешке. Объявления попались мне на глаза только в последние полчаса нашего пребывания в городе, среди суматохи, которая неизбежна, когда приезжаешь туда на краткий срок. Не успеваешь закончить дела, знаете ли, а карета уже у дверей. Ну и, удовлетворившись самым кратким наведением справок и обнаружив, что мы будем проезжать всего в миле-двух от какого-то Уиллингдона, я удовлетворился этим… Моя дорогая, — обратился он к жене, — я крайне сожалею, что вверг вас в такую переделку. Но о моей ноге не тревожьтесь. Она совершенно не болит, если ею не шевелить. И, едва эти добрые люди сумеют поднять карету и повернуть лошадей, разумней всего нам будет вернуться на тракт и отправиться в Хейлшем, а оттуда домой, ничего больше не предпринимая. Два часа от Хейлшема до дома. А там — наше собственное лекарство. Немножко нашего бодрящего морского воздуха скоро поставит меня на ноги. Поверьте, моя дорогая, это как раз недуг для моря. Соленый воздух и погружение приведут все в порядок. Я уже ощущаю это.

Тут мистер Хейвуд вмешался, самым дружественным образом уговаривая их и думать не сметь о продолжении пути, пока лодыжка не будет осмотрена и они не подкрепятся. Он со всей сердечностью настаивал, чтобы они воспользовались его домом для того и другого.

— У нас всегда большой запас, — сказал он, — всех обычных средств от растяжений и ушибов. И, ручаюсь, моей жене и дочерям будет большим удовольствием оказать помощь вам и вашей супруге, насколько это в их силах.

Сильная боль при попытке пошевелить ступней принудила путешественника признать, что немедленная помощь куда желательнее, чем он полагал вначале. И он обратился к жене с несколько иными словами:

— Что же, моя дорогая, думаю, так для нас будет лучше. — Вновь обернувшись к мистеру Хейвуду, он продолжил: — Прежде чем мы примем ваше гостеприимство, сэр, и чтобы рассеять неблагоприятное впечатление, какое может оставить у вас моя нелепая погоня за химерой, разрешите мне представиться. Моя фамилия Паркер. Мистер Паркер из Сэндитона. Эта дама — моя супруга, миссис Паркер. Мы едем домой из Лондона. Мое имя, быть может — хоть я и отнюдь не первый в моей семье, кто владеет землей в приходе Сэндитон неизвестно на таком расстоянии от побережья, но сам Сэндитон… о Сэндитоне слышали все, о наилучшем морском курорте, самом новом и расцветающем морском курорте из всех, какие существуют на берегах Сассекса, наиболее взысканном природой и обещающем быть наиболее избранным людьми.

— Да, про Сэндитон я слышал, — ответил мистер Хейвуд. — Каждые пять лет слышишь о том или ином местечке, возникающем у моря и входящем в моду. Просто чудо, что хотя бы половина их может заполняться. Откуда берутся люди, располагающие достаточными деньгами или временем, чтобы ездить туда! Вредные для страны, неизбежно поднимающие цены на провизию и лишающие бедняков пропитания, как, смею сказать, вы убеждаетесь, сэр.

— Вовсе нет, сэр, вовсе нет! — вскричал мистер Паркер с энтузиазмом. — Как раз наоборот, уверяю вас. Распространенное убеждение, но ошибочное. Возможно, это верно по отношению к большим разросшимся курортам вроде Брайтона, или Уортинга, или Истбурна, но не к такой деревушке, как Сэндитон, самые размеры которой исключают вторжение туда любых зол цивилизации. А ее разрастание, дома, сады, потребность во всем необходимом для отдыха изысканнейшего общества, слагающегося из семей самого благородного происхождения и репутации, чье присутствие всегда благо, обеспечивают беднякам работу, а также всем другим комфорт и всякие улучшения. Нет, сэр, уверяю вас, Сэндитон не то место…

— Я не собираюсь выделять какое-либо место, сэр, — ответил мистер Хейвуд. — Я просто считаю, что наш берег чересчур ими переполнен. Но не лучше ли перенести вас…

— Наш берег чересчур переполнен, — повторил мистер Паркер. — Тут, пожалуй, мы не слишком расходимся. По меньшей мере их более чем достаточно. Наш берег насыщен и не требует добавлений. Достаточно для любых вкусов и любых финансов. А добрые люди, старающиеся пополнить их число, на мой взгляд, нелепы до чрезвычайности и вскоре должны стать жертвами собственных ошибочных расчетов. Такое место, как Сэндитон, сэр, могу я сказать, просто требовалось, было необходимо. Его выделила сама природа. Неопровержимо указала на него. Прекраснейший чистейший морской бриз, как нигде на побережье, что всеми признано, великолепное купание, чудесный твердый песок, глубоководье в десяти ярдах от берега, ни ила, ни водорослей, ни осклизлых камней. Не найти другого места, столь очевидно предназначенного природой курорту для недужных, в котором нуждаются тысячи. Удобнейшее расстояние от Лондона! На полную точно измеренную милю ближе Истбурна. Только подумайте, сэр, какое благо сэкономить целую милю в конце долгой поездки! Но Бриншор, сэр, который, пожалуй, вы имеете в виду, это прошлогодняя попытка двух-трех спекулянтов преобразить убогое селеньице, втиснутое между загнивающим болотом, унылой вересковой пустошью и постоянными наносами разлагающихся водорослей, попытка, которая может завершиться только полным их разочарованием. Чем, во имя здравого смысла, может привлечь Бриншор? Самый нездоровый воздух, отвратительные дороги, омерзительнейшая на вкус вода — ближе трех миль от этого места невозможно надеяться на чашку приличного чая. Ну а почва до того холодная и неплодородная, что на ней и кочана капусты не вырастить! Поверьте, сэр, это точное описание Бриншора, ни в чем не преувеличенное, и если вы слышали о нем что-либо другое…

— Сэр, я никогда прежде ничего о нем не слышал, — сказал мистер Хейвуд. — Понятия не имел, что такое место существует.

— Неужели! Вот, моя дорогая, — обернулся он к жене, — вы видите, чего стоит прославленность Бриншора! Этот джентльмен понятия не имеет, что он существует. Поистине, сэр, мы можем приложить к Бриншору строку поэта Купера, противопоставившего верующую крестьянку Вольтеру: «Не ведала она про мир, лежащий в миле от родного дома».

— Да, ради всего святого, сэр, прилагайте к нему любые стихи, какие хотите. Но я хочу, чтобы что-то приложили к вашей ноге. И по лицу вашей супруги вижу, что она того же мнения и считает, что не стоит более терять времени. А вот и мои девочки идут пригласить вас от своего имени и от имени своей матери. — Из дома вышли три молодые барышни в сопровождении такого же числа служанок. — Я уже недоумевал, как это они не заметили такой суматохи. В такой глуши, как наша, подобное случается редко. И теперь, сэр, поглядим, как лучше перенести вас в дом.

Глава 2

Знакомство, завязавшееся столь странно, оказалось не кратким и не мимолетным. Путешественники оставались в Уиллингдене целых две недели. Вывих мистера Паркера был настолько серьезен, что тронуться в путь раньше он никак не мог. Оказался он в хороших руках. Хейвуды во всех отношениях были респектабельнейшей семьей и окружали мужа с женой всевозможными заботами и вниманием без малейшей навязчивости или претенциозности. За ним попечительно ухаживали, ее утешали и подбодряли. А поскольку все изъявления гостеприимства и дружественности принимались, как того заслуживали, и поскольку доброжелательность одних встречала равную благодарность других, а манеры всех отличались приятностью, то на протяжении этих двух недель они сблизились по-настоящему.

Характер и история мистера Паркера вскоре стали известны во всей полноте. Он с готовностью сообщал все, что знал о себе, будучи по натуре на редкость откровенным. А о том, чего он сам не знал, его разговоры сообщали дополнительные сведения тем Хейвудам, которые умели их распознать. Они убедились, что он энтузиаст во всем связанным с Сэндитоном, величайший энтузиаст. Сэндитон, успех Сэндитона как маленького модного морского курорта, казалось, составляли цель его жизни. Лишь несколько лет назад это была тихая деревушка, ни на что не претендовавшая, но некоторые природные достоинства ее расположения и другие случайные обстоятельства навели на мысль его и второго тамошнего крупного землевладельца, что из всего этого можно извлечь выгоду. И они принялись планировать, и строить, и расхваливать, и пыхтеть, подняв Сэндитон до высоты интересной новинки, и теперь мистер Паркер ни о чем другом и думать не мог.

В конце концов он все-таки перешел к фактам. Ему тридцать пять, женат — и очень счастливо женат — вот уже семь лет. И дома их ждут четверо прелестных детишек. Он из респектабельной семьи с приличным, хотя и не внушительным состоянием. Профессионального образования не получил, унаследовав как старший сын имение, которым до него владели, приумножая его, два-три предыдущих поколения; у него два брата и две сестры, все одинокие и обеспеченные. Собственно, старший из двух его братьев благодаря добавочному наследству обеспечен не хуже его самого.

Причина, почему они свернули с тракта в поисках поместившего объявление хирурга, также была изложена без экивоков. Без всякого намерения вывихнуть лодыжку или еще как-либо пострадать на пользу этому хирургу и не для того, чтобы — как тут же предположил мистер Хейвуд — стать его партнером, а всего лишь из желания водворить какого-нибудь медика в Сэндитоне. Характер объявлений внушил ему, что устроить это можно будет в Уиллингдене. Он не сомневался, что наличие врача весьма существенно поспособствует развитию и процветанию его курорта и даже обеспечит значительный приток клиентов, ведь все остальное уже было устроено. У него было достаточно оснований полагать, что в прошлом году по меньшей мере одна семья отказалась по этой причине от намерения опробовать Сэндитон, а возможно, таких было и гораздо больше. Да и его собственные, увы, страдающие разными недугами сестры, которых ему не терпелось пригласить на лето в Сэндитон, навряд ли рискнут отправиться туда, где не смогут незамедлительно получить врачебный совет.

В целом мистер Паркер, несомненно, был приятным человеком, хорошим семьянином, любящим жену, детей, братьев и сестер, — вообще добросердечным, либеральным, истинным джентльменом, всем довольным, по натуре сангвиником, более следующим воображению, нежели рассудительности. А миссис Паркер была, несомненно, кроткой приятной женщиной с покладистым характером, самой лучшей на свете женой для человека с сильной натурой, но лишенной способности на сдерживающие советы, которые порой требовались ее супругу, и настолько сама всегда нуждалась в руководстве, что, рисковал ли он своими деньгами или вывихивал лодыжку, она оставалась равно бесполезной.

Сэндитон был для него второй женой и четырьмя детьми, едва ли менее дорогим его сердцу и, безусловно, куда более его занимавшим. Говорить о нем он мог без конца. Сэндитон, безусловно, имел все права быть самым главным. И не только как место рождения, владение и семейный очаг. Сэндитон был его золотым прииском, его лотереей, его надеждой и его коньком, его занятием и его будущим. Он горел желанием пригласить туда своих добрых уиллингденских друзей, и его старания были столь же исполненными благодарности и бескорыстными, как и сердечными.

Он желал заручиться обещанием, что они приедут — столько членов семьи, скольких способен вместить его собственный дом; что они последуют за ним в Сэндитон елико возможно скорее; и хотя все они отличались завидным здоровьем, он предвидел, какую пользу принесет море всем им. Он утверждал, как нечто неоспоримое, что никто не может быть истинно здоровым, никто абсолютно (пусть в настоящее время прогулки и бодрость духа обеспечивают им подобие здоровья) на самом деле не может обладать истинным и постоянным здоровьем, не проводя каждый год по меньшей мере шесть недель у моря. Морской воздух и морские купания в совокупности были всемогущей панацеей, поскольку совместно побеждали любые недуги, ибо морской воздух или морская вода исцеляли всякую болезнь желудка, легких либо крови; они были противоспазматическими, противовоспалительными, противосептическими, противожелчными и противоревматическими. У моря никто не мог простудиться, пожаловаться на отсутствие аппетита, бодрости духа или упадок сил. Море и воздух были лечебными, умягчающими, расслабляющими, укрепляющими и бодрящими — видимо, как требовалось в каждом случае. Иногда так, иногда эдак. Если морской бриз не подействовал, то морское купание обязательно все поправляло, а если купание оказывалось несоответствующим, то, совершенно очевидно, природа для исцеления предназначала тут только морской бриз.

Однако его красноречие пропало втуне. Мистер и миссис Хейвуд никогда своего дома не покидали. Рано вступив в брак и обзаведясь большой семьей, они были крайне ограничены в своих передвижениях, к тому же старше привычками, нежели возрастом. Если не считать двух поездок в Лондон для получения дивидендов, мистер Хейвуд удалялся от дома не далее, чем могли увести его ноги или увезти его старая лошадь. Миссис же Хейвуд осмеливалась лишь изредка отправляться с визитом к соседкам в старой карете, которая была новой, когда они поженились, и заново обитой, когда их старший сын достиг совершеннолетия десять лет назад. У них было очень недурное состояние, вполне достаточное, чтобы позволить им — не выйди их семья за разумные пределы — и приличествующую помещикам роскошь, и перемену обстановки; вполне достаточное, чтобы обзавестись новой каретой и дорогами получше, чтобы позволить себе иногда проводить месяц в Танбридж-Уэльсе или зиму в Бате. Однако содержание, воспитание и обеспечение четырнадцати детей требовали очень тихого, размеренного и упорядоченного образа жизни и вынуждали их быть безвыездно здоровыми в Уиллингдене.

То, что поначалу навязывала предусмотрительность, теперь привычка сделала приятным. Они никогда не покидали свой дом и черпали удовлетворение, говоря об этом. Но отнюдь не желая того же своим детям, они были счастливы способствовать им выходить в мир, насколько было возможно. Они оставались дома, чтобы их дети могли его покидать, в то же время делая этот дом на редкость уютным и приветствуя каждый отъезд из него в чаянии полезных связей и респектабельных знакомых для сыновей или дочек. Поэтому когда мистер и миссис Паркер перестали настаивать на семейном визите и вознамерились увезти с собой одну из дочерей, то не встретили никаких препон, а только обрадованность и согласие.

Пригласили они мисс Шарлотту Хейвуд, очень милую молодую барышню двадцати двух лет, старшую из дочерей дома, ту, которая по указанию матери ухаживала за ними с особой услужливостью и познакомилась с ними особенно близко. Шарлотта ехала в превосходном здравии, дабы купаться и еще больше укрепить свое здоровье, если сумеет; дабы насладиться всеми удовольствиями, какие только мог предложить Сэндитон во всю меру благодарности пригласивших ее, а также купить новые зонтики, новые перчатки и новые брошки в платной библиотеке, заботливо поддерживаемой мистером Паркером.

От мистера Хейвуда ему удалось лишь заручиться обещанием, что тот будет рекомендовать Сэндитон всем, кто попросит его совета, и что ничто никогда не побудит его (насколько вообще можно ручаться за будущее) потратить даже пять шиллингов в Бриншоре.

Глава 3

В каждом местечке должна быть своя главная леди. Таковой в Сэндитоне была леди Денхем, и в течение их путешествия из Уиллингдена к побережью мистер Паркер снабдил Шарлотту более подробными сведениями о ней, чем требовалось ранее. По необходимости она часто упоминалась и в Уиллингдене, так как именно она была его соратницей в усилиях создать самый лучший морской курорт. И следовательно, говоря о Сэндитоне, невозможно было вскоре не коснуться леди Денхем. И то, что она весьма богатая старая дама, похоронившая двух мужей, знающая цену деньгам, весьма почитаемая, и что с ней живет бедная родственница, уже было фактами, известными Шарлотте. Однако дальнейшие подробности ее истории и сведения о ее характере помогали скрашивать томительность одоления крутого косогора или скверного участка дороги, а также обеспечивали приезжую молодую барышню необходимыми познаниями об особе, с которой ей теперь, возможно, предстоит видеться ежедневно.

Леди Денхем была богатой мисс Бреретон, рожденной для богатства, но не для образования. Первым ее мужем был некий мистер Холлис, весьма состоятельный землевладелец в тех краях, и в его владения входила значительная часть прихода Сэндитон с поместьем и господским домом. Вышла она за него, когда он был уже очень пожилым, а самой ей было около тридцати. Ее побуждения вступить в такой брак понять за давностью лет было затруднительно, но она так хорошо лелеяла и опекала мистера Холлиса, что, скончавшись, он оставил все свое имущество в полное ее распоряжение. Провдовев несколько лет, она была подтолкнута выйти замуж вторично. Покойный сэр Гарри Денхем из Денхем-парка в окрестностях Сэндитона сумел забрать и ее, и ее большой доход себе, однако ему не удалось навсегда обогатить свою семью, каковое намерение ему приписывалось. Леди Денхем была слишком предусмотрительна, чтобы поступиться чем-либо своим, и когда после кончины сэра Гарри она вернулась вновь в собственный дом в Сэндитоне, то, по слухам, похвастала приятельнице, что «пусть она и не получила от этой семейки ничего, кроме титула, зато ничего за него не отдала».

Надо полагать, что замуж она вышла ради этого титула, и мистер Паркер признавал, что теперь ценность его оказалась явной настолько, что давала ее замужеству именно это естественное объяснение.

— По временам, — сказал он, — немножко спеси, но не обижающей, и выпадают моменты, отдельные случаи, когда ее любовь к деньгам превосходит всякую меру. Но она добрая женщина, очень добрая, а также обязательная сердечная соседка, бодрая, независимая, достойная натура, а ее недостатки можно всецело отнести на счет ее необразованности. Она обладает превосходным здравым смыслом, но абсолютно неотшлифованным. Ум у нее живой и ясный для женщины семидесяти лет, как и крепкая здоровая конституция. И она принимает участие в улучшениях Сэндитона с поистине восхитительным увлечением… хотя порой дает о себе знать мелочность. Она не способна заглядывать вперед так далеко, как хотелось бы мне, и возражает против пустяковых расходов, не учитывая, какой прибылью они обернутся для нее через год-два. То есть мы мыслим по-разному, иногда смотрим на вещи по-разному, мисс Хейвуд. Тех, кто рассказывает собственную историю, следует, знаете ли, выслушивать с осторожностью. Когда вы увидите нас с ней вместе, то сможете судить сами.

Леди Денхем действительно была главной леди, выше обычных требований общества, ибо имела много тысяч в год, чтобы завещать, и три четко разграниченных группы людей, чтобы всячески перед ней заискивать. Ее собственные родственники, которые с полным на то основанием могли заглядываться на ее исходные тридцать тысяч фунтов; законные наследники мистера Холлиса, которые, возможно, уповали, что ее чувство справедливости будет благосклоннее к ним, чем было его, и, наконец, те члены семьи Дерхем, о которых радел ее второй муж. Все они или близкие их, без сомнения, давно ее атаковали и продолжали усердно атаковать. Про эти три отряда мистер Паркер без колебаний сказал, что родня мистера Холлиса была в наименьшем фаворе, а сэра Генри Дерхема в наибольшем. Первые, полагал он, причинили себе непоправимый вред выражениями очень неразумной и не имеющей оправдания досады после кончины мистера Холлиса. Вторые же обладали тем преимуществом, что достались ей от связи, которую она, безусловно, ценила, многих знала с их детства, и они всегда были возле, чтобы служить своим интересам знаками надлежащего внимания. Сэр Эдвард, нынешний баронет, племянник сэра Гарри, постоянно гостил в Денхем-парке, и мистер Паркер не питал никаких сомнений, что он и проживающая с ним его сестра мисс Денхем займут в ее завещании первое место, и искренне надеялся на это. Мисс Денхем была обеспечена очень скудно, а ее брат для человека его ранга был просто бедняком.

— Он горячий друг Сэндитона, — сказал мистер Паркер, — и его рука была бы столь же щедрой, как и его сердце, располагай он достаточными средствами. Он был бы благороднейшим сотоварищем. Но и так он делает все, что может. Сейчас он наблюдает за постройкой прехорошенького коттеджа ornèe[1] на пустыре, который леди Денхем уделила ему. На коттедж этот, не сомневаюсь, у нас найдется много желающих еще до истечения этого сезона.

До последнего года мистер Паркер полагал, что у сэра Эдварда нет соперников на получение большей части того, что оставит леди Денхем, но теперь приходилось считаться с претензиями молодой родственницы, которую леди Денхем была вынуждена включить в круг своей семьи. После того как она всегда противилась таким добавлениям, давно и часто кладя конец попыткам родственников водворить ту или эту барышню в Сэндитон-хаус в качестве компаньонки, но в Михайлов день она привезла из Лондона некую мисс Бреретон, чьи достоинства сделали ее фавориткой наравне с сэром Эдвардом и обеспечивали ей и ее близким ту долю накопившихся благ, унаследовать которую они были в полном праве.

Мистер Паркер говорил о Кларе Бреретон с большой теплотой, и его рассказ стал заметно интереснее с появлением такого персонажа. Шарлотта теперь слушала, не просто пряча улыбку, а с горячим сочувствием, про то, что мисс Бреретон очаровательна, приветлива, кротка, скромна, в своих поступках руководствуется здравым смыслом и благодаря врожденным достоинствам все больше завоевывает расположение своей патронессы. Красота, обаяние, бедность и зависимость не требуют воображения мужчины, чтобы создать впечатление. Женщина — за неизбежными исключениями — готова сочувствовать женщине сразу же и безоговорочно.

Он сообщил подробности причин появления Клары в Сэндитоне как недурной пример той сложности характера, того сочетания мелочности с добротой, здравым смыслом и щедростью, какие видел в леди Денхем.

Много лет избегая посещать Лондон, главным образом из-за этих самых родственников, которые постоянно писали ей, приглашая приехать, и докучали и которых она твердо решила держать на расстоянии, она была вынуждена поехать туда в прошлый Михайлов день в уверенности, что задержится там не менее двух недель. Она поселилась в отеле, соблюдая, по своему убеждению, всевозможную бережливость в противовес предполагаемой дороговизне, присущей подобным временным приютам, а вечером третьего дня потребовала счет, чтобы получить представление о своих расходах. Сумма оказалась такой, что она не пожелала и часа дольше оставаться там, разгневанная и расстроенная столь грубым обсчетом, однако не представляла, где найти более разумные условия. И тут ее родственники, расчетливые и удачливые родственники, по-видимому всегда шпионившие за ней, явились в эту критическую минуту представиться ей. А узнав, в каком она очутилась положении, убедили ее не побрезговать их смиренным кровом и пожить до отъезда в скромном доме в отнюдь не фешенебельной части Лондона.

Она приняла приглашение, пришла в восторг от оказанного ей приема, убедилась, что ее добрые родственники Бреретоны, вопреки ее ожиданиям, люди вполне достойные, и под конец, лично соприкоснувшись с убогостью их дохода и денежными затруднениями, почла себя обязанной пригласить какую-нибудь из дочерей погостить у нее зиму. Приглашалась одна. На шесть месяцев, но с намеком, что затем ее сменит другая. Однако, выбирая эту одну, леди Денхем проявила лучшую сторону своей натуры, остановившись не на настоящей дочери дома, но на Кларе, племяннице, разумеется, более беспомощной, страдающей и притесняемой, чем остальные: приживалка у бедняков, добавочное бремя и в без того обремененной семье, — причем с житейской точки зрения настолько низкого положения, что, как ни одарила ее природа, надеяться она могла в лучшем случае на место помощницы няньки.

Клара вернулась с ней и благодаря здравому смыслу и другим превосходным качествам уже, по всей видимости, заручилась теплейшим расположением леди Денхем. Шесть месяцев давно миновали, и ни звука о какой-либо перемене или обмене. И она стала всеобщей любимицей; влияние ее достойного поведения и кроткой натуры ощущали все. Предубеждение, с каким ее встретили некоторые, давно рассеялось. Чувствовалось, что она заслуживает доверия. Именно та компаньонка, которая будет направлять и умягчать леди Денхем, которая образует ее ум и разожмет ее руку. Она была настолько же обаятельной, насколько и прелестной. А благодаря благотворности их сэндитонского бриза прелесть эта обрела совершенство.

Глава 4

— Чей это такой уютный дом? — спросила Шарлотта, когда в укрытой от ветров лощине на расстоянии двух миль от моря они поравнялись с умеренных размеров домом, надежно огороженным, утопающим в зелени, с плодовым садом, огородом и лугами — наилучшими украшениями подобного жилища. — Он словно бы обустроен не хуже Уиллингдена.

— А! — сказал мистер Паркер. — Это мой прежний дом, дом моих предков, дом, где родились и выросли и я, и все мои братья и сестры. И где родились мои собственные три старшие дочери, где мы с миссис Паркер жили до последних двух лет, когда был достроен наш новый дом. Рад, что он вам понравился. Это честный старинный семейный очаг, и Хильер содержит его в полном порядке. Я, знаете ли, отдал его человеку, арендующему значительную часть моей земли. Он получил дом получше, а я заключил хорошую сделку… Еще один холм, и мы в Сэндитоне, современном Сэндитоне. Такое чудесное место! Наши предки, знаете ли, всегда селились во впадинах. И мы были загнаны в эту тесную дыру без воздуха, без сколько-нибудь сносного вида, всего лишь в миле и трех четвертях от великолепнейшего океанского простора, самого чудесного от мыса на юге и до конца нашего берега, и не извлекали из этого никаких благ. Вы убедитесь, что я не прогадал, когда мы подъедем к Трафальгар-хаусу. Кстати, я почти жалею, что назвал его в честь Трафальгара: ведь теперь Ватерлоо самый крик. Однако Ватерлоо сохраняется в резерве, и если этот год принесет удачу, то, возможно, как я надеюсь, мы позволим себе добавить крыло в форме полумесяца. И вот тогда мы сможем дать ему название «Полумесяц Ватерлоо», чтобы оно отвечало форме здания. А это всегда притягивает и обеспечит нам избыток жильцов. В удачный сезон у нас отбоя от них не будет.

— Этот дом всегда был очень удобен, — сказала миссис Паркер, оглядываясь на него с чем-то вроде грустного сожаления. — И такой милый сад, такой превосходный огород…

— Да, любовь моя, но их, можно сказать, мы захватили с собой. Ведь они, как и прежде, снабжают нас всеми фруктами и овощами, какие требуются. То есть, собственно говоря, мы пользуемся всеми благами превосходного огорода, но избавлены от необходимости смотреть на неряшливость его грядок, на ежегодно жухнущую ботву. Кому по силам вынести зрелище капустной грядки в октябре?

— Ах господи!.. Да-да… с овощами у нас нет никаких затруднений, как и раньше. Ведь если их забудут доставить, всегда можно купить все, что требуется, в Сэндитон-хаусе. Тамошний садовник только рад снабжать нас… Но детям было так привольно резвиться там! Столько тени летом!

— Моя дорогая, через пару лет у нас будет предостаточно тени на холме. Рост моих посадок поражает всех. А пока у нас есть парусиновый навес, который обеспечивает нам полный комфорт внутри дома. А для малютки Мэри вы всегда можете купить у Уитби солнечный зонтик или шляпку с большими полями у Джебба. А что до мальчиков, должен сказать, я предпочитаю, чтобы они играли на солнце. Я уверен, моя дорогая, что мы согласны в нашем желании, чтобы наши мальчики закалялись как можно больше.

— Да, разумеется, конечно же, мы согласны. И я куплю Мэри маленький солнечный зонтик. Как она будет им гордиться! Как важно прогуливаться с ним и воображать себя маленькой женщиной. О! Я ничуть не сомневаюсь, что нам гораздо лучше там, где мы живем сейчас. Если кому-то из нас захочется искупаться, достаточно пройти четверть мили… Но знаете, — все еще оглядываясь назад, — приятно взглянуть на старого друга, на место, где ты была счастлива. Хильеры прошлой зимой будто совсем не страдали от бурь. Помнится, я повстречала миссис Хильер после одной из тех ужасных ночей, когда нас буквально раскачивало в кровати, а она будто даже не заметила, что ветер задувал не как всегда.

— Да-да, вполне вероятно. Мы испытываем все величие бури, но без настоящей опасности. Вокруг нашего дома ветер не встречает ничего, что ему противостояло бы или стесняло, и, побушевав, уносится дальше, тогда как внизу, в лощине ничего нельзя сказать о состоянии воздуха ниже древесных вершин. И живущие там могут быть захвачены врасплох одним из тех страшных воздушных потоков, которые причиняют больше вреда в долине, чем где-либо на открытых просторах даже в самый бешеный ураган. Но, моя дражайшая, что до овощей… вы сказали, что, если их случайно забывают доставить, это тут же восполнит садовник леди Денхем. Однако мне представляется, что в подобных случаях нам следует покупать их где-нибудь еще и что старик Стрингер и его сын имеют на то большее право. Это я посоветовал ему открыть торговлю, и, боюсь, он не очень преуспевает. То есть времени еще было мало. Он преуспеет, можно не сомневаться. Но поначалу приходится многое преодолевать. А посему нам следует содействовать ему насколько возможно. И когда возникнет нужда в каких-либо овощах или фруктах, было бы недурно, чтобы она возникала почаще, чтобы то или иное забывалось чуть ли не каждый день, и бедный старик Эндрю не лишился бы своего куска хлеба. На самом же деле боˊльшую часть того, что нам требуется, надо покупать у Стрингеров.

— Очень хорошо, любовь моя, это легко устроить, и кухарка будет довольна. Большое облегчение! А то она все время жалуется на старика Эндрю и твердит, что он никогда не приносит того, в чем она нуждается. Ну, старый дом уже далеко позади. Так что ваш брат говорил про больницу там?

— Ах, милая Мэри, обычная его шуточка. Делает вид, будто рекомендует мне открыть там больницу. Притворяется, будто смеется над улучшениями, которые я ввожу. Сидни ведь способен сказать что угодно, знаете ли. Он всегда говорит что угодно обо всех нас и всем нам. По-моему, мисс Хейвуд, в большинстве семей найдется такой шутник. В большинстве семей найдется кто-то, кто благодаря своим выдающимся способностям или силе духа имеет привилегию говорить что угодно. В нашей семье это Сидни, очень умный молодой человек и наделенный редкой обаятельностью. Он ведет светскую жизнь и никак не остепенится — это его единственный недостаток. Он все время то тут, то там, то где-нибудь еще. Я бы очень желал, чтобы нам удалось залучить его в Сэндитон. Мне бы хотелось, чтобы вы с ним познакомились. И его присутствие было бы так полезно! Молодой человек вроде Сидни с его щегольским экипажем и светским обличием… Вы и я, Мэри, понимаем, сколько респектабельных семейств, сколько заботливых матерей, сколько миловидных дочек могло бы это обеспечить нам в ущерб Истбурну и Гастингсу.

Они теперь приближались к церкви и подлинной деревушке Сэндитон у подножия косогора, на который им предстояло въехать, — косогора, поросшего деревьями и застроенного службами Сэндитон-хауса. Вершина распахивалась в долину, где в ближайшее время могли появиться новые здания. Долина эта была лишь ответвлением долины, покато спускающейся к морю, открывая путь маловодному потоку, а в своем устье обеспечивала третье удобное для жилья место, занятое домишками рыбаков.

Деревня состояла практически только из коттеджей, но дух новизны господствовал над ней, о чем мистер Паркер с восторгом сообщил Шарлотте: два-три наиболее презентабельных щеголяли белыми занавесками и плакатиками «Сдается внаем». А дальше, в маленьком зеленом дворе старой фермы можно было своими глазами увидеть двух дам в элегантных белых платьях, расположившихся с книгами в раскладных креслах, а когда они обогнули угол лавки булочника, из окна верхнего этажа донеслись звуки арфы.

Мистер Паркер упивался этими зрелищами и звуками, хотя никакой личной заинтересованности в успехе деревушки у него не было, так как, учитывая ее удаленность от пляжа, сам он ничего в ней не предпринимал. Но это было крайне ценное доказательство, что курорт входит в моду. Если деревня привлекает приезжих, то, наверное, на холме почти все уже снято. Он предвкушал поразительный сезон. Ведь в прошлом году в это самое время (конец июля) в деревне вообще не было приезжих! Как и до конца лета, помнилось ему, если не считать семью с детьми, приехавшую из Лондона ради морского воздуха после коклюша. Впрочем, мать не подпускала детей к берегу из опасения, как бы они не упали в воду.

— Цивилизация, воистину цивилизация! — восторженно воскликнул мистер Паркер. — Поглядите, дорогая Мэри, на окна Уильяма Хийли! Голубые туфли и нанковые полусапожки! Кто бы ожидал увидеть подобное у сапожника в прежнем Сэндитоне! Новинка этого месяца. Когда мы проезжали тут месяц назад, голубых туфель в окне не было. Расчудесно! Ну-с, думается, я кое-что сделал в своей жизни, а вот и наш холм, наш дышащий здоровьем холм!

Они миновали ворота со сторожкой Сэндитон-хауса и увидели его крышу среди парка. Он был последним зданием былых времен в этой части прихода. Чуть выше началась современность. «Панорам-хаус», «Коттедж-бельвью» и «Денхем-плейс» поочередно открывались глазам Шарлотты, смотревшей на них со спокойным интересом и легкой улыбкой на губах. Мистер Паркер впивался в них жадным взглядом, уповая увидеть не пустующим хотя бы один дом. Больше плакатиков в окнах, чем он надеялся, и меньше признаков жизни на холме: меньше экипажей, меньше пешеходов. Он воображал, что к этому часу они все будут возвращаться с прогулок к обеду. Но пляж и Терраса всегда привлекали некоторых, и начавшийся прилив должен был как раз достичь половины своей высоты.

Мистер Паркер жаждал быть на пляже, на обрывах, в своем собственном доме и повсюду вне дома — одновременно. Он пришел в превосходное настроение при одном только взгляде на море и почти ощущал, что его лодыжка почти совсем исцелилась. Трафальгар-хаус на самом высоком месте долины был легким элегантным зданием посреди небольшой лужайки, окруженной только-только посаженными деревцами. Примерно в ста ярдах от крутого, но не очень высокого обрыва, и ближайшим к нему из всех зданий, исключая короткий ряд щегольских домов, носящих название «Терраса», с широким променадом перед ними, претендующим сравняться с лондонским Моллом. В этом ряду расположилась мастерская лучшей модистки и платная библиотека, а чуть дальше — отель и бильярдная. Тут начинался спуск на пляж и к купальным повозкам. А потому это было излюбленным местом для щеголяния красотой и туалетами.

На небольшом расстоянии за Террасой путешественники благополучно высадились у Трафальгар-хауса, и радость и счастье воцарились между папенькой и маменькой и их детьми, а Шарлотта, препровожденная в свою комнату, нашла достаточно развлечений, стоя перед своим огромным венецианским окном и глядя через пестрый передний план незавершенного строительства, колышущегося белья и крыш на море, танцующее и сверкающее в солнечных лучах под свежим бризом.

Глава 5

Когда они встретились перед обедом, мистер Паркер просматривал письма.

— Ни строчки от Сидни! — сказал он. — Бездельник! Из Уиллингдена я отправил ему полный отчет о моем вывихе, полагал, что он соблаговолит ответить, но возможно, это означает, что он приедет самолично. Уповаю, что так. Но вот письмо от одной из моих сестер. Уж они меня никогда не подводят… Женщины — единственные надежные корреспондентки. Ну-ка, Мэри, — улыбнувшись жене, — прежде чем я вскрою его, попробуем-ка догадаться, как здоровье тех, кто его прислал, а вернее, что сказал бы Сидни, будь он тут. Сидни остер на язык, мисс Хейвуд, и, будьте уверены, не преминул бы сказать, что недуги двух моих сестер более плод их воображения. Но это не так или почти не так. Здоровье у них плохое, как вы часто от нас слышали, и страдают они многими серьезными недугами. Право, не думаю, чтобы они знали, как целый день ощущать себя в полном здравии. И тем не менее они такие превосходные деятельные женщины со столь энергичными характерами! Едва требуется совершить доброе дело, они вынуждают себя к таким усилиям, что кажутся чудачками тем, кто плохо их знает. Но тут нет ни малейшей аффектации. Просто конституция их слабее, а дух сильнее, что наблюдается редко, причем и в сочетании, и по раздельности. А наш младший брат, живущий с ними — ему только-только исполнилось двадцать, — столь же слаб здоровьем, увы, как и они сами. Оно настолько хрупко, что он не в силах приобщиться к юриспруденции или какой-либо другой профессии. Сидни смеется над ними, но это отнюдь не шутка, хотя Сидни часто заставляет и меня смеяться над ними против моей воли. Будь он здесь, знаю, он предложил бы пари, что, согласно этому письму, Сьюзен, Диана или Артур в прошлом месяце были на пороге смерти.

Пробежав письмо, он покачал головой и начал:

— К сожалению, нет никаких шансов увидеть их в Сэндитоне. Очень неутешительные сведения о них. Серьезно, очень-очень неутешительные. Мэри, вы крайне огорчитесь, услышав, как им было плохо и как все еще плохо. Мисс Хейвуд, с вашего разрешения я прочту письмо мисс Дианы вслух. Мне нравится знакомить моих друзей между собой, и, боюсь, познакомить вас я могу лишь таким образом. И мне нечего опасаться за Диану, ибо в своем письме она предстает именно такой, какова есть: самым деятельным, доброжелательным, сердечным существом на свете. А значит, может произвести только самое лучшее впечатление.

И он начал читать:

— «Мой милый Том, мы все очень огорчены случившимся с тобой. И если бы ты не описал, в какие превосходные руки попал, я во что бы то ни стало была бы с тобой на следующий же день после получения твоего письма, хотя оно нашло меня, когда я испытывала более сильный, чем обычно, приступ моего старого недуга — желчных спазм, и была еле способна перебраться с постели на софу. Но как тебя лечили? В следующем письме сообщи побольше подробностей. Если это правда простой вывих, как ты выразился, ничто не помогло бы лучше растирания, растирания ладонью, но применять это надо немедленно. Два года назад я была с визитом у миссис Шелдон, и ее кучер вывихнул ступню, когда чистил карету, и едва сумел дохромать до дома, но благодаря немедленному растиранию без пауз (я растирала его лодыжку моей собственной ладонью шесть часов без передышки) он был совершенно здоров уже через три дня. Тысяча благодарностей, мой дорогой Том, за доброту по отношению к нам, каковая сыграла такую большую роль в случившемся с тобой. Но, прошу, никогда больше не подвергай себя опасности в поисках аптекаря ради нас. Ведь водвори ты в Сэндитоне самого опытного в своей области медика, для нас он не стал бы привлекательнее. Мы раз и навсегда покончили со всем врачебным племенем. Мы тщетно обращались к одному врачу за другим, пока не убедились, что они ничем не могут помочь нам, и в поисках облегчения мы должны полагаться на собственные знания о наших злополучных конституциях. Но если ты полагаешь, что в интересах Сэндитона водворить там медика, я с удовольствием приму твое поручение и, без сомнения, преуспею. Ковать железо я могу начать очень скоро. Ну а касательно того, чтобы мне самой поехать в Сэндитон, это никак не возможно. С сожалением должна сказать, что не осмеливаюсь и попытаться. Однако мои чувства слишком ясно говорят мне, что в нынешнем моем состоянии морской воздух, вероятно, убьет меня. А милые мои сестра и брат не оставят меня одну, не то бы я поощрила план их поездки к тебе на две недели. Но, сказать правду, я сомневаюсь, что нервы Сьюзен выдержали бы такое усилие. Ее очень мучают мигрени, а шесть пиявок ежедневно в течение шести дней принесли ей столь мало облегчения, что мы решили изменить принимаемые нами меры и, убедившись при осмотре, что причина главным образом заключается в деснах, я уговорила ее атаковать болезнь там. А потому она дала выдрать себе три зуба, и это принесло явную пользу, но ее нервы сильно расстроены. Говорить она может только шепотом, и сегодня утром дважды упала в обморок, когда бедняжка Артур старался подавить кашель. Он, счастлива сказать, чувствует себя относительно недурно, хотя более апатичен, чем мне хотелось бы, и я боюсь за его печень. Я не получала никаких известий от Сидни с тех пор, как вы вместе были в Лондоне, но, полагаю, его план отправиться на остров Уайт был отложен, не то мы свиделись бы с ним на его пути. От всей души желаем тебе хорошего сезона в Сэндитоне, и, хотя не можем самолично пополнить твой бомонд, прилагаем все усилия, чтобы обеспечивать тебя достойным обществом, и, думается, можем с уверенностью рассчитывать на две больших семьи для тебя. Богатейшую из Вест-Индии. А вторая — очень респектабельный пансион для благородных девиц или академия из Кэмберуэлла. Не стану тебе рассказывать, скольких людей я привлекла к этому делу. Рука руку моет. Но успех вознаграждает с избытком. Твоя со всей любовью».

Ну, — сказал мистер Паркер, кончив читать, — хотя, полагаю, Сидни мог бы отыскать что-нибудь чрезвычайно забавное в этом письме и заставил нас смеяться добрых полчаса, утверждаю, что сам я нахожу в нем лишь то, что заслуживает либо сочувствия, либо похвалы. Вы замечаете, как, всем страданиям вопреки, они трудятся ради блага других! Как радеют за Сэндитон! Две больших семьи. Одна предположительно для Панорам-хауса, другая — для номера второго, Денхем-плейс… или же для крайнего дома Террасы. И добавочные постели в отеле. Я же говорил вам, мисс Хейвуд, какие чудесные женщины мои сестры.

— А я уверена, что они необыкновенны, — сказала Шарлотта. — Меня поразил бодрый тон письма, вопреки тяжелому состоянию их обеих. Три зуба, вырванные сразу, — ужасно! Ваша сестра Диана словно бы больна хуже некуда, но эти три зуба вашей сестры Сьюзен, право же, страшнее всего остального…

— О! Они так привыкли к этой операции, к любым операциям, и так мужественны!

— Полагаю, вашим сестрам лучше знать, но средства, к которым они прибегают, кажутся чрезмерными. Я чувствую, что при любой болезни искала бы профессиональных советов и не полагалась бы на себя, касайся это меня или тех, кого люблю. Но с другой стороны, наша семья отличается здоровьем, и я не могу судить, насколько действенной окажется привычка к самолечению.

— По правде говоря, — сказала миссис Паркер, — я думаю, что обе мисс Паркер иногда заходят в этом слишком далеко. Так думаете и вы, любовь моя, и вы это знаете. Вы часто считаете, что им полегчало бы, если бы они не так пеклись о себе и особенно об Артуре. Я знаю, вы уверены, что они оказывают ему плохую услугу, поощряя его болеть.

— Ну-ну, моя милая Мэри, не спорю, для бедняжки Артура в его цветущем возрасте весьма неудачно, что его поощряют поддаваться нездоровью. Плохо, очень плохо, что он воображает, будто тяжко болен и не в силах получить профессию. В двадцать один год жить на проценты от его очень скромного капитала и даже не думать о том, чтобы пополнить его или найти занятие, чтобы приносить пользу себе и другим… Но поговорим о более приятных вещах. Эти две больших семьи именно то, что нам требуется. А вот что-то еще приятнее! Морган и его «кушать подано»!

Глава 6

После обеда общество вскоре разошлось. Мистеру Паркеру не терпелось поскорее побывать в платной библиотеке и заглянуть в книгу подписок, а Шарлотта была рада увидеть как можно больше и как можно быстрее тут, где все для нее было ново.

Они вышли в самое тихое время курортного дня, когда почти в каждом обитаемом жилище свершался важный обряд обеда или послеобеденной беседы за портвейном. Там и сям можно было заметить одинокую фигуру пожилого мужчины, вынужденного рано встать из-за стола и совершить моцион здоровья ради. Но в целом наступила исчерпывающая пауза безлюдья, пустота и спокойствие на Террасе, обрывах и пляже.

Магазины были покинуты, соломенные шляпки и кружевные шали казались оставленными на произвол судьбы и в домах, и снаружи, а миссис Уитби в библиотеке сидела в собственной внутренней комнате и читала один из собственных романов, так как заняться ей было нечем. Список подписчиков был скромен. Леди Денхем, мисс Бреретон, мистер и миссис Паркер, сэр Эдвард Денхем и мисс Денхем, чьи имена, можно сказать, открывали сезон, однако за ними следовали всего лишь мисс Мэтьюс, мисс Э. Мэтьюс, мисс Г. Мэтьюс, доктор и миссис Браун, мистер Ричард Прэтт, лейтенант Смит, К.В.Ф. капитан Литл, Лаймхаус, миссис Джейн Фишер, мисс Фишер, мисс Скроггс, преподобный мистер Хэнкинг, мистер Брэд, солиситер, Грейс-Инн, миссис Дэвис и мисс Мэрриуэвер.

Мистер Паркер не мог не почувствовать, что список был незавидным и куда короче, чем он надеялся. Однако был еще только июль, главными же месяцами были август и сентябрь. К тому же две больших обещанных семьи из Суррея и Кэмберуэлла служили бодрящим утешением.

Миссис Уитби без промедления покинула свой литературный уголок, искренне обрадовавшись мистеру Паркеру, чьи манеры покоряли всех, и они обменивались любезностями и новостями, пока Шарлотта, добавив свое имя к списку в качестве первого жертвоприношения успеху сезона, занялась некоторыми неотложными покупками ради дальнейшего блага для всех, как только мисс Уитби сумела завершить свой туалет и поспешить во всем блеске глянцевых локонов и щегольских украшений обслужить ее.

Библиотека, разумеется, предлагала что угодно: любые бесполезные вещи в мире, обойтись без которых невозможно. И среди стольких очаровательных соблазнов, при такой симпатии к мистеру Паркеру, толкавшей на расходы, Шарлотта почувствовала, что ей следует одернуть себя. Или, вернее, она подумала, что в ее двадцать два года ей не будет оправдания, если она не воздержится, что не годится потратить все ее деньги в первый же вечер. Она взяла книгу — это оказалась «Камилла». Она не была девочкой, как Камилла, и не собиралась оказаться в таком же положении, как та, а потому отвернулась от витрин с кольцами и брошками, пропустила мимо ушей дальнейшие улещивания и уплатила за свои покупки.

К ее радости, они затем должны были прогуляться вдоль обрыва, но при выходе из библиотеки их ждала встреча, которая потребовала изменения планов: с леди Денхем и мисс Бреретон. Те зашли в Трафальгар-хаус и были направлены в библиотеку. Хотя леди Денхем была достаточно бодра, чтобы счесть, будто прогулка в милю требует отдыха, и сообщила о намерении направиться прямо домой, Паркеры знали, что ей больше понравится, если они настоят, чтобы она осталась выпить у них чаю. А потому вместо прогулки по обрыву пришлось сразу вернуться домой.

— Нет-нет, — сказала ее милость, — я не потерплю, чтобы вы поторопились с вашим чаепитием. Я же знаю, что вы предпочитаете более поздний час. Моя более ранняя привычка не должна причинять неудобства моим соседям. Нет-нет, мы с мисс Кларой вернемся к нашему собственному чаю. Других намерений у нас не было. Мы просто хотели увидеть вас и убедиться, что вы действительно вернулись, но нас ждет наш собственный чай.

Однако направилась она к Трафальгар-хаусу и преспокойно воцарилась в гостиной, будто не слыша ни слова из распоряжений, которые миссис Паркер отдавала горничной, когда они вошли, сервировать чай немедленно. Потеря прогулки больше Шарлотту не огорчала, ведь она оказалась в обществе тех, кого после утреннего разговора ей очень хотелось увидеть. Она внимательно их рассматривала. Леди Денхем была среднего роста, дородна, с прямой осанкой. Уверенные движения, сверлящие глаза и самодовольный вид. Однако внешность отнюдь не неприятная, и хотя манеры ее были резковатыми, как у тех, кто гордится своей прямолинейностью, в ней чувствовались и добродушие, и сердечность. Учтивая готовность познакомиться с самой Шарлоттой и удовольствие от встречи со старыми друзьями, приведшей ее, по-видимому, в отличное расположение духа.

Что до мисс Бреретон, ее внешность настолько отвечала дифирамбам мистера Паркера, что Шарлотте показалось, будто она еще никогда не видела более очаровательной или более интересной молодой женщины. В меру высокая, с правильными красивыми чертами и чудесным нежным цветом лица, с кроткими голубыми глазами, обаятельно скромная и все же наделенная от природы изяществом манер — Шарлотта увидела в ней совершеннейшее воплощение самой красивой и обворожительной героини из всех, каких только можно было найти в многочисленных романах, какие они оставили стоять на полках миссис Уитби. Вероятно, причиной отчасти было то, что она вышла из библиотеки, но она не могла отделить образ совершеннейшей книжной героини от Клары Бреретон. Ее положение при леди Денхем только усиливало это впечатление. Она словно бы оказалась при ней, чтобы стать жертвой дурного обращения. Подобная бедность и зависимость в сочетании с подобной красотой и достоинствами словно бы не оставляли выбора.

Чувства эти не были плодом какой-либо романтичности. Напротив, Шарлотта была очень трезвомыслящей барышней: достаточно начитанной, чтобы мысленно забавляться, ничуть не попадая под какое-либо глупое влияние романов. И хотя первые пять минут она развлекалась, воображая тиранства, выпавшие на долю интересной Клары, и жестокости, которым предавалась леди Денхем, из дальнейших наблюдений она без тени разочарования вывела, что отношения между ними, видимо, не оставляют желать ничего лучшего. В поведении леди Денхем она не заметила ничего хуже некоторой старомодной формальности (она называла ее только «мисс Клара»), а в степени знаков почтительности и внимания, какие оказывала ей Клара, вообще ничего предосудительного. Выглядело это добрым покровительством одной и благодарным уважением и искренней привязанностью другой.

Беседа сосредоточивалась исключительно на Сэндитоне, нынешнем числе приезжих и шансах на хороший сезон. Было очевидно, что леди Денхем испытывает больше тревоги, больше боится убытков, чем ее партнер. Она хотела, чтобы курорт заполнялся быстрее, и испытывала больше мучительных опасений, что не все жилища будут арендованы. Две больших семьи мисс Дианы Паркер не были позабыты.

— Очень хорошо, очень хорошо, — сказала ее милость. — Семья из Вест-Индии и пансион. Звучит многообещающе. И принесет деньги.

— Никто так не сорит деньгами, насколько мне известно, как прибывшие из Вест-Индии, — заметил мистер Паркер.

— Вот-вот, так и я слышала. А потому, что кошельки у них набиты, они, возможно, воображают себя ровней старинным семьям. Ну и те, что сорят деньгами направо и налево, никогда не задумываются, а не причиняют ли они вред, повышая таким образом цены. Как я слышала, именно это и происходит из-за ваших вестиндийцев. А если они приезжают к нам повышать цены на предметы первой необходимости, мы им спасибо не скажем.

— Дражайшая сударыня, они могут поднять их на съедобные припасы таким необычайным спросом на них и такой тратой денег среди нас, что это принесет нам больше пользы, нежели вреда. Наши мясники, и пекари, и лавочники вообще не могут разбогатеть, не обогатив нас. Если они не наживаются, страдают наши ренты. А пропорционально их прибылям должны со временем повыситься и наши благодаря росту стоимости нашей недвижимости.

— О! Ну… Однако мне не понравилось бы, если бы мясник поднял цену на мясо, и я буду платить по низкой, пока смогу. А! Эта барышня, я вижу, улыбается. Наверное, она полагает меня странной чудачкой, но со временем ее тоже начнут заботить подобные вещи. Да-да, милочка, поверьте, со временем вы будете думать о том, сколько мясник просит за мясо. Хотя, быть может, вам не придется думать, как кормить такое число слуг, как мне. И я считаю, что те, у кого слуг мало, находятся в наилучшем положении. Весь свет знает, что я не склонна жить напоказ, и, если бы не мой долг перед памятью бедного мистера Холлиса, я ни за что не стала бы содержать Сэндитон-хаус на такой ноге, как сейчас. Мне это удовольствия не доставляет. Ну, мистер Паркер, а еще пансион для благородных девиц, французский пансион, не так ли? В этом ничего дурного нет. Они проживут свои шесть недель. А при таком их числе, как знать, нет ли среди них чахоточных, и им потребуется молоко ослиц, а у меня сейчас как раз есть две удойные ослицы. Но, может быть, маленькие барышни попортят мебель… Надеюсь, за ними присматривает надежная бдительная гувернантка.

План бедного мистера Паркера, заставивший его отправиться в Уиллингден, заслужил от леди Денхем не больше одобрения, чем от его сестер.

— Господи, дорогой мой сэр! — вскричала она. — Как вы могли даже подумать о подобном? Я сожалею о приключившемся с вами несчастье, но, право слово, вы его заслужили. Поехать за доктором? Да зачем нам тут доктор? Это только подобьет наших слуг и бедняков воображать себя больными, если под рукой будет доктор. Ах, прошу, не допустите никого из этого племени в Сэндитон! Мы отлично обходимся без них. У нас же есть море, и вереск, и мои ослицы. И я сказала миссис Уитби, что, если кто-нибудь осведомится о механической лошадке для разминки ног, ее можно будет арендовать по сходной цене. Лошадка бедного мистера Холлиса совсем как новая. А что еще может потребоваться людям? Вот я прожила на этом свете добрых семьдесят лет, никогда не принимала микстуру чаще двух раз и ни разу не видела лица доктора. То есть ради себя. И я твердо верю: если бы мой бедный дорогой сэр Гарри тоже никогда бы никого из них не видел, то был бы сейчас жив. Десять гонораров, один за другим, забрал тот, кто отправил его на тот свет. Прошу вас, мистер Паркер, никаких докторов тут.

Внесли чай.

— О! Моя дорогая миссис Паркер, право же, к чему вы затруднились? Я как раз собиралась пожелать вам доброго вечера. Но раз вы так по-соседски добры, полагаю, нам с мисс Кларой следует остаться.

Глава 7

На следующее же утро популярность Паркеров привела к ним нескольких визитеров, в том числе сэра Эдварда Денхема и его сестру. Они, побывав в Сэндитон-хаусе, приехали засвидетельствовать свое почтение. А Шарлотта, кончив писать письма домашним, присоединилась к миссис Паркер в гостиной как раз вовремя, чтобы увидеть их всех. Денхемы были единственными, кто заслуживал особого внимания.

Шарлотту обрадовало завершение ее знакомства с семьей, и она сочла эту пару — во всяком случае, лучшую половину (ведь пока он холост, джентльмена иногда можно считать лучшей половиной пары) — вполне заслуживающей внимания. Мисс Денхем была красивой молодой женщиной, но холодной и сдержанной, словно была столько же горда своим происхождением, сколько угнетена бедностью, и мучилась, так как у них не было щегольского экипажа, а лишь двуколка, которую их грум все еще направлял к конюшням у нее на глазах. Сэр Эдвард, несомненно, превосходил ее и благородством облика, и манерами. Он был, бесспорно, красив, однако чаровал особой учтивостью, желанием оказывать внимание и доставлять удовольствие. Он вошел в комнату с галантным поклоном и много разговаривал — особенно с Шарлоттой, рядом с которой его посадили. И она вскоре убедилась, что он обладает выразительным лицом, удивительно приятной мелодичностью голоса и умением вести разговор на всевозможные темы. Он ей понравился. Такой же рассудительный, как и она сама. Она сочла его обаятельным, и подозрение, что впечатление это взаимно, было ей очень приятно. Подтверждалось оно тем, что он никак не отозвался на видимое желание его сестры отправиться домой, а продолжал их беседу. Я не приношу извинений за тщеславие моей героини. Если есть на свете барышни, ее ровесницы, лишенные фантазии и не желающие нравиться, я их не знаю и знать не хочу.

Наконец, в стеклянные двери гостиной, за которыми открывался вид на дорогу и все дорожки на склоне, Шарлотта и сэр Эдвард со своих мест не могли не увидеть проходивших мимо леди Денхем и мисс Бреретон. И тотчас в лице сэра Эдварда произошла перемена. Тревожно посмотрев им вслед, он тут же предложил сестре не просто уйти, но и пройтись до Террасы. Что положило конец фантазиям Шарлотты, излечило ее от получасовой лихорадки и привело в более подходящее настроение, чтобы, когда сэр Эдвард ушел, оценить, насколько любезен он был на самом деле. «Пожалуй, в его наружности и манерах есть много обаяния, да и титул ничуть ему не вредит».

Очень скоро она вновь оказалась в его обществе. Едва дом Паркеров очистился от утренних визитеров, они сами поспешили его покинуть. Терраса была приманкой для всех. Всякий способный ходить должен был начинать с Террасы, и там, на одной из двух зеленых скамей у вымощенной гравием дороги, они увидели объединенную компанию Денхемов. Правда, хотя и объединенную оптом, но четко разделенную: обе вышестоящие леди на одном конце скамьи, а сэр Эдвард и мисс Бреретон — на другом. Первый же взгляд Шарлотты сказал ей, что сэр Эдвард выглядит влюбленным. Никаких сомнений в его преклонении перед Кларой быть не могло. Как Клара принимала это преклонение, было не столь очевидно, но Шарлотте показалось, что не слишком одобрительно: хотя сидела она близко от него — чему, вероятно, не могла помешать, — лицо ее выглядело спокойным и серьезным.

Несомненным было, что барышня на другом конце скамьи, так сказать, искупает свои грехи. Отличие мисс Денхем, сидевшей в холодном величии в гостиной миссис Паркер, прерывавшей молчание лишь благодаря усилиям других, от мисс Денхем, у локтя леди Денхем, слушавшей и отвечавшей с улыбчивой угодливостью или заискивающей торопливостью, было разительным. И очень забавным — или же очень печальным, преобладай в его оценке сатира или мораль. Характер мисс Денхем был Шарлотте совершенно ясен. Оценка сэра Эдварда требовала более длительных наблюдений. Он удивил ее, когда при их приближении тотчас оставил Клару, согласился разделить их прогулку и сосредоточил свое внимание исключительно на ней самой.

Заняв позицию рядом с ней, он, казалось, старался отвести ее в сторону от остальных, насколько возможно, и разговаривал только с ней. С большим чувством и вкусом он заговорил о море и морском береге и энергично перебрал все обычные фразы, употребляемые для восхваления их величия и описания неописуемых чувств, которые они возбуждают в тонких душах. Устрашающее величие океана в бурю, зеркальность его поверхности в безветрие, его чайки, его сапфирность и неизмеримость его глубин, его мгновенная переменчивость, злокозненные обманы, его моряки, обольщаемые им при солнечном сиянии и захваченные внезапным ураганом — все это было живо и красноречиво затронуто. Возможно, несколько избито, но звучавшее преотлично из уст красивого сэра Эдварда. И она не могла не принять его за человека с глубокими чувствами, пока он не принялся оглушать ее цитатами и непонятностями некоторых фраз.

— Вы помните, — сказал он, — прекрасные строки Скотта о море? О, какую картину они рисуют! Они всегда в моей памяти, когда я прогуливаюсь здесь. Человек, способный прочесть их равнодушно, должен обладать нервами наемного убийцы! Небо да защитит меня от встречи безоружным с подобным человеком!

— О каком описании вы говорите? — спросила Шарлотта. — Я что-то не помню такого упоминания моря ни в той, ни в другой поэме Скотта.

— Неужели? Да и я сейчас запамятовал начало. Но вы не могли забыть его описания Женщины. «О! Женщина в досужий час…» Восхитительно! Восхитительно! Он был бы обессмертен, даже не написав ничего больше. А затем это, не имеющее равных, не имеющее соперников: «Дан смертным дар великих чувств таких! Не столь земля, сколь небо скрыто в них!» — и так далее. Но раз уж мы коснулись темы поэзии, что, мисс Хейвуд, вы думаете о Бернсе? Строки к его Мэри? О! Страсть, способная свести с ума! Если когда-либо жил человек, способный на нее, то только Бернс! Монтгомери обладает всем пламенем поэзии, Водсворт — истинной ее душой. Кэмпбелл в своих радостях надежды коснулся предела наших ощущений: «Как посещенья ангела немноги и редки». Можете ли вы вообразить что-либо более внушающее смирение, более трогающее сердце, более насыщенное глубокой возвышенностью, чем эта строка? Однако Бернс… Признаюсь, мисс Хейвуд, что ставлю его превыше всех. Если у Скотта есть недостаток, то это скудость страсти. Нежность, изящность, емкость, но пресные. Человек, не способный воздать должное достоинствам Женщины, мне чужд. Иногда проблеск чувства поистине озаряет его, как в строках, которые мы обсуждали: «О! Женщина в досужий час…» Но Бернс всегда пылает. Его душа была алтарем, воздвигнутым прелестной женщине, его дух истинно источал положенный ей божественный ладан.

— Некоторые стихи Бернса я читала с восторгом, — сказала Шарлотта, едва получила возможность открыть рот, — но я недостаточно поэтична, чтобы полностью отделять поэзию автора от его характера, а известные проступки бедного Бернса сильно мешают мне получать наслаждение от его строк. Мне трудно положиться на искренность его чувств как влюбленного. Я не верю в правдивость чувств человека с его характером. Он чувствовал, он писал, и он забывал.

— Ах, нет-нет! — воскликнул сэр Эдвард в экстазе. — Он был одно пылание и правда! Его гений и чувствительность могли ввергать его в некоторые аберрации… Но кто совершенен? Было бы гиперкритично, было бы псевдофилософично ожидать от души тонко настроенного гения пресмыкания обычных умов. Яркие вспышки таланта, рожденные страстным чувством в груди мужчины, быть может, и несовместимы с некоторыми из прозаических требований приличий. И вы, прелестнейшая мисс Хейвуд (сказано с видом глубочайшей прочувствованности), не можете, как и любая другая женщина, быть справедливой судьей того, что может сказать, написать или сделать мужчина под неодолимой властью безграничной пылкости.

Все это было очень мило, но, если Шарлотта хоть чуточку поняла, не слишком соответствовало морали. К тому же ей, вовсе не польстил экстраординарный стиль его комплиментов, и она сухо ответила:

— Я, право, ничего об этом не знаю. Ветер, по-моему, дует с юга.

— Счастливый, счастливый ветер, привлекший мысли мисс Хейвуд!

Она уже начинала считать его попросту глупым. Она успела понять, почему для этой прогулки он избрал в спутницы именно ее: чтобы уязвить мисс Бреретон. Она прочла это в двух-трех его встревоженных взглядах. Но почему ему потребовалось болтать такой вздор, оставалось непостижимым. Он казался очень сентиментальным, переполненным избытком чувств и крайне приверженным к употреблению всяких новейших и модных зубодробительных словечек. Не обладая ясным умом, сделала она вывод, он декламировал их, не вникая в смысл. Будущее могло объяснить его глубже, но, когда он предложил зайти в библиотеку, она почувствовала, что на одно утро сэра Эдварда Денхема ей более чем достаточно, и с радостью приняла приглашение леди Денхем остаться на Террасе с ней.

Все остальные их покинули — сэр Эдвард с выражением весьма галантного сожаления на лице, что вынужден расстаться с ними, — и они занялись приятной беседой. То есть леди Денхем, как истинная главная леди, говорила и говорила исключительно о своих заботах, а Шарлотта слушала, про себя забавляясь контрастом между ее недавним собеседником и этой собеседницей. Бесспорно, в монологе леди Денхем не было никаких намеков на сомнительные чувства и никаких неудобопонятных фраз. Взяв Шарлотту за локоть с безмятежностью уверенности, что всякий знак ее внимания — великая честь, и обстоятельная из-за того же осознания своей важности (или из-за врожденной болтливости), она незамедлительно сказала тоном величайшего удовлетворения с лукаво-умудренным взглядом:

— Мисс Эстер хочет, чтобы я пригласила их с братом погостить неделю у меня в Сэндитон-хаусе, как прошлым летом. Но я и не подумаю. Пыталась обвести меня вокруг пальца своими похвалами тому или этому. Только я ее насквозь видела. Меня не провести, дорогая моя.

Шарлотта не нашла сказать ничего более безобидного, чем задать простой вопрос:

— Сэр Денхем и мисс Денхем?

— Да, дорогая моя. Моя молодежь, как я их иногда называю. Они же как бы под моей опекой. Прошлым летом примерно в это же время они гостили у меня неделю: с понедельника по понедельник — и были в восторге и уж так благодарны! Они очень хорошие. Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я обращаю на них внимание только ради бедного дорогого сэра Гарри. Нет-нет. Они очень достойны сами по себе, не то бы, уж поверьте, они не бывали бы столь часто в моем обществе. Я не та женщина, чтобы помогать кому-либо вслепую. Прежде чем пальцем пошевелить, я всегда позабочусь узнать, что, как и с кем имею дело. Не думаю, чтобы я когда-нибудь допустила промашку, а это не так уж мало для женщины, которая побывала замужем два раза. Бедный дорогой сэр Гарри, между нами говоря, поначалу думал загрести побольше. Но (с легким вздохом) его более нет с нами, а мы не должны упоминать недостатки покойников. Никто не мог бы жить счастливее, чем мы. И он был очень благородный человек, истинный джентльмен из древнего рода. А когда он скончался, я отдала сэру Эдварду его золотые часы.

При этих словах она бросила на свою собеседницу выжидающий взгляд, а когда лицо Шарлотты не выразило благоговейного изумления, поспешила добавить:

— Он их не завещал своему племяннику, дорогая моя. Они не были завещаны. Не упоминались в завещании. Он просто сказал мне, причем всего один раз, что хотел бы, чтобы у племянника были его часы. Но это ни к чему не обязывало, не реши я сама.

— Такая доброта, такая щедрость! — сказала Шарлотта, абсолютно вынужденная выразить восхищение.

— Да, дорогая моя, и это не единственная из моих добрых услуг ему. Я была очень щедрым другом сэру Эдварду. Бедный молодой человек, ему это очень нужно. Ведь хотя я всего лишь вдова, а он — наследник, отношения между нами совсем иные, чем обычно для подобных случаев. Из имущества Денхемов я не получила ни единого шиллинга. Сэр Эдвард ничего не выплачивает мне. Он не главенствует, уж поверьте. Это я помогаю ему.

— Неужели? Он прекрасный молодой человек, такой учтивый и галантный!

Сказано это было главным образом, чтобы что-то сказать, но Шарлотта сразу увидела, что навлекла на себя подозрения: леди Денхем смерила ее проницательным взглядом и ответила:

— Да-да, он выглядит очень приятно, и надо надеяться, что какая-нибудь леди с большим состоянием согласится с этим. Ведь сэру Эдварду необходимо жениться на деньгах. Мы с ним часто разговариваем об этом. Красавец вроде него будет расхаживать, улыбаясь и ухмыляясь, и рассыпаться в комплиментах перед девушками, но он знает, что должен жениться на деньгах. А сэр Эдвард в целом очень надежный молодой человек, и понятия у него самые лучшие.

— Сэр Эдвард Денхем, с его достоинствами — сказала Шарлотта, — может почти не сомневаться, что обворожит богатую женщину, если пожелает.

Это великолепное пожелание словно бы рассеяло подозрения.

— Да, сказано очень разумно! — воскликнула леди Денхем. — Если бы нам только удалось заполучить в Сэндитон молодую наследницу! Да только наследницы чудовищно редки! Не думаю, чтобы у нас тут побывала наследница или хотя бы графиня с тех пор, как Сэндитон стал морским курортом. Семьи приезжают за семьями, но, насколько я узнала, ни единая на сотню не владеет солидной собственностью. Быть может рента, но не собственность земельная или денежная. Ну там священники, или стряпчие из Лондона, или офицеры на половинном жалованье, или вдовы, ничего, кроме своей доли наследства, не имеющие. Какую пользу могут принести подобные люди? Разве что снимают наши пустые дома. Между нами говоря, по-моему, они дураки, что не остались дома. Вот если бы сюда привезли молодую наследницу для поправления здоровья! И если бы ей прописали пить ослиное молоко! Так я бы могла снабжать ее, а она, когда поздоровела, влюбилась бы в сэра Эдварда!

— Да, это поистине было бы великой удачей!

— И мисс Эстер тоже должна выйти за человека с состоянием. Должна заполучить богатого мужа. Ах, барышень, у которых нет денег, можно только жалеть! Но, — после краткой паузы, — если мисс Эстер думает уговорить меня предложить им погостить в Сэндитон-хаусе, то очень ошибается. С прошлого лета, знаете ли, у меня многое переменилось. У меня теперь есть мисс Клара, а это большая разница.

Она сказала это столь серьезно, что Шарлотта мгновенно уловила тут намек на подлинную откровенность и приготовилась к более полным пояснениям, но не услышала ничего, кроме:

— У меня нет желания, чтобы мой дом был переполнен, будто отель. Я не желаю, чтобы две мои младшие горничные все утро были заняты уборкой спален. Они ведь должны каждый день приводить в порядок комнату мисс Клары, а не только мою. Если им прибавится работы, они захотят прибавки.

К жалобам подобного рода Шарлотта готова не была. Выразить даже притворное сочувствие было невозможно, и она не нашлась что сказать. А леди Денхем вскоре добавила с большим злорадством:

— Помимо всего прочего, дорогая моя, с какой стати мне заполнять свой дом в ущерб Сэндитону? Если кому-то хочется пожить у моря, так почему бы им не снять жилье? Много домов стоят пустыми. На этой самой Террасе в эту самую минуту мы видим три плакатика в окнах. Номера третий, четвертый и восьмой. Ну, номер восьмой — Угловой Корнер-хаус — может быть для них великоват, но два остальных уютные маленькие домики, вполне подходят для молодого джентльмена с сестрой. А потому, когда мисс Эстер снова заговорит о сырости Денхем-парка и о пользе, которую ей всегда приносят морские купания, я порекомендую им снять на две недели тот или другой. Вы согласны, что это по-честному? Своя рубашка ближе к телу, знаете ли.

Чувства Шарлотты разделились между посмеиванием и негодованием, однако негодование было сильнее и продолжало возрастать. Она сохраняла спокойное выражение лица и вежливое молчание. На большее она способна не была и не пыталась слушать дольше. Леди Денхем продолжала говорить на ту же тему, но Шарлотта позволила себе предаться размышлениям.

«Она скаредна и подла. Ничего столь дурного я не ожидала. Мистер Паркер говорил о ней чересчур мягко. Его суждениям, очевидно, доверять нельзя. Он слишком добросердечен, чтобы судить беспристрастно. И судить я должна сама. Ведь их деловая связь мешает ему видеть ясно. Он убедил ее принять участие в этом предприятии, а так как тут у них общая цель, он воображает, будто и в остальном она чувствует то же, что и он. Но она очень, очень подла. Я не вижу в ней ничего достойного. Бедная мисс Бреретон! И она толкает на подлости всех, кто ее окружает. Бедный сэр Эдвард и его сестра! Насколько природа располагала их к почтительности, я сказать не могу, но они вынуждены быть подлыми в своих заискиваниях перед ней. И я тоже подла, уделяя ей мое внимание, словно бы соглашаясь с ней. Вот так бывает, когда богатые люди не щепетильны».

Глава 8

Они продолжали идти рядом, пока к ним не присоединились остальные, покинув библиотеку, откуда следом за ними выскочил юный Уитби с пятью томиками под мышкой и кинулся к двуколке сэра Эдварда. Сэр же Эдвард подошел к Шарлотте со словами:

— Вы могли заметить, чем мы занимались. Моей сестре потребовался мой совет для выбора книг. У нас немало свободных часов, и мы много читаем. Я не принадлежу к запойным читателям романов. Хлам плебейских платных библиотек я презираю. Вы не услышите от меня рекомендаций этих детских фантазий, не содержащих ничего, кроме разрозненных принципов, не поддающихся амальгамированию. Или же пустопорожние сплетения заурядных событий, из которых невозможно извлечь сколько-нибудь полезных дедукций. Тщетно пропускали бы мы их через перегонный куб литературы! Мы не дистиллировали бы ничего, что могло бы обогатить науку. Я уверен, вы меня понимаете?

— Я в этом не вполне уверена. Но если вы опишете тот род романов, которые одобряете, полагаю, я получу более ясное представление.

— С величайшей охотой, прекрасная допросчица. Романы, мною одобряемые, это те, что представляют человеческую природу в ее величии; те, что показывают ее в неизмеримостях напряженного чувства; те, что демонстрируют развитие могучей страсти от начального зародыша первого впечатления к предельной энергии полунизверженного рассудка; те, в которых мы видим, как сильная искра обольстительной женщины зажигает в душе мужчины пламень, толкающий его (хотя и с риском некоторых отступлений от строгой линии примитивных обязательностей) рискнуть всем, отважиться на все, достичь всего, лишь бы завоевать ее. Таковы произведения, которые я поглощаю с восторгом и, уповаю, имею право сказать — с истинным пониманием. Они предлагают великолепнейшие обрисовки высоких концепций, ничем не стесненных взглядов, безграничной пылкости, неукротимой решимости. И даже когда событие явно не в пользу благородным махинациям главного персонажа, могучего, всепобеждающего героя романа, оно оставляет нас исполненными великодушных чувств к нему. Наши сердца парализованы. Было бы псевдофилософично утверждать, будто блистательность его жизненного пути увлекает нас меньше, чем обыденные и скучные добродетели противостоящих ему персонажей. Наше одобрение последних всего лишь милостыня. Эти романы развивают примитивные способности сердца и не могут оспорить силу разума или принизить характер человека, наиболее противостоящего детским фантазиям.

— Если я поняла вас правильно, — сказала Шарлотта, — наши вкусы касательно романов не совпадают.

И тут им пришлось разойтись — мисс Денхем слишком ото всех устала, чтобы дольше оставаться в их обществе.

Правда заключалась в том, что сэр Эдвард, прикованный обстоятельствами к одному месту, прочел больше сентиментальных романов, чем пошло ему на пользу. Его воображением очень рано завладели те страстные и наиболее захватывающие страницы Ричардсона и авторов, пошедших по стопам Ричардсона, посвященные тому, как мужчина беспощадно преследует женщину вопреки всем общепринятым понятиям и приличиям. Они поглощали почти все часы его чтения и сформировали его характер. Слабость суждений, которую приходится объяснить тем, что природа не наделила его особо светлой головой, привела к тому, что во мнении сэра Эдварда внешние достоинства, сильный дух, находчивость и упорство злодея романа перевешивали его черные интриги и все его злодейства. По его убеждению, такие поступки знаменовали гений, пламя и чувство. Именно это поведение увлекало и воспламеняло его, и он всегда горячо желал им успеха и скорбел об их неудачах куда сильнее, чем могли бы вообразить создавшие их авторы.

Хотя многими своими идеями он был обязан чтению такого рода, было бы несправедливо сказать, будто ничего другого он не читал или что его манера речи не сложилась под влиянием более широкого знакомства с современной литературой. Он читал все эссе, все критические статьи и всю злободневную полемику. Однако та же дурная направленность, которая побуждала его извлекать лишь ложные нравственные принципы и одобрение пороков из историй посрамления этих пороков, и тут приводила к тому, что у наших самых почитаемых писателей он заимствовал только мудреные слова и запутанные фразы.

Заветнейшей целью жизни сэра Эдварда было стать соблазнителем. Из-за личных достоинств, какие он знал за собой, и талантов, им себе приписываемых, он считал это своим долгом. Он чувствовал, что создан быть опасным мужчиной, совершенно в духе Ловеласа. Самое имя «сэр Эдвард», думал он, таит в себе нечто завораживающее. Быть неизменно галантным и обходительным с прекрасным полом, изъясняться изящно с каждой миловидной девушкой было лишь простейшей частью роли, для которой он себя предназначил. Он был вправе (согласно его собственным взглядам на общество) при самом мимолетном знакомстве осыпать пышными комплиментами мисс Хейвуд или любую другую молодую женщину с претензией на миловидность, однако для своих серьезных намерений он предназначал только Клару и соблазнить собирался только Клару.

Соблазнение ее было решено твердо. Ее положение с любой стороны требовало этого. Она была его соперницей в расположении леди Денхем, к тому же юной, прелестной и зависимой. Он почти сразу усмотрел необходимость этого и уже давно с осторожным усердием старался завоевать ее сердце и возобладать над ее нравственными принципами. Клара видела его насквозь и ни в коей мере не намеревалась быть соблазненной, однако была с ним настолько терпелива, что укрепила тот намек на влюбленность, которую внушили ее чары. Но и самое большое пренебрежение не обескуражило бы сэра Эдварда. Он был надежно вооружен против любого предельно недвусмысленного изъявления презрительности или отвращения. Если не удастся покорить влюбленностью, придется ее похитить. Он свое дело знал, у него уже было много прикидок на этот случай. Буде он вынужден поступить так, то, разумеется, хотел придумать нечто новенькое, чтобы превзойти своих предшественников. И ему было очень любопытно удостовериться, не нашелся бы в окрестностях Тимбукту уединенный домик для помещения там Клары. Но, увы, состояние его кошелька не отвечало расходам, которых требовал столь мастерский стиль. Предусмотрительность вынуждала его предпочесть самый скромный способ погубления и опозоривания предмета его влюбленности более эффектным.

Глава 9

В один прекрасный день вскоре после прибытия Шарлотты в Сэндитон она, поднимаясь с пляжа к Террасе, имела удовольствие увидеть стоявшую перед дверями отеля карету, запряженную почтовыми лошадьми, видимо — только что подъехавшую. Судя по количеству разгружаемого багажа, можно было надеяться, что какая-то респектабельная семья намерена пробыть тут долго.

Предвкушая, как она сообщит такую прекрасную новость мистеру и миссис Паркер, которые уже вернулись домой, она поспешила в Трафальгар-хаус со всей быстротой, на какую была способна после двухчасовой схватки с чудесным ветром, дувшим прямо в лоб берегу. Но она еще не добралась до лужайки, когда увидела позади себя на довольно близком расстоянии незнакомую леди, быстро приближающуюся к ней. Она решила поспешить и, если удастся, войти в дом первой, однако походка незнакомки оказалась быстрее. Шарлотта была на крыльце и позвонила, но дверь еще не открыли, когда та пересекла лужайку, и когда слуга открыл дверь, они были равно готовы войти в дом.

Непринужденность леди, ее «Как поживаете, Морган?» на миг поразили Шарлотту изумлением, но в следующую секунду в передней появился мистер Паркер приветствовать сестру, которую увидел из окна гостиной. И ее тотчас познакомили с мисс Дианой Паркер. Появление ее вызвало удивление, но куда больше радости. Ничего не могло быть сердечнее приема, оказанного ей и мужем, и женой.

«Как она приехала? И с кем?» «Они просто счастливы, что поездка оказалась ей по силам!» «Само собой разумеется, что она остановится у них!»

Мисс Диане Паркер было года тридцать четыре. Среднего роста и худощава, более хрупкого вида, нежели болезненного, приятное лицо и очень живые глаза. Непринужденностью и открытостью ее манеры напоминали манеры брата, хотя в ее тоне было больше категоричности и меньше мягкости. К объяснениям она приступила без промедления. Поблагодарила их за приглашение, но «об этом и речи быть не может», ведь они приехали, все трое, с намерением снять жилье и пожить тут некоторое время.

Приехали все трое! Как! Сьюзен и Артур! Сьюзен тоже смогла приехать! Чудеснее быть не может!

— Да, мы приехали все трое. Иначе невозможно. Другого выхода не было. Вы услышите все подробности. Но, моя милая Мэри, пошли за детьми. Мне не терпится их увидеть.

— И как Сьюзен перенесла поездку? А как Артур? И почему мы не видим его здесь, с тобой?

— Сьюзен перенесла ее замечательно: не сомкнув глаз ни ночью перед отъездом, ни прошлой ночью в Чичестере, — а поскольку для нее это не так привычно, как для меня, я испытала тысячу страхов за нее. Но она держалась замечательно. Ни одной значимой истерики, пока мы не завидели бедный старый Сэндитон. Но припадок был не слишком сильным и почти завершился, когда мы добрались до вашего отеля. Так что мы высадили ее из кареты вполне благополучно и с помощью только мистера Вудкока. И когда я рассталась с ней, она руководила выгрузкой багажа и помогала старику Сэму развязывать сундуки. Она просила передать ее наилучшие пожелания и тысячу сожалений, что она, такое недужное создание, не могла пойти со мной. Ну а бедный Артур и хотел, но при таком сильном ветре ему, решила я, не стоит подвергать себя опасности. Ведь я знаю: ему угрожает люмбаго, — а потому помогла ему надеть теплое пальто и отправила на Террасу снять для нас что-нибудь. Мисс Хейвуд, наверное, видела нашу карету перед отелем. Я узнала мисс Хейвуд, едва увидела впереди меня на склоне. Милый Том, я так рада видеть, что ты ходишь так уверенно. Дай мне пощупать твою лодыжку. Отлично! Все хорошо и чисто. Твои сухожилия почти не пострадали, совсем незаметно. Ну а теперь объяснение, почему я здесь. В моем письме я сообщила тебе о двух больших семьях, которые надеялась обеспечить тебе. Из Вест-Индии и пансион…

Тут мистер Паркер придвинул свой стул еще ближе к сестре и вновь любовно взял ее руку, отвечая:

— Да-да! Как ты добра и заботлива!

— Вестиндийцы, — продолжала она, — которых я считаю наиболее значительной из этих двух, так сказать, лучшее из хорошего, оказались семьей некой миссис Гриффитс. Я знаю их только понаслышке. Ты, конечно, помнишь, как я упоминала мисс Кэппер, ближайшую подругу моей ближайшей подруги Фанни Нойс. Так мисс Кэппер чрезвычайно близка с некой миссис Дарлинг, которая состоит в постоянной переписке с самой миссис Гриффитс. Такая коротенькая цепочка, как ты видишь, между нами, и все звенья на месте. Миссис Гриффитс собиралась поехать к морю ради своей молодежи и выбрала побережье Сассекса, но была в нерешительности, где именно. Ей хотелось приватности, и она написала своей подруге миссис Дарлинг, спрашивая ее мнения. А мисс Кэппер как раз гостила у миссис Дарлинг, когда пришло письмо миссис Гриффитс, и миссис Дарлинг посоветовалась с ней, и она тут же написала Фанни Нойс и упомянула про это ей. А Фанни, всегда думающая о нас, немедля взяла перо и ознакомила меня с положением вещей, только не упоминая имен, они стали известными позже. Я могла сделать только одно. Я ответила на письмо Фанни с той же почтой, настаивая на рекомендации Сэндитона. Фанни опасалась, что у вас нет достаточно большого дома для такой семьи… Но моя история слишком уж затянулась. Ты видишь, как все это устроилось. Вскоре затем я имела удовольствие узнать через эту же простенькую цепочку, что миссис Дарлинг рекомендовала Сэндитон и что вестиндийцы очень склонны отправиться туда. Таково было положение дел, когда я написала тебе, но два дня назад, да-да, позавчера, я вновь получила весточку от Фанни Нойс, что она получила весточку от мисс Кэппер, которая из письма миссис Дарлинг поняла, что миссис Гриффитс в письме, адресованном миссис Дарлинг, выразила некоторые сомнения касательно Сэндитона. Я объясняю ясно? Я ни за что не хотела бы выражаться неясно.

— О! Абсолютно, абсолютно! Ну и?..

— Причина колебаний заключалась в том, что у нее здесь нет никаких связей, а потому и возможности удостовериться, что по прибытии она будет устроена надлежащим образом. Она особенно взыскательна и дотошна касательно всего этого не столько ради себя и своих дочерей, сколько из-за некой мисс Лэмб, юной барышни (вероятно, племянницы), находящейся на ее попечении. Мисс Лэмб — обладательница огромного состояния, она побогаче всех остальных, а здоровье ее очень деликатно. Из всего этого достаточно ясно видно, какая миссис Гриффитс женщина: настолько беспомощная и вялая, насколько могут сделать нас богатство и жаркий климат. Но мы не рождаемся равными по энергичности. Так что было делать? Я какое-то время колебалась, рекомендовать ей написать тебе или же миссис Уитби, чтобы обеспечить им дом, но ни то ни другое меня не устраивало. Терпеть не могу затруднять других, если мне по силам действовать самой, и совесть сказала мне, что тут требуюсь я. Семья беспомощных страдалиц, которым я могу существенно услужить. Я посоветовалась со Сьюзен. Ее осенила та же мысль, что и меня. Артур не возражал, и наш план был составлен немедленно. Мы тронулись в путь вчера утром в шесть, покинули Чичестер в тот же час сегодня, и вот мы здесь.

— Превосходно! Превосходно! — воскликнул мистер Паркер. — Диана, ты несравненна в заботах о своих друзьях и творя добро всему свету. Не знаю подобных тебе! Мэри, любовь моя, разве она не бесподобное создание? Ну а теперь, какой дом ты намерена арендовать для них? Сколько их в семье?

— Понятия не имею, — ответила его сестра. — Ни малейшего. Не получила никаких подробностей. Но я абсолютно убеждена, что самый большой дом в Сэндитоне не может оказаться слишком большим. Очень вероятно, что им понадобится еще и второй. Однако я сниму только один, причем на неделю… Мисс Хейвуд, я вас удивляю. Вижу по вашему лицу, что вы не привыкли к таким быстрым мерам.

Выражения «назойливые вмешательства», «энергичность на грани безумия» как раз мелькнули в мыслях Шарлотты, но вежливый ответ ее не затруднил:

— Полагаю, у меня может быть удивленный вид, — сказала она, — поскольку все это требует огромных усилий, а я знаю, как плохо здоровье и ваше, и вашей сестры.

— Да, вы правы. Думается, в Англии не найдется трех других страдальцев, имеющих печальное право называться так. Но, моя дорогая мисс Хейвуд, мы присланы в сей мир приносить елико возможную пользу, и, если дарована некоторая сила духа, никакая телесная слабость не послужит нам извинением и не подвигнет нас сослаться на нее. Мир заметно разделен между слабыми духом и сильными, между теми, кто способен действовать, и кто не способен, и священный долг способных не упускать ни единого случая принести пользу. Недуги моей сестры и мои, к счастью, не того свойства, чтобы сей же момент угрожать нашей жизни. И до тех пор, пока мы в силах быть полезными другим, по моему убеждению, тело только выигрывает от освежения, которое получает дух, исполняя свой долг. Я ехала, помня об этом, и чувствовала себя совсем здоровой.

Появление детей оборвало этот маленький панегирик ее характеру.

Затем, приласкав их по очереди, она собралась уйти.

«Не можешь ли ты пообедать с нами? Не удастся ли убедить тебя пообедать с нами?» — послышалось затем. А когда это было абсолютно отвергнуто, последовало: «А когда мы увидим тебя опять?» и «Как мы можем быть тебе полезны?» И мистер Паркер сердечно предложил свои услуги по аренде дома для миссис Гриффитс.

— Я приду к тебе, как только пообедаю, — сказал он, — и мы займемся этим вместе.

И сразу услышал отказ.

— Нет, мой дорогой Том, ты и шагу не сделаешь ни в одном моем деле, ни в коем случае. Твоей лодыжке необходим отдых. Я вижу по положению твоей ступни, что ты ее уже переутомил. Нет, я займусь снятием дома немедленно. Наш обед заказан только на шесть, и к этому времени, уповаю, я уже все устрою. Сейчас всего лишь половина пятого. Ну а касательно того, чтобы еще раз увидеть меня сегодня, я ничего сказать не могу; остальные пробудут в отеле весь вечер и будут в восторге увидеть тебя в любую минуту, но, вернувшись, я узнаю, что Артур устроил для нас самих, и, вероятно, сразу после обеда мы снова выйдем для окончательного улаживания, ведь мы надеемся водвориться в то или иное жилье после завтрака завтра утром. Я не слишком уверена, что у бедного Артура достанет умения арендовать что-либо, но он, казалось, был очень доволен этим поручением.

— Я думаю, ты слишком утомляешь себя, — сказал мистер Паркер. — И можешь совсем лишиться сил. После обеда тебе ни в коем случае не следует снова выходить.

— Да, разумеется, вам не следует этого делать! — вскричала его супруга. — Ведь обед для вас для всех не более чем название и не подкрепит вас. Я знаю, как мало вы все едите. И без всякого аппетита.

— Мой аппетит последнее время очень улучшился, уверяю вас. Я пила горькую настойку моего собственного изготовления, и она сотворила чудеса. Сьюзен ничего не ест, не спорю, а в ближайшее время мне ничего не будет нужно: после путешествия я ничего не ем около недели. Ну а Артур чрезмерно расположен к еде. Мы часто вынуждены его сдерживать.

— Но ты ничего не сказала мне о другой семье, приезжающей в Сэндитон, — сказал мистер Паркер, провожая ее к входной двери. — Кэмберуэльском пансионе. Каковы наши шансы на них?

— О! Верные, абсолютно верные. Они было выпали у меня из памяти, но три дня назад я получила письмо от моей подруги миссис Шарль Дюпюи, и оно успокоило меня относительно Кэмберуэлла. Кэмберуэлл будет здесь наверняка. Эта добрая женщина (я не знаю ее имени), не будучи столь богатой и независимой, как миссис Гриффитс, может приехать и выбрать сама. Я расскажу тебе, как вышла на нее. Миссис Шарль Дюпюи живет почти дверь в дверь с леди, родственник которой недавно поселился в Клэпеме, и он посещает пансион, чтобы давать уроки элоквенции и изящной литературы некоторым ученицам. Я достала для него зайца у одного из друзей Сидни, так что он рекомендовал Сэндитон. Без моего личного вмешательства. Все устроила миссис Шарль Дюпюи.

Глава 10

Не миновало и недели с тех пор, как чувства мисс Дианы Паркер предупредили ее, что в нынешнем ее состоянии морской воздух убьет ее, а теперь она была в Сэндитоне и полагала пробыть там некоторое время, словно совершенно позабыв, что написала или предчувствовала что-либо подобное. Шарлотта не могла не заподозрить большую долю фантазии в столь эксцентричном состоянии здоровья. Недуги и необычайные исцеления больше походили на развлечения живых умов, которым нечем заняться, нежели на подлинные болезни и выздоровления. Паркеров как семью, без сомнения, отличала сила воображения и энергичность чувств. Но если старший брат нашел для их переизбытка отдушину в прожектерстве, сестры, видимо, вынуждены были расходовать свои на изобретение странных недугов.

Однако, очевидно, живость их духа не целиком поглощалась этим занятием; часть воплощалась в ревностном стремлении приносить пользу. Казалось, им необходимо было либо хлопотать ради блага других людей, либо самим быть смертельно больными. Собственно говоря, некоторая слабость конституции в соединении со злополучным пристрастием к лечебным снадобьям, преимущественно шарлатанским, породили у них раннюю склонность к различным заболеваниям в разные времена. Остальные их страдания порождались фантазией, любовью чем-то выделяться и любовью к чудесам. Сердца у них были добрые, чувства в большинстве — похвальные, но дух лихорадочной активности и гордость, что делают они больше, чем кто-либо еще, имели свою долю во всех их благих начинаниях. А вдобавок тщеславие не только в том, что они делали, но и в их страданиях.

Мистер и миссис Паркер боˊльшую часть вечера провели в отеле, но Шарлотта лишь два-три раза видела мисс Диану, поспешающую в поисках жилища для дамы, которую в жизни не видела и которая ей этого не поручала. Со второй сестрой и младшим братом она познакомилась только на следующий день, когда, перебравшись в свое новое жилище и оставаясь в полном здравии, они пригласили брата, невестку и ее выпить у них чаю.

Устроились они в одном из домов Террасы, и она увидела, что они приготовились провести вечер в маленькой уютной гостиной с прекрасным видом на море, буде они были бы расположены любоваться им. Однако, хотя был приятный английский летний день, они не только не открыли окно, но софа и стол и вообще вся мебель были сосредоточены в противоположном конце комнаты, где в камине весело пылал огонь. Мисс Паркер, к которой Шарлотта, памятуя о трех зубах, выдернутых в один день, приблизилась с особой степенью почтительного сострадания, мало отличалась от сестры как внешностью, так и манерами, хотя была более худой и замученной нездоровьем и лечением, менее целеустремленной с виду и с более тихим голосом. Однако весь вечер она говорила столь же безудержно, как Диана. Если отбросить то, что сидела она, сжимая в руке нюхательные соли, два-три раза приняла капли из одного флакона в ряду нескольких, уютно выстроившихся на каминной полке, а кроме того, гримасничала и странно подергивалась, Шарлотта не разглядела симптомов болезни, какую она с дерзновенностью собственного крепкого здоровья не взялась бы излечить, погасив огонь, открыв окно и тем или иным способом избавившись от капель и нюхательных солей. Ей было очень любопытно увидеть мистера Артура Паркера. Она воображала его плюгавым, хилого вида юношей и была поражена, увидев, что он одного роста с братом, много шире его в плечах и вообще могучего вида крепыш. Единственным намеком на болезненность был мучнистый цвет его лица.

Диана, бесспорно, была главой семьи, главным зачинщиком и деятелем. Она все утро провела на ногах, занимаясь делами миссис Гриффитс или их собственными, но выглядела самой бодрой в их троице. Сьюзен только руководила их окончательным переселением из отеля и сама принесла два тяжелых баула. Артур же счел воздух слишком холодным, а потому просто твердой походкой прошел из отеля в дом и с гордостью расположился у огня, который развел и поддерживал наилучшим образом.

Диана, в сущности, занималась домашними заботами, исключавшими какой-либо расчет, но, по собственному признанию, ни разу не присела в течение семи часов, и теперь призналась, что немножко подустала. Однако она слишком преуспела для подлинного утомления. Ведь ходя туда-сюда и ведя переговоры, она не только обеспечила миссис Гриффитс надлежащий дом за восемь гиней в неделю, но, кроме того, открыла столько переговоров с кухарками, горничными, прачками и купальщицами, что миссис Гриффитс могла по прибытии взмахом руки призвать их к себе и сделать свой выбор. Заключительным усилием Дианы в этом деле были несколько учтивых строчек обо всем вышеупомянутом, адресованных непосредственно самой миссис Гриффитс. Время не позволяло воспользоваться кружной цепочкой передачи сведений, к которой она прибегала до сих пор.

Мистер и миссис Паркер, а также Шарлотта, видели две почтовые коляски, подъезжавшие к отелю, когда они уходили оттуда. Радостное зрелище, пища для всяких догадок. Обе мисс Паркер и Артур тоже что-то углядели. Из их окна им было видно, что действительно в отель кто-то прибыл, но не кто именно и не в каком числе. Прибывшие подъехали в двух наемных экипажах. Не кэмберуэльский ли это пансион? Однако мистер Паркер был уверен в прибытии какой-то новой семьи.

Когда наконец они все уселись после нескольких задержек, чтобы посмотреть на море и на отель, место Шарлотты оказалось рядом с Артуром, который сидел у огня и блаженствовал, что придало особенную цену его учтивости, когда он предложил ей свой стул. Она без колебаний отказалась, и он с большим удовлетворением снова сел. Она подвинула свой стул так, чтобы использовать все преимущества его фигуры в качестве экрана, и была очень благодарна каждому добавочному дюйму спины и плеч, превзошедшему ее ожидания. Артура отличала грузность не только телосложения, но и духа, однако его разговорчивости это не мешало, и, пока остальные четверо беседовали больше друг с другом, он, совершенно очевидно, не считал тяжким наказанием соседство красивой молодой женщины, «требующей по законам вежливости некоторого внимания», как заметил со значительным удовольствием его брат, считавший, что ему необходимо какое-то побуждение для действий, какой-то сильный повод для одушевления.

Таким было воздействие юности и красоты, что он даже начал почти извиняться за огонь в камине.

— Дома мы обошлись бы без него, — сказал он, — но морской воздух ужасно сырой, а я ничего так не боюсь, как сырости.

— Очень удачно, — сказала Шарлотта, — что я никогда не замечаю, сыр ли воздух или сух. В нем всегда есть что-то подкрепляющее меня и ободряющее.

— Воздух я люблю не менее, чем кто-либо еще, — ответил Артур. — Мне очень нравится стоять у открытого окна, когда нет ветра, но, к несчастью, сырой воздух не любит меня. Он вызывает у меня ревматизм. Вы ревматизмом не страдаете, полагаю?

— Нисколько.

— Великое благо… Но, быть может, вы нервозны?

— Нет, насколько я знаю. Понятия не имею, чем я страдаю.

— Я очень нервозен. Сказать правду, нервы — худшая часть моих недугов, по моему мнению. Сестры думают, будто дело в желчи, но я сомневаюсь.

— На мой взгляд, вы правы, сомневаясь, пока возможно.

— Страдай я желчью, — продолжал он, — вино, знаете ли, было бы мне вредно, однако оно всегда мне полезно. Чем больше вина я выпью, умеренно, конечно, тем лучше себя чувствую. Мне всегда лучше всего по вечерам. Если бы вы увидели меня до обеда, то сочли бы весьма жалким существом.

Шарлотта легко ему поверила. Однако ничем этого не выразила и сказала только:

— Насколько я понимаю суть нервных недугов, то лучшее средство от них свежий воздух и упражнения, ежедневные регулярные упражнения, и я порекомендовала бы вам уделять им больше времени, чем, подозреваю, вы им уделяете сейчас.

— О, упражнения вполне в моем вкусе, — ответил он. — И пока я здесь, предполагаю много гулять, если позволит погода. Буду выходить каждое утро перед завтраком и несколько раз пройдусь по Террасе. И вы будете часто видеть меня в Трафальгар-хаусе.

— Но дойти до Трафальгар-хауса? Разве это можно счесть таким уж упражнением?

— В смысле расстояния, конечно, нет, но склон ведь очень крутой! Подниматься пешком на этот холм в разгар дня значит ввергнуть себя в такую испарину! К тому времени, когда я доберусь туда, вам покажется, будто я принял ванну! Я очень легко потею, а это вернейший симптом нервозности.

Они теперь так углубились в недуги и симптомы, что появление слуги с чайным подносом Шарлотта сочла счастливым избавлением. Артур моментально и поразительно изменился. Его внимание было тотчас отвлечено. Он забрал свое какао с подноса, на котором, казалось, стояло столько же чайничков и тому подобного, сколько в комнате находилось людей. Мисс Паркер пила один травяной настой, а мисс Диана другой. Он же, повернувшись к огню, помешивал угли и заставлял пламя плясать по своему вкусу, поджаривая несколько ломтиков хлеба, поданных в вазе. И пока это все не завершилось, Шарлотта не слышала его голоса, если не считать самодовольного бормотания и похвал себе.

Однако, завершив свои труды, он вновь придвинулся к ней, столь же галантно, как и прежде, и доказал, что трудился не только ради себя, настойчиво предлагая ей какао и поджаренный хлебец. Но она уже взяла чашку чая, что его очень удивило — настолько полностью он был поглощен собой.

— Я полагал, что успею, — сказал он, — но варка какао требует времени.

— Я весьма вам благодарна, — ответила Шарлотта, — но я предпочитаю чай.

— Ну так я налью себе, — сказал он. — Большая чашка некрепкого какао каждый вечер очень меня подкрепляет.

Однако, когда он начал наливать себе это некрепкое какао, Шарлотта заметила, что струя была густой и очень темной. И в ту же секунду обе его сестры вскрикнули:

— Ах, Артур, ты каждый вечер варишь какао все более крепким!

На что Артур ответил чуть виновато:

— Да, сегодня оно, пожалуй, крепче, чем следовало бы.

Этот обмен репликами убедил Шарлотту, что Артур куда менее склонен голодать, чем хотелось бы им, и имеет тут свое мнение. Он, бесспорно, был рад перевести разговор на поджаренный хлеб, не слушая сестер.

— Надеюсь, вы съедите хлебец-другой, — сказал он. — Льщу себя мыслью, что в поджаривании я мастак. Хлебцы у меня никогда не подгорают. Поначалу я не подношу их к огню слишком близко, и все-таки, как видите, все до единого уголки золотятся. Надеюсь, вам нравится поджаренный хлеб?

— Очень, если он в меру намазан маслом, — сказала Шарлотта. — Но только в таком случае.

— Как и мне, — сказал он чрезвычайно довольный. — В этом мы вполне согласны. Поджаренный хлеб без всего не только не полезен, считаю я, но, наоборот, очень вреден для желудка. Не смягченный маслом, он плохо воздействует на оболочку желудка. Я в этом убежден. Буду иметь удовольствие незамедлительно намазать ломтик для вас, а затем намажу несколько для себя. Да-с, крайне вреден для оболочки желудка, хотя убедить в этом некоторых людей невозможно. Он вызывает раздражение, воздействует, как терка для мускатных орехов.

Однако ему не удалось получить масло в свое распоряжение без борьбы: сестры предъявили ему обвинение, что он ест слишком много, и заявили, что ему нельзя доверять. Он же утверждал, что ест ровно столько, сколько требует оболочка его желудка, а кроме того, масло он хотел взять только для мисс Хейвуд.

Такая ссылка не могла не принести успеха. Он получил масленку и намазал ломтик для нее с такой аккуратностью, которая по крайней мере восхитила его самого. Но когда с ее ломтиком было покончено и он взялся за свой, Шарлотта едва сдержалась, наблюдая, как он следит за своими сестрами, тщательно соскребая почти столько же масла, сколько намазал, а затем, выбрав удобный миг, жирно его намазал и тотчас отправил в рот. Бесспорно, мистер Артур Паркер наслаждался своими недугами совсем иначе, чем его сестры. Отнюдь не столь одухотворенно. К нему липло немало земного хлама.

Шарлотта не могла не заподозрить, что он выбрал такой образ жизни, главным образом потакая ленивости своей натуры. И полон решимости не страдать никакими недугами, кроме тех, что требуют теплых комнат и сытного питания.

Однако вскоре она обнаружила, что кое в чем он следует своим сестрам.

— Как! — сказал он. — Вы осмеливаетесь выпить в один вечер две чашки крепкого зеленого чая? Какие же у вас нервы! До чего я вам завидую! Да если бы я выпил одну такую чашку, как, по-вашему, она на меня подействовала бы?

— Быть может, не позволила бы вам уснуть до утра, — ответила Шарлотта в намерении помешать ему и дальше пытаться удивлять ее, в свою очередь ошеломив его обширностью собственных познаний.

— О, будь это все! — воскликнул он. — Нет, на меня он действует подобно яду, и через пять минут после глотка мой правый бок оказывается парализованным. Это кажется невероятным, но со мной так случалось столь часто, что никаких сомнений у меня нет. Мой правый бок полностью парализуется на несколько часов!

— Бесспорно, это выглядит странно, — ответила Шарлотта невозмутимо, — но, посмею сказать, это показалось бы наипростейшей вещью в мире тем, кто научно изучает правые бока и зеленый чай, досконально понимая все варианты их взаимодействия.

Вскоре после чая мисс Диане Паркер принесли письмо из отеля.

— От миссис Шарль Дюпюи, — сказала она. — Весточка для меня.

Затем, прочитав несколько строк, она воскликнула:

— Ну просто поразительно! Поразительнее не бывает! У них обеих одинаковые фамилии. Две миссис Гриффитс! Это рекомендательное письмо мне от леди из Кэмберуэлла, и ее фамилия тоже Гриффитс!

Еще несколько строк, и краска прилила к ее щекам, в крайнем волнении она добавила:

— Ничего более странного быть не может! Еще и мисс Лэмб! Молодая вестиндианка с большим состоянием… Но они не могут быть теми же самыми! Никак не могут!

В поисках утешения она прочла письмо вслух. Оно всего лишь «представляло мисс Диане Паркер подательницу сего миссис Гриффитс из Кэмберуэлла и трех опекаемых ею барышень. Миссис Гриффитс, никого не зная в Сэндитоне, нуждалась в респектабельной рекомендации, а потому миссис Шарль Дюпюи через посредство приятельницы снабдила ее этим письмом, зная, что не может оказать своей дорогой Диане большей услуги, чем предоставить ей случай быть полезной.

Миссис Гриффитс больше всего заботит надлежащее устройство и комфорт одной из порученных ее заботам барышень, мисс Лэмб, юной вестиндианки, обладательницы крупного состояния и деликатного здоровья».

Это было весьма странно! Весьма поразительно! Весьма необычно! Однако они все признали невозможным, будто двух отдельных семей не существует. Столь разные сведения в сообщениях о каждой исключали что-либо подобное. Должны существовать две семьи. «Невозможно» и «невозможно» повторяли они вновь и вновь с горячностью. Случайное совпадение фамилий и обстоятельств, как бы оно ни поражало в первую секунду, на самом деле невероятным вовсе не было. На том и порешили.

Сама мисс Диана нашла мгновенный способ покончить с недоумением. Она накинет шаль на плечи и вновь похлопочет. Как она ни утомлена, она должна тотчас отправиться в отель, установить истину и предложить свои услуги.

Глава 11

Неубедительно! Как бы все племя Паркеров ни твердило друг другу, никакие их утверждения не могли сделать более счастливой катастрофу, что семья из Суррея и семья из Кэмберуэлла была одной и той же семьей. Богатые вестиндийцы и пансион благородных девиц все приехали в Сэндитон в тех двух почтовых колясках. Та миссис Гриффитс, которая, по словам ее подруги миссис Дарлинг, колебалась, ехать ли ей, кому поездка была не по силам, оказалась той самой миссис Гриффитс, чьи планы в тот же самый период были (в другом изложении) полностью обдуманы и которая не страшилась никаких трудностей.

Все несоответствия в сообщениях о миссис Гриффитс вполне можно было поставить в счет тщеславию, неосведомленности и промахам всех вовлеченных в это дело бдительностью и предусмотрительностью мисс Дианы Паркер. Ее ближайшие подруги по необходимости должны были отличаться той же назойливой настырностью, что и она сама, а писем, пересказов и весточек вполне хватало, чтобы представить все точно наоборот. Мисс Диана, вероятно, ощущала некоторую неловкость, когда была вынуждена признать свою ошибку. Длинное путешествие из Гемпшира абсолютно зазря, разочарованный брат, дорогостоящий дом, оказавшийся на неделю нанятым ею, — все это должно было занимать ее мысли, но хуже всего, разумеется, должно было быть ощущение, что она менее проницательна и непогрешима, чем себя считала.

Однако все это как будто тяготило ее совсем недолго. Тех, с кем можно было разделить стыд и позор, нашлось предостаточно. И когда она определила доли миссис Дарлинг, мисс Кэппер, Фанни Нойс, миссис Шарль Дюпюи, на ее долю остался сущий пустяк. Во всяком случае, на следующее утро все видели, как она ходила с миссис Гриффитс в поисках жилья для той.

Миссис Гриффитс оказалась дамой самого благородного воспитания и поддерживала себя, принимая в свой пансион юных барышень, которые либо нуждались в учителях для завершения своего образования, либо в крове для начала своих выездов. Под ее опекой были не только те три, с которыми она приехала в Сэндитон, но и другие, в этот момент отсутствовавшие. Из этих трех, да и всех остальных тоже, мисс Лэмб, бесспорно, вне всяких сравнений, была самой важной и бесценной, так как платила в соответствии со своим богатством. Лет семнадцати, наполовину мулатка, зябкая и хрупкая, с собственной горничной. Ей предназначалась лучшая комната, а также главенствующее место во всех планах миссис Гриффитс.

Остальные барышни, две мисс Бофорт, были именно такими юными девицами, каких можно увидеть по меньшей мере в одной семье из трех по всему королевству. Недурной цвет лица, округлые фигуры, прямая осанка и самоуверенный вид. Они были светски отполированы и очень невежественны, деля свое время между занятиями, долженствующими вызывать восхищение, и теми трудами и плодами изобретательности, помогавшими им одеваться в стиле, что иначе было бы им не по карману. Они одни из первых следовали всем изменениям моды, и все это ради того, чтобы пленить какого-нибудь мужчину, более состоятельного, чем они.

Миссис Гриффитс избрала такое маленькое уединенное местечко, как Сэндитон, ради мисс Лэмб. А обе мисс Бофорт, хотя, натурально, предпочли бы что угодно малости и уединенности, на протяжении весны были втянуты в неизбежные расходы на шесть новых платьев каждой для трехдневного визита, и им пришлось обходиться Сэндитоном, пока их обстоятельства не поправятся. Там, взяв на прокат арфу для одной и купив другой бумагу для рисования, а также со всеми нарядами уже в их распоряжении, они намеревались быть очень экономными, очень элегантными и жить в уединении, хотя обе мисс Бофорт уповали на похвалы и пленение всех, кто будет прогуливаться там, куда достигают звуки инструмента старшей; мисс же Летиция уповала на любопытство и восхищение всех, кто окажется поблизости, пока она будет делать наброски. И обе утешались намерением выглядеть самыми модными барышнями тут. Рекомендация миссис Гриффитс мисс Диане Паркер немедленно обеспечила им знакомство с владельцем Трафальгар-хауса и его семьей, а также с Денхемами. Так что обе мисс Бофорт вскоре были вполне удовлетворены «кругом, в котором они вращались в Сэндитоне», если употребить надлежащую фразу, поскольку теперь всем положено «вращаться в кругу», и преобладанием этого вращательного движения, пожалуй, можно объяснить пустоголовость и фальшивые шаги многих и многих.

У леди Денхем были другие причины нанести визит миссис Гриффитс, кроме оказания любезности Паркерам. Мисс Лэмб была той очень молодой барышней, болезненной и богатой, которая ей требовалась, и она завязала это знакомство ради сэра Эдварда и ради своих удойных ослиц. Вопрос о том, как это может обернуться с баронетом, пока оставался открытым, но что до ослиц, она очень скоро убедилась, что ее расчеты на прибыль останутся тщетными. Миссис Гриффитс не разрешала мисс Лэмб даже малейшего симптома недугов или упадка сил, при которых ослиное молоко могло бы принести облегчение. «Мисс Лэмб находится под постоянным наблюдением опытного врача, и они свято выполняют все его предписания». И за исключением тонизирующих пилюль, собственности ее двоюродного брата, миссис Гриффитс никогда ни на йоту не отклонялась от полученных медицинских указаний.

Угловой дом Террасы был тем, в который мисс Диана Паркер имела удовольствие водворить своих новых друзей. И, учитывая, что его фасад выходил на излюбленное место отдыха посетителей Сэндитона, а из боковых окон было видно все происходящее в отеле, найти более удобный приют для уединения обеих мисс Бофорт было бы невозможно. И потому, задолго до того, как обзавестись арфой и бумагой для рисования, они, часто появляясь в низком окне верхнего этажа, чтобы закрыть ставни или открыть ставни, чтобы установить цветочный горшок на балконе или посмотреть в подзорную трубу неизвестно на что, сумели заставить много глаз обратиться вверх и соблазнить многих взирающих воззриться еще раз.

Крохотная новинка производит большой эффект в таком маленьком местечке. И мисс Бофорт, хотя обе были бы ничем в Брайтоне, не могли водвориться тут и не привлечь к себе внимания. И даже мистер Артур Паркер, хотя и мало склонный к излишним усилиям, всегда на пути к брату покидал Террасу мимо углового дома ради взгляда на обеих мисс Бофорт, хотя это добавляло лишнюю четверть мили дороги и две лишние ступеньки при подъеме на холм.

Глава 12

Шарлотта прожила в Сэндитоне десять дней, так и не побывав в Сэндитон-хаусе: все попытки нанести визит леди Денхем предотвращались встречей с ней. Однако теперь его предстояло безоговорочно нанести в более ранний час со всей почтительностью к леди Денхем и возможностью Шарлотты поразвлечься.

— И если представится случай, любовь моя, — сказал мистер Паркер (который не намеревался сопровождать их), — полагаю, вам следует упомянуть бедных Муллинсов и выяснить отношение ее милости к подписке для них. Я не сторонник благотворительных подписок на курортах. Своего рода налог на всех приезжих. Однако, поскольку их нужда крайне велика и я вчера почти обещал несчастной женщине что-то сделать для нее, то, полагаю, нам следует заняться подпиской, и чем раньше, тем лучше, а имя леди Денхем, возглавляющее список, просто необходимо для зачина. Вы не против поговорить с ней об этом, Мэри?

— Я сделаю все, что вы мне скажете, — ответила его жена, — но вы сами сделаете это куда лучше. Я не найду, что сказать.

— Моя дорогая Мэри! — воскликнул он. — Просто невозможно, чтобы вы не нашлись. Ничего не может быть проще. Вам достаточно лишь описать нынешнее тяжкое положение этого семейства, их мольбу ко мне о помощи и мою готовность открыть маленькую подписку, если она даст свое одобрение.

— Ничего легче быть не может! — воскликнула мисс Диана Паркер, которая как раз навестила их. — Все сказано и сделано быстрее, чем ваш разговор об этом. И, Мэри, когда ты коснешься темы подписки, я буду очень тебе благодарна, если ты упомянешь леди Денхем про очень печальный случай, описанный мне наитрогательнейшим образом. В Вустершире есть бедная женщина, в которой некоторые мои друзья принимают живейшее участие, и я взялась собрать для нее все, что сумею. Если ты упомянешь это обстоятельство леди Денхем — а леди Денхем может пожертвовать, если ее атаковать должным образом! По-моему, она из тех, кто, развязав шнурок своего кошелька, охотно расщедрится на десять гиней, а не только на пять. А потому, если ты найдешь ее в щедром настроении, так упомяни еще одно благотворительное начинание, которое я — и еще некоторые — принимаю близко к сердцу: учреждение благотворительной кассы в Бертон-он-Тренте. И еще семья бедняги, которого повесили в Йорке после прошлого выездного суда. Хотя мы сумели собрать сумму, какую наметили для них, все же, если ты сумеешь выжать из нее гинею для них, так почему бы не попробовать?

— Моя дорогая Диана! — воскликнула миссис Паркер. — Мне столь же немыслимо упомянуть все это леди Денхем, как попытаться летать.

— В чем трудность? Жаль, я не могу пойти с тобой сама, но через пять минут я должна быть у миссис Гриффитс, чтобы убедить мисс Лэмб окунуться в первый раз. Она до того перепугана, бедняжка, что я обещала прийти и подбодрить ее и сесть с ней в купальную повозку, если она захочет. А потом я должна поспешить домой, так как в час Сьюзен предстоят пиявки, а это займет три часа. Вот почему у меня нет ни единой свободной минуты. К тому же (говоря между нами) мне самой сейчас следовало бы лежать в постели, ведь я еле держусь на ногах, и когда с пиявками будет покончено, думается, мы обе вернемся в наши комнаты до конца дня.

— Мне очень жаль слышать это, но в таком случае, надеюсь, Артур навестит нас.

— Если Артур послушает моего совета, он тоже ляжет в постель. Ведь если он останется на ногах один, то наверняка съест и выпьет больше, чем ему полезно. Но ты видишь, Мэри, мне никак не возможно пойти с тобой к леди Денхем.

— Впрочем, Мэри, я подумал и решил не затруднять вас разговором о Муллинсах. Я сам найду случай поговорить с леди Денхем. Я знаю, как вас тяготят мысли о делах, требующих неотложных мер.

Поскольку он отказался от своей просьбы, его сестра уже не могла настаивать на своих, что и было его целью, поскольку он понимал всю их неприличность и неблагоприятную тень, какую они бросят на его более достойный замысел. Миссис Паркер в восторге от отмены этого поручения счастливо направилась со своей приятельницей и своей дочуркой в Сэндитон-хаус.

Утро выдалось душным и туманным. И когда они добрались до вершины, то некоторое время никак не могли разглядеть, что за экипаж поднимается по косогору. Он казался то двуколкой, то фаэтоном, то запряженным одной лошадью, то четверней, и как раз когда они склонялись в пользу упряжки цугом, юные глазки маленькой Мэри разглядели кучера, и она сообщила:

— Это дядя Сидни, мама, правда-правда!

Так оно и оказалось.

Мистер Сидни Паркер, везущий своего слугу в весьма элегантном экипаже, тут же поравнялся с ними, и все они остановились на несколько минут. Обхождение Паркеров друг с другом не оставляло желать ничего лучшего, так что встреча Сидни с невесткой была очень дружеской, она ни на секунду не усомнилась, что он направляется в Трафальгар-хаус. Это, однако, оказалось не так. «Он едет из Истбурна, намереваясь два-три дня — уж как получится — провести в Сэндитоне. Но остановится в отеле, где к нему присоединятся два-три друга».

В остальном — обычные вопросы и ответы, ласковые шутки с маленькой Мэри и очень учтивый поклон и комплимент по адресу мисс Хейвуд, когда их представили друг другу. После чего они расстались до встречи через пару часов. Сидни Паркеру было лет двадцать семь — двадцать восемь. Настоящий красавец, изящная непринужденность манер и очень живое лицо.

Эта нежданная встреча дала пищу для очень приятного разговора. Миссис Паркер говорила о том, как обрадуется ее муж, и смаковала пользу, которую принесет Сэндитону приезд Сидни.

Дорога к Сэндитон-хаусу была широкой, красивой, обсаженной деревьями и пролегала среди лугов. Через четверть мили она привела их ко вторым воротам в парк, который, хотя и небольшой, обладал всей красотой и респектабельностью, какие могут придавать величественные деревья. Въездные ворота находились у самого угла ограды, так близко к границе парка, что внешняя ограда словно надвигалась на дорогу, но затем угол здесь и изгиб там отодвинули их на более удобное расстояние. Ограда представляла собой надлежащую парковую решетку в превосходном состоянии, и почти всюду ей следовали купы прекрасных вязов или ряды старых тернов.

Почти всюду — приходится добавить, так как были и пустые промежутки. Шарлотта, едва они миновали ограду, заметила что-то белое и женственное по ту ее сторону и тотчас вспомнила про мисс Бреретон. Шагнув к решетке, она увидела совершенно ясно, туману вопреки, мисс Бреретон, которая сидела довольно близко от нее над склоном, продолжающимся за решеткой, где ее огибала узкая тропинка. Мисс Бреретон сидела словно бы в невозмутимом спокойствии, а рядом с ней сидел сэр Эдвард Денхем.

Они сидели так близко друг к другу, поглощенные тихим разговором, что Шарлотта тотчас отступила и не произнесла ни слова — ничего другого ей не оставалось. Их целью, несомненно, было уединение. И это не могло не вызвать у нее тревоги за Клару. Однако положение той нельзя было судить излишне строго.

Шарлотта рада была убедиться, что миссис Паркер ничего не заметила. Не будь Шарлотта значительно выше ее ростом, белые ленты мисс Бреретон не попали в поле зрения ее более наблюдательных глаз. Какие бы моральные размышления ни вызвало это зрелище этого тет-а-тета, Шарлотта не могла не задуматься о чрезвычайных трудностях, которые должны были преодолевать тайные влюбленные, чтобы находить надежное место для украденных минут свидания. Вероятно, они полагали, что тут находятся в полной безопасности от непрошеных глаз. Перед ними открытый луг, крутой склон и решетка у них за спиной — место, где, возможно, никогда не ступала нога человека, и густой туман в помощь. Но она же увидела их здесь. Им действительно приходилось нелегко.

Дом был большим и красивым. Дверь им открыли два лакея, на всем лежал отпечаток безупречного порядка и благоустроенности. Леди Денхем гордилась щедрыми тратами на содержание своего дома и извлекала большое удовольствие из великолепия своего образа жизни.

Их проводили в гостиную красивых пропорций и красиво обставленную, хотя мебель была не новой и только поддерживалась в безупречном состоянии. Леди Денхем там не оказалось. У Шарлотты было время оглядеться и услышать от миссис Паркер, что помещенный над каминной полкой портрет дородного джентльмена во весь рост, сразу же привлекший ее внимание, это портрет сэра Генри Денхема и что одна из миниатюр в другой части гостиной, почти незаметная, изображает мистера Холлиса.

Бедный мистер Холлис! Невозможно было не почувствовать, что с ним обошлись безжалостно, вынудив отодвинуться в тень в его собственном доме и видеть, что лучшее место у огня постоянно занимает сэр Генри Денхем.

Уотсоны

Во вторник, 13 октября, в городе Д. (графство Суррей) ожидался первый бал зимнего сезона. Никто не сомневался, что вечер пройдет успешно. Список готовых принять участие местных семейств оказался очень длинным, а многие даже надеялись, что приедут сами Осборны.

Разумеется, Эдвардсы пригласили к себе Уотсонов. Эдвардсы слыли людьми состоятельными, жили в городе и держали собственный экипаж. Уотсоны обитали в деревне в трех милях от Д., достатком похвастаться не могли и о закрытом экипаже даже не мечтали, поэтому всю зиму раз в месяц, накануне очередного бала, по доброй традиции первые принимали у себя вторых, чтобы те могли с комфортом переодеться, пообедать и переночевать.

В этот раз дома, в Стэнтоне, оказались только две из четырех дочерей мистера Уотсона. Одной — самой старшей — предстояло остаться с отцом, поскольку тот овдовел и плохо себя чувствовал, так что воспользоваться добротой друзей могла лишь младшая дочь. Мисс Эмма Уотсон совсем недавно вышла из-под опеки воспитавшей ее тетушки и вернулась в семью, а потому впервые готовилась принять участие в грандиозном, с нетерпением ожидаемом событии. Утром важного дня старшая сестра, за десять лет светской жизни вовсе не утратившая интереса к развлечениям подобного рода, с радостью вызвалась отвезти в старинном фаэтоне и саму Эмму, и ее бальный наряд, чтобы сдать с рук на руки Эдвардсам.

Трясясь по разбитой грязной дороге, мисс Уотсон заботливо наставляла неопытную дебютантку:

— Можно не сомневаться, что бал пройдет очень хорошо. Соберется много офицеров, и недостатка в кавалерах не будет. Горничная миссис Эдвардс всегда готова помочь с переодеванием, а если потребуется совет, рекомендую обратиться к Мэри Эдвардс. Она обладает прекрасным вкусом. Если мистер Эдвардс не проиграет в карты, то задержитесь на балу до позднего вечера. А если проиграет, то скорее всего огорчится и сразу увезет вас домой. Но в любом случае без ужина не останешься. Надеюсь, будешь прекрасно выглядеть. Не удивлюсь, если тебя даже сочтут одной из самых хорошеньких девушек в зале. Первое появление в обществе многое решает. Возможно, привлечешь внимание самого Тома Масгрейва, однако поощрять ухаживания категорически не советую. Как правило, он новеньких не пропускает, но ждать от повесы серьезных намерений — значит, обречь себя на верное разочарование.

— Кажется, об этом джентльмене ты уже упоминала, — заметила Эмма. — Что он собой представляет?

— Очень состоятельный молодой человек, к тому же свободный в мыслях, независимый в поступках и исключительно любезный в общении. Пользуется успехом везде, где появляется. Почти все здешние дамы — как незамужние, так и замужние — или влюблены в него сейчас, или были влюблены прежде. Пожалуй, мне одной удалось избежать общей участи и не остаться с разбитым сердцем. Но должна признаться, что шесть лет назад, только приехав в наши края, мистер Масгрейв сразу принялся за мной ухаживать, причем чрезвычайно настойчиво. Кое-кто даже утверждает, что с тех пор ни одна молодая леди не нравилась ему так, как я, хотя он постоянно проявляет к кому-то особое внимание.

— Но как же тебе единственной удалось сохранить сердце холодным? — с улыбкой поинтересовалась Эмма.

— На то имелась особая причина, — слегка покраснев, ответила мисс Уотсон. — Видишь ли, как раз тогда со мной обошлись очень плохо. Надеюсь, тебе повезет больше.

— Дорогая сестра, прости, если невольно причинила боль…

— Во время знакомства с Томом Масгрейвом, — словно не услышав извинения, продолжила мисс Уотсон, — я питала особые чувства к молодому человеку по фамилии Первис, проводившему у нас очень много времени близкому другу брата Роберта. Все считали, что джентльмен обязательно сделает мне предложение.

Последние слова прозвучали в сопровождении грустного вздоха, и Эмма почтительно промолчала. После недолгого раздумья сестра вернулась к рассказу:

— Конечно, тебе хочется узнать, почему предложение так и не прозвучало, почему мистер Первис женился на другой, а я и по сей день одинока. Но лучше спроси об этом не меня, а сестру Пенелопу. Да, Эмма, именно Пенелопа нас разлучила. Решила, что в борьбе за мужа все средства хороши. Я ей доверилась, а она настроила Первиса против меня в надежде получить его самой. В конце концов, молодой человек перестал к нам ездить, а вскоре женился… не на мне. Пенелопа пытается делать вид, что ничего особенного не случилось, но я считаю ее поведение низким обманом — самым настоящим предательством. Она преднамеренно разрушила мое счастье. Никогда не смогу полюбить кого-нибудь так, как любила Первиса. Не думаю, что Том Масгрейв способен с ним сравниться.

— Твой рассказ о поступке Пенелопы меня потряс, — взволнованно призналась Эмма. — Неужели родная сестра способна на откровенную подлость? Неужели между нами может существовать соперничество и предательство? Право, теперь даже страшно с ней знакомиться. И все же надеюсь, что ничего ужасного она не сделала: просто обстоятельства сложились крайне неудачно.

— Ты не знаешь Пенелопу, дорогая. Ради замужества она готова буквально на все. Ни перед чем не остановится. Поверь, ей ни в коем случае нельзя доверять секретов! Конечно, в характере сестры есть хорошие качества, но когда дело доходит до собственной выгоды, здесь она теряет и порядочность, и чувство приличия, и честность. Всем сердцем желаю Пенелопе удачного брака. Пусть лучше она выйдет замуж, чем я сама.

— Чем ты сама! Да, понимаю: раненое сердце не стремится обрести семейное счастье.

— Так и есть. Но, видишь ли, мы вынуждены выйти замуж. Что касается меня, то я прекрасно жила бы одна: если бы можно было всегда оставаться молодой, то небольшой круг друзей и нечастые, но приятные балы вполне бы меня устроили. Однако папе очень трудно нас содержать, а состариться в бедности и стать мишенью для насмешек было бы не только грустно, но и унизительно. Да, я потеряла своего избранника, но ведь первая любовь редко приводит к браку. Возможно, все еще впереди. Вряд ли справедливо отвергать человека только за то, что он не Первис. И все же коварную Пенелопу никогда не смогу простить.

Эмма понимающе, сочувственно кивнула.

— Впрочем, у Пенелопы немало собственных проблем, — продолжила мисс Уотсон. — В отношениях с Томом Масгрейвом сестру постигло глубокое разочарование. С меня он переключил внимание на нее и без особого труда покорил сердце. Но ведь этот человек не умеет хранить постоянство. Довольно долго водил ее за нос, а потом бросил ради Маргарет. Бедняжка Пенелопа глубоко страдала. И вот с тех пор пытается найти мужа в Чичестере. Не говорит, на кого именно охотится, но думаю, что на богатого старика, доктора Хардинга — дядю той самой подруги, которую регулярно навещает. Постоянно возле него крутится и тратит впустую массу времени. Несколько дней назад, перед отъездом, заявила, что этот визит — последний. Ты вернулась домой после долгих лет отсутствия, а потому вряд ли знаешь, что так упорно влечет Пенелопу в Чичестер и заставляет часто покидать Стэнтон.

— Честно признаться, до этой минуты даже не подозревала. Когда приехала, очень расстроилась, узнав, что ни Пенелопы, ни Маргарет нет дома. Надеялась встретиться и подружиться со всеми сестрами сразу.

— Кажется, у доктора Хардинга случился приступ астмы, и она поспешила в Западный Сассекс, чтобы ухаживать за ним. Супруги Шоу ее поддерживают: во всяком случае, мне так кажется, — но сама Пенелопа ничего не рассказывает, — предпочитает принимать решения без постороннего участия. Считает — причем справедливо, — что слишком много поваров испортят суп.

— Сочувствую беспокойству Пенелопы, — призналась Эмма, — но не могу согласиться ни с ее планами, ни со взглядами на жизнь. И, кажется, уже начинаю бояться встречи. Судя по всему, сестра обладает излишне сильным характером и чрезмерным темпераментом. Неудержимое стремление выйти замуж, преследование мужчины исключительно ради устройства собственного благополучия — такая жизненная позиция отталкивает. Не могу ни понять расчетливого отношения к окружающим, ни принять пренебрежения семейными связями. Не стану спорить: бедность — огромное зло. И все-таки для образованной, тонко чувствующей женщины ограниченность в средствах — не самое страшное лишение. Скорее готова стать учительницей в школе (ничего хуже придумать не могу), чем выйти замуж за того, к кому не испытываю глубоких чувств.

— Ну а я готова на все, лишь бы не работать учительницей, — убежденно возразила сестра. — Провела в школе несколько лет и знаю, что за жизнь ведут эти несчастные создания. А ты не знаешь. Подобно тебе не хочу выходить замуж за неприятного человека, но ведь, сказать по правде, на свете не так уж много неприятных людей. Пожалуй, добродушный обеспеченный человек вполне меня устроит. Боюсь, тетушка воспитала тебя излишне утонченной и разборчивой особой.

— Честно говоря, не знаю. Наверное, мое поведение лучше покажет, как меня воспитали. Сама судить не могу, так же как не могу сравнить тетушкин метод воспитания с каким-нибудь другим: иных просто не встречала.

— А вот я то и дело замечаю твою утонченность. Обратила внимание сразу, как только ты вернулась домой. Боюсь, здесь эта черта характера счастья не принесет. Одно знаю наверняка: Пенелопа будет откровенно над тобой смеяться.

— Да, завышенные запросы до добра не доведут, это уж точно. Если взгляды ошибочны, придется их изменить, а если восприятие жизни не соответствует моему положению, не останется другого выхода, кроме как постоянно скрывать чувства. Но сомневаюсь, действительно ли насмешки… а что, Пенелопа очень остроумна?

— Да, обладает необыкновенно живой речью и при этом никогда не заботится о том, что говорит и как воспринимают ее слова окружающие.

— Надеюсь, Маргарет мягче в общении?

— Намного мягче, особенно в компании. В присутствии посторонних — сама скромность и тактичность. Но в семье порой ведет себя как настоящий тиран: самоуверенна, капризна и упряма. Бедняжка! Верит, что Том Масгрейв влюблен в нее больше, чем во всех остальных вместе взятых, и постоянно ждет, что он наконец заговорит о главном. Уже второй раз за год по целому месяцу гостит у Роберта и Джейн: надеется своим отсутствием подтолкнуть джентльмена к активным действиям. Но лично мне кажется, что Маргарет ошибается: как и в марте, он ни за что не поедет за ней в Кройдон. Больше того: если Том Масгрейв когда-нибудь женится, то только на богатой и знатной особе — например, на мисс Осборн или на какой-нибудь другой девушке избранного круга.

— Твои рассказы о Томе Масгрейве, Элизабет, окончательно отбивают желание знакомиться с этим человеком.

— Ты просто его боишься, и меня это ничуть не удивляет.

— Ни капли не боюсь. Напротив: заранее испытываю неприязнь и презрение.

— Неприязнь и презрение к Тому Масгрейву! Нет, это невозможно. Поверь: если он обратит на тебя благосклонное внимание, не сможешь удержаться от восторга. Надеюсь, любезный джентльмен пригласит тебя на танец. Точнее говоря, уверена, что пригласит. Конечно, если только Осборны не приедут всем семейством. Если это случится, тогда он ни на миг от них не отойдет.

— Ничего не скажешь, манеры просто восхитительные! — воскликнула Эмма. — Что же, посмотрим, насколько неотразимыми мы с мистером Масгрейвом найдем друг друга. Полагаю, узнаю его сразу, как только войду в зал: часть безграничного обаяния непременно должна читаться в лице.

— Войдя в зал, ты вряд ли его увидишь. Вы приедете рано, чтобы миссис Эдвардс смогла занять удобное место возле камина, а Том всегда появляется поздно, причем, когда планируется присутствие Осборнов, ждет в коридоре и входит в зал вместе с аристократами. Хочу присмотреть за тобой, Эмма. Если днем папа будет чувствовать себя терпимо, после чая непременно соберусь, и Джеймс меня привезет. Тогда к началу танцев уже буду с тобой.

— Как, неужели осмелишься поехать в этом фаэтоне поздним вечером, в темноте?

— Непременно осмелюсь. Видишь, не зря я сказала, что тетушка тебя избаловала. Вот и пример.

После долгого молчания Эмма наконец снова заговорила:

— Напрасно ты так обо мне тревожишься, Элизабет. Наверное, вместо меня надо бы поехать тебе. Ты бы получила значительно больше удовольствия. Я здесь чужая и не знаю никого, кроме Эдвардсов, так что совсем не уверена, что смогу в полной мере насладиться общением. А ты бы встретила множество давних знакомых и уж точно не заскучала бы. Но ведь еще не поздно поменяться ролями. Извиняться перед Эдвардсами не придется: тебе они обрадуются куда искреннее, чем мне. Ну а я буду счастлива вернуться к отцу и ничуть не побоюсь править этой спокойной, послушной лошадкой. Как только приеду домой, обязательно найду способ прислать тебе бальное платье.

— Дорогая Эмма! — горячо воскликнула Элизабет. — Всерьез веришь, что я соглашусь? Ни за что на свете! Но спасибо: никогда не забуду о твоем великодушном предложении. До чего же ты добра! Еще ни разу в жизни не встречала подобного благородства! Неужели ради меня действительно готова отказаться от бала? Поверь, Эмма, я не настолько эгоистична, чтобы принять жертву и согласиться. Несмотря на то что на девять лет старше, не помешаю тебе появиться в обществе. Ты очень хороша собой, и было бы несправедливо отнять тот шанс на признание, который в свое время был у каждой из нас. Нет уж, Эмма, если кто-то и останется в этом сезоне дома, то только не ты. Уверена, что в девятнадцать лет ни за что бы не простила того недоброжелателя, который помешал бы отправиться на бал!

Эмма искренне поблагодарила сестру за самоотверженность, и некоторое время поездка продолжалась в молчании. Элизабет заговорила первой:

— Запомнишь, с кем будет танцевать Мэри Эдвардс?

— Постараюсь запомнить всех ее партнеров, хотя это будет непросто: не забывай, что я здесь никого не знаю.

— Главное, проследи, сколько раз она будет танцевать с капитаном Хантером. На этот счет у меня имеются серьезные опасения. Не то чтобы ее отцу или матери очень нравились офицеры. Но если капитан Хантер пригласит Мэри больше одного раза, значит, нашему бедному Сэму надеяться не на что. А я обещала написать ему, с кем будет танцевать его дама сердца.

— Неужели Сэм всерьез неравнодушен к мисс Эдвардс?

— Ты и этого не знала?

— Откуда мне знать? Живя в графстве Шропшир, трудно оставаться в курсе сердечных дел графства Суррей, тем более что за все четырнадцать лет моего отсутствия столь деликатные вопросы никогда не становились темой твоих редких писем.

— Странно, что я ни разу не упомянула о чувстве Сэма. А после твоего возвращения постоянно так занята здоровьем бедного папы и домашним хозяйством, что просто не успеваю ни о чем рассказать. Но, честное слово, до этой минуты думала, что ты и без меня в курсе событий. Уже два года Сэмюел отчаянно влюблен в Мэри Эдвардс и страшно переживает, что не всегда может приезжать на наши балы. Но мистер Кертис не готов часто его отпускать, а как раз сейчас в Гилдфорде настало время болезней.

— Полагаешь, мисс Эдвардс расположена к Сэму?

— Боюсь, что нет. Наверное, помнишь, что Мэри — единственная наследница семейного состояния, и получит не меньше десяти тысяч фунтов.

— И все же, даже несмотря на это, ничто не мешает ей относиться к нашему брату с симпатией.

— Нет, что ты! Эдвардсы метят значительно выше! Родители Мэри никогда не согласятся на этот брак, ведь Сэм всего лишь доктор. Иногда мне кажется, что он ей нравится, но по натуре мисс Эдвардс закрыта и сдержанна: не всегда можно понять, что у нее на уме, а тем более в сердце.

— Если Сэм не уверен в чувствах леди, очень жаль, что он вообще о ней думает, — вздохнула Эмма.

— Молодому человеку необходимо о ком-нибудь думать, — пожала плечами Элизабет. — Тем более что, в конце концов, ему может повезти так же, как в свое время повезло Роберту: ведь старший брат получил не только хорошую жену, но и шесть тысяч фунтов в придачу.

— Нельзя рассчитывать на личное везение, — возразила Эмма. — Счастье одного из членов семьи должно стать счастьем для всех нас.

— Уверена, что меня везение ждет где-то в туманном будущем, — призналась Элизабет, снова с грустью вспомнив о Первисе. — А пока приходится переживать одну неудачу за другой. Честно говоря, теперь, когда тетушка так опрометчиво вышла замуж, трудно мечтать и о твоей счастливой участи. Что ж, во всяком случае, сегодня можно надеяться на интересный бал. За следующим поворотом уже покажется городская застава, и поверх живой изгороди увидишь колокольню. Помни: буду с нетерпением ждать твоего мнения о Томе Масгрейве.

Эти слова оказались последними, которые удалось услышать сестре. Фаэтон миновал городские ворота и поехал по брусчатке: тряска и грохот сделали продолжение разговора крайне нежелательным. Старая лошадка хорошо знала дорогу: без напоминания свернула направо, неспешно потрусила привычным маршрутом и, прежде чем остановиться у дома мистера Эдвардса, сделала лишь одну ошибку, пожелав замедлить ход возле магазина модистки. Мистер Эдвардс жил в лучшем доме на улице, а если считать новый, только что возведенный особняк банкира мистера Томлинсона загородной усадьбой с садом и лужайкой, то и в лучшем доме во всем городе Д.

Дом мистера Эдвардса возвышался над всеми соседними строениями, а по обе стороны от парадной двери располагалось по четыре защищенных столбиками и цепями окна. Фасад украшала широкая каменная лестница.

— Ну вот мы и на месте, — объявила Элизабет, как только фаэтон остановился. — Доехали благополучно, а если верить часам на рыночной площади, дорога заняла всего-то тридцать пять минут. Очень хорошо, хотя Пенелопа вряд ли оценила бы успех. Правда, наш городок очень мил? Как видишь, Эдвардсы живут не просто красиво, но даже в изысканном стиле. Обещаю, что дверь откроет лакей в ливрее и напудренном парике.

Эмма видела Эдвардсов лишь однажды, когда те приезжали в Стэнтон с кратким визитом, так что почти их не знала. Поэтому, несмотря на ожидание вечерней радости, мысль обо всем, что предшествовало балу, рождала некоторое беспокойство. Разговор с Элизабет, с одной стороны, вселил крайне неприятные чувства в отношении собственной семьи, а с другой — настроил на отрицательные впечатления извне и обострил ощущение неловкости: ведь приходилось вторгаться в жизнь чужих людей.

Надо заметить, что манеры обеих хозяек дома — миссис и мисс Эдвардс — не дали повода к немедленному изменению настроения. Оставаясь в душе доброй дружелюбной особой, миссис Эдвардс держалась сухо и проявляла лишь холодную формальную вежливость. Дочка — изящная молодая леди двадцати двух лет с папильотками в волосах — естественным образом переняла стиль общения воспитавшей ее матушки. Поскольку Элизабет была вынуждена немедленно вернуться в Стэнтон, Эмме не оставалось ничего иного, как разделить общество дам. За те полчаса, что прошли до появления хозяина дома, молчание прерывали лишь редкие вялые замечания о том, что бал должен пройти блестяще. Мистер Эдвардс оказался значительно общительнее и разговорчивее жены и дочери: он только что вернулся из города со свежими известиями и, удостоив гостью радушным приветствием, обратился к Мэри со следующими словами:

— Итак, у меня для тебя хорошие новости: вечером Осборны обязательно приедут на бал. В гостинице «Белое сердце» уже заказаны лошади для двух экипажей; велено подать их в Осборн-касл к девяти часам.

— Очень рада, — чинно вступила в беседу миссис Эдвардс. — Появление благородного семейства окажет честь всему собранию. Присутствие Осборнов на первом балу сезона многих вдохновит на посещение второго. Конечно, вряд ли можно признать, что важные персоны в полной мере заслуживают такой чести, поскольку мало что добавляют к удовольствиям вечера: приезжают слишком поздно, а уезжают слишком рано, — и все же невозможно отрицать, что знатные люди обладают редким, неповторимым обаянием.

Мистер Эдвардс возобновил подробный рассказ обо всем, что удалось узнать во время утренней прогулки. Разговор, заметно оживившись, продолжался до тех пор, пока не настало время сборов. Не забыв напомнить молодым леди о необходимости плодотворно использовать каждую минуту, миссис Эдвардс отправилась готовиться к балу. Эмму проводили в отдельную уютную комнату, и как только чопорная любезность наставницы исчерпала себя, начался первый счастливый этап долгожданного вечера — предвкушение радости. Переодевшись, девушки провели некоторое время вместе и естественным образом познакомились ближе. Эмма нашла в мисс Эдвардс разумную, скромную, лишенную претензий, всегда готовую оказать небольшую услугу особу. Так что в гостиную, где уже сидела миссис Эдвардс в одном из двух своих атласных бальных платьев и в новой шляпке от местной модистки, подруги вошли в более веселом расположении духа и с более естественными улыбками, чем час назад покинули комнату. Строго оценив наряды подопечных, миссис Эдвардс заметила, что старомодна, а потому не в состоянии одобрить каждую современную экстравагантность, однако выезд санкционировала. С пристрастием осмотрев дочь, она ограничилась лишь сдержанным выражением восхищения. Мистер Эдвардс тоже остался доволен внешним видом Мэри, однако не удостоил ее похвалой, а все добродушные комплименты адресовал гостье. Разговор перешел на более интимные темы, и скоро мисс Эдвардс спросила Эмму, не считают ли в семье, что она очень похожа на младшего из братьев. Эмме показалось, что вопрос сопровождался легким румянцем, но еще большее подозрение вызвала та странная поспешность, с которой мистер Эдвардс изрек собственное авторитетное мнение.

— Боюсь, Мэри, сравнение не слишком лестно для мисс Эммы, — настойчиво заметил он. — Конечно, мистер Сэмюел Уотсон — прекрасный молодой джентльмен, к тому же весьма квалифицированный, знающий доктор, однако лицо его слишком часто подвергается воздействию неблагоприятных погодных явлений, чтобы отмеченное сходство могло послужить комплиментом молодой леди.

Мэри смущенно извинилась и в свое оправдание пояснила, что вовсе не считает фамильное сходство несовместимым с различной степенью красоты. Нередко случается так, что в целом облик совпадает, но и цвет лица, и даже черты заметно отличаются.

— Понятия не имею, хорош ли собой мой брат: я уехала, когда ему было всего семь лет, — но отец говорит, что мы очень похожи.

— Неужели Уотсон действительно так считает? — с преувеличенным изумлением воскликнул мистер Эдвардс. — Не может быть! Поверьте: между вами нет ничего общего! У брата глаза серые, а у вас карие. К тому же у него длинное лицо и широкий рот. Дорогая, ты находишь хотя бы слабое сходство? — обратился мистер Эдвардс к супруге.

— Ни малейшего, — убежденно ответила та. — Мисс Эмма Уотсон очень напоминает старшую сестру, мисс Элизабет. Иногда вдруг мелькают характерные черты мисс Пенелопы, раз-другой она взглянула так же, как смотрит мистер Роберт. Но не замечаю ничего общего с мистером Сэмюелом.

— Я тоже отчетливо вижу приятную внешность старшей из сестер, мисс Уотсон, а вот насчет остальных сомневаюсь. Не думаю, что присутствует определенное сходство с другими членами семьи, и абсолютно уверен, что между мисс Эммой и Сэмом нет ничего общего.

Таким образом, спорный вопрос оказался решенным, и все отправились обедать.

— Ваш отец, мисс Эмма, был и остается одним из самых давних моих друзей, — наполняя бокал гостьи, заметил мистер Эдвардс, когда все перешли к камину, чтобы завершить обед десертом. — Давайте выпьем за благополучие мистера Уотсона. Уверяю вас: состояние здоровья друга глубоко меня тревожит. Не знаю никого, кто так же любил бы приятно провести время за картами и мог столь же искусно разыграть роббер! Как жаль, что болезнь лишила беднягу возможности разделить удовольствия доброй компании! У нас сложился тесный и тихий клуб любителей виста: три раза в неделю встречаемся в «Белом сердце» избранным сообществом. Уверен, что, если бы самочувствие позволило вашему отцу вступить в узкий круг посвященных, он бы с радостью это сделал!

— Согласна с вами, сэр, и всей душой желаю, чтобы такое время поскорее настало.

— Если бы вы не засиживались допоздна, клуб больше подошел бы слабому здоровьем джентльмену, — заметила миссис Эдвардс, выразив исторически сложившееся разногласие.

— Допоздна, дорогая! — со свойственной ему неизменной любезностью воскликнул мистер Эдвардс. — О чем ты говоришь? Всякий раз возвращаемся домой еще до полуночи. Если бы в Осборн-касл услышали, что ты называешь это время поздним, то страшно удивились бы и рассмеялись. В полночь там только заканчивают обед и встают из-за стола.

— Ну и что? — невозмутимо отозвалась строгая леди. — Осборны нам не указ. Лучше бы вы собирались каждый вечер и расходились по домам на два часа раньше.

Подобный спор супруги вели издавна и очень часто, однако оба обладали достаточной мудростью, чтобы не заходить дальше безопасной дипломатичной черты. Вот и сейчас мистер Эдвардс тактично переключился на другую, более спокойную тему. Он так долго существовал в праздном однообразии маленького города, что невольно превратился в сплетника, и сейчас, желая больше узнать об обстоятельствах жизни гостьи, начал расследование издалека:

— Полагаю, мисс Эмма, что очень хорошо помню вашу тетушку молодой. Примерно тридцать лет назад, за год до женитьбы, танцевал с ней в городском бальном зале Бата. В ту пору она отличалась редкой красотой, но, должно быть, как и другие, за прошедшее время немного… повзрослела. Надеюсь, второй брак принесет ей счастье.

— Хочется в это верить, сэр, — сдержанно ответила Эмма.

— Полагаю, мистер Тернер скончался не очень давно?

— С тех пор прошло около двух лет.

— Забыл, какую фамилию сейчас носит ваша тетушка.

— О’Брайен.

— Значит, вышла замуж за ирландца! Да-да, помню. И вместе с ним отправилась в Ирландию. Странно, мисс Эмма, что вы не пожелали перебраться в эту страну вслед за родственницей. Должно быть, воспитав вас как родную дочь, бедная леди глубоко огорчена вынужденной разлукой.

— Поверьте, я вовсе не была настолько неблагодарной племянницей, чтобы желать уехать куда угодно, лишь бы отдельно от нее. Дело в том, что в определенный момент оказалась третьей лишней. Капитан О’Брайен не пожелал видеть меня рядом.

— Капитан! — удивленно повторила миссис Эдвардс. — Значит, джентльмен служит в армии?

— Да, мэм.

— Видишь ли, дорогая, никто не умеет покорять сердца дам — будь то молодых или опытных — столь же ловко, как это делают офицеры. Кокарда неотразима, — примирительно пояснил мистер Эдвардс.

— Все-таки надеюсь, что кое-кто способен противостоять даже натиску военных, — бросив быстрый взгляд на дочь, решительно возразила супруга.

Эмма уже успела в достаточной мере оправиться от собственного возбуждения, чтобы заметить появившийся на щеках мисс Эдвардс румянец, вспомнить слова Элизабет о капитане Хантере и задуматься о соперничестве между ним и братом Сэмом.

— В выборе второго мужа немолодые леди должны проявлять особую осторожность, — заметил мистер Эдвардс.

— Осторожность и осмотрительность полезна не только дамам в возрасте и во втором браке, — многозначительно добавила супруга. — Это качество ничуть не меньше необходимо молодым леди накануне первого замужества.

— Даже намного больше, дорогая, — с энтузиазмом подхватил мысль мистер Эдвардс. — Молодые леди дольше испытывают неблагоприятные последствия ошибочного выбора. Если глупость совершает пожилая особа, совсем не обязательно ей придется страдать много лет подряд.

Эмма прикрыла глаза ладонью. Заметив движение, миссис Эдвардс перевела беседу в менее болезненное для всех присутствующих русло.

Поскольку после обеда оставалось лишь одно занятие — томительное ожидание отъезда, для обеих молодых леди время тянулось невероятно медленно. Хотя мисс Эдвардс критически относилась к обычаю матушки являться на бал в ранний час, наступление этого часа она предвкушала не только с радостью, но и с нетерпением.

Ровно в семь подали чай, и обстановка в гостиной заметно оживилась. К счастью, собираясь задержаться допоздна, мистер и миссис Эдвардс неизменно выпивали лишнюю чашку чая и съедали пару лишних кексов, так что церемония затягивалась почти до желанного момента.

Около восьми мимо окон проехал экипаж Томлинсонов — верный сигнал, сообщивший миссис Эдвардс, что пора потребовать собственную карету. Дорога оказалась недолгой. Покинув спокойный, теплый, уютный домашний мирок, уже через несколько минут компания перенеслась в суету, шум и бесконечные сквозняки просторного гостиничного холла. Тщательно оберегая собственное платье и в то же время неотрывно следя за приличной скромностью открытых любопытным взорам плеч подопечных, миссис Эдвардс возглавила процессию по ступеням широкой лестницы. Пока что обостренный молодой слух Эммы и Мэри ловил лишь неуверенный голос одинокой скрипки. Со скрытым трепетом мисс Эдвардс осмелилась спросить лакея, много ли гостей собралось, и получила ожидаемый ответ, что «уже приехало семейство мистера Томлинсона».

Проходя по короткой галерее в блиставший огнями бальный зал, Эдвардсы увидели стоявшего в дверях одной из комнат молодого человека в дневном костюме и сапогах. Дождавшись, когда гости подойдут ближе, он не замедлил обратиться с приветствием.

— Ах, миссис Эдвардс! Здравствуйте! Добрый вечер, мисс Эдвардс! — радостно воскликнул незнакомый Эмме джентльмен. — Приятно, что вы решили прибыть вовремя. Свечи только что зажгли — как раз к вашему приезду.

— Вы же знаете, мистер Масгрейв, что я люблю заранее занять удобное место у камина, — с достоинством ответила миссис Эдвардс.

— Немедленно переоденусь и присоединюсь к вам, — пообещал джентльмен. — Жду своего бестолкового приятеля. Осборны непременно приедут. Знаю наверняка: не далее как сегодня утром виделся с лордом Осборном, и он сказал, что матушка и сестра собираются на бал.

Семейство отправилось дальше. Подол миссис Эдвардс прошуршал по натертому до блеска полу в направлении расположенного в конце зала камина, где уже устроилась другая компания, в то время как три-четыре офицера бесцельно фланировали, то выходя из соседней игорной комнаты, то вновь скрываясь в таинственном полумраке. Соседи приветствовали друг друга весьма натянуто, а как только все чинно расселись, Эмма привлекла общее внимание тем, что очень тихим шепотом обратилась к мисс Эдвардс:

— Насколько я поняла, джентльмен, которого мы встретили в коридоре, и есть мистер Масгрейв. Кажется, он пользуется большим успехом?

Мисс Эдвардс ответила с некоторым сомнением:

— Да, многим очень нравится. Но я с ним близко не знакома.

— Богат, не так ли?

— Кажется, располагает годовым доходом фунтов в восемьсот-девятьсот. Получил наследство очень молодым. Родители считают, что оттого превратился в бездельника и повесу, и не очень-то его жалуют.

Холодная пустота бального зала вскоре уступила место приятному оживлению, а строгость собравшихся в дальнем конце дам сменилась очевидным волнением. То и дело доносился вдохновляющий звук подъезжавших экипажей, и общество регулярно пополнялось очередной почтенной матроной, за которой тянулась пестрая вереница старательно одетых девушек. Время от времени со скучающим видом появлялся новый кавалер и, если не останавливался возле служившего предметом воздыханий очаровательного создания, то спешил укрыться от докучливых взоров в игровом зале. Число офицеров заметно увеличилось, и один из них направился к мисс Эдвардс с таким восторженным видом, что с тем же успехом мог заявить ее наблюдательной спутнице: «Я и есть тот самый капитан Хантер». Эмма, конечно, не могла отказать себе в праве проследить за реакцией Мэри: увидела, что та растерялась, но в то же время заметно обрадовалась, а затем услышала с готовностью принятое приглашение на два первых танца и поняла, что брату Сэму надеяться не на что.

В то же время и сама Эмма получила заслуженную порцию пристального внимания и глубокого восхищения. Новое личико — к тому же безоговорочно хорошенькое — не могло остаться незамеченным. Облетая одну группу за другой, имя героини передавалось из уст в уста, а едва оркестр заиграл любимую мелодию, тем самым призвав молодежь исполнить долг и собраться в центре зала, как мисс Уотсон пригласил на танец представленный капитаном Хантером товарищ-офицер.

Эмма Уотсон была особой не выше среднего роста, хорошо сложенной, отнюдь не худой и преисполненной здоровой молодой энергии. Кожа ее выглядела очень смуглой, но в то же время чистой, гладкой и сияющей, что в сочетании с живым взглядом, очаровательной улыбкой и открытым выражением лица создавало возраставшее при знакомстве впечатление красоты. Партнер танцевал прекрасно и поводов к разочарованию не подавал, так что вечер начался самым приятным образом, а чувства Эммы полностью совпали с то и дело повторявшейся оценкой окружающих: да, бал удался на славу.

Еще не закончился второй танец, когда после долгого перерыва вновь послышался звук подъехавших и остановившихся возле крыльца экипажей. Среди гостей прошелестел громкий возбужденный шепот:

— Осборны приехали! Осборны приехали!

После нескольких минут невероятной суеты на улице и напряженного внимания в зале хозяин гостиницы распахнул и без того распахнутые двери, чтобы лично приветствовать самых ожидаемых участников бала. Появившееся общество состояло из леди Осборн, ее сына лорда Осборна, дочери мисс Осборн, подруги дочери мисс Карр, бывшего наставника лорда Осборна мистера Хауэрда — ныне пастора того самого прихода, в котором располагался Осборн-касл, миссис Блейк — жившей вместе с пастором овдовевшей сестры, ее сына, прелестного десятилетнего мальчика, и, наконец, мистера Тома Масгрейва. Последние полчаса джентльмен провел возле двери своей комнаты, с величайшим нетерпением прислушиваясь к звукам музыки. Проходя по залу, компания остановилась неподалеку от Эммы, чтобы принять комплименты кого-то из знакомых, и та уловила слова леди Осборн, объяснившей, что постаралась приехать как можно раньше, чтобы порадовать сына миссис Блейк. Ребенок обожал танцы. Эмма с интересом смотрела на всех, но заинтересованное внимание сосредоточилось главным образом на Томе Масгрейве — высоком, элегантном красивом молодом человеке. Сама же леди Осборн, несомненно, затмила всех присутствовавших в зале дам: в свои почти пятьдесят лет она оставалась особой весьма привлекательной и обладала аристократическим достоинством.

Лорд Осборн предстал блестящим воплощением знатности и богатства. Однако налет холодности, равнодушия и даже неловкости предательски свидетельствовал, что бальный зал — далеко не самое естественное для него место. Явился он сюда лишь потому, что не считал возможным разочаровать простодушных обитателей городка и окрестностей. Общество дам не интересовало лорда. Больше того: он никогда не танцевал. Мистер Хауэрд выглядел приятным скромным джентльменом чуть старше тридцати лет.

По окончании второго танца, сама не зная как, Эмма оказалась среди Осборнов и сразу обратила внимание на непосредственность и живость миловидного мальчика: тот стоял перед матушкой и спрашивал, когда же ему позволят принять участие в бале.

— Если узнаете, какую партнершу ангажировал мой Чарлз, то его нетерпение вовсе вас не удивит, — обратилась к собеседнице миссис Блейк — хорошенькая миниатюрная особа лет тридцати пяти — тридцати шести. — Мисс Осборн была так добра, что пообещала ему два первых танца.

— Да-да! — радостно подтвердил мальчик. — Мы договорились заранее и собираемся перетанцевать все пары, до одной!

С другой стороны от Эммы в окружении группы офицеров, что-то оживленно обсуждая, стояли мисс Осборн и мисс Карр. Вскоре самый представительный из военных направился к оркестру и заказал танец, а мисс Осборн подошла к своему нетерпеливому маленькому партнеру и торопливо проговорила:

— Чарлз, прошу прощения за то, что нарушаю договор, но два первых танца должна отдать полковнику Бересфорду. Уверена, что ты меня простишь. После чая непременно с тобой потанцую.

Не дожидаясь ответа, она вернулась к мисс Карр и тут же вышла в центр зала об руку с уверенным в собственной неотразимости полковником. Если в минуту счастья мальчик вызвал горячую симпатию Эммы, то в момент величайшего горя возбудил в ее душе глубокое сочувствие. Представляя собой картину безутешного разочарования, он стоял с пылающими щеками, дрожащими губами и устремленным в пол взглядом. Скрывая собственное унижение, миссис Блейк пыталась утешить сына напоминанием о втором обещании мисс Осборн. Но хотя мальчик с наигранным безразличием воскликнул: «О, мне все равно!» — весь его жалкий облик зримо доказывал, что на самом деле это далеко не так.

Эмма ни на миг не усомнилась и не задумалась, а просто подчинилась интуиции и тут же вступила в игру.

— Если пожелаете, сэр, буду счастлива танцевать с вами, — проговорила она и с самым непринужденным видом подала ему руку.

Мальчик мгновенно ожил, с прежним восторгом посмотрел на мать, а потом шагнул навстречу, просто, искренне произнес: «Спасибо, мэм», — и приготовился сопровождать леди в центр зала. Благодарность миссис Блейк выразилась более многословно. С видом неожиданной радости и глубокой признательности она обратилась к спасительнице с выражением восхищения великодушной снисходительностью к сыну. Ничуть не покривив душой, Эмма ответила, что испытывает не меньшее удовольствие, чем дарит. Чарлз немедленно получил предусмотренные в таком случае перчатки и с достоинством их надел, после чего гордо проводил даму в центр зала. Конечно, появление необычной пары не могло не привлечь всеобщего удивленного внимания. И мисс Осборн, и мисс Карр взглянули на Эмму с нескрываемым интересом и одобрением. Не прерывая движения, мисс Осборн повернулась к мальчику и заметила:

— Честное слово, Чарлз, тебе крупно повезло: получил партнершу намного лучше меня.

Счастливый Чарлз ответил лаконично:

— Да.

Танцевавший с мисс Карр Том Масгрейв с интересом поглядывал на новую молодую леди, а вскоре подошел не кто иной, как сам лорд Осборн и под предлогом беседы с Чарлзом остановился, чтобы рассмотреть его даму.

Смущенная откровенным, если не чрезмерным, вниманием, Эмма ни на минуту не пожалела о совершенном поступке: слишком очевидной казалась радость и самого мальчика, и его матушки. Миссис Блейк пользовалась каждой представившейся возможностью, чтобы обратиться к ней со всем мыслимым радушием. Выяснилось, что, даже сосредоточившись на танце, десятилетний кавалер с готовностью отвечал на все вопросы и живо поддерживал беседу. Таким образом, в ходе неизбежного диалога Эмма узнала, что у Чарлза есть два брата и сестра, что все они живут в доме дяди в Викстеде — конечно, вместе с мамой. Выяснилось также, что дядя дает племяннику уроки латыни; что мальчик очень любит ездить верхом и даже является гордым обладателем собственной, подаренной лордом Осборном лошади; что однажды уже участвовал в охоте вместе с самим лордом и его собаками.

Вскоре объявили перерыв на чай. Мэри Эдвардс предупредила Эмму, чтобы та оставалась поблизости, причем сказала это таким тоном, что стало ясно: миссис Эдвардс считает важным, чтобы подопечные отправились в чайную комнату вместе с ней. Поэтому Эмма постаралась не пропустить ответственный момент. Чаепитие неизменно сопровождалось веселой суетой и толкотней. Чайная комната представляла собой небольшое пространство за игровым залом. Поэтому, чтобы попасть туда, в течение нескольких минут приходилось пробираться между карточными столами, за одним из которых сидели леди Осборн и мистер Хауэрд. Как раз в это время джентльмен отвлекся от игры и заговорил с племянником. Заметив, что на нее смотрят, Эмма успела в нужный момент отвернуться и скрыть, что до слуха донеслись слова маленького Чарлза:

— Ах, дядя! Скорее взгляните на мою партнершу! Какая она хорошенькая!

Поскольку надо было идти дальше, услышать ответ мальчик не успел. В чайной комнате стояли длинные столы, и в конце одного из них в гордом одиночестве сидел лорд Осборн. Казалось, он спрятался ото всех, чтобы, не слыша звуков бала, без помех предаться размышлениям и всласть позевать. Чарлз тотчас обратился к Эмме:

— Вон там лорд Осборн. Пойдемте к нему.

— Нет-нет, — со смехом отказалась та. — Вы должны сидеть с моими друзьями.

Мальчик уже настолько освоился с новой знакомой, что осмелел и начал задавать вопросы:

— Который час?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать! А я совсем не хочу спать. Правда, мама говорит, что надо ложиться не позже десяти. Как по-вашему, после чая мисс Осборн исполнит свое обещание?

— Полагаю, обязательно исполнит, — заверила Эмма, хотя чувствовала, что ответ прозвучал не очень убедительно.

— Когда вы приедете в Осборн-касл?

— Скорее всего никогда. Не знакома с семьей лорда.

— Тогда приезжайте к нам в Викстед, к маме, а она отведет вас в замок. Там есть отлично сделанное чучело лисы! А еще чучело барсука. Можно подумать, что звери живые. Жаль, что вы их не видели.

После чая снова возникла суета: почему-то все заспешили, стремясь выйти из комнаты раньше других. Веселая суматоха усилилась из-за того, что к этому времени закончились две-три карточные партии, а игроки пожелали выпить чаю и заторопились в противоположном направлении. Во встречном потоке оказался мистер Хауэрд с сестрой. Как только они поравнялись с Эммой, миссис Блейк коснулась ее рукава и вновь обратилась со словами признательности:

— Ваша доброта к Чарлзу, дорогая мисс Уотсон, вызвала благодарность всей семьи. Позвольте представить моего брата, мистера Хауэрда.

Эмма присела в скромном реверансе, а джентльмен почтительно поклонился и торопливо пригласил на два следующих танца. Эмма столь же торопливо согласилась, и течение унесло их в противоположные стороны. Мистер Хауэрд произвел очень приятное впечатление своими спокойными, уверенными и в то же время элегантными манерами. А уже через несколько минут ценность приглашения значительно возросла: сидя в укромном уголке игрового зала, Эмма услышала, как лорд Осборн подозвал к себе Тома Масгрейва и спросил:

— Почему бы тебе не потанцевать с красавицей Эммой Уотсон? Хочу, чтобы ты ее пригласил. Ну а я подойду и потопчусь рядом с вами.

— Как раз собирался это сделать, милорд. Сейчас же попрошу кого-нибудь меня представить и ангажирую молодую леди.

— Да, будь добр. А если вдруг обнаружишь, что она не слишком любит, когда ей что-то говорят, то можешь между делом представить и меня.

— Непременно, милорд. Если мисс Эмма похожа на своих сестер, то будет без умолку болтать сама. Немедленно ее разыщу: думаю, что до сих пор сидит в чайной комнате. Эта чопорная старуха миссис Эдвардс никак не закончит чаепитие.

Том Масгрейв ушел с намерением исполнить поручение, а лорд Осборн последовал за приятелем. Не теряя времени, Эмма тут же поспешила в противоположном направлении и даже не вспомнила, что миссис Эдвардс отстала.

— Мы совсем тебя потеряли, — укоризненно заявила та, примерно через пять минут появившись в сопровождении дочери. — Если эта комната нравится тебе больше других, то ничто не мешает здесь остаться. Но лучше держаться всем вместе.

От необходимости извиниться Эмму спасло появление Тома Масгрейва. Джентльмен попросил миссис Эдвардс оказать ему честь и представить мисс Эмме Уотсон. Отказать почтенная леди не смогла, но холодностью манеры дала понять, что исполняет просьбу крайне неохотно. Немедленно последовало приглашение на танец. Хотя признание лордом Осборном ее красоты порадовало молодую леди, отвечать согласием Тому Масгрейву совсем не хотелось, так что данное мистеру Хауэрду обещание оказалось весьма кстати. Самоуверенный джентльмен не смог скрыть удивления и разочарования. Судя по всему, нежный возраст предыдущего партнера убедил его в отсутствии прочих предложений.

— Мой юный друг Чарлз Блейк не имеет права ангажировать вас на целый вечер! — обиженно воскликнул Том Масгрейв. — Мы не готовы терпеть чрезмерные амбиции! Это нарушение законов бала. Уверен, что миссис Эдвардс никогда не поддержит столь возмутительного поведения! Она слишком уважает этикет, чтобы позволить кому-то откровенно попирать правила!

— Но я не собираюсь танцевать с мастером Блейком, сэр, — невозмутимо ответила молодая леди.

Озадаченный джентльмен выразил надежду, что в другой раз ему повезет больше. Хотя, как с интересом заметила Эмма, лорд Осборн стоял в дверях в ожидании результата, мистер Масгрейв не пожелал немедленно уйти, а принялся вежливо расспрашивать о семье.

— По какой причине сегодня мы лишены приятной возможности видеть здесь ваших сестер? Прежде они никогда не пропускали балов: даже не знаем, чем объяснить внезапное пренебрежение. Теряемся в догадках.

— Дома, в Стэнтоне, осталась только старшая сестра, не решилась покинуть отца.

— Мисс Уотсон одна дома! Удивительно! Только позавчера я встретил в городе трех ваших сестер! Они прогуливались все вместе. Боюсь, правда, что в последнее время стал очень плохим соседом! Везде, куда ни пойду, слышу жалобы на невнимательность. Со стыдом признаю, что давным-давно не был в Стэнтоне. Но теперь постараюсь загладить вину.

Спокойная вежливость ответа Эммы, должно быть, немало удивила привыкшего к горячим приглашениям джентльмена. Судя по всему, мистер Масгрейв впервые усомнился в неотразимости собственных чар и пожелал большего внимания, чем получил. И вот танцы возобновились. Мисс Карр не захотела ждать и настойчиво потребовала, чтобы все немедленно собрались в центре зала; таким образом, Том Масгрейв удовлетворил любопытство, увидев, что к Эмме подошел мистер Хауэрд.

— Что же, меня это вполне устраивает, — заметил лорд Осборн, когда приятель сообщил новость. На протяжении двух номеров аристократ почти не отходил от пары.

Назойливое присутствие высокопоставленного джентльмена вызвало недовольство Эммы и стало единственной претензией к танцу с мистером Хауэрдом. Поведение самого пастора вполне соответствовало приятной наружности: даже беседуя на самые обыденные темы, он рассуждал умно и в то же время просто, поэтому слушать его было легко и интересно. Сожаление вызывало лишь то обстоятельство, что учитель не сумел передать ученику свои безупречные манеры. Два танца пролетели очень быстро, что с сожалением отметил кавалер, а после них Осборны собрались покинуть бал вместе со всей свитой.

— Ну вот, наконец-то мы уезжаем, — обратился его светлость к приятелю. — А ты еще долго намерен оставаться в этом восхитительном месте? До рассвета?

— Что вы, милорд! — воскликнул Том Масгрейв. — С меня достаточно! Уверяю вас, что, проводив к экипажу леди Осборн, больше в зал не вернусь. Спрячусь в самом дальнем углу гостиницы, закажу большое блюдо устриц и прекрасно проведу остаток вечера.

— Приезжай поскорее в замок и расскажи, как она выглядит при дневном свете.

Миссис Блейк простилась с Эммой как с доброй знакомой, а Чарлз церемонно пожал руку и не меньше дюжины раз сказал «до свидания». Проходя мимо, мисс Осборн и мисс Карр удостоили Эмму некоим подобием вежливых реверансов, и даже леди Осборн взглянула милостиво. После того как вся компания покинула зал, его светлость вернулся, чтобы с извинениями поискать за спиной Эммы, на широком подоконнике, те самые перчатки, которые крепко сжимал в руке. Поскольку Том Масгрейв действительно больше не появился, можно предположить, что он успешно воплотил план в жизнь и в одиночестве утешился устрицами или отправился в бар, чтобы помочь хозяйке гостиницы в приготовлении глинтвейна для гостей. Эмма не могла не сожалеть, что уделившее ей так много внимания — пусть и не всегда приятного — общество так рано удалилось. Два заключительных танца прошли не настолько увлекательно, как хотелось бы. Поскольку мистеру Эдвардсу сопутствовала удача в игре, сопровождаемые им дамы оставались в зале среди последних участников бала.

— Ну, вот мы и снова дома, — не скрывая грусти, заключила Эмма, входя в столовую, где на столе ждал ужин, а старательная горничная зажигала свечи. — Дорогая мисс Эдвардс, как быстро закончился чудесный праздник! Если бы можно было вернуться в его начало!

Все выразили радость по поводу полученного гостьей удовольствия. Мистер Эдвардс тоже не поскупился на похвалы прекрасному, веселому, полному воодушевления балу. Впрочем, сам он провел весь вечер в одной и той же комнате, за одним и тем же столом, лишь однажды пересев на другой стул, так что даже не увидел танцев. Но, выиграв четыре роббера из пяти, ни на миг не усомнился в успехе важного события светской жизни. А когда за супом начались воспоминания и последовали неизбежные в подобных ситуациях вопросы, дочь ощутила очевидное преимущество удовлетворенного сознания отца.

— Как могло случиться, Мэри, что за весь вечер ты ни разу не станцевала с кем-нибудь из мистеров Томлинсонов? — осведомилась матушка.

— Очень просто: когда они меня приглашали, танцы уже были обещаны другим.

— А я думала, что два последних номера отдашь мистеру Джеймсу. Миссис Томлинсон заверила, что он пошел к тебе с намерением пригласить, а за пару минут до этого я услышала, как ты призналась, что свободна.

— Произошла ошибка. Я неверно поняла: оказалось, что уже приглашена. Думала, что речь шла о двух последних танцах: если останемся до конца, — но капитан Хантер убедил меня, что говорил именно об этих двух.

— Значит, Мэри, бал ты завершила в паре с капитаном Хантером, не так ли? — уточнил мистер Эдвардс. — А с кем начала?

— С капитаном Хантером, — последовал робкий, едва слышный ответ.

— Хм! Ничего не скажешь, завидное постоянство. А с кем еще танцевала?

— С мистером Нортоном и с мистером Стайлзом.

— Кто это такие?

— Мистер Нортон — кузен капитана Хантера.

— А мистер Стайлз?

— Один из ближайших друзей капитана Хантера.

— Причем все из одного полка, — добавила миссис Эдвардс. — Получилось так, что наша Мэри провела весь вечер в окружении красных мундиров. Честно говоря, мне было бы приятнее видеть ее танцующей с кем-нибудь из соседей.

— Да-да, нельзя пренебрегать обществом давних знакомых. Но что же делать молодым леди, если военные действуют расторопнее других кавалеров?

— Полагаю, мистер Эдвардс, что находчивым военным не стоило бы приглашать даму сразу на несколько танцев, — парировала супруга.

— Возможно, дорогая. Но почему-то вспоминается, как в свое время мы с тобой делали то же самое.

На это замечание миссис Эдвардс ничего не ответила, и Мэри снова позволила себе дышать. Беседа продолжалась в том же приятном ключе, и в спальню Эмма поднялась в чудесном настроении, с головой, полной приятных воспоминаний об Осборнах, Блейках и мистере Хауэрде.

Следующее утро привело в дом множество посетителей. В городе Д. давно сложился обычай после бала непременно навещать миссис Эдвардс, а в данном случае любопытство обострилось благодаря присутствию Эммы. Всем хотелось еще раз взглянуть на девушку, которой накануне восхищался сам лорд Осборн. Разнообразие взглядов повлекло за собой разнообразие оценок. Кто-то не нашел во внешности мисс Уотсон ни единого недостатка, а кто-то не заметил особого очарования. Кому-то показалось, что смуглая кожа сводит на нет все достоинства, а кто-то не увидел даже половины той красоты, которой десять лет назад отличалась мисс Элизабет Уотсон. В живом обсуждении бала с различными оппонентами утро пролетело быстро и незаметно. Внезапно Эмма осознала, что уже два часа дня, а семейный фаэтон до сих пор не появился. Несколько раз она подходила к окну и осматривала улицу, а потом попросила разрешения расспросить лакея, но в этот момент с облегчением услышала звук подъехавшего к дому экипажа и снова поспешила к окну, но вместо удобного, хотя и изрядно потертого фаэтона увидела запряженную гнедой парой щегольскую коляску. Через несколько мгновений объявили о приезде мистера Масгрейва, и миссис Эдвардс тут же приняла самый строгий и чопорный облик. Ничуть не сбитый с толку холодным приемом, джентльмен с элегантной легкостью поприветствовал обеих хозяек, а потом обратился к гостье и передал записку, которую, по его собственным словам, «имел честь получить от ее сестры, но при необходимости мог сопроводить устным комментарием».

Не дожидаясь от хозяйки приглашения не церемониться, Эмма раскрыла краткое — всего в несколько строчек — послание Элизабет и прочитала, что отец почувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы предпринять поездку на пасторское собрание. Поэтому сама она сможет воспользоваться фаэтоном и забрать сестру не ранее чем завтра утром, конечно, если Эдвардсы не отправят ее домой в собственном экипаже — что вряд ли вероятно — или не подвернется удобная оказия. Конечно, при желании можно даже преодолеть весь путь пешком. Едва дочитав записку до конца, Эмма была вынуждена выслушать постскриптум мистера Масгрейва.

— Мисс Уотсон отдала мне записку всего десять минут назад. Встретил ее в деревне Стэнтон, куда путеводная звезда повернула головы лошадей. В этот момент ваша сестра как раз искала возможность сообщить об изменении планов, и мне удалось убедить ее в том, что более надежного и быстрого почтового голубя, чем я, не существует на свете. Заметьте при этом, что до сих пор я ни словом не обмолвился об отсутствии личной заинтересованности. Достойной наградой послужит возможность отвезти вас в Стэнтон в своем экипаже. Сестра ничего об этом не написала, но, поверьте, высказала пожелание.

Эмма огорчилась: предложение ей не понравилось. Очень не хотелось остаться с глазу на глаз с Томом Масгрейвом. И все же, боясь утомить радушных хозяев и уже соскучившись по дому, она не находила сил решительно отказаться от предложения. То ли не понимая сути дилеммы, то ли надеясь выяснить, чего желает молодая леди, хозяйка хранила молчание. Поблагодарив мистера Масгрейва, Эмма добавила, что боится доставить лишние хлопоты.

— Никаких хлопот! — заверил джентльмен. — Ничего, кроме чести, удовольствия и восторга. Чем же еще заняться мне самому и моим лошадям?

И все же Эмма продолжала сомневаться.

— Боюсь, вынуждена отклонить любезное предложение: экипаж внушает некоторые опасения, — к тому же расстояние не настолько велико, чтобы не попытаться дойти до дома пешком.

Наконец, миссис Эдвардс нарушила молчание и, разузнав подробности, изрекла:

— Будем чрезвычайно рады, мисс Эмма, если позволите наслаждаться вашим обществом до завтра. Но если спешите домой, то наш экипаж в вашем полном распоряжении, а Мэри будет счастлива повидаться с мисс Уотсон.

Ни о чем другом Эмма не мечтала, а потому с благодарностью приняла великодушное предложение и призналась, что, поскольку Элизабет осталась дома одна, очень хочет вернуться к обеду. Однако мистер Масгрейв горячо оспорил план:

— Решительно не согласен. Вы не должны лишать меня счастливой возможности вас сопровождать. Поверьте: лошади не подведут, даже если сами будете ими править. Все ваши сестры знакомы с их спокойным нравом; ни одна из мисс Уотсон не сомневается в том, что мне можно довериться даже на ипподроме. Честное слово, — многозначительно добавил он вполголоса, — вам бояться нечего. Опасность грозит мне и только мне.

Двусмысленные заверения вовсе не переубедили Эмму.

— Что же касается поездки в экипаже миссис Эдвардс на следующий день после бала, то такая вольность станет нарушением всех и всяческих правил, — настойчиво продолжил мистер Масгрейв. — Честное слово, никогда не слышал, чтобы животных использовали столь необдуманно. К тому же старый кучер будет выглядеть таким же измученным и недовольным, как его лошади. Не правда ли, мисс Эдвардс?

Ответа не последовало. Все три леди сохранили молчаливую непреклонность, и джентльмену не осталось ничего иного, как уступить превосходящим силам.

— Каким великолепным получился вчерашний бал! — воскликнул мистер Масгрейв, спеша сменить тему. — Вы еще долго оставались после нашего с Осборнами ухода?

— Только на два танца.

— Должно быть, устали: было уже очень поздно. Полагаю, почти все разъехались.

— Напротив, почти все остались. Никто, кроме Осборнов, не уехал. До последнего момента гости продолжали танцевать с прежним увлечением.

Эмма сказала это, не очень веря собственному утверждению.

— Неужели? Если бы я знал, то, пожалуй, вернулся бы в зал. Должен признаться, что скорее люблю танцы, чем нет. Мисс Осборн — очаровательная молодая леди, не так ли?

— Мне она не показалась красивой, — ответила Эмма, поскольку замечание адресовалось главным образом ей.

— Возможно, не безусловно красива, но обладает восхитительными манерами. Но согласитесь, что Фанни Карр — невероятно интересное и забавное создание. Трудно представить особу более наивную и в то же время пикантную. Что скажете о лорде Осборне, мисс Уотсон?

— Даже не будучи лордом, он остался бы весьма представительным джентльменом. Особенно если бы проявил немного больше воспитания, стремления держаться любезно и готовности в нужную минуту показать, что доволен обществом.

— Честное слово, вы слишком строги к моему другу. Поверьте: лорд Осборн — отличный парень.

— Ни в малейшей степени не подвергаю сомнению очевидные достоинства, но вот равнодушный, скучающий вид не идет ему на пользу.

— Если бы не боялся нарушить доверие, — взглянув с особым выражением, возразил Том Масгрейв, — то скорее всего нашел бы способ исправить впечатление о бедном Осборне.

Поощрить откровенность Эмма не пожелала, и волей-неволей джентльмену пришлось сохранить секрет товарища. Больше того, Том Масгрейв был вынужден закончить визит, поскольку миссис Эдвардс приказала подать экипаж, и Эмме предстояло срочно собраться в дорогу. Мисс Эдвардс отправилась вместе с ней, но поскольку в Стэнтоне как раз наступил час обеда, задержалась всего на несколько минут.

— Итак, дорогая Эмма, — начала мисс Элизабет Уотсон, как только сестры остались вдвоем, — тебе придется рассказывать до позднего вечера, иначе любопытство не позволит мне уснуть. Но прежде всего пусть Нэнни подаст обед. Бедняжка! Должно быть, после вчерашнего застолья у Эдвардсов наша еда покажется тебе совсем скромной: не будет ничего, кроме жареного мяса. Ах, до чего же Мэри Эдвардс идет новая ротонда! Ну а теперь скажи, что думаешь обо всем семействе и что мне сообщить Сэму. Я уже начала свое письмо, а завтра за ним зайдет Джек Стокс: на следующий день его дядюшка будет проезжать в миле от Гилдфорда.

Служанка подала обед.

— Спасибо, Нэнни. Мы сами наполним тарелки, — распорядилась Элизабет. — И не станем терять время. Значит, не захотела поехать домой с Томом Масгрейвом?

— Нет, не захотела. Ты наговорила о мистере Масгрейве так много плохого, что я побоялась не только остаться перед ним в долгу, но и провести десять минут наедине. Такая поездка выглядела бы по меньшей мере некрасиво.

— Конечно, ты поступила правильно, хотя подобная рассудительность меня удивляет. Вряд ли сама я нашла бы силы отказаться от заманчивого предложения. Тому так хотелось привезти тебя домой, что трудно было сказать «нет», хотя твоя поездка с ним — даже совсем короткая — ни в малейшей степени меня не устраивала: я слишком хорошо знаю коронные выходки не в меру любезного джентльмена. И все же не терпелось поскорее тебя увидеть, а такой способ возвращения выглядел самым быстрым и удобным. К тому же чрезмерная чопорность вредит репутации молодой леди ничуть не меньше, чем чрезмерная свобода поведения. Трудно было предположить, что после столь позднего окончания бала Эдвардсы предоставят тебе экипаж. Ведь лошади устали. Но что же мне сказать брату?

— Если желаешь услышать от меня совет, то не поощряй его чувств к мисс Эдвардс. Ее отец решительно настроен против Сэма, матушка явно не питает к нему теплых чувств, а сама Мэри совершенно равнодушна. Она несколько раз танцевала с капитаном Хантером, и, как мне показалось, вообще проявляла к нему столько внимания, сколько позволяли обстоятельства и сдержанный характер. Правда, однажды она упомянула Сэма, причем с заметным смущением. Но скорее всего смущение было вызвано осведомленностью о его чувствах. Ей что-то известно?

— Ах, господи! Конечно, известно. Все мы немало рассуждали на эту тему в присутствии Мэри. Бедный Сэм! В делах сердечных ему не везет, точно так же как и многим другим молодым людям. Поверь, Эмма: не могу не сочувствовать тем несчастным, чью любовь отвергли. Ну а теперь начни подробный рассказ о том, как прошел бал, и не упусти ни одной, даже самой мелкой, подробности!

Эмма послушно заговорила, и до того момента, как ее пригласил на танец мистер Хауэрд, сестра слушала, не перебивая.

— Танцевать с самим мистером Хауэрдом! — воскликнула она изумленно. — Подумать только! Даже поверить трудно! Ведь твоим партнером стал один из самых умных и образованных людей графства! Неужели тебе не было сложно с ним разговаривать?

— Манеры мистера Хауэрда кажутся мне значительно более легкими и приятными, чем манеры Тома Масгрейва.

— Что же, продолжай. Честно говоря, я бы до смерти напугалась, если бы пришлось иметь дело с кем-то из окружения Осборнов.

Эмма продолжила и довела повествование до конца — то есть до возвращения в дом Эдвардсов.

— Итак, с Томом Масгрейвом ты не танцевала ни разу. И все же он должен был тебе понравиться, должен был очаровать.

— Он мне совсем не понравился, Элизабет. Допускаю, что джентльмен внешне привлекателен, обладает элегантными манерами и любезно разговаривает, но не нахожу в нем ничего достойного восхищения. Напротив, мне он кажется излишне тщеславным и самоуверенным. Стремится произвести благоприятное впечатление и не выбирает средств, порою переходя границы хорошего вкуса. Нахожу его забавным и даже смешным, но никаких особенных чувств не испытываю.

— Дорогая Эмма! Ты совсем не похожа на всех остальных молодых леди. Как хорошо, что с нами нет Маргарет! Меня ты не обидела, хотя с трудом верю столь равнодушному отзыву, но Маргарет ни за что не простила бы тебя за пренебрежительный отзыв о кумире!

— Жаль, что сестра не слышала, как мистер Масгрейв признался, что не знает о ее отъезде. Заверил, что всего пару дней назад видел вас втроем.

— Да, заявление вполне в духе Тома. И все же Маргарет считает, что этот человек отчаянно в нее влюблен. Как тебе известно, Эмма, я и сама не слишком высокого мнения о достоинствах джентльмена. И все же трудно отказать ему в обаянии. Готова, положа руку на сердце, подтвердить свое отношение?

— Готова положить на сердце обе руки и как можно шире растопырить пальцы.

— В таком случае назови того из кавалеров, кто показался тебе достойным внимания.

— Его зовут мистер Хауэрд.

— Мистер Хауэрд! О господи! Могу представить пастора только играющим в карты с леди Осборн, причем с самым гордым, заносчивым видом. Но должна признаться, что с облегчением слышу, как ты отзываешься о Томе Масгрейве. Боялась, что дамский угодник чрезмерно тебе понравится. До встречи с ним ты так твердо и решительно утверждала, что не поддашься чарам, что хвастовство не могло остаться безнаказанным. Хочется верить, что не изменишь мнения, а он не будет упорствовать в проявлении внимания. Женщине трудно противостоять лести желающего понравиться мужчины.

Когда уютный домашний обед закончился, мисс Элизабет Уотсон с удовольствием заметила, как приятно прошло время.

— До чего же хорошо, когда беседа течет мирно и добродушно! Ненавижу ссоры! А так, хотя на столе не оказалось ничего, кроме пары кусков жареного мяса, мы с тобой чудесно пообедали. Если бы все в нашей семье обладали таким же легким, обходительным характером, как ты! Но бедняжка Маргарет жутко сварлива, а Пенелопа открыто признается, что спокойное общение навевает на нее скуку. Предпочитает бурную ссору.

Ближе к вечеру вернулся с пасторского собрания мистер Уотсон. Несмотря на усталость, он чувствовал себя бодрым и почти здоровым. Устроившись у камина, с удовольствием вспоминал события прошедшего дня. Эмма не предполагала, что подробности встречи священников окажутся настолько интересными, однако как только отец упомянул, что мистер Хауэрд прочитал прекрасную проповедь, начала слушать рассказ с особым вниманием.

— Не могу припомнить, когда в последний раз присутствовал на более удачном выступлении, — продолжил мистер Уотсон. — Проповедь безупречна как с точки зрения глубины богословского содержания, так и с точки зрения совершенства высказывания. Мистер Хауэрд говорит исключительно хорошо: красивым правильным языком, выразительно, но в то же время без тени нарочитой декламации или самолюбования. Терпеть не могу, когда на кафедре происходит театральное действо. Не принимаю тех заученных интонаций и искусственных модуляций голоса, которыми активно пользуются наши популярные пасторы. Простая обыденная речь глубже проникает в сердца прихожан и свидетельствует о хорошем вкусе. Да, мистер Хауэрд проповедует как настоящий ученый и истинный джентльмен.

— А что вам подали на обед, сэр? — поинтересовалась старшая дочь.

Мистер Уотсон перечислил блюда и рассказал, что съел сам.

— В целом, — заключил он тоном глубокого довольства, — день прошел очень приятно. Давние друзья и коллеги удивились моему появлению и отнеслись с большим вниманием, искренне сочувствуя пошатнувшемуся здоровью. Заставили сесть поближе к камину, а поскольку на горячее были поданы великолепные куропатки, доктор Ричардс распорядился переставить их на противоположный конец стола, заметив: «Чтобы не искушали мистера Уотсона». Очень любезно с его стороны. Но больше всего меня порадовало внимание мистера Хауэрда. В обеденный зал вела довольно крутая лестница — совсем не рассчитанная на мою подагрическую ногу. А мистер Хауэрд сопровождал меня с первой до последней ступеньки, причем даже предложил руку для опоры. Должен признаться, что не ожидал такой заботы от совсем молодого человека, да и не мог ожидать, потому что прежде ни разу с ним не встречался. Кстати, он расспрашивал меня об одной из дочерей, вот только я не понял, о ком именно. Полагаю, вы сами догадаетесь.

На третий день после бала, когда без пяти три горничная Нэнни вошла в гостиную с подносом и столовыми приборами, ее отвлек громкий стук в дверь: такой требовательный звук издавала только рукоятка хлыста. Несмотря на то что мисс Уотсон распорядилась никого не принимать, спустя полминуты Нэнни вернулась с виноватым видом и впустила в комнату лорда Осборна и мистера Тома Масгрейва. Легко представить безграничное удивление обеих молодых леди. Накануне обеда любой посетитель оказался бы нежелательным, а такой незваный и нежданный гость, как почти незнакомый аристократ лорд Осборн, сейчас явился особенно некстати.

Джентльмен и сам выглядел несколько растерянным и смущенным: после того как говорливый друг его представил, невнятно пробормотал что-то насчет чести посетить мистера Уотсона. Хотя Эмма понимала, кто на самом деле является адресатом визита, очевидное предпочтение ничуть ее не радовало: слишком остро ощущалось несоответствие столь представительного знакомства скромному стилю жизни, который по воле судьбы вела семья. В доме тетушки Эмма привыкла не только к элегантности, но даже к роскоши, поэтому, вернувшись в Стэнтон, особенно болезненно воспринимала все, что могло вызвать насмешку богатых людей. Элизабет не знала и не понимала подобных переживаний. Простой трезвый рассудок надежно ограждал старшую сестру от унижения. Лишь слегка подавленная сознанием собственного низкого положения, острого стыда она не испытывала. Сам же мистер Уотсон — как лорд Осборн уже услышал от горничной — плохо себя чувствовал и не мог спуститься. Наконец все устроились возле камина: его светлость занял место подле Эммы, а услужливый, гордый собственной значимостью мистер Масгрейв сел по другую сторону от огня, рядом с Элизабет. Как всегда, он без умолку болтал, в то время как высокопоставленный джентльмен выразил надежду, что Эмма не простудилась на балу, после чего умолк, ограничившись восхищенными взглядами в сторону очаровательной соседки. Сама же Эмма вовсе не собиралась утруждать себя попытками развлечь гостя приятной беседой, поэтому в результате напряженной мыслительной работы лорд Осборн мудро заметил, что за окном стоит прекрасная погода, и задал глубокий вопрос:

— Вы гуляли сегодня утром?

— Нет, милорд: решили, что для прогулки слишком грязно.

— В такие дни следует надевать полусапожки.

И после очередной продолжительной паузы заботливо пояснил:

— Ничто так не помогает сохранить ноги чистыми, как полусапожки. Коричневый цвет отлично сочетается с черными галошами. Разве вам не нравятся полусапожки?

— Нравятся. Плохо только, что если они не настолько прочны, чтобы выглядеть грубыми, то для сельской прогулки не годятся.

— В грязную погоду леди должны ездить верхом. Вы ездите верхом?

— Нет, милорд.

— Удивительно, почему не все леди ездят верхом. Женщина никогда не выглядит лучше, чем в седле.

— Но для этого далеко не каждая женщина обладает склонностью или необходимыми средствами.

— Если бы они знали, насколько поездка верхом их украшает, то непременно ощутили бы склонность. Полагаю, мисс Уотсон, что при должной склонности средства не заставили бы себя ждать.

— Очевидно, ваша светлость считает, что мы все и всегда делаем, руководствуясь исключительно собственным желанием. Эта тема издавна вызывает разногласия между леди и джентльменами. Не претендуя на разрешение спора, замечу, что существует ряд обстоятельств, неподвластных даже изощренному женскому уму. Конечно, умение женщин экономить способно творить чудеса, но и оно не превратит скромный доход в значительный.

Лорд Осборн благоразумно промолчал. В речи Эммы не ощущалось даже отдаленного намека на нравоучительность или сарказм, но и в мягком серьезном тоне, и в самих словах присутствовало нечто заставившее его светлость задуматься. А когда он заговорил снова, в обращении проявилась уважительная скромность, совсем не похожая на неловкий и в то же время дерзкий тон предыдущих замечаний. Стремление понравиться было для лорда Осборна абсолютно новым; он только сейчас почувствовал, как следовало держаться со столь непростой особой, как мисс Эмма Уотсон. А поскольку его светлость был наделен как умом, так и великодушием, интуиция его не обманула.

— Насколько могу понять, вы недавно приехали в наши края, — проговорил лорд Осборн светским тоном. — Надеюсь, вам здесь нравится.

Наградой за душевную тонкость послужил не только любезный ответ, но и более открытый, чем прежде, взгляд. Не обладая привычкой и способностью прилагать усилия для продолжения беседы и радуясь возможности полюбоваться прелестным личиком, его светлость несколько минут провел в счастливом молчании, в то время как Том Масгрейв без умолку развлекал Элизабет разговором ни о чем. Идиллию нарушило новое появление горничной. Приоткрыв дверь и робко заглянув в комнату, Нэнни сообщила:

— Простите, мэм, но господин спрашивает, почему ему не подают обед.

Прежде не замечавшие самых прямых признаков грядущей трапезы джентльмены с извинениями вскочили, а Элизабет лаконично приказала горничной:

— Передай Бетти, чтобы отнесла господину птицу. Извините, что так получилось, — добавила она, с улыбкой повернувшись к мистеру Масгрейву. — Вам ведь известно, как рано мы обедаем.

Подходящего ответа Том не нашел. Он действительно отлично знал, что семейство придерживается старинного распорядка дня, но честная простота и не ведающая стыда прямота хозяйки дома немало его озадачили. Прощальные комплименты лорда Осборна заняли некоторое время и оттянули отъезд: казалось, красноречие джентльмена возрастало по мере сокращения условий для проявления дара. Он порекомендовал Эмме регулярно гулять, не обращая внимания на грязь; снова похвалил полусапожки; попросил позволения передать сестре, чтобы та прислала имя и адрес своего обувного мастера, а закончил визит следующей сентенцией:

— На следующей неделе мои собаки будут охотиться в здешних краях. Думаю, что в среду в девять утра свора появится в лесу возле Стэнтона. Говорю об этом в надежде, что вам захочется понаблюдать за началом охоты. Если погода не подведет, окажите честь: пожелайте удачи лично.

Как только посетители удалились, сестры изумленно посмотрели друг на друга.

— Неслыханная честь! — наконец-то вновь обретя дар речи, воскликнула Элизабет. — Кто бы мог подумать, что в Стэнтон пожалует сам лорд Осборн? Конечно, он очень хорош собою, хотя Том Масгрейв выглядит и держится еще лучше. Рада, что его светлость ко мне ни разу не обратился: ни за какие блага не смогла бы разговаривать с таким благородным аристократом. Том держался исключительно любезно, не правда ли? Но ты слышала, как, едва войдя, он поинтересовался, где сейчас мисс Пенелопа и мисс Маргарет? Вопрос ужасно меня рассердил. Хорошо, что Нэнни не успела расстелить скатерть и накрыть на стол: было бы очень неудобно. К счастью, один поднос ничего не значит.

Сказать, что визит лорда Осборна не польстил Эмме, означало бы признать маловероятный факт и представить молодую леди в неестественном свете. Однако удовлетворение ни в коем случае не осталось безоблачным: неуместное внимание утешило тщеславие, но в то же время ранило гордость. Она бы скорее предпочла просто узнать, что лорд Осборн желает нанести визит, чем увидеть его в Стэнтоне собственной персоной.

Среди других неприятных последствий неожиданного появления гостей следует упомянуть внезапно возникший вопрос: почему мистер Хауэрд не захотел разделить привилегию сопровождать его светлость? Эмма предпочла успокоить себя самым простым объяснением: пастор или не знал о намерении лорда, или не пожелал принять участие в предприятии столь же неуместном, сколь великодушном.

Услышав о визите, мистер Уотсон вовсе не выразил восторга. Раздраженный дурным самочувствием и уставший от болезни, отец отреагировал резко:

— Что за чепуха! С какой стати к нам пожаловал сам лорд Осборн? Живу здесь уже четырнадцать лет, и за все это время ни один из членов аристократической семьи ни разу не обратил на меня внимания. Должно быть, очередная глупая затея бездельника Тома Масгрейва. Не могу нанести ответный визит. И даже если бы мог, не стал бы этого делать.

Так что при следующей встрече Том Масгрейв услышал просьбу передать лорду Осборну извинение мистера Уотсона в связи со слабым здоровьем.

После знаменательного визита прошло не меньше недели или десяти дней, прежде чем новое событие нарушило спокойное дружеское общение сестер, чье взаимопонимание становилось тем глубже, чем ближе они друг друга узнавали. Первым вестником грядущих перемен стало письмо Маргарет с предупреждением о скором возвращении из Кройдона и о приезде на два-три дня мистера и миссис Роберт Уотсон — старшего брата и невестки, пожелавших лично проводить ее домой и встретиться с сестрой Эммой.

Ожидание целиком заполнило как помыслы обитательниц Стэнтона, так и время — по крайней мере, время одной из них. Жена Роберта Джейн располагала весьма значительными средствами и привыкла к богатой жизни, а потому подготовка к ее приему потребовала немалых усилий. Поскольку Элизабет отличалась не столько умением вести домашнее хозяйство, сколько желанием сделать все как можно лучше, ни одно начинание не проходило без суеты и переполоха. Разлука продолжительностью четырнадцать лет превратила всех братьев и сестер в практически незнакомых Эмме людей, однако приезд Маргарет грозил не просто неловкостью первой встречи. Рассказы о ней заставляли страшиться возвращения, а день приезда родственников представлялся концом уютной безмятежной домашней жизни.

Роберт Уотсон служил в Кройдоне адвокатом и успешно вел бизнес. Процветанию немало способствовала женитьба на дочери прежнего адвоката, в чьей конторе он на первых порах работал секретарем. Жена принесла в семью состояние в шесть тысяч фунтов. Сама миссис Роберт Уотсон чрезвычайно гордилась как своими шестью тысячами, так и элегантным домом в Кройдоне, где регулярно устраивала светские приемы и блистала в изысканных нарядах. Во внешности невестки не было ничего примечательного, а манеры отталкивали развязностью и самоуверенностью. Что же касается Маргарет, то сестра показалась Эмме красивой: обладала изящной фигурой и тонкими правильными чертами лица, — однако органичному восприятию природной привлекательности мешал напряженный, постоянно встревоженный взгляд. При встрече с долго отсутствовавшей младшей сестрой, как и во всех прочих показных случаях, манера Маргарет источала мед, а голос воплощал бескрайнюю нежность. Желая произвести благоприятное впечатление, молодая леди использовала давние, не раз испытанные приемы: постоянные улыбки и жеманную, замедленную речь. Вот и сейчас она была так «счастлива видеть милую, милую Эмму», что едва ли произносила больше одного слова в минуту.

— Не сомневаюсь, что мы с тобой станем близкими подругами, — с глубоким чувством пообещала Маргарет, когда сестры оказались вдвоем. Эмма не знала, как реагировать на претенциозное заявление, и в то же время, не умея притворяться, не могла ответить с равной сентиментальностью. Миссис Роберт Уотсон, в свою очередь, рассматривала очередную золовку с ревнивым любопытством и торжествующим состраданием. В момент встречи в сознании ее преобладала мысль об утраченном тетушкином богатстве: Джейн не переставала думать о том, насколько выгоднее быть дочерью состоятельного юриста из Кройдона, чем племянницей воспламененной ирландским офицером стареющей женщины. Роберт держался с беспечной добротой и любезностью — именно так, как положено вести себя процветающему профессионалу и снисходительному старшему брату. Младшего мистера Уотсона больше занимали переговоры с форейтором, возмущение завышенной ценой и необходимость уплатить сомнительную сумму в полкроны, чем знакомство с сестрой, утратившей надежду на наследство, которым в случае получения ему предстояло бы управлять.

— Дорога в деревне просто ужасная, Элизабет, — скептически поморщившись, заметил Роберт. — Хуже, чем прежде. Видит Бог, если бы я жил здесь, то непременно предъявил бы официальный иск. Кто сейчас ведает земельным обустройством?

В Кройдоне осталась маленькая племянница, о которой с нежностью расспрашивала мягкосердечная, не устававшая сожалеть о ее отсутствии Элизабет.

— Ты очень добра, — отвечала миссис Уотсон. — Честно говоря, Августа очень не хотела нас отпускать. Пришлось сказать, что едем в церковь и скоро обязательно к ней вернемся. Ты же знаешь, что везти малышку без няни невозможно: за ребенком необходим постоянный уход.

— Очаровательная крошка! — воскликнула Маргарет. — Расставание с ней разбило мое сердце!

— Тогда почему же ты поспешила от нее уехать? — возмущенно отозвалась миссис Роберт Уотсон. — Что за упрямая, непослушная особа! Разве я не спорила с тобой, не уговаривала остаться? В жизни не слышала, чтобы гостили у родственников так мало! Ты же знаешь, как мы рады принять любую из вас. Жаль только, — здесь Джейн лукаво улыбнулась, — что этой осенью не удалось придать Кройдону особой привлекательности.

— Умоляю, дражайшая Джейн: не терзай ехидными шутками! — обиженно воскликнула Маргарет. — Ты же знаешь, что заставило меня поспешить домой! Ради бога, избавь от двусмысленных острот!

— Ну, хотя бы не настраивай против нас сестер. Может быть, если ты не сдержала данного слова, Эмма захочет поехать в Кройдон и побыть у нас до Рождества?

Эмма вежливо поблагодарила за приглашение.

— Уверяю тебя: в Кройдоне сложилось чудесное общество, — продолжала щебетать миссис Уотсон. — Лично я нечасто посещаю балы: считаю их чересчур доступными для сомнительной публики, — но в нашей гостиной встречается только избранный, достойный круг друзей. На прошлой неделе пришлось поставить семь карточных столов. Тебе нравится жить в деревне? Нравится Стэнтон?

— Очень нравится, — ответила Эмма, решив дать один всеобъемлющий ответ, и тотчас прочитала во взгляде невестки презрение. Миссис Роберт Уотсон действительно спросила себя, к какому образу жизни Эмма привыкла в Шропшире, и пришла к выводу, что тетушка наверняка не имела шести тысяч фунтов постоянного дохода.

— Как очаровательна наша Эмма! — томно прошептала Маргарет, обращаясь к Джейн.

Эмма услышала реплику, и беспредельное лицемерие покоробило тем больше, что пять минут спустя сестра заговорила с Элизабет совсем другим, пронзительным и раздраженным, голосом:

— Пен написала тебе из Чичестера? На днях я получила от нее письмо. Не думаю, что она там чего-нибудь добьется. Скорее всего вернется все той же «мисс Пенелопой», какой уехала.

Эмма испугалась, что таким тоном Маргарет будет разговаривать постоянно, едва минует новизна возвращения. Вряд ли меланхолия искусственной чувствительности сохранится надолго. К счастью, вскоре дам пригласили подняться в свои комнаты, чтобы переодеться к обеду.

— Надеюсь, Джейн, здесь тебе будет достаточно удобно, — открывая дверь свободной спальни, обратилась к невестке Элизабет.

— Милое создание! — с жеманным энтузиазмом воскликнула миссис Уотсон. — Прошу, не церемонься со мной. Всегда принимаю обстоятельства такими, какими нахожу. Надеюсь, за две-три ночи со мной ничего не случится даже в такой маленькой комнатке. Когда приезжаю в Стэнтон, всегда хочу, чтобы ко мне относились как к члену семьи. Надеюсь, что ради нас ты не замахнулась на грандиозный обед, и напоминаю: мы никогда не ужинаем.

— Полагаю, — проговорила Маргарет так, чтобы услышала одна лишь Эмма, — нам с тобой предстоит ночевать в одной комнате. Элизабет всегда стремится оставить себе отдельную спальню.

— Ошибаешься. Элизабет пригласила меня разделить спальню с ней.

— О! — невнятно отреагировала Маргарет.

Предусмотрительность старшей сестры определенно ее разочаровала: ведь теперь не на что было пожаловаться. Впрочем, выход тут же нашелся:

— Значит, я не смогу воспользоваться редкой возможностью провести время вместе с тобой: тем более что от долгого отсутствия приятной собеседницы всегда начинаю нервничать.

Переодевшись, Эмма первой спустилась в гостиную и нашла там сидящего в одиночестве брата.

— Итак, сестренка, — снисходительным тоном заговорил Роберт, — ты совсем недавно вернулась домой. Должно быть, все вокруг выглядит довольно странным. Ну и учудила же тетушка Тернер! Вот лишнее доказательство того, что женщине ни в коем случае нельзя доверять деньги. Я ведь говорил, что сразу после смерти мужа она должна была выделить тебе определенную сумму!

— Но это означало бы доверить деньги мне, а я тоже женщина.

— Можно было сохранить капитал на будущее, ограничив доступ в настоящее время. Представляю, какой это для тебя удар! Вместо того чтобы стать наследницей восьми-девяти тысяч фунтов, пришлось вернуться в семью без единого пенса и невольно превратиться в обузу! Надеюсь, старуха пожалеет о своем поступке!

— Пожалуйста, не отзывайся о тетушке с таким откровенным презрением! Она всегда была очень добра ко мне. А если сделала опрометчивый выбор, то прежде всего пострадает сама.

— Не хочу тебя расстраивать, но все считают ее экстравагантной, легкомысленной дурой. А вот Тернер всегда казался мне разумным и здравомыслящим человеком. Какого же дьявола он составил такое нелепое завещание?

— В моих глазах доброе отношение дяди к жене вовсе не противоречит его характеру и не портит репутацию. В глазах мистера Тернера тетушка всегда представала безупречной хозяйкой удобного и красивого дома. Самые либеральные и просвещенные умы часто оказываются не в меру доверчивыми. Да, обстоятельства сложились далеко не лучшим образом, но забота дядюшки о супруге сделала память о нем еще светлее.

— Странное рассуждение. Ничто не мешало ему достойно обеспечить вдову, при этом не отдавая в ее распоряжение все свое состояние.

— Тетушка могла поступить недальновидно, — горячо возразила Эмма. — Она действительно совершила ошибку, но поведение дяди Тернера считаю безупречным. Я — ее родная племянница, и он просто предоставил жене возможность и удовольствие меня обеспечить.

— Вот только, к сожалению, удовольствие тебя обеспечить жена переложила на плечи нашего отца, в то же время вовсе не разделив с ним возможность. В этом и заключается основная пикантность ситуации. Продержав тебя вдали от семьи в течение целых четырнадцати лет… больше того, воспитав в богатстве и комфорте (во всяком случае, надеюсь, что было именно так) и тем самым разрушив родственную любовь, миссис Тернер… ах да, миссис О’Брайен — вернула тебя домой без пенса в кармане.

— Должно быть, ты знаешь, что в последнее время дядюшка был очень слаб здоровьем, — с трудом сдерживая слезы, возразила Эмма. — Слабее нашего отца. Даже не мог выйти из дома.

— Прости, вовсе не хотел огорчить тебя до слез, — смягчился Роберт и после недолгой паузы, чтобы сменить тему, заметил: — Только что вернулся из комнаты отца. Выглядит он совсем плохо: для всех нас его смерть станет огромной утратой. Как жалко, что никто из дочерей не может выйти замуж и прилично устроить свою жизнь! Тебе необходимо приехать в Кройдон вместе с сестрами и попытать счастья там. Не сомневаюсь, что, если бы Маргарет располагала тысячью или полутора тысячами фунтов, наверняка кто-нибудь обратил бы на нее внимание.

Появление остальных членов семьи наконец-то избавило Эмму от мучительного разговора. Любоваться нарядом невестки было намного приятнее, чем слушать бестактные, унизительные, циничные и даже жестокие рассуждения брата. Впрочем, сама миссис Роберт сочла необходимым извиниться за свое платье.

— Не хотела вас задерживать, а потому надела первое, что попалось под руку. Боюсь, что выгляжу ужасно. Мой дорогой мистер У., — обратилась она к мужу, — вы забыли заново припудрить волосы.

— Не забыл, а просто не захотел. Решил, что для жены и сестер пудры и так вполне достаточно.

— Но, находясь в гостях, перед обедом следует внести в дневной костюм какое-нибудь изменение, даже если не делаете этого дома.

— Глупости.

— Странно, что не желаете исполнить несложную процедуру, которую другие джентльмены считают правильной и даже необходимой. Мистер Маршалл и мистер Хеммингс ежедневно переодеваются к обеду. К тому же зачем я привезла новый сюртук, если вы ни разу в нем не покажетесь?

— Будь добра, довольствуйся собственным безупречным обликом и оставь меня в покое.

Чтобы положить конец семейному разногласию и успокоить очевидное раздражение невестки, но в то же время вовсе не желая вникать в отношения супругов, Эмма принялась восхищаться платьем Джейн, чем сразу охладила ее воинственный пыл.

— Тебе действительно нравится? — самодовольно переспросила миссис Уотсон. — Очень рада. В Кройдоне все очень хвалили и ткань, и фасон. Правда, иногда рисунок кажется мне слишком крупным. Завтра надену другое — скорее всего оно понравится тебе еще больше. А ты видела то платье, которое я подарила Маргарет?

Ответить Эмма не успела, поскольку Элизабет пригласила всех за стол. Если не считать тех редких моментов, когда миссис Роберт обращала внимание на ненапудренную голову мужа, то можно сказать, что во время обеда она пребывала в прекрасном, благодушном настроении: поддразнивала Элизабет по поводу чрезмерного изобилия угощения и решительно протестовала против появления жареной индейки, представившей единственное исключение среди множества с аппетитом поглощенных блюд.

— Умоляю: давай сегодня обойдемся без индейки! Я уже и так до смерти напугана огромным количеством еды. Прошу, прикажи убрать это гигантское чудовище!

— Дорогая, индейка все равно приготовлена, так что вполне может постоять на столе: здесь ей будет веселее, чем на кухне. К тому же, если мы разрежем птицу, отец скорее всего с удовольствием съест кусочек — ведь это его любимое блюдо.

— Что же, пусть подают, дорогая, но уверяю тебя, что сама даже не притронусь.

Мистер Уотсон не нашел сил спуститься к обеду, однако согласился выпить чаю вместе со всеми.

— Было бы замечательно поиграть вечером в карты, — заботливо устроив отца в кресле, обратилась Элизабет к невестке.

— Только, дорогая, на меня особенно не рассчитывай, — капризно отозвалась та. — Ты же знаешь, что я не самая преданная любительница карт. Предпочитаю теплую, душевную беседу. Не устаю повторять, что карты способны оживить малознакомое общество, но в дружеской компании мешают разговору, а потому крайне нежелательны.

— Я предложила сыграть, чтобы немного развлечь отца, — пояснила Элизабет. — Конечно, если подобное времяпровождение не будет тебя раздражать. Он говорит, что виста голова не выдержит, но, надеюсь, какая-нибудь несложная круговая партия будет вполне ему по силам и он сможет к нам присоединиться.

— Пожалуйста, дорогая, поступай, как считаешь нужным. Я в твоем полном распоряжении. Только не поручай выбирать игру. В Кройдоне сейчас особенно популярна «спекуляция», но я готова буквально на все. Конечно, когда остаешься в доме одна или вдвоем с Эммой, то придумать занятие для отца нелегко. Почему бы тебе не приучить мистера Уотсона играть в криббедж? Свободными вечерами мы с Маргарет постоянно играли в криббедж.

В эту минуту за окнами раздался далекий звук экипажа. Все прислушались: шум определенно приближался, с каждой минутой становясь все отчетливее. В Стэнтоне экипажи появлялись редко, потому что большая дорога проходила в стороне, а в деревне, кроме пастора, не было ни одного джентльмена. Стук и скрип колес завладели всеобщим вниманием, а уже через две минуты ожидание оправдалось: вне всякого сомнения, экипаж остановился у садовой калитки.

— Интересно, кто бы это мог быть? — недоуменно проговорила Элизабет. — Похоже на почтовую карету. Должно быть, Пенелопа внезапно нашла возможность вернуться из Чичестера.

В гостиной повисла напряженная пауза. Шаги сначала прозвучали на мощеной дорожке — под окнами, по направлению к входной двери, — а потом и в самом доме, в коридоре. Причем явно мужские шаги.

— Нет, это не Пенелопа. Должно быть, Сэмюел.

Дверь распахнулась и явила изумленным взорам Тома Масгрейва в дорожном одеянии. Джентльмен любезно пояснил, что ездил в Лондон, а теперь возвращается домой. И вот осмелился слегка отклониться от прямой дороги, чтобы на десять минут заглянуть в Стэнтон. Да, он всегда любил удивлять друзей неожиданным появлением в необычное время, а сейчас решил сообщить обеим мисс Уотсон, которых надеялся застать после чая за каким-нибудь мирным занятием, что спешит домой к обеду: то есть к восьми.

Получилось, однако, что мистер Масгрейв не столько удивил других, сколько удивился сам. Вместо того чтобы проводить посетителя в обычную маленькую гостиную, горничная распахнула двери парадного салона (комнаты, в обе стороны на целый фут больше гостиной), и перед Томом предстало собравшееся вокруг камина нарядное общество, которое он не сразу узнал. Сама же хозяйка — мисс Элизабет Уотсон — сидела за изящным пембрукским столом перед изящным чайным сервизом. Несколько секунд джентльмен стоял словно громом пораженный.

— Масгрейв! — томным голосом проворковала польщенная Маргарет.

Молодой человек пришел в себя и, сделав несколько шагов в сторону заинтересованных зрителей, выразил радость по поводу встречи и внезапно выпавшего счастливого случая. Пожал руку Роберту, а затем с улыбкой раскланялся с дамами, причем совершил все это чрезвычайно мило и элегантно. Что же касается особого внимания к Маргарет, то пристально наблюдавшая за поведением гостя Эмма не нашла ни единого признака, способного опровергнуть скептицизм Элизабет, хотя сама Маргарет скромно, но многозначительно улыбалась, явно принимая визит на свой счет. Том с готовностью согласился снять дорожное пальто и выпить чаю, поскольку, как он заметил, «совсем не важно, состоится ли обед в восемь или в девять». Маргарет постаралась усадить гостя рядом с собой, и сопротивляться тот не стал. Таким способом она хотела оградить джентльмена от назойливого внимания сестер, однако не смогла защитить его от притязаний брата: поскольку мистер Масгрейв покинул Лондон всего четыре часа назад, Роберт пожелал немедленно узнать свежие столичные новости, уловить общественный настрой и лишь после этого снисходительно разделить мелкие интересы дам. И вот, наконец, Том освободился в достаточной степени, чтобы выслушать тягучее обращение Маргарет, выразившей опасение относительно ужасно холодной, темной, страшной поездки.

— Право, вам не следовало отправляться в путь так поздно.

— Не смог выехать раньше, — с готовностью оправдался мистер Масгрейв. — Встретил друга, и тот ни за что не захотел отпустить прежде, чем всласть наговорится. Но для меня не существует хорошего или плохого времени. Давно ли вы вернулись домой, мисс Маргарет?

— Приехала только сегодня утром. Добрые родственники привезли меня в своем экипаже. Удивительное совпадение, не правда ли?

— Кажется, вы очень долго отсутствовали. Полагаю, не меньше двух недель.

— Возможно, мистер Масгрейв, для вас две недели — это очень долгий срок, — бесцеремонно вклинилась в диалог миссис Уотсон, — но нам с Робертом и месяца мало. Уверяю вас, что мы привезли Маргарет против собственной воли, причем после того, как сестра провела в Кройдоне месяц.

— Целый месяц! Неужели вас не было месяц? До чего же быстро летит время!

— Можете представить, — как можно тише продолжила Маргарет, — что за чувства я испытала, вернувшись в Стэнтон. Вам же известно, как безудержно я скучаю по дому! А сейчас к тому же не терпелось увидеть милую Эмму! Мечтала о встрече и в то же время боялась. Вам понятна подобная двойственность?

— Ничуть! — не поддержав интимного тона, громогласно воскликнул мистер Масгрейв. — Никогда бы не смог испугаться встречи с мисс Эммой Уотсон или с кем-то из ее сестер!

Как хорошо, что джентльмен догадался закончить фразу именно этими дипломатичными словами!

— Вы обратились ко мне? — спросила Эмма, услышав свое имя.

— Не прямо, — ответил молодой человек. — Но подумал о вас, как, возможно, в этот самый момент думают некоторые из тех, кто находится значительно дальше, чем я. Стоит прекрасная погода, мисс Эмма. Самое время для охоты.

— Эмма восхитительна, не правда ли? — томно прошептала Маргарет. — Даже лучше, чем я надеялась в глубине души. Приходилось ли вам видеть более совершенную красоту? Думаю, отныне и навсегда вы стали поклонником смуглого обаяния.

Мистер Масгрейв задумался. Сама Маргарет обладала светлой кожей, но делать ей очевидный комплимент почему-то не хотелось. Однако и мисс Осборн, и мисс Карр также отличались светлым цветом лица, так что преданность благородным особам возобладала.

— Смуглость вашей сестры, — заговорил Том после долгого молчания, — вызывает такое восхищение, какое вообще способна вызвать природная смуглость. И все же я остаюсь поклонником светлой кожи. Вы ведь видели мисс Осборн? В моем понимании она представляет собой образец женственного цвета лица, а ее кожа очень светла.

— Даже светлее моей?

Том не ответил.

— Честное слово, леди, — обратился он ко всем присутствующим, критически осмотрев собственную персону, — должен поблагодарить вас за снисходительное отношение и извиниться за появление в гостиной в дорожном костюме. Почему-то не задумался о своем не соответствующем случаю облике. А может быть, понадеялся на то, что удастся удержаться на почтительном расстоянии. Если бы леди Осборн увидела меня в запыленном состоянии, то непременно отчитала бы, сказав, что становлюсь таким же небрежным, как ее сын.

Дамы наперебой принялись уверять гостя в обратном, а Роберт Уотсон взглянул на себя в висевшее на стене зеркало и заметил с равной любезностью:

— Право, вам не удастся перещеголять меня в небрежности. Мы настолько поздно приехали, что я даже не успел припудрить волосы.

В эту минуту Эмма не смогла удержаться, чтобы не разделить чувств невестки относительно отсутствия пудры.

Как только со стола убрали чайные приборы, Том заговорил об отъезде. Однако в гостиной поставили карточный стол, мисс Уотсон достала из буфета в меру засаленную, в меру потрепанную колоду и фишки, а дружный хор голосов слился в настойчивой просьбе составить партию. Мистер Масгрейв не нашел иного выхода, как только позволить себе задержаться еще на четверть часа. Даже Эмма обрадовалась его согласию: к этому моменту стало очевидно, что нет ничего печальнее и скучнее семейной компании. А все остальные пришли в бурный восторг.

— Во что будем играть? — поинтересовался Том, когда общество собралось вокруг стола.

— Давайте в «спекуляцию», — предложила Элизабет. — Сестра Джейн советует, да и всем остальным нравится эта игра. Знаю, что вы, Том, тоже ее любите.

— В Кройдоне постоянно выбираем только «спекуляцию», — подхватила миссис Роберт. — Даже не думаем о других вариантах. Рада, что и вас привлекает азарт.

— О, разве дело во мне? — воскликнул Том Масгрейв. — С удовольствием разделю любую забаву. В свое время провел за этой игрой немало приятных часов, но, признаюсь, уже давно не принимал в ней участия. В Осборн-касл предпочитают «двадцать одно», так что сейчас ни во что другое не играю. Вы бы удивились, услышав, как мы шумим во время партии. Обычно спокойная и чинная гостиная буквально гудит! Леди Осборн иногда жалуется, что не слышит собственного голоса. Лорд Осборн обожает «двадцать одно»: лучшего банкира трудно представить. Он так внимателен, энергичен и сообразителен, что никому не дает уснуть над картами. Если бы вы только видели, как смело сам он повышает ставки! Поистине неподражаемо!

— Боже мой! — поддержала джентльмена Маргарет. — В таком случае почему бы нам не сыграть в «двадцать одно»? По-моему, это намного интереснее «спекуляции». Честно говоря, мне «спекуляция» не очень-то по душе.

Миссис Роберт не проронила ни слова. Ей пришлось смириться, и предпочтения обитателей Осборн-касл одержали верх над предпочтениями обитателей Кройдона.

— Семейство пастора Хауэрда часто навещает Осборн-касл, мистер Масгрейв? — поинтересовалась Эмма, пока все занимали места за столом.

— Да, очень часто. Можно сказать, пастор и его домочадцы постоянно проводят там время. Миссис Блейк — очень милая, добродушная особа: мы с ней настоящие друзья, — а сам Хауэрд — образованный, великолепно воспитанный, приятный человек. Истинный джентльмен! Смею заверить, что в Осборн-касл все отлично вас помнят. Полагаю даже, что время от времени у вас могут пылать щеки. Вот, например, в прошлую субботу, между девятью и десятью часами вечера, не бросило ли в жар? Сейчас расскажу почему: наверное, умираете от любопытства. Хауэрд обратился к лорду Осборну и сказал…

На самом интересном месте мистера Масгрейва настойчиво призвали вернуться к начатой партии и срочно разрешить какой-то спор. Внимание его полностью сосредоточилось на затруднении, а затем на дальнейшем ходе игры, поэтому Эмме так и не удалось узнать, что именно сказал мистер Хауэрд лорду Осборну. А напомнить она постеснялась.

Присутствие Тома Масгрейва оживило не только общение за картами, но и весь вечер. Без него компания объединяла бы одних лишь близких родственников, не представляя особого интереса и не отличаясь ни остроумием, ни любезностью. А участие в партии гостя оживило общение и обеспечило безупречность манер. Мистер Масгрейв играл действительно замечательно, а в некоторых ситуациях поистине блестяще. Держался он живо, с большим воодушевлением, а говорил свободно и увлекательно. Не обладая остротой мысли и ярким красноречием, умел весьма кстати повторить удачное замечание отсутствующего приятеля и радовал собеседников редкой способностью вовремя, к месту произнести банальность или пространно порассуждать ни о чем, что особенно ценится за карточным столом. В этот вечер его обычный репертуар обогатился шутками и забавными историями из Осборн-касл. Мистер Масгрейв то цитировал впечатляющее высказывание одной леди, то описывал досадную оплошность другой, а однажды даже порадовал компанию демонстрацией пикантной манеры лорда Осборна повышать ставки на обе свои карты.

Во время этого увлекательного зрелища часы пробили девять. Вскоре Нэнни принесла мистеру Уотсону обычную вечернюю кашу, а гость получил возможность пожелать хозяину дома приятного аппетита за ужином и заявить, что сам отправляется домой, чтобы пообедать. Вознице было приказано подать экипаж к двери. Никакие уговоры задержаться еще хотя бы ненадолго не подействовали. Мистер Масгрейв ясно понимал, что не далее чем через десять минут придется разделить семейный ужин, что невозможно для человека, твердо решившего назвать следующий прием пищи обедом. Увидев, что джентльмен всерьез вознамерился уехать, Маргарет принялась подмигивать и кивать старшей сестре, подсказывая пригласить его на завтрашний обед. Не в силах устоять против намеков, которые вполне соответствовали ее гостеприимному, общительному нраву, Элизабет обратилась к гостю:

— Если завтра за обедом сможете составить Роберту компанию, все мы будем счастливы.

— С огромным удовольствием разделю участь мистера Уотсона, — любезно ответил Том Масгрейв, однако, на миг задумавшись, добавил: — Вот только не знаю, успею ли. Дело в том, что я должен отправиться на охоту с лордом Осборном, так что вряд ли имею право твердо обещать. Если не появлюсь, не вспоминайте обо мне.

С этими словами джентльмен удалился, весьма довольный тем, что сумел оставить общество в тумане неведения.

Радуясь обстоятельствам, которые предпочитала рассматривать в свою пользу, Маргарет добровольно выбрала Эмму поверенной сердечной тайны. Следующим утром, когда сестры ненадолго остались вдвоем, она до такой степени разоткровенничалась, что заявила прямо:

— Тот молодой человек, который был у нас вчера вечером и сегодня приедет снова, интересует меня больше, чем ты, должно быть, догадываешься…

Однако, притворившись, что не находит в признании ничего особенного, Эмма ограничилась невнятным ответом, вскочила и, спасаясь от оскорбительной для чувства приличия откровенности, убежала. Поскольку Маргарет не допускала ни малейших сомнений относительно участия мистера Масгрейва в грядущем семейном обеде, с раннего утра в доме развернулись грандиозные, не сравнимые даже со вчерашними хлопотами приготовления. Решительно взяв бразды правления в собственные руки, в первой половине дня Маргарет не выходила из кухни: лично наблюдала за работой, неустанно руководила процессом и безжалостно отчитывала нерадивую (по ее мнению) кухарку.

После долгой трудоемкой подготовки и всеобщего взволнованного ожидания семейство все-таки село за стол без гостя. Том Масгрейв не появился и позже, а Маргарет даже не попыталась скрыть разочарования и раздражения, равно как не дала себе труда подавить присущую ей сварливость. Мирное течение вечера и всего следующего, завершившего визит Роберта и Джейн дня то и дело нарушалось вспышками недовольства всем на свете и бесконечным капризным ворчанием. Как правило, главным объектом и того и другого становилась безответная Элизабет. Дорожа мнением брата и невестки, в их присутствии Маргарет сдерживала проявления дурного нрава и вела себя прилично, но ни старшая сестра, ни горничные никак не могли ей угодить. Об Эмме сварливая особа уже забыла, и та больше ни разу не услышала вчерашнего томного, протяжного, полного неги воркования. Стремясь проводить в обществе Маргарет как можно меньше времени, Эмма с огромным удовольствием воспользовалась правом скрасить одиночество отца и попросила разрешения коротать вечера в его комнате. Элизабет, в свою очередь, слишком любила общество во всех его проявлениях, а потому предпочитала рисковать собственным душевным спокойствием, оставаясь в гостиной. Она покорно беседовала с Джейн о Кройдоне и безропотно терпела необоснованные претензии Маргарет — иными словами, делала все возможное, лишь бы не сидеть наедине с отцом, который часто не находил сил, чтобы поддерживать самый простой разговор. Таким образом, вопрос решился к обоюдному удовольствию. Новый порядок показался Эмме приятным изменением ставшего привычным режима дня. Когда мистер Уотсон чувствовал себя плохо, ему не требовалось ничего, кроме сочувственного молчания. Но, даже во время болезни оставаясь человеком умным и образованным, в минуты бодрости пастор радовал дочь живой, увлекательной и глубокой беседой. В комнате отца Эмма спасалась как от постоянного унижения малоприятного общества, так и от семейных разногласий. Здесь можно было укрыться от чванства бездушного процветания, от тщеславного самомнения и помноженного на дурной нрав недальновидного безрассудства. Конечно, она по-прежнему страдала от пороков близких: продолжала думать об их несдержанности, вспоминала обидные высказывания и ожидала новых выпадов. И все же на некоторое время удавалось избавиться от нежелательных встреч. В комнате любимого отца Эмма отдыхала: могла спокойно читать и думать, хотя личные обстоятельства вовсе не способствовали утешительным размышлениям. Кончина дядюшки Тернера повлекла за собой тяжелые и не обещавшие облегчения последствия. Погрузившись в печальные думы, Эмма особенно ясно осознавала контраст между прошлым и настоящим. Чтобы прогнать мучительную тревогу, следовало занять и отвлечь сознание, и Эмма обратилась за помощью к книгам.

Грустные события последнего времени — потеря близкого по духу дяди и неразумное поведение овдовевшей тети — повлекли за собой драматичные изменения и в стиле жизни, и в общении. Еще недавно Эмма чувствовала себя любимой племянницей как благородного мистера Тернера, который воспитывал и обучал ее с родительской заботой, так и нежной, искренней тетушки; сама же она наполняла богатый элегантный дом радостью жизни и считалась единственной наследницей весомого, сулившего материальную независимость состояния. И вдруг благополучие в одночасье рухнуло, а Эмма превратилась в жалкое, никому не нужное существо — в обузу для тех, чьей любви не смела ожидать; в окруженную ограниченными, но агрессивными умами нежеланную обитательницу бедного перенаселенного дома — без надежды на семейное спокойствие и грядущую поддержку. К счастью, Эмма Уотсон отличалась природной жизнерадостностью и сильной волей: попав в нынешние безжалостные обстоятельства, слабая душа могла бы не выдержать испытания и погрузиться в пучину отчаяния.

Роберт и Джейн не уставали приглашать младшую сестру в Кройдон, причем настаивали на немедленном отъезде. Они с трудом приняли отказ, поскольку слишком высоко ценили как собственную доброту, так и налаженную, не ведающую осложнений жизнь, чтобы предположить, что в чьих-то глазах благородное предложение может предстать в ином свете. Как всегда, желая Эмме добра, Элизабет поддержала брата и золовку, а в разговоре наедине попыталась переубедить сестру:

— Ты не представляешь, от чего отказываешься, и не знаешь, что тебя ждет дома. От всей души советую принять приглашение. В Кройдоне кипит жизнь, постоянно что-то происходит. Ни один день там не похож на другой, а Роберт и Джейн всегда очень добры. Конечно, я буду без тебя скучать, но в целом жизнь просто вернется в прежнее русло. А если останешься здесь, то скоро с горечью обнаружишь, что характер бедняжки Маргарет — поистине тяжкое бремя. Дома ты вряд ли найдешь желанный покой. Поверь: она сделает все возможное, чтобы отравить тебе жизнь.

Бескорыстная забота сестры отозвалась в душе Эммы глубокой благодарностью, но собственного мнения младшая мисс Уотсон не изменила и родственники уехали без нее.

История Англии от царствования Генриха IV до гибели Карла I

Составлена пристрастным, предубежденным и невежественным историком

Мисс Остен, старшей дочери преподобного Джорджа Остена, со всем почтением

Генрих IV

Генрих IV, к полному собственному удовлетворению, вступил на английский престол в 1399 году, после того как убедил своего двоюродного брата, Ричарда II, уступить ему место и удалиться на остаток жизни в замок Помфрет, где его ненароком и убили. Можно предположить, что Генрих был женат, поскольку у него совершенно точно было четверо сыновей, но сообщить читателям, кто была его жена, не в моих силах. Как бы там ни было, Генрих не жил вечно. Когда он заболел, приехал принц Уэльский и отобрал у него корону, после чего король произнес длинную речь, которую читатель может отыскать в пьесах Шекспира, а принц произнес ответную речь, еще длиннее. Таким образом, дело уладилось, король умер, и его преемником стал сын Генрих, предварительно задав трепку сэру Уильяму Гаскойну.

Генрих V

Взойдя на трон, принц совершенно исправился, бросил своих разгульных приятелей и никогда больше не бил сэра Уильяма. Во время его правления заживо сожгли лорда Кобхэма, только я не помню за что. Вслед за тем помыслы его величества обратились к Франции. Он туда отправился и выиграл знаменитую битву при Азенкуре. Потом Генрих женился на дочке французского короля, Екатерине, — даме очень приятной, если верить Шекспиру. Однако же, несмотря на все это, он умер, и королем стал его сын Генрих.

Генрих VI

Никак не могу назвать этого монарха разумным — а если бы и могла, все равно не стала бы, потому что он был Ланкастер. Вы, наверное, знаете, как он воевал с герцогом Йоркским, который был на правой стороне. Если не знаете, почитайте лучше какую-нибудь другую историю Англии, потому что я об их вражде подробно рассказывать не буду и упомянула здесь об этом не для сведения читателей, а чтобы потешить свою хандру и высказать свою ненависть ко всем, чьи мнения и предпочтения отличаются от моих. Король Генрих женился на Маргарите Анжуйской — женщине, которую так преследовали беды и несчастья, что даже мне почти ее жаль, хоть я ее и ненавижу. В царствование этого короля жила Жанна д’Арк, что задала такого жару англичанам. Зря ее все-таки сожгли. Произошло несколько сражений между сторонниками Йорков и Ланкастеров, и первые обычно проигрывали (как тому и следует быть). Наконец их совсем победили; король был убит, королеву отправили домой, и на престол вступил Эдуард IV.

Эдуард IV

Этот монарх славился всего лишь своей красотой и храбростью, чему доказательством — приведенная нами иллюстрация, а также отвага, с какой Эдвард, будучи обручен с одной женщиной, женился на другой — вдове по имени Елизавета Вудвилл. Ее, бедняжку, позднее заточил в монастырь Генрих VII, это чудовище беззакония и алчности. Одной из возлюбленных Эдуарда была Джейн Шор — о ней еще написали пьесу, — но так как это трагедия, то и читать ее не стоит. Совершив все эти благородные поступки, его величество умер, и на престол вступил его сын.

Эдуард V

Этот несчастный принц прожил так мало, что никто не успел написать его портрет. Он был убит в результате коварных ухищрений своего дядюшки, которого звали Ричард III.

Ричард III

Историки весьма сурово обошлись с этим правителем, но, поскольку он был Йорк, я предпочитаю считать его человеком, достойным всяческого уважения. Утверждают, что он убил жену и двоих племянников, но существует и такое мнение, что племянников он не убивал, и это я склонна считать правдой. А в таком случае он и жену не убивал, ведь если Перкин Уорбек был на самом деле герцогом Йоркским, отчего бы Ламберту Симнелу не быть вдовой Ричарда? Виновный или невиновный, Ричард недолго спокойно правил Англией. Генрих Тюдор, граф Ричмонд, величайший негодяй в истории, поднял ужасный шум, требуя себе корону. Он убил короля в битве при Босуорте и вступил на престол.

Генрих VII

Этот монарх вскоре после восшествия на престол взял в жены принцессу Елизавету Йоркскую, чем и доказал ясно, что считает ее права более неоспоримыми, хотя и утверждал обратное. От этого брака у Генриха было двое сыновей и две дочери. Старшая дочь вышла замуж за короля Шотландии и имела счастье стать бабушкой одной из самых выдающихся женщин во всей мировой истории. О ней у нас еще будет случай поговорить. Младшая дочь, Мария, вначале вышла замуж за короля Франции, а потом — за герцога Суффолкского, от которого у нее родилась дочь, ставшая впоследствии матерью леди Джейн Грей. Хоть ее и не сравнить с очаровательной кузиной, королевой шотландцев, она все же была довольно приятная и прославилась тем, что читала по-гречески в то время, когда все другие уезжали на охоту. В царствование Генриха VII появились те самые деятели, о которых я уже упоминала: Перкин Уорбек и Ламберт Симнел. Первый из них был закован в колодки, потом укрылся в аббатстве Болье и затем был обезглавлен вместе с графом Уориком, а второго отправили работать на королевскую кухню. Король умер, и на трон взошел его сын Генрих, чье единственное хорошее качество состояло в том, что он был не настолько ужасен, как его дочь Елизавета.

Генрих VIII

Я оскорбила бы своих читателей, если бы предположила, что они хуже меня знают подробности царствования короля Генриха, поэтому избавлю их от необходимости читать уже читанное, а себя — от тяжелой задачи писать о том, что я не очень хорошо помню. Дам только легкий набросок основных событий, которыми отмечено его правление. Тут можно упомянуть историю о том, как кардинал Вулси сказал отцу-настоятелю Лестерского аббатства, что «пришел сложить среди них свои кости», как реформировали Церковь и как король Генрих проехал верхом по улицам Лондона вместе с Анной Болейн. Однако же долг и справедливость велят мне объявить, что эта милая дама невиновна в преступлениях, в которых ее обвиняют. Доказательством тому — ее красота, изящество и веселый нрав. Также в ее пользу свидетельствуют такие мелочи, как торжественное отрицание вины, неубедительность доводов обвинения и репутация короля, хотя все это меркнет по сравнению с первыми указанными мною причинами. Я обещала не называть много дат, однако несколько их привести все же следует. Конечно, я выберу только самые необходимые. Думаю, читателям непременно нужно знать, что письмо этой леди к королю датировано 6 мая. Преступления и жестокости короля Генриха слишком многочисленны, чтобы их здесь называть (я думаю, вы в этом уже убедились). В оправдание ему можно сказать одно: когда он упразднил монастыри и предоставил времени превратить их в руины, это много способствовало украшению английского пейзажа. Вероятно, для того и было сделано, иначе зачем бы человеку, вовсе не принадлежащему ни к какой религии, трудиться упразднять то, что веками существовало в королевстве. Пятой женой его величества была племянница герцога Норфолкского. Хоть ее и признали невиновной в преступлениях, за которые ей отрубили голову, однако же многие считали, что она до замужества вела распутную жизнь, — я в этом, впрочем, сомневаюсь, поскольку она была в родстве с этим благородным человеком, герцогом Норфолкским, а он горячо поддерживал королеву Шотландии, за что, в конце концов, и пострадал. Последняя жена короля пережила своего супруга, хотя и с великим трудом. После Генриха на престол вступил его единственный сын, Эдуард.

Эдуард VI

Когда Генрих умер, принцу было всего девять лет. Многие считали, что он слишком мал, чтобы править, и поскольку покойный король придерживался того же мнения, лордом-протектором до совершеннолетия Эдуарда был назначен его дядя со стороны матери, герцог Сомерсет. Человек он был, в общем и целом, приятный, и я его даже люблю, хотя ни в коем случае не сравниваю с первейшими людьми королевства, как Роберт, граф Эссекс, как Деламер или Гилпин. Герцог мог бы гордиться тем, что его обезглавили, знай он, что та же участь постигла Марию, королеву Шотландии, но, поскольку при его жизни этого еще не случилось, знать он не мог и, наверное, не очень обрадовался бы такому исходу. После его смерти заботиться о короле и королевстве выпало герцогу Нортумберленду. И с той и с другой задачей он справлялся так хорошо, что король умер и престол достался его двоюродной племяннице, леди Джейн Грей (мы уже упоминали о том, как она читала по-гречески). Мы не можем сказать наверняка, в самом ли деле она понимала этот язык или же такое занятие объяснялось всего лишь избытком тщеславия, которым она, сколько мне известно, всегда славилась. Как бы то ни было, она до самой смерти продолжала демонстрировать ученость и пренебрежение к общепринятым понятиям об удовольствиях — выказывала большое недовольство, когда ее назначили королевой, а поднимаясь на эшафот и случайно увидев, как мимо проносили мертвое тело ее мужа, сочинила красивую фразу на латыни и еще одну — на греческом.

Мария

Ей повезло: Мария взошла на английский трон, хотя Мария Шотландская и леди Джейн Грей превосходили ее и красотой, и душевными качествами, и правомочностью притязаний на престол. И я не могу даже пожалеть англичан за ужасы ее правления. Сами виноваты: зачем они ей позволили стать королевой после смерти брата? Двойное безумие: ведь можно было предвидеть, что она умрет бездетной и на трон сядет этот позор всего человечества, эта чума для Англии, Елизавета. В ее царствование многие и многие пали жертвой протестантской религии — я думаю, не меньше дюжины человек. Она вышла замуж за короля Филиппа Испанского, который позднее, во время царствования ее сестры, прославился тем, что строил Армады. Мария умерла, не оставив потомства, и вот ужасный миг настал: на трон взошла разрушительница мира и спокойствия, обманувшая оказанное ей доверие, убийца двоюродной племянницы.

Елизавета

Особенное несчастье этой королевы заключалось в том, что у нее были плохие министры. Какой бы злодейкой ни была сама Елизавета, все же она не совершила бы столько преступлений, если бы ей не потворствовали эти разнузданные мерзавцы. Я знаю, многие утверждают — и многие им верят, — что лорд Берли, сэр Френсис Уолсингем и прочие лица, занимавшие важные государственные должности, были достойными, опытными и умными министрами. Ах как должны быть слепы эти авторы и их читатели к истинному уму и достоинству, презираемым и обесчещенным! Разве остались бы они при своем мнении, если бы задумались о том, что эти хваленые министры опозорили свою страну и само звание мужчины, когда позволили, да еще и помогали своей королеве девятнадцать лет держать в заточении женщину, которая вправе была ожидать от нее защиты и помощи — если не в силу родства и собственных достоинств, то хотя бы как королева, доверившаяся другой королеве. И наконец, эти же министры позволили Елизавете привести эту чудесную женщину к безвременной, безвинной и постыдной смерти. Разве можно восхвалять лорда Берли и сэра Френсиса Уолсингема, если вспомнить хоть на единый миг это вечное, несмываемое пятно на их репутации? О! Сколько, должно быть, выстрадала прелестная принцесса, чьими единственными друзьями остались: в то время — герцог Норфолк, а в наши дни — мистер Уитекер, миссис Лефрой, миссис Найт и я. Покинутая собственным сыном, заключенная под стражу своей родственницей, оболганная и осуждаемая всеми — какие муки испытала эта благородная душа, узнав, что Елизавета отдала приказ о ее казни! А как стойко она выносила все невзгоды, с какой твердостью духа осталась верна своей религии и встретила жестокую судьбу, выказав величие души, какое дает одно только сознание собственной невиновности. Можете ли вы, читатели, представить себе, чтобы некие рьяные протестанты, очерствелые сердцем, порочили ее за ту самую стойкость в вере, которая делает ей честь? Но это лишь доказывает узость души и предубежденность в суждениях у всех, кто чернит ее память. Марию, королеву шотландцев, казнили в парадном зале замка Фотерингей (священное место!) в среду, 8 февраля 1586 года, к вечному укору Елизавете, ее министрам и всей Англии вообще. Прежде чем завершить рассказ об этой злосчастной королеве, возможно, не будет лишним заметить, что ее обвиняли еще и в разных преступлениях во время правления в Шотландии, в которых, серьезно уверяю читателей, она была неповинна. Во всю свою жизнь она была виновна только в неосторожных поступках, причиной которым — молодость, воспитание и открытость души. Разрешив, таким образом, все сомнения, какие могли еще оставаться у читателя, и опровергнув всех прочих историков, перейду к остальным событиям царствования Елизаветы. Примерно в то время жил сэр Френсис Дрейк — истинное украшение своей страны и своей профессии, первый мореплаватель Англии, совершивший кругосветное путешествие. Но хоть он и великий человек, и прославляют его справедливо, я предвижу, что в нашем веке или в следующем появится равный ему — тот, кто уже сейчас, будучи очень молод, обещает оправдать самые пылкие надежды родных и друзей, к которым я могу причислить и ту приятную леди, кому посвящена эта «История», и свою собственную, не менее приятную особу.

Насколько Дрейк был выдающимся моряком, настолько же выделялся в совсем иной сфере, в профессии графа, Роберт Деверо, граф Эссекс. Этот несчастный молодой человек по характеру немного напоминал столь же несчастного Фредерика Деламера. Можно провести параллель еще дальше и сравнить Елизавету, мучительницу Эссекса, с Эммелиной, мучившей Деламера. Злоключения этого благородного и блестящего графа можно перечислять бесконечно. Довольно будет сказать, что ему отрубили голову 25 февраля — и это после того, как он был назначен лордом-наместником Ирландии, хватался за шпагу и оказывал много других услуг своей стране. Елизавета ненадолго пережила потерю и умерла в таком жалком состоянии, что я бы ее пожалела, не будь это оскорблением для памяти Марии.

Яков I

У этого короля были свои недостатки, главный из которых — то, что он допустил казнь своей матери. И все же в целом он мне симпатичен. Яков женился на Анне Датской, и у них родилось несколько детей. Старший сын, принц Генрих, к счастью для себя, умер прежде отца — иначе ему, быть может, пришлось бы перенести все те бедствия, какие выпали на долю его несчастного брата.

Поскольку я сама неравнодушна к католической религии, мне всегда бесконечно жаль бывает, если приходится осуждать кого-нибудь из ее приверженцев. Все же, на мой взгляд, историку простительно быть правдивым, и потому я вынуждена сказать, что в царствование Якова английские католики вели себя по отношению к протестантам не как джентльмены. Их обращение с королевской семьей и с обеими палатами парламента можно с полным основанием назвать весьма неучтивым, и даже сэр Генри Перси, хоть и самый воспитанный из всей компании, не может считаться истинно любезным человеком, поскольку все свои заботы посвящал единственно лорду Монтиглу.

В это и предыдущее царствования жил и действовал сэр Уолтер Рэли, к которому многие относятся с большим почтением, но, поскольку он был врагом благородного Эссекса, я не стану его хвалить, а всех, кто желает ознакомиться с подробностями его жизни, отсылаю к пьесе мистера Шеридана «Критик». Там они найдут много интересных историй о самом сэре Уолтере Рэли и о его друге, сэре Кристофере Хэттоне.

Его величество отличался тем приятным складом характера, что способствует дружбе, и умел разглядеть хорошие качества лучше, чем большинство людей. Тема эта напомнила мне одну превосходную шараду о ковре, и я позволю себе привести ее здесь. Возможно, она повеселит читателей.

Шарада

Мой второй слог — то, чем был мой первый слог для короля Якова I, а все вместе у вас под ногами.

Главными фаворитами его величества были Кар, впоследствии ставший графом Сомерсетом, чье имя, возможно, участвует в приведенной выше шараде, и Джордж Вильерс, впоследствии герцог Бекингемский. После смерти его величества на престол вступил его сын Карл.

Карл I

Этот симпатичный монарх родился, кажется, чтобы испытать несчастья, не уступающие тем, что пришлось пережить его чудесной бабушке, а поскольку он был ее потомком, несчастья эти никак не могли быть заслуженными. Никогда еще не бывало в Англии столько отвратительных персонажей сразу, как в этот период ее истории; никогда не были приятные люди так редки. Во всем королевстве их не набралось более пяти, не считая жителей Оксфорда, — те всегда оставались преданы королю и верны его интересам. Вот имена этих пятерых благородных людей, которые ни разу не забыли о долге подданного и не поколебались в своей преданности его величеству: сам король, неизменный свой приверженец, и те, кто не менее ревностно поддерживал монарха, — архиепископ Лауд, граф Страффорд, виконт Фолкленд и герцог Ормонд. Между тем перечень злодеев той эпохи был бы слишком длинен: столько имен невозможно ни написать, ни прочитать, — и я ограничусь тем, что назову предводителей этой своры. Кромвель, Ферфакс, Хемпден и Пим могут считаться зачинщиками беспорядков, смут и гражданских войн, на много лет захлестнувших Англию. В царствование Карла, как и Елизаветы, я вынуждена, несмотря на свою симпатию к шотландцам, признать их столько же виновными, как и большинство англичан, потому что они осмелились мыслить различно со своими сюзеренами, позабыть о долге обожания перед ними — ведь это же были Стюарты! — взбунтоваться, свергнуть с престола и заточить в темницу несчастную Марию, предать и продать не менее несчастного Карла. События, которыми отмечено царствование этого монарха, слишком многочисленны, и мое перо не в силах обо всем рассказать. К тому же мне совсем неинтересно пересказывать события (кроме тех, что я сама выдумала). За историю Англии я взялась главным образом ради того, чтобы провозгласить невиновность королевы Шотландии — льщу себя надеждой, что это мне удалось, — и основательно обругать Елизавету, хотя, боюсь, в этом я недостаточно преуспела. Итак, в мои намерения не входит подробно рассказывать о бедствиях, какие претерпел король Карл из-за дурного поведения и жестокости своего парламента. Я удовольствуюсь тем, чтобы снять с него все обвинения в произволе и тиранстве, какие столь часто ему предъявляют. Я уверена: сделать это будет нетрудно. Один-единственный довод убедит всех разумных и добросердечных людей, чье суждение подкрепляется хорошим образованием, и вот этот довод: он был СТЮАРТ.

Собрание писем

Мисс Купер

Кузина!

Как о твоих Колоссальных душевных Качествах Кричит весь Крещеный мир и Каждый Кочет Кукарекает Кантаты, то и я без Колебаний Кладу пред тобою, о Компетентный Критик, сию Компактную Коллекцию Курьезов, над Которыми Корпела твоя Комическая Кузина.

Автор

Письмо 1

Любящая мать — подруге

Мои дети нынче требуют все больше внимания, притом совсем иначе, нежели прежде. Они достигли того возраста, когда необходимо понемногу узнавать свет. Августе семнадцать, ее сестра едва ли на год младше. Я льщу себя надеждой, что полученное моими девочками воспитание не посрамит их первого появления в свете, а что сами они не посрамят своего воспитания, в том быть уверенной у меня есть все причины. Право же, они милые девушки — тонко чувствующие без манерности, образованные без жеманства, бойкие без вульгарности. Учились они всегда наравне, поэтому я готова закрыть глаза на разницу в возрасте и вывести в свет обеих вместе. Первое знакомство с жизнью назначено на сегодняшний вечер — мы приглашены пить чай с миссис Коуп и ее дочерью. Я довольна, что больше никого не будет, ради моих девочек. Им было бы неловко сразу же оказаться в слишком большом обществе. Станем продвигаться постепенно. Завтра к чаю будет семейство мистера Стэнли. Возможно, барышни Филлипс тоже придут. Во вторник мы делаем утренние визиты, в среду обедаем в Уэстбруке. В четверг ждем гостей. В пятницу мы должны быть на домашнем концерте у сэра Джона Уинна, а в субботу утром нас собиралась навестить мисс Доусон, и это завершит знакомство моих дочерей с большим светом. Право, не представляю, как вынесут они такую разгульную жизнь. За душу их я спокойна, страшусь только за их здоровье.

Хвала Всевышнему, великое событие свершилось. Девочки вышли в свет! Вы и вообразить не можете, как трепетали милые создания от страха и надежды, когда приблизился миг отъезда. Пока подавали карету, я призвала дочерей в гостиную и, усадив их подле себя, сказала: «Дорогие мои девочки, настал тот миг, когда я буду вознаграждена за все труды и заботы по вашему воспитанию. Нынче вечером вы окажетесь в светском обществе, где вас ждет много удивительного, однако же я должна вас предостеречь: не позволяйте чужим порокам и безумствам увлечь вас с истинного пути. Поверьте, дорогие, любимые мои дети, если это случится… я очень огорчусь». Они уверили меня, что всегда будут вспоминать мой совет с благодарностью и следовать ему в точности. Они готовы встретить в свете много такого, что поразит и ужаснет их, однако же верят, что никогда не дадут мне повода пожалеть о той неустанной заботе, с какой я руководила ими в детские годы и формировала их умы… «Если таковы ожидания и надежды ваши, — вскричала я, — мне нечего бояться, и я могу с легким сердцем везти вас к миссис Коуп, не опасаясь, что вы соблазнитесь ее примером и заразитесь ее безумствами. Идемте же, милые дети, — прибавила я, — карета у дверей! Я не хочу ни на миг отдалять счастие, к которому вы так нетерпеливо стремитесь». Когда мы прибыли в Уорли, бедняжка Августа едва дышала, меж тем как Маргарет вся была жизнь и трепет восторга. «Настал долгожданный миг! — сказала она. — Скоро мы будем в свете!» Через несколько мгновений мы очутились в гостиной, где нас встретили миссис Коуп с дочерью. Я с затаенной радостью наблюдала, какое впечатление произвели на них мои девочки. Право, обе они так изящны и милы, и хотя слегка смущались, в их манерах сквозила пленительная непринужденность. Вообразите, дорогая мадам, как счастлива была я, глядя на них! Как внимательно они наблюдали за всем, что их окружало, то с отвращением, то восхищаясь! Домой они вернулись очарованные большим светом, его нравами и обитателями.

Вечно ваша

А. Ф.

Письмо 2

Юная леди, испытавшая неудачу в любви, — подруге

Отчего новое разочарование таким тяжелым грузом легло на душу? Отчего я чувствую его острее, отчего оно глубже ранит, чем все испытанное прежде? Возможно ли, что Уиллоби я люблю больше его очаровательных предшественников? Или чувства становятся острее от частых страданий? Приходится предположить, что так и есть, дорогая Белла, ведь я, насколько могу судить, люблю Уиллоби ничуть не сильнее, чем любила Невилла, Фицоуэна и обоих Кроуфордов, — а я к ним ко всем испытывала самую прочную привязанность, какая только согревала сердце женщины. Скажи, дорогая Белла, отчего я до сих пор вздыхаю, вспоминая неверного Эдварда, и не могу сдержать слез, когда вижу его невесту?.. Здоровье мое пошатнулось, душа во власти уныния, друзья тревожатся за меня. Надеясь развеять мою меланхолию, они пригласили на Рождество несколько своих знакомых. В пятницу мы ждем леди Бриджит Дэшвуд и ее золовку, мисс Джейн, а на следующей неделе приедет полковник Ситон с семьей. Конечно, дядя и кузины хотят мне добра, но присутствие десятка посторонних людей только утомит и расстроит меня… Окончу письмо после того, как приедут первые гости.

Пятница, вечер

Утром приехала леди Бриджит, а с нею ее очаровательная сестра, мисс Джейн. Я пятнадцать лет уже знакома с этой милой женщиной, а никогда прежде не замечала, как она прелестна. Сейчас ей около тридцати пяти, и, несмотря на годы, горе и болезни, вид у нее такой цветущий, как не у всякой семнадцатилетней. Я в восхищении с той минуты, как она переступила порог нашего дома, и сама я ей, кажется, понравилась: она не отходила от меня весь день. В ее лице есть что-то такое милое, кроткое, словно бы не от мира сего. И обращение такое же чарующее, как и внешность. Я не могла сдержаться, чтобы не выразить мисс Джейн свой восторг.

— Ах, мисс Джейн! — сказала я и умолкла, не в силах облечь в слова свои чувства. — Ах, мисс Джейн! — повторила я снова.

Она, казалось, ждала, что еще я скажу. Я была в смятении, в растерянности… Мысли мои смешались… Я могла только добавить:

— Как поживаете?

Она сжалилась над моим замешательством и с удивительным присутствием духа пришла мне на помощь, промолвив:

— Дорогая София, не огорчайтесь, что выдали себя. Я сделаю вид, будто ничего не заметила, и переведу разговор на другое.

Ах как я полюбила ее за доброту!

— Вы по-прежнему много ездите верхом? — спросила она.

— Врач советует мне верховые прогулки. Местность здесь прекрасная, у меня очаровательная лошадка, и я без ума от верховой езды, — отвечала я, совершенно оправившись от смущения. — Словом, я очень много езжу верхом.

— И правильно делаете, душа моя! — сказала она, а затем прибавила небольшой экспромт, равно подходящий для похвалы верховой езде или чистосердечию: — Скачите где скачется, будьте откровенны где можете. — Она сказала еще: — Я тоже когда-то ездила верхом, очень много лет назад.

Мисс Джейн промолвила это таким тихим и дрожащим голосом, что я не решилась ничего сказать в ответ.

А она, устремив свой взор мне в лицо, продолжила:

— Я не садилась на лошадь с тех пор, как вышла замуж.

Никогда в жизни я так не изумлялась.

— Замуж, мадам? — переспросила я.

— Вам пристало удивляться, — ответила она. — Должно быть, сказанное мною кажется вам невероятным. А между тем ничто не может быть вернее, как то, что когда-то я была замужем.

— Почему же вас называют «мисс Джейн»?

— Душа моя София, замуж я вышла без ведома и без разрешения отца, покойного адмирала Ансли. Поэтому необходимо было хранить наш брак в тайне и от него, и от всех, пока не представится благоприятный случай объявить о нем. Случай — увы! — слишком скоро представился со смертью капитана Дэшвуда… Простите эти слезы, — продолжала мисс Джейн, утирая глаза. — Они вызваны воспоминаниями о моем дорогом муже. Он пал как герой, милая моя София, сражаясь за родину в Америке, после семи лет самого счастливого брака. Мои дети, два чудных мальчика и одна девочка, постоянно жили у нас с отцом: я выдавала их за детей своего брата (хотя всегда была единственным ребенком), и они были мне утешением, — но вскоре после того как я потеряла дорогого Генри, милые создания заболели и умерли. Вообразите, дорогая София, каковы были мои чувства, когда я под видом тетушки проводила своих детей до безвременной могилы. Отец ненамного пережил их. Добрый старик скончался, до последнего часа оставаясь в неведении касательно моего замужества.

— Но разве вы не рассказали обо всем после смерти мужа и не взяли себе его имя?

— Нет. У меня не хватило духу, а лишившись детей, я и вовсе не видела в том нужды. Вы с леди Бриджит одни только знаете, что когда-то я была женой и матерью. Не в силах взять себе фамилию Дэшвуд (которую после смерти моего Генри не могла слышать без волнения) и понимая, что утратила всякие права на фамилию Ансли, я отказалась от обеих и со дня смерти отца ношу только имя, данное мне при крещении.

Несколько времени прошло в молчании.

— Ах, дорогая мисс Джейн! — сказала я. — Бесконечно вам обязана за столь увлекательный рассказ! Вы и представить себе не можете, как развлекли меня! Вы уже закончили?

— Дорогая София, мне осталось только добавить, что примерно в то же самое время умер старший брат моего Генри и леди Бриджит стала вдовою, точно как и я, а поскольку мы, хоть никогда не виделись, получали самые благоприятные отзывы друг о друге, между нами возникла взаимная душевная симпатия, и мы решили жить вместе. Мы отправили друг другу письма по этому поводу с одной и той же почтой — вот до чего совпадали наши чувства и поступки! Мы обе с радостью приняли полученные предложения и с тех пор живем вместе в полном согласии.

— И это все? — спросила я. — Надеюсь, вы еще не закончили!

— Право же, закончила. Слыхали ль вы более душераздирающую повесть?

— Нет, никогда, поэтому она мне так и понравилась. Когда чувствуешь себя несчастной, ничто так не радует, как рассказ о чужих страданиях.

— Ах, милая София, отчего же вы несчастны?

— Разве вы не слыхали, мадам, о женитьбе Уиллоби?

— Но, душа моя, зачем горевать о его измене, когда вы раньше так легко переносили измены многих молодых людей?

— Ах, мадам, у меня была к этому привычка! А Уиллоби разорвал помолвку после того, как я уже полгода не знала любовных разочарований.

— Бедняжка! — сказала мисс Джейн.

Письмо 3

Молодая леди в стесненных обстоятельствах — подруге

Несколько дней назад я была на балу у мистера Ашбернема. Поскольку мама никуда не выезжает, она поручила меня заботам леди Гревилл, которая оказала мне честь заехать за мной и позволила сидеть по ходу движения. Последняя любезность меня ничуть не обрадовала, тем более что оказана была в виде великого одолжения.

— Так-так, мисс Мария! — сказала ее светлость, увидев, что я приближаюсь к дверце экипажа. — Вы нынче такая нарядная! Мои бедные девочки рядом с вами покажутся совсем замарашками! Надеюсь, ваша матушка не слишком потратилась. У вас новое платье?

— Да, мадам, — отвечала я как могла безразличнее.

— О, недурное! — Она позволила мне сесть с нею рядом и сразу пощупала ткань моего платья. — Красиво, конечно, однако же, признаться — я, знаете ли, всегда говорю откровенно, — по моему мнению, это совершенно ненужные расходы. Почему вам было не надеть то старое платье в полоску? Не в моих привычках придираться к беднякам — я всегда считала, что бедные люди заслуживают скорее жалости и презрения, а не упреков, особенно если они не виноваты в своей бедности, — и вместе с тем должна заметить, что, на мой взгляд, старое платье в полоску вам было бы в самый раз. Потому что, сказать по правде (я всегда говорю откровенно), половина гостей скорее всего и вовсе не заметит, есть на вас платье или нет. Но вы, должно быть, рассчитываете за этот вечер устроить свое будущее. Что ж, чем скорее, тем лучше. Желаю вам всяческого успеха!

— Право, мадам, у меня не было такого намерения…

— Да разве хоть какая-нибудь барышня признается, что вышла на охоту за богатеньким женихом?

Мисс Гревилл засмеялась, а Элен, по-моему, стало меня жаль.

— Когда вы уезжали, ваша матушка уже легла спать? — спросила ее светлость.

— Милая матушка, — сказала Элен, — сейчас всего девять часов!

— Твоя правда, Элен, однако же свечи денег стоят, а миссис Уильямс слишком умна, чтобы быть расточительной.

— Она как раз садилась ужинать, мадам.

— И что у нее на ужин?

— Я не приглядывалась.

— Должно быть, хлеб с сыром.

— Я не желала бы лучшего ужина, — сказала Элен.

— Да и зачем желать? — отвечала леди Гревилл. — Лучший тебе всегда обеспечен!

Мисс Гревилл громко расхохоталась, как и всегда, когда ее светлость изволит пошутить.

В таком унизительном положении вынуждена я находиться, когда ее светлость берет меня к себе в карету. Дерзить я не смею, ведь матушка всегда твердит, что нужно быть смиренной и терпеть, если хочешь пробиться в жизни. Мама настаивает, чтобы я принимала приглашения леди Гревилл, иначе, будь уверена, ноги бы моей не было ни в ее доме, ни в ее карете, где меня непременно станут изводить нападками на мою бедность.

В Ашбернем мы приехали уже около десяти, то есть на полтора часа позже, чем нас приглашали, но леди Гревилл чересчур большая модница (или воображает себя модницей), чтобы быть пунктуальной. Впрочем, танцы еще не начинались — ждали мисс Гревилл. Не успели мы долго пробыть в зале, как мистер Бернард пригласил меня на танец, но в последнюю минуту вспомнил, что оставил белые перчатки у своего камердинера, и тотчас побежал за ними. Тем временем танец начался. Леди Гревилл, направляясь в соседний зал, прошла прямо передо мной. Увидев меня, она остановилась и сказала, хотя рядом были люди:

— Что, мисс Мария, никак не можете найти партнера? Бедняжка! Зря вы старались, надевали новое платье. Ну, не отчаивайтесь: быть может, вы еще успеете нынче поплясать.

С тем ее светлость отправилась дальше, не слыша моих уверений, что я уже приглашена. Мне было очень досадно, что меня выставили перед всеми в таком невыгодном свете. Правда, мистер Бернард вскоре вернулся и немедленно повел меня к танцующим — надеюсь, тем самым моя репутация была очищена от наветов в глазах всех пожилых леди, какие могли услышать слова леди Гревилл. Вскоре я забыла свои огорчения — их затмило удовольствие от танца и от сознания, что у меня самый приятный кавалер из всех присутствующих на балу, к тому же наследник очень крупного состояния. Неудивительно, что леди Гревилл казалась весьма недовольной, когда узнала, кого он выбрал. Ее светлость, решив непременно меня унизить, в промежутке между танцами подошла ко мне с более, чем обычно, оскорбительной важностью, в сопровождении мисс Мейсон, и сказала так громко, что ее слышали половина зала:

— Напомните-ка мне, мисс Мария, чем занимался ваш дедушка? Мы с мисс Мейсон никак не можем решить наш спор, кем он был: бакалейщиком или переплетчиком?

Я понимала, что она старается меня унизить, и ни за что не хотела показать, насколько ей это удалось.

— Ни то ни другое, мадам: он был виноторговцем.

— Да-да, я помню, что он занимался чем-то таким вульгарным. Он ведь разорился?

— Насколько я знаю, нет, мадам.

— Разве он не скрывался от кредиторов?

— Никогда о таком не слышала.

— Во всяком случае, он умер банкротом?

— Мне никто ничего подобного не говорил.

— Но разве отец ваш не был беден как церковная крыса?

— По-моему, нет.

— Разве он не сидел в тюрьме Королевской скамьи?

— Я его там не видела.

Она так на меня посмотрела! Ушла в большом гневе, а я и радовалась собственной дерзости, и боялась, не сочтут ли меня слишком нахальной. После того леди Гревилл не замечала меня весь вечер, да и будь я в фаворе, вышло бы то же самое, потому что у ее светлости завязалась беседа со знатными гостями, а со мной она разговаривает только тогда, когда больше не с кем. За ужином мисс Гревилл села с матерью, а Элен предпочла остаться со мной и с Бернардами. Бал был очень приятный, а поскольку весь обратный путь леди Гревилл проспала, я доехала домой спокойно и с удобством.

Назавтра, когда мы сидели за обедом, у дверей остановился экипаж леди Гревилл. Она обычно старается заехать к нам именно в это время дня. Ее светлость передала через слугу, что не собирается выходить из кареты: пусть мисс Мария сама сюда подойдет, и притом поторапливается, потому что леди Гревилл желает с нею поговорить.

— Какое бесцеремонное требование, мама! — сказала я.

— Ступай, Мария, — ответила матушка.

Делать нечего, я пошла и вынуждена была стоять на резком холодном ветру, лишь бы угодить ее светлости.

— Смотрите-ка, мисс Мария, вы нынче совсем не такая нарядная, как были вчера… Но я приехала не для того, чтобы рассматривать ваше платье, а чтобы сказать вам, что вы можете послезавтра у нас отобедать. Смотрите, не вздумайте прийти завтра, мы завтра ждем к обеду лорда и леди Клермонт и сэра Томаса Стэнли с семейством… Не слишком рядитесь, потому что я не стану высылать за вами карету. Если будет дождь, можете взять с собой зонтик.

Я едва не рассмеялась ей в лицо, слушая, как она милостиво разрешает мне укрыться от дождя.

— И прошу вас явиться вовремя, я ждать не стану! — продолжала она. — Не терплю, когда кушанья передержаны. Только раньше времени приходить не стоит. Как поживает ваша матушка? Она сейчас обедает, не так ли?

— Да, мадам, когда ваша светлость подъехали, мы как раз сели обедать.

— Боюсь, что ты замерзла, Мария, — сказала Элен.

— Да, сегодня ужасный восточный ветер, — промолвила ее матушка. — Право слово, окно в карете нельзя надолго открыть! Ну, вы-то, мисс Мария, привыкли, что вас ветром обдувает. Оттого у вас и цвет лица такой грубый — слишком яркий румянец. Вы, барышни, кому нечасто приходится ездить в карете, бродите по окрестностям во всякую погоду. Ветер юбки задирает, а вам и горя мало! Я бы своим девочкам не позволила стоять в такую погоду под открытым небом. Но некоторым людям холод и приличия нипочем… Так не забудьте, мы вас ждем к пяти часам в четверг! Скажите своей служанке, пусть придет за вами вечером. Луны послезавтра не будет, так что прогулка до дому вам предстоит ужасная… Передавайте наилучшие пожелания вашей матушке! Как бы ваш обед не остыл… Трогайте!

И она уехала, оставив меня вне себя от злости, как это всегда с нею бывает.

Мария Уильямс

Письмо 4

Несколько бесцеремонная молодая леди — подруге

Вчера мы обедали у мистера Ивлина и там познакомились с весьма приятной девушкой, его родственницей. Мне она очень понравилась — вдобавок к очаровательному личику у нее в голосе и манерах есть нечто особенно интересное, до того даже, что мне захотелось узнать историю ее жизни: откуда она, кто ее родители, какие испытания пришлось ей пережить? Мы знаем только, что она в родстве с миссис Ивлин, а ее фамилия — Гренвилл. В тот вечер мне представился случай расспросить ее. Все сели играть в карты, кроме миссис Ивлин, доктора Дрейтона, мисс Гренвилл и нас с матушкой. Матушка и миссис Ивлин беседовали, доктор заснул, и нам с мисс Гренвилл поневоле пришлось развлекать друг друга. Мне того и было нужно. Решившись предпринять все возможное, чтобы не оставаться в неведении, я начала так:

— Давно вы в Эссексе, мадам?

— Я приехала во вторник.

— А раньше жили в Дербишире?

— Нет, мадам! — отвечала она, удивляясь моему вопросу. — В Суффолке.

Дорогая Мэри, ты скажешь, что с моей стороны это было чересчур смело, но ты же знаешь — когда у меня есть цель, нахальства мне не занимать.

— Вам нравится здесь, мисс Гренвилл? Не хуже, чем там, откуда вы приехали?

— Намного лучше, мадам, если говорить о красоте пейзажа.

Она вздохнула. Узнать бы почему!

Я сказала:

— Как ни прекрасен лик природы, он не возместит потери друзей, дорогих нашему сердцу.

Она покачала головой, словно признавая истину моих слов. Мое любопытство было так сильно, что я готова была удовлетворить его любой ценой.

— Значит, вы жалеете, что покинули Суффолк, мисс Гренвилл?

— В самом деле, жалею.

— Должно быть, вы там родились?

— Да, мадам, и провела много счастливых лет…

— Это большое утешение! — сказала я. — Надеюсь, мадам, среди них не было ни одного несчастного года.

— Совершенное счастье недоступно смертным, и никто не вправе ожидать, что будет счастлив постоянно. Конечно, и горести тоже выпали мне на долю…

— Какие же, мадам? — спросила я, горя нетерпением узнать все.

— Надеюсь, ни в одной из них я не была повинна!

— Разумеется, нет, мадам! Все беды, какие вам пришлось испытать, несомненно, проистекали из жестокости родных или заблуждения друзей.

Она вздохнула.

— Вы, кажется, несчастливы, дорогая мисс Гренвилл. Быть может, в моей власти смягчить ваши страдания?

— В вашей власти, мадам? — отвечала она с величайшим удивлением. — Сделать меня счастливой ни в чьей власти.

Она произнесла эти слова так торжественно и скорбно, что я не сразу набралась духу продолжить, однако же через минуту пришла в себя и сказала, глядя на нее со всей возможной приязнью:

— Дорогая мисс Гренвилл! Мне кажется, вы очень молоды и, вероятно, нуждаетесь в совете той, кому искреннее расположение к вам и вместе с тем превосходство в летах и жизненном опыте дают, быть может, право такой совет предложить. Я говорю о себе. Примите же от меня доверие и дружбу, а я только прошу ответить мне тем же.

— Вы чрезвычайно любезны, мадам, — промолвила она, — и ваше внимание для меня весьма лестно. Однако же в моем положении нет никаких неясностей или сомнений, которые могли бы требовать совета. Если такого рода трудности вдруг возникнут, — продолжила она с чарующей улыбкой, — я буду знать, к кому обратиться.

Я ответила поклоном, хоть и была глубоко унижена этой отповедью. Впрочем, я не отказалась от своей цели. Убедившись, что проявления нежной дружбы не приносят никакой пользы, я решилась возобновить свои расспросы:

— Вы намерены долго пробыть в этой части Англии, мисс Гренвилл?

— Да, мадам, довольно долго.

— Как же мистер и миссис Гренвилл перенесут разлуку?

— Их уже нет в живых, мадам.

Такого ответа я не ожидала и принуждена была умолкнуть. Никогда в жизни мне не было так неловко…

Письмо 5

Пылко влюбленная молодая леди — подруге

С каждым днем дядюшка становится все скупее, тетушка — все придирчивее, а сама я все сильнее влюбляюсь. Что же будет с нами к концу года? Сегодня утром я имела счастие получить следующее письмо от моего дорогого Масгроува:

«Секвилл-стрит, 7 января

Сегодня исполнился месяц с тех пор, как я впервые повстречал любезную мою Генриетту, и этот священный день я должен провести подобающим образом — за составлением письма к ней. Никогда не забуду я тот миг, когда ее прелести явились моему взору! Время, как вам хорошо известно, не сотрет воспоминание о нем! Дело было у леди Скудамор. Счастливица, она живет на расстоянии не более мили от божественной Генриетты! Когда пленительное создание вошло в комнату, о! Что я почувствовал тогда! Вид твой был подобен чуду. Я вздрогнул… Я созерцал ее с восторгом… Она казалась с каждым мгновением обворожительней, и злополучный Маcгроув не успел оглянуться, как стал пленником твоих чар. Да, мадам, я имею счастье обожать вас, и это несчастие мне дороже всех сокровищ. „Как? — вопросил он самого себя. — Маcгроуву позволено умереть ради Генриетты?“ Завидная судьба! Пусть же он зачахнет от тоски по той, кем восхищается весь свет, кому поклоняются полковники и за кого поднимают бокал баронеты! Обожаемая Генриетта, как ты прекрасна! Объявляю всем: ты божественна! Ты не простая смертная, ты ангел! Ты сама Венера! Коротко говоря, мадам, девушки красивее вас я не видел в жизни. Красота ее запечатлелась в очах Маcгроува, ибо ему позволено любить ее, и мне позволено надеяться. Ах, прекрасная Генриетта! Небо свидетель, с какой пылкой надеждой жду я смерти твоего злодейского дядюшки и его необузданной жены! Чудный мой ангел и слышать не желает о том, чтобы стать моею, пока их кончина не обеспечит ее доходом свыше того, какой приносит мое имение. Меж тем имение можно еще улучшить! Жестокая Генриетта упорствует в своем решении. Я же пока остановился у сестры, где и намерен пробыть до тех пор, когда смогу переехать в собственный дом мой, весьма изрядный, хоть он и нуждается в ремонте. Очаровательная царица моего сердца, прощай! Сердца, что дрожит и трепещет, подписываясь так:

Твой самый пламенный воздыхатель и преданный покорный слуга Т. Маcгроув».

О, Матильда, это образец любовного письма! Читала ль ты подобный шедевр эпистолярного жанра? Столько ума, столько чувства, такая чистота помыслов, такая легкость и вместе с тем такая неподдельная любовь на одном листке бумаги! Я отвечу за тебя — нет, никогда, ибо не каждой девушке на жизненном пути попадается свой Маcгроув. Ах! Как я тоскую в разлуке! Завтра хочу отправить следующий ответ:

«Дорогой Маcгроув! Слова не в силах выразить, как счастлива я была получить ваше письмо! Я думала, что расплачусь от радости, потому что я люблю вас больше всех на свете. По-моему, вы самый приятный и самый красивый молодой человек в Англии, и, конечно, так оно и есть. Я никогда в жизни не читала такого чудесного письма. Прошу вас, напишите мне еще, чтобы в каждой строчке говорилось о том, как вы меня любите! Мне до смерти хочется вас увидеть. Как же нам видеться? Ведь мы так влюблены, что не можем жить вдали друг от друга. Ах! Милый Маcгроув, вы и вообразить не можете, с каким нетерпением я жду, когда умрут дядюшка и тетушка… Если этого не случится в самом скором времени, я, наверное, с ума сойду, потому что я с каждым днем люблю вас все больше.

Счастливица ваша сестра! Она может постоянно наслаждаться вашим обществом, и как, должно быть, счастливы все в Лондоне оттого, что вы там живете! Надеюсь, вы будете так добры и скоро вновь напишете, ведь я никогда еще не читала таких милых писем, как ваши, дорогой Маcгроув! Остаюсь искренне преданная вам навеки Генриетта Холтон».

Надеюсь, ему понравится мой ответ. Я старалась, как только могла, хотя с его письмом, конечно, никакого сравнения. В самом деле, я много слышала о том, что он прелестно пишет любовные письма. Как ты знаешь, мы с ним познакомились у леди Скудамор. Позже ее светлость спросила меня, как мне понравился ее кузен Маcгроув.

— Право слово, по-моему, он очень красивый молодой человек.

— Я рада, что вы так думаете, — отвечала она, — потому что он от вас без ума.

— Боже, леди Скудамор! — сказала я. — Как вы можете говорить такую нелепицу?

— Нет-нет, это чистая правда, — сказала она. — Уверяю вас: он влюбился, как только вас увидел.

— Если бы это была правда! — сказала я. — Иначе за его любовь я не дала бы и фартинга! Какой смысл влюбляться, если не с первого взгляда?

— Что ж, я вас поздравляю с победой, — отвечала леди Скудамор. — Вы совершенно покорили его сердце, и это не пустяк, ведь мой кузен — очаровательный молодой человек, он повидал свет и пишет самые чудесные любовные письма.

Ее слова меня очень обрадовали, и я была необычайно довольна своей победой, однако же сочла, что мне подобает немного поломаться.

— Все это очень мило, леди Скудамор, но вы же знаете: мы, богатые наследницы, не должны очертя голову связывать себя с людьми, у которых вовсе нет никакого состояния.

— Дорогая мисс Холтон! — сказала она. — Я в этом убеждена не меньше вашего и уверяю вас: я была бы последней, кто вздумал бы толкнуть вас к браку с человеком, не имеющим средств. Мистер Маcгроув далеко не беден! Его поместье приносит несколько сотен фунтов в год, да к тому же его еще можно улучшить, и дом весьма изрядный, хоть и нуждается в небольшом ремонте.

— Если так, — отвечала я, — мне больше нечего сказать против мистера Маcгроува. Если он, как вы говорите, человек светский и умеет писать любовные письма, я не вижу ничего дурного в том, что он мною восхищается. А замуж за него, может, все-таки не выйду!

— Конечно, вы не обязаны выходить за него замуж, — промолвила ее светлость. — Разве только сама любовь прикажет, ведь, если я не ошибаюсь, вы уже питаете к нему нежное чувство, сами не ведая о том.

— Божечки, леди Скудамор! — возразила я, краснея. — Как вы могли такое подумать?

— Потому что каждый ваш взгляд, каждое слово свидетельствует об этом, — сказала она. — Послушайте, милая Генриетта, считайте меня своим другом и будьте со мной откровенны! Разве вы не предпочитаете мистера Маcгроува всем прочим своим знакомым?

— Прошу вас, не задавайте мне такие вопросы, леди Скудамор! — отвечала я, отвернувшись. — Мне не пристало на них отвечать.

— Нет-нет, душечка! — возразила она. — Вы только подтверждаете мои подозрения! Отчего же вы стыдитесь признаться в любви к такому превосходному молодому человеку? Почему отказываетесь довериться мне?

— Я не стыжусь признаться, — сказала я, собравшись с духом. — Я не отказываюсь довериться вам и могу сказать, не краснея, что я и правда люблю вашего кузена, мистера Маcгроува. Любить такого красивого мужчину совсем не зазорно! Вот если бы он был урод уродом, у меня были бы все основания стыдиться низкой страсти к недостойному предмету. Но с такими лицом и фигурой, с такими чудесными волосами, как у вашего кузена, я смело могу признать, что его превосходные качества произвели на меня впечатление.

— Милая девочка! — сказала леди Скудамор, нежно меня обнимая. — Как вы тонко чувствуете, как умно рассуждаете, и в такие юные годы! Ах, эти благородные чувства делают вам честь!

— В самом деле, мадам? — промолвила я. — Премного вам обязана! А скажите, леди Скудамор, ваш кузен сам открыл вам, что любит меня? Если так, я буду восхищаться им еще больше, ибо что такое влюбленный без наперсницы?

— Ах, душечка! — отвечала она. — Вы с ним созданы друг для друга! С каждым вашим словом я все больше убеждаюсь, что между вашими душами есть незримое согласие. Чувства и мысли ваши так удивительно схожи! Да и цветом волос вы не очень разнитесь. Да, дорогое мое дитя, бедный, отчаявшийся Маcгроув поведал мне историю своей любви, и я этому ничуть не удивилась. Не знаю уж почему, но у меня было словно предчувствие, что он в вас влюбится.

— Как же он вам рассказал?

— Это случилось после ужина. Мы сидели у огня, толковали о разных разностях… Сказать по правде, говорила больше я, а он был молчалив и задумчив, как вдруг он перебил меня на полуслове и воскликнул самым драматическим тоном: «Да, я влюблен! Я чувствую теперь. Меня сгубила Генриетта Холтон!»

— Ах как мило! — отвечала я. — Признаться в своей страсти, переиначив очаровательные строки и добавив в них мое имя! Жаль, что получилось не в рифму.

— Я рада, что вам понравилось, — молвила ее светлость. — Конечно, вышло с большим вкусом. «А вы, кузен, любите ее? — спросила я. — Мне грустно это слышать. Пусть вы и безупречны во всех отношениях, и недурное поместье ваше еще можно улучшить, и дом у вас весьма изрядный, хоть и нуждается в ремонте, однако же кто может надеяться завладеть сердцем очаровательной Генриетты, когда ей однажды сделал предложение полковник и за ее здоровье поднял бокал баронет!»

— Да, это было! — воскликнула я.

Леди Скудамор продолжала:

— «Ах, дорогая кузина, — ответил он. — Я прекрасно знаю, как мало у меня надежды завоевать ту, кем восхищаются миллионы! Излишне напоминать мне об этом. Но ведь ни вы, ни сама прекрасная Генриетта не откажете мне в блаженстве умереть за нее, пав жертвой ее чар. А когда я умру…» — продолжал он.

— Ах, леди Скудамор! — сказала я, утирая глаза. — Чтобы такое восхитительное создание говорило о смерти!

— В самом деле, очень трогательно, — согласилась леди Скудамор. — «Когда я умру, — сказал он, — пусть меня положат к ее ногам, и, быть может, она не погнушается уронить слезу на мои бренные останки».

— Милая леди Скудамор! — перебила я. — Оставим эту душераздирающую тему! Я не в силах более выносить ваш рассказ.

— О, как меня восхищает дивная чувствительность души вашей! Ни за что на свете не соглашусь я слишком глубоко ее ранить. Я умолкаю.

— Прошу вас, продолжайте! — сказала я.

Она продолжила:

— «И тогда, — прибавил он, — ах, дорогая кузина, вообразите мой восторг, когда я почувствую, как драгоценные капли стекают по моему лицу! Кто не согласился бы умереть ради того, чтобы вкусить подобное наслаждение! А когда меня похоронят, пусть божественная Генриетта подарит свою любовь более счастливому юноше. Пусть он полюбит ее так же нежно, как злополучный Маcгроув, и когда тот рассыплется во прах, пусть они живут и являют образец супружеского счастья!»

Слыхала ли ты что-нибудь настолько же умилительное? Какое прелестное желание, чтобы его, мертвого, положили у моих ног! О! Только самая возвышенная душа способна этого пожелать!

Леди Скудамор меж тем продолжила:

— «Ах, дорогой кузен! — отвечала я. — Такое благородство растопит сердце любой женщины, как бы упряма ни была она от природы. Если бы только прекрасная Генриетта слышала, как ты великодушно желаешь ей счастья, не сомневаюсь: ее кроткая душа сжалилась бы над твоей любовью и ответила на нее взаимностью». — «Ах, кузина! — ответил он. — Не старайтесь приятными словами внушить мне ложную надежду. Нет, я не смею надеяться, что понравлюсь этому ангелу, и мне остается только одно: умереть». — «Истинная любовь всегда отчаивается, — отвечала я. — Но я, дорогой мой Том, внушу вам еще больше надежды завоевать сердце красавицы, когда скажу, что наблюдала за нею сегодня самым внимательным образом и совершенно ясно видела, что в груди ее таится нежное чувство к вам, хотя она сама еще об этом не подозревает».

— Милая леди Скудамор! — воскликнула я. — Ничего такого я не знаю!

— Я же и говорю — вы сами еще об этом не подозреваете. «Я сперва не стала говорить вам об этом, — сказала я ему, — чтобы изумление еще усилило вашу радость». — «Нет, кузина, — отвечал он томным голосом, — ничто не убедит меня, будто бы я сумел тронуть сердце Генриетты Холтон. Если вы сами обманулись, не пытайтесь обмануть и меня». Словом, душа моя, у меня ушло несколько часов, чтобы уверить бедного страдальца, что он вам и вправду небезразличен. Когда же наконец он больше не мог отрицать силу моих доводов, то пришел в неописуемый восторг.

— Ах! Дивное создание! — воскликнула я. — Как страстно он меня любит! Но, дорогая леди Скудамор, вы объяснили ему, что я целиком завишу от дядюшки и тетушки?

— Да, я сказала ему все.

— И что он ответил?

— Он гневно обличал всех дядюшек и тетушек; заклеймил английские законы, позволяющие им владеть имуществом, в котором так нуждаются племянники и племянницы, и объявил, что, будь он в палате общин, всенепременно изменил бы законодательство, дабы искоренить любые злоупотребления.

— Ах милый! Какая сила духа! — сказала я.

— Он не решился льстить себя надеждой, чтобы обворожительная Генриетта ради него отказалась от роскоши и великолепия, к которым привыкла, променяв их на те скромные блага, какие позволяет его ограниченный доход, даже если его дом не нуждался бы в ремонте и готов был принять ее немедленно. Я сказала ему, что такого, безусловно, ожидать не следует. Было бы несправедливо по отношению к Генриетте вообразить, будто она способна отказаться от могущества, которым ныне владеет и которое употребляет на добрые дела, усердно помогая беднякам, только лишь ради его удовольствия, равно как и своего собственного.

— Конечно, — отвечала я. — Мне случается порой заниматься благотворительностью. А что сказал на это мистер Маcгроув?

— Сказал, что печальная необходимость вынуждает его признать правоту моих слов, и если суждено ему счастье стать мужем прекрасной Генриетты, он будет ждать, хоть и с великим нетерпением, того радостного дня, когда она освободится от власти своих никчемных родственников и сможет вручить ему себя навеки.

Какое благородное создание! Ах, Матильда, какая я счастливица, ведь я стану его женой! Тетушка зовет меня печь пироги, а потому прощай, милый мой друг!

Неизменно твоя и проч. и проч. Г. Холтон

Фрагменты

Мисс Фанни Кэтрин Остен

Дорогая племянница!

Поскольку расстояние между Роулингом и Стивентоном не позволяет мне самолично наблюдать за твоим воспитанием, задача эта, по всей вероятности, ляжет на плечи твоих отца и матери, я же считаю своим особым долгом возместить такую потерю, адресуя тебе на бумаге мои воззрения по поводу того, как следует себя вести девушке. Их ты и найдешь на следующих страницах.

Остаюсь, дорогая племянница, твоею любящей тетушкой.

Автор

Примечания

1

Так в ту эпоху называли маленькие виллы. — Примеч. пер.

Content

Джейн Остен
СЭНДИТОН
(сборник)

Сэндитон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Уотсоны

История Англии от царствования Генриха IV до гибели Карла I

Генрих IV

Генрих V

Генрих VI

Эдуард IV

Эдуард V

Ричард III

Генрих VII

Генрих VIII

Эдуард VI

Мария

Елизавета

Яков I

Карл I

Собрание писем

Письмо 1

Письмо 2

Письмо 3

Письмо 4

Письмо 5

Фрагменты

Примечания