Найджел Рааб

И всё содрогнулось… Стихийные бедствия и катастрофы в Советском Союзе

Галине Николаевне Шпякиной, другу и историку

© Nigel Raab, text, 2017

© McGill-Queen’s University Press, 2017

© А. Е. Чёрный, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2020

© Оформление и макет ООО «Библиороссика», 2021

Благодарности

Поезжайте как-нибудь по автостраде № 5 на север от Лос-Анджелеса, сверните затем на 166-ю окружную, далее на запад, прямиком через городок Марикопу, а там – чуть в гору и направо по Сода-Лейк-роуд. Еще минут двадцать мимо заброшенных ферм и выжженных солнцем полей, за которыми вправо будет уходить проселочная дорога. Пара минут – и перед вами поразительной красоты укромное местечко; здесь, прямо над разломом Сан-Андреас[1], благодарность сама так и просится на бумагу.

Давно минули дни, когда мыслитель в уединении ожидал, пока его осенит, чтобы вскричать «Эврика!», – нынче книги рождаются благодаря помощи и участию друзей, коллег и окружения пишущего в целом. Именно поэтому я говорю merci beaucoup Линде О’Доннелл, которая помогла мне обуздать норовистый французский, danke – Алисе Рааб, выправившей немецкий, и спасибо – Марии Ленцман, пригладившей русский и украинский. Трудно предположить, что бы сталось с этой книгой, если бы не грандиозная работа по межбиблиотечному обмену нашего библиотекаря Орландо Пенетранте: его стараниями я был готов поверить, что у нас в библиотеке книг ничуть не меньше, чем в Библиотеке Конгресса! Особой благодарности заслуживают работники государственных архивных фондов в Москве и Киеве, помогавшие мне в работе на протяжении целого десятилетия, с поразительным усердием и вниманием снабжая меня необходимыми документами. Также я многим обязан своим коллегам с исторического факультета Университета Лойола Мэримаунт, побуждавших меня к ясности изложения всякий раз, как мое перо норовило напустить туману. Я весьма признателен Клаусу Гестве из Тюбенгена и Марку Эли из Парижа за их замечания о первых частях работы, а также Кате Доозе из Берлина за ценнейшие сведения о Ташкенте. И, конечно же, чудным анонимным рецензентам, внесшим немало замечательных корректив: далеко не все им было по душе тогда, да, вероятно, многое не устроило бы и теперь, но благодаря им нижеследующие страницы преобразились весьма существенно. Моя особая благодарность Колледжу Беллармин при Университете Лойолы Мэримаунт за финансовую поддержку перевода этой книги.

Неоценимый вклад в работу над книгой внесли сотрудники издательства «McGill-Queen’s University Press». Я должен отдельно поблагодарить Джонатана Краго за наши с ним беседы о том, как сделать ее чем-то большим, нежели просто изданием очередных академических штудий. На славу потрудились Джоанна Ричардсон, редактор книги, и Дэвид Дрюммонд – иллюстратор, подготовивший для нее превосходную обложку. А благодаря Райану Ван Хюйсти весь издательский процесс шел как по маслу.

Поскольку я, как и любой автор, обладаю телом, во время работы мне требовалось где-то находиться физически. Людмила Жаворонкова любезно предоставила в мое распоряжение теплый дом в самом сердце Москвы, благодаря чему все необходимые мне архивы оказались в пешей доступности; немалую роль в появлении настоящей книги сыграла и река Гатино, протекающая к северу от Оттавы. Также благодарю Джозефа и Симону Майнго, предоставивших мне возможность наслаждаться чудесным предрассветным видом скованной льдом реки из окна своей спальни, прежде чем вновь забарабанить по клавиатуре.

Незримая константа, присутствующая повсюду, словно воздух, которым мы дышим, – это семья. С тех пор как я впервые пустился в историческое путешествие, неизменно самую горячую поддержку оказывали мне мои родители. Сестра и члены ее семьи щедро делились со мной энергией, когда собственные мои запасы иссякали. И наконец, об руку со мной всегда шла моя жена Кэролин – и да пребудет она со мной вовеки!

Карризо Плэйн, Калифорния.

Октябрь 2016 года.

Введение

Природа всегда действует по-своему. Невзирая на колоссальные усилия, приложенные человеком к ее обузданию, покорить природу раз и навсегда человечество так и не сумело. В мире тотальной индустриализации человек просто и уверенно рассудил, что вся окружающая его земля – его владения, а значит, он вправе распорядиться, скажем, энергией реки, забетонировав ее русло, как в случае с рекой Лос-Анджелес, или же воспользовавшись новейшими достижениями технического прогресса – вроде устройства огромной дамбы на Днепре. И вместе с тем даже столь масштабные проекты затронули лишь крошечную часть территории планеты. Так что, несмотря на то что люди индустриальной эпохи вторглись в весьма обширные пространства, осуществляемые ими проекты затронули лишь довольно ограниченные участки. Сложившиеся представления о грандиозности масштабов изменений не принимали в расчет того, что повсюду в океане – да и практически на всей суше – природа все еще действует столь же привольно, как и прежде.

Лишь в последние два-три десятилетия ученые и активисты наконец задумались об ограниченности человеческой власти над природой: после урагана «Катрина» 2005 года, землетрясения на Гаити в 2010-м, цунами и последовавшей за ним аварии на АЭС Фукусима-1 в 2011-м уже было бы довольно странно притязать на полное владение ситуацией. Перечисленные катастрофы скорее делают более заметным наследие безответственного и расистского прошлого государств, а также все еще бытующие стародавние колониальные штампы, в результате чего общества, прежде столь уверенные в своем технологическом всевластии, оказываются вынуждены пересмотреть наиболее фундаментальные воззрения на источники энергии. Глядя на все эти недавние катаклизмы, невольно задумаешься: а вдруг наша планета сделалась более капризной? Она то и дело трясется, извергая то пламень, то ливень; как бы то ни было, вера человечества в собственные силы оказалась серьезно подорвана.

Все сказанное относится и к Советскому Союзу в той же мере, что и к иным странам: в ретроспективе ясно, что его убежденность в способности государства обуздать природу была столь же безрассудной. Советские инженерные проекты нанесли существенный вред окружающей среде, и даже лучшие из них оказались не в состоянии предотвратить возникновение природных катаклизмов на огромных территориях страны. Пусть он и стремился всеми силами показать обратное, Советский Союз все же оставался весьма небезопасным местом.

На Дальнем Востоке целые области регулярно страдали от затоплений и подземных толчков; сердце Евразийского континента весной оказывалось залито паводками, а летом его выжигали лесные пожары; Среднеазиатский регион страдал от землетрясений, а также от горных рек, сходящих бушующими оползнями, разоряя поселения у подножия гор. Часто подобные катаклизмы не наносили человеческим сообществам никакого урона: скажем, Тунгусский метеорит, за десятилетие до большевистской революции уничтоживший около двух тысяч квадратных километров сибирской тайги, произвел довольно слабый эффект, разве что став поводом для ряда научных экспедиций. К сожалению, так было далеко не всегда: на протяжении всей советской эпохи города и деревни страны страдали как от природных, так и от рукотворных катаклизмов. Начиная с частных случаев вроде блуждания до смерти в снежной буре – классической аллегории, недавно столь умело использованной В. Г. Сорокиным в его «Метели» [Сорокин 2010], – до землетрясений с тысячами жертв в столицах союзных республик; словом, с нежданными бедствиями в Советском Союзе были знакомы не понаслышке.

В нечастых воспоминаниях переживших то или иное мощное землетрясение ясно прослеживается единый лейтмотив: взращиваемая новым индустриальным обществом уверенность в собственных силах неспособна полностью вытеснить из сознания человека мысль о возможности катастрофы. Бывший заведующий сейсмостанцией «Ташкент» В. И. Уломов был не только блестящим знатоком истории сейсмической активности Узбекистана, но и ее свидетелем уже с самого детства. Первое сильное землетрясение, очевидцем которого он стал, случилось в 1946 году; он видел, как «все выбежали на улицу, подальше от качающихся домов, большей частью сложенных из сырцового кирпича» [Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008]. Эпицентр толчка тогда располагался много выше – в Чаткальских горах, где жителей было совсем немного. Вспоминая ташкентскую катастрофу 1966 года, очевидцы описывали смутную тревогу, которую не в силах были разрешить никакие лозунги. Шестнадцатилетнему Р. А. Сагдуллаеву[2] самому «не было страшно», но он чувствовал ощущение страха, царившее в окружающих. Это ощущение, впрочем, довольно скоро развеялось, и жители столь свыклись с постоянными толчками, что даже перестали реагировать на что-либо ниже пяти баллов по шкале Рихтера. Примечательно, что во время землетрясения Сагдуллаев участвовал в съемках на киностудии «Узбекфильм»; пусть сам юноша тогда и заявил, что ничуть не испугался, но все же и он, и его коллеги в дальнейшем всеми силами старались избегать съемок на «Узбекфильме», опасаясь, что павильоны могут обрушиться. Подобные тревоги – обычное дело для того, кто жил в сейсмически чувствительном регионе [Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008].

Но даже для тех, кому не довелось лично пострадать от какой-либо катастрофы, всегда сохранялась вероятность так или иначе с ней столкнуться. Ведь всевозможные бедствия фигурировали в популярной культуре, напоминая читателю или зрителю об исторических – а значит, и способных повториться – катастрофах. К примеру, в последней части романа И. А. Ильфа и Е. П. Петрова «Двенадцать стульев», опубликованного в конце двадцатых годов, главные герои оказываются в Ялте во время землетрясения [Ильф, Петров 1961: 369–372]. В экранизации Леонида Гайдая (1971) от землетрясения рушится местный театр. Тема природных катаклизмов не была, конечно, так же популярна, как революционные или героические истории времен Великой Отечественной войны, и тем не менее она всплывала с завидным постоянством. Мысль о несчастье и в самом деле могла в любой момент всплыть в сознании советского гражданина.

Несмотря на регулярность различных бедствий в Советском Союзе, как крупных, так и менее значительных, исследователи уделяли их изучению не слишком много внимания[3]. Пол Стронски перечисляет подряд страшные землетрясения в Ашхабаде, Ташкенте и трагедию на Чернобыльской АЭС, но лишь для того, чтобы затем вскользь обмолвиться, будто Советы не знали, как обуздать стихию, несмотря на масштабность своих планов. То, каким образом менялась с течением времени реакция на это государства, явно не представляет для него существенного интереса [Stronski 2010]. А ведь подобного рода бедствия открывают широкий простор для пытливого исследователя; не стоит использовать их лишь в качестве предлога для того, чтобы лишний раз рассказать о советских неудачах. На протяжении по крайней мере двух десятилетий в немецкоязычной и франкоязычной историографии катастрофы изучались в самых разных контекстах, но даже в этих работах советским бедствиям внимания уделено не было[4]. Особняком здесь стоит чернобыльская катастрофа, однако же и ее изучали изолированно и зачастую лишь в аспекте той или иной научной дисциплины. Таким образом, целью нижеследующего повествования является открыть для читателей новый эмпирический пейзаж и попытаться оспорить ставшие уже привычными стереотипы о Советском Союзе.

Учитывая волну недавних бедствий, прокатившуюся от дельты Миссисипи до берегов Японии, история советских катастроф добавляет в изучение изменений окружающей среды в третьем тысячелетии ключевые аспекты. И раз экологи и политики разных стран все более сходятся в том, что природа умеет навязывать человеку собственную волю, историку также следует присоединиться к обсуждению, предложив взглянуть на трагедии, уже повлиявшие на политику и судьбы сверхдержав минувшего столетия.

Когда бы ни случалась беда, Советскому государству приходилось каким-либо образом на нее реагировать, предоставляя советскому гражданину средства, чтобы с ней справиться. В случае, скажем, небольшой аварии на дороге можно было ограничиться кратким отчетом; в иных же ситуациях требовались куда более серьезные меры и ресурсы. При наводнениях всегда было необходимо эвакуировать население, а значит, и разместить людей во временном жилье. Землетрясения, способные за несколько секунд уничтожить целый город, вынуждали градостроителей, архитекторов, рабочих и медиков оценивать риски для детей и стариков. К примеру, после мощных землетрясений в Ашхабаде в 1948 году и в Ташкенте в 1966 году потребовалось перестраивать оба пострадавших города; помочь в восстановительных работах прибыло огромное количество людей со всех концов страны. Еще более отчаянной оказалась ситуация в апреле 1986 года, после взрыва реактора на Чернобыльской АЭС: чтобы взять ее под контроль, Советскому Союзу пришлось полностью мобилизовать свою ресурсную базу.

Аргументация и подход властей менялись в зависимости от характера конкретного происшествия и нужд той или иной группы, на него реагировавшей. Все это не только подчеркивает разнообразие подходов в авторитарных условиях Советского государства, но также указывает на то, что не все бедствия воспринимались одинаково. Ведь если некоторые катастрофы становились крупными медийными темами, то другие не замечались вовсе. Крупный взрыв радиоактивных отходов в 1957 году – значительно менее разрушительный, чем землетрясение в Ташкенте, – был долгое время засекречен и сделался предметом обсуждения лишь в свете взрыва в Чернобыле в 1986 году [Медведев 2017]. В 1975 году по Одессе прошелся сильный шторм, в результате чего жизнь города практически полностью остановилась. Несмотря на то что ураганы в семидесятые годы были в политическом отношении не столь болезненной темой, как ядерные взрывы в пятидесятые, местные газеты написали о случившемся лишь пять дней спустя. С другой стороны, ташкентское землетрясение 1966 года моментально попало на первые полосы и оставалось там еще многие месяцы. Что примечательно, в 1966 году в Узбекистане имело место и другое природное бедствие: случившийся спустя несколько месяцев мощный паводок оказался даже более разрушительным и смертоносным, чем землетрясение. Однако, несмотря на то что о паводке написали оперативно, выражая соболезнования эвакуированным жителям, темой активного обсуждения он так и не стал. Подобно дереву, упавшему в глухой чаще, это бедствие, как и многие другие, так и осталось практически безвестным. Рассматривая катастрофы в таком ключе, в настоящей работе я выхожу за рамки простого обсуждения цензуры, стремясь продемонстрировать, что в каждой конкретной ситуации требовалось предпринять и конкретные меры. Подобный взгляд резко контрастирует с позицией, занимаемой Эллен Мицкевич, которая полагает, что Советы никогда не желали освещать катастрофы в прессе [Mickiewicz 1988: 29]. На деле же реакция советского правительства каждый раз зависела от местных обстоятельств и государственных потребностей. Держа это в уме, стоит весьма осторожно сравнивать горбачевский период с освещением бедствий в прессе в предшествующие годы[5].

Коль скоро с катастрофой возникает спонтанная необходимость мобилизовать обширные ресурсы, это позволяет детально рассмотреть моменты, критически важные для изучения сущности Советского государства. Прежде всего, внезапное бедствие вносило разлад даже в самый продуманный план, принятый к исполнению централизованной властью, создавая таким образом атмосферу импровизации как внутри самой коммунистической партии, так и вне ее. Советский Союз уже давно перестали воспринимать как статичное государство; историки показали – как в культурологическом, так и в социологическом отношении, – что в ходе советского эксперимента у граждан оставалась возможность формировать собственную жизнь[6]. Когда землетрясение разрушало город, тем самым у многочисленных архитекторов, трудовой молодежи, добровольцев, художников, сотрудников информагентств и прочих советских граждан возникали неожиданные шансы испытать жизнь, выходящую за привычные рамки. Подобные катастрофы – сами по своей природе спонтанные и неожиданные – пробуждали спонтанность и подстегивали рядовых граждан к неожиданным поступкам. Деятельным ли участием в восстановительных операциях или же пожертвованием в пользу пострадавших – так или иначе гражданин получал возможность действовать, не руководствуясь ординарными правилами советской жизни. Таковая возможность, конечно, появлялась не у каждого, однако любое бедствие практически всегда вызывало в обществе какое-то движение. Более того, характер реакции на катастрофы обусловливался также и политической обстановкой в тот или иной период советской истории. Таким образом, изучение реакции сталинского правительства – полностью отличной от реакции правительства брежневского – на, скажем, землетрясения дарит исследователю новый ракурс для понимания советского политикума в разные его эпохи. Внимательное исследование катастроф помогает развенчать миф о советском обществе как об организме статичном, едва ли обладавшем пространством для импровизации.

Несомненно, в той или иной части Советского Союза регулярно случались бедствия; из них я выбираю наиболее крупные и относящиеся к различным периодам, чтобы в их свете рассмотреть важные социальные, культурные и политические изменения, происходившие в советском государстве. В связи с этим в первой главе мы поговорим о самой сущности катастроф, чтобы затем поместить их в более широкий контекст. Таким образом, я покажу, как бедствия соотносятся с критически важными для интерпретации советской политики явлениями – с уязвимостью авторитарного строя, с восприятием времени, со словоупотреблением и с характером волонтерской работы в условиях принуждения. Далее будет тщательно рассмотрено большое крымское землетрясение 1927 года, когда еще не имевшее опыта в таких вопросах советское правительство тревожилось, что все побережье – крупнейший советский курорт – может уйти под воду. На закате НЭПа, когда экономика еще оставалась децентрализованной, основное бремя восстановления популярного туристического побережья взяли на себя местные представители правительства РСФСР. Если крымское землетрясение произошло еще до прихода к власти Сталина, то ашхабадское землетрясение 1948 года, практически уничтожившее город, пришлось на один из тяжелейших периодов советской истории. Город с населением около ста двадцати тысяч человек вмиг оказался в руинах, похоронивших под собой десятки тысяч [Кадыров 1990: 12–13]; подобных жертв не было ни при одном другом землетрясении в Советском Союзе. Разгоравшаяся холодная война обязывала СССР ревностно блюсти имидж могучей державы на внешнеполитической арене, так что определенные меры, конечно, были приняты, однако ни Сталин, ни его окружение никогда не использовали землетрясение в пропагандистских целях. После окончания Второй мировой войны у советского правительства и без того было множество хлопот по восстановлению инфраструктуры городов и промышленности, куда главным образом и направлялось большинство ресурсов. Подобная ограниченность принятых тогда мер резко контрастирует с грандиозной мобилизацией всех доступных ресурсов, брошенных в 1966 году на восстановление Ташкента.

В этом смысле хрущевский период оказался довольно удачным, поскольку тогда не случилось (за одним исключением) ни одного крупного природного или же рукотворного бедствия. Экономические решения, связанные с освоением целины, нанесли весьма ощутимый урон природе, уже изнемогавшей под гнетом развивающейся промышленности, однако ничего, что потребовало бы внезапной мобилизации советских ресурсов, так и не произошло. Конечно же, особняком здесь стоит ядерная катастрофа в Челябинской области на Урале, произошедшая в том же 1957 году, что и запуск первого советского спутника на орбиту. Реакция властей на катастрофу была чрезвычайно медлительной, а по причине известной болезненности темы ядерных испытаний в прессе о случившемся не писали. В итоге властям пришлось эвакуировать тысячи человек, а количество пострадавших от лучевой болезни составило еще более двухсот тысяч. Несмотря на то что на дорогах были установлены предупреждающие об уровне радиации знаки, сам факт катастрофы властям вскоре удалось скрыть [Медведев 2017].

Само собой, власть не в состоянии выбирать для реакции удобный момент, поскольку такое событие, как землетрясение или взрыв ядерного реактора, случается всегда внезапно. В апреле 1966 года прямо под Ташкентом произошли мощные толчки земной коры: спустя всего несколько месяцев после того, как крупнейшая столица Средней Азии оказалась в фокусе мировой дипломатии благодаря встрече глав Индии и Пакистана, землетрясением был уничтожен весь центр города. Партийные руководители – Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин – отреагировали молниеносно. В отличие от землетрясения в Ашхабаде, когда сталинское правительство предпочло по возможности дистанцироваться, не прилагая существенных усилий к восстановлению разрушенного города, в постхрущевскую эру советские власти осознали, что при помощи средств массовой информации катастрофу вполне можно превратить в событие, служащее прославлению коммунистических ценностей. Вся пресса страны освещала процесс восстановления Ташкента, подобно американским телеканалам, дающим регулярные сводки о подвигах какого-нибудь путешественника, отправившегося в годичную экспедицию. Словом, советские читатели регулярно получали сведения о ходе работ как из местной, так и из всесоюзной печати. Советский Союз славился грандиозными инженерными проектами, в том числе и по восстановлению пострадавших городов; Ташкент – один из ярчайших примеров того, как целый город был выстроен заново буквально с нуля.

Итак, ташкентское землетрясение 1966 года произошло в информационной среде, совершенно отличной от существовавшей в 1948 году. Спустя несколько лет после занятия поста Брежневым Л. В. Карелин написал роман, повествующий о работе съемочной группы во время ашхабадского землетрясения; несмотря на заявленную тему, достоянием общественности стала лишь весьма скудная визуальная информация касательно землетрясения в Ашхабаде [Карелин 1984]. Однако уже с шестидесятых годов телевидение и кинематограф начинали играть в советской жизни все более значительную роль. Все чаще выпуская в прокат более популярные и менее идеологизированные ленты, киностудии пытались приспособиться к переменам в информационном климате[7]. Во время Ташкентской конференции в январе 1966 года зрители со всех концов СССР наблюдали с телеэкранов виды Ташкента[8]. После же землетрясения руководство компартии вновь обратилось к помощи новых визуальных технологий[9]: уже в 1968 году на больших экранах вышел фильм М. К. Каюмова «Ташкент, землетрясение», давший советским гражданам возможность увидеть воочию последствия страшной катастрофы[10].

Чтобы отдать должное фактору визуальных средств информации, после главы, посвященной землетрясению в Ташкенте, мы рассмотрим репрезентацию катастроф в кинематографе в целом. Пик такого рода кинопродукции пришелся на брежневскую эпоху, поэтому все эти ленты также стоит рассматривать в связи с ташкентской катастрофой. От упомянутого выше фильма Каюмова до множества короткометражных фильмов о страховании[11] и даже лент в голливудском жанре фильмов-катастроф – у кинорежиссеров нашлось немало подходящих для экранизации сюжетов. Возросшее число бедствий на теле– и киноэкранах в брежневские годы, с одной стороны, подспудно помогало советским гражданам спокойнее относиться к возможности будущих катастроф и вместе с тем явным образом было нацелено на слом общественного восприятия бедствия как в вымышленном мире, так и в реальном. Поскольку фото– и видеосвидетельства играют важную роль в историческом анализе, представляется абсолютно оправданным посвятить им отдельную главу.

Брежневские годы часто воспринимаются историками как эпоха стагнации, «застоя»: в особенности это касается их позднего периода, часто именуемого геронтократией. Вместе с тем в последнее время исследователи все пристальнее всматриваются в иные, более яркие и творческие аспекты тех лет [Bacon, Sandle 2002], что, в свою очередь, позволяет лучше понять и нынешнюю ностальгию по брежневской эпохе. Анализ событий в Ташкенте также позволит внести в обсуждение данной темы свой вклад, поскольку он продемонстрирует энергию и целеустремленность, с которыми государство выполняло намеченный план, равно как и возможности, открывавшиеся для советских граждан благодаря многочисленным восстановительным проектам. Ведь даже если само землетрясение продолжалось лишь считаные мгновения, тем не менее требующие немалой энергии восстановительные работы растягивались на долгие годы.

Понимание того, что принятые правительством в Ташкенте меры были вполне адекватными, выявляет связь между этим бедствием и более общими вопросами о сущности Советского государства. Если реакция властей в Ашхабаде оказалась весьма непоследовательной и даже хаотичной, несмотря на полностью «сталинское» государство, то как же Брежневу с Косыгиным удалось мобилизовать в Ташкенте столь мощные ресурсы и организовать их должное функционирование? Каким образом удалось Советскому государству столь повзрослеть, что даже подобная катастрофа не сумела выбить его из колеи? И если Чернобыль существенно поспособствовал краху сверхдержавы, то почему же Ташкент практически имел диаметрально противоположный эффект? Хотя за ташкентским землетрясением и последовали экономические проблемы семидесятых годов, в данном случае проявилась способность Советского Союза успешно – пусть и избирательно – реагировать на серьезные бедствия. Это вовсе не означает, что реконструкция города шла как по маслу, – проблемы возникали буквально на каждом шагу, – однако весьма скоро Ташкент был отстроен заново.

Брежневу удалось обратить разрушение в триумфальное возрождение; Горбачев же преуспел в этом в куда меньшей степени. На заре перестройки, примерно через год после его вступления в должность генсека, взрыв реактора четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС спровоцировал радиоактивную катастрофу мирового масштаба. Ведь если землетрясение всегда ограничено лишь конкретной территорией, то распространение радиации и возникновение высокого радиоактивного фона сделали эту катастрофу в своем роде уникальной. Чернобыль нес угрозу благополучию всего мира, что не позволяло решить проблему исключительно советскими силами; именно поэтому данная авария столь часто становилась предметом научного исследования. Уже спустя считаные месяцы после взрыва начали появляться работы, многие критические положения которых не потеряли с 1986 года актуальности и до сегодняшнего дня: неготовность советской власти признать факт трагедии, хотя уже было известно о крупной утечке радиации; проведение масштабной первомайской демонстрации в Киеве, несмотря на угрожающий радиационный фон; нехватка необходимой медицинской помощи жертвам и, наконец, намеренное преуменьшение опасности ситуации [Marples 1986: 115–180]. С началом же украинской независимости расследование аварии было фрагментировано между различными ведомствами, дабы результаты отражали выгодную молодому государству точку зрения. Внимание украинских исследователей было сосредоточено преимущественно на действиях Украинской академии наук и работе ликвидаторов, на всю жизнь пострадавших от сильнейшего облучения [Барановская 2001]. И по сей день Чернобыль остается темой политически чувствительной: бывший председатель Совета министров Н. И. Рыжков[12] – самый высокопоставленный из посетивших в 1986 году «зону» советских чиновников – оправдывает шаги советского руководства, считая, что лишь по-настоящему великой державе было бы по силам обуздать подобное бедствие [Рыжков 2011: 164–184].

Впрочем, Чернобыль зачастую рассматривали как уникальное происшествие. Ядерная энергетика, конечно, стоит особняком в контексте науки XX столетия, однако сравнительный анализ чернобыльской трагедии позволяет взглянуть на ситуацию в ином свете, а именно – продемонстрировать, сколь многое в раннеперестроечные годы заимствовалось из накопленного советского опыта, подчеркнув таким образом примат традиций над реформами. Сравнительный анализ хода восстановительных работ, компенсаций волонтерам, использования средств информации и роли научного сообщества выявляет в действиях Горбачева схожие с его предшественниками черты. И если, сравнив Чернобыль с Ташкентом, мы можем по-иному понять горбачевское время, тогда сравнение Ташкента с Чернобылем также позволит иначе понять и раннебрежневскую эпоху. Таким образом, подобная компаративная работа оказывается полезной вдвойне.

Использование сравнительной перспективы оказывается еще более плодотворным при разборе землетрясения в Армении, случившегося в декабре 1988 года, спустя чуть более двух лет после трагедии в Чернобыле. И если Чернобыль случился в ранние перестроечные годы, то землетрясение в Армении рушило целые города параллельно с сотрясением самих тектонических основ всего здания советской государственности. Отделенная от Чернобыля всего лишь парой лет, трагедия в Армении случилась в совершенно ином политическом климате: в феврале 1988 года выплеснулся на поверхность этнический конфликт между армянами и азербайджанцами; набирали обороты националистические настроения и в Прибалтике – к ноябрю того же года Эстония заявила о своем суверенитете; в целом в эпоху Горбачева весь восточноевропейский блок спешно отдалялся от советской орбиты [Suny 1993: 133, 141]. И вместе с тем для московских руководителей эти две катастрофы оказались глубоко взаимосвязаны, поскольку к концу 1988 года советские власти все еще разбирались с чернобыльскими последствиями.

Несмотря на значительную удаленность Украины от Армении, эти трагедии оказались взаимосвязаны и для местных властей: бригады украинских рабочих отправлялись на помощь в восстановлении армянских деревень, тогда как армянские рабочие и добровольцы помогали строить жилье для эвакуированных из Чернобыльской зоны. И хотя подобная помощь пострадавшей республике в целом укладывалась в принятую в советском государстве традиционную модель, как украинские, так и армянские власти видели в случившихся катастрофах возможность пересмотреть свои политические отношения с Москвой. Поскольку высокий уровень радиации все еще препятствовал возобновлению нормальной жизни на значительной части территории Украины, местные власти были сосредоточены главным образом на решении внутренних проблем. Государственная система оказалась чрезвычайно ослаблена из-за громадного количества ресурсов, потребовавшихся для преодоления последствий двойной катастрофы, и это позволило армянским властям обратиться за помощью к армянской диаспоре.

Описанные катастрофы разделяют десятилетия, и вместе с тем они неразрывно сплетены между собой единой советской историей. Так, Чернобыль случился в двадцатую годовщину землетрясения в Ташкенте, а многие из участников восстановительных работ в Ташкенте помогали затем и в Чернобыле[13]. Чернобыльская авария напомнила о землетрясении 1927 года крымчанам, всколыхнув былые протестные настроения против строительства на полуострове АЭС. Однако, несмотря на недовольство местных жителей, партийное руководство настояло на продолжении возведения энергоблоков в сейсмически активном Крыму. Протестующие и ученые указывали на исторические примеры мощных подземных толчков. С учетом подобных пересечений, отдельное бедствие никогда не оказывалось обособлено ни во времени, ни в пространстве, всегда становясь новым аргументом в уже существующей полемике.

На колоссальной территории в двадцать два миллиона квадратных километров с поразительно разнообразными природными условиями за восьмидесятичетырехлетнюю советскую историю случались тысячи и тысячи бедствий. Подобные масштабы обязывают историка провести определенный отбор, дабы представить адекватный анализ влияния тех или иных катастроф на советское общество. Выборка, представленная в настоящей работе, была во многом обусловлена наличием источников: разбираемые в ней катастрофы документированы наиболее подробно. Конечно, существуют документальные свидетельства и менее крупных происшествий, однако подобные записи либо ограничиваются сугубо научной характеристикой феномена, либо же сосредоточены лишь на локальных последствиях случившегося. Источники задают исследованию направление, подталкивая к изучению наиболее густонаселенных районов; даже если бедствие произошло на обширной территории, наиболее значимые свидетельства о нем исходят из городских центров. Это, конечно, вовсе не удивительно – и в то же время, как мы увидим далее, таким образом (пусть и невольно) рассмотрение проблемы сводится в сугубо урбанистическое русло.

Ограничившись изучением катастроф в Крыму, Ашхабаде, Ташкенте, Чернобыле и Армении, можно провести глубокий анализ всех фактов, не упуская при этом из виду и небольшие населенные пункты вроде армянских деревень. Процесс восстановления после бедствия в крупном городе позволяет взглянуть практически на все социальные группы: на местную молодежь, интеллигенцию, рабочих, партийных функционеров – тогда как в ограниченных условиях небольшого населенного пункта подобный обзор был бы попросту невозможен. Журналы архитектурных объединений, местные газеты, протоколы заседаний ячеек комсомола, письменные жалобы партийному руководству, обсуждение подрядчиками хода работ, киносъемки, выполненные местными студиями, и множество иных источников позволяют рассмотреть ситуацию с множества различных сторон.

Подобно тому как Советское государство не могло предугадать место следующей катастрофы, историк также следует туда, где она уже произошла. И несмотря на некоторый элемент случайности, возникающий благодаря этому, плюс такого подхода в том, что анализ выходит за традиционные границы столиц – Москвы и Санкт-Петербурга (Ленинграда). В этом смысле весьма удобно, что пять глав, посвященных бедствиям в СССР, посвящены ситуациям в пяти различных республиках, что, таким образом, позволяет выявить специфические черты местной политической культуры.

Целью изучения вышеописанных бедствий отнюдь не является составление своего рода компендия, описи несчастий, обрушившихся на головы советских граждан; задачей данного исследования скорее является сфокусировать внимание на тех непредвиденных катастрофических ситуациях, которые позволяют лучше понять социополитические аспекты истории Советского Союза. Само собой, общая численность советских катастроф выходит далеко за рамки описанного в настоящей работе. Скажем, периоды голода – двадцатых годов, Голодомор начала тридцатых, в результате которого погибли миллионы украинцев, и так далее – остались в стороне не только потому, что подобные феномены заслуживают отдельного пристального изучения, но также и по той причине, что природа данных явлений была совершенно иной [Конквест 1988]. Вспышки голода являлись прямым следствием политики советского руководства, и едва ли подобное можно рассматривать в качестве некоего спонтанного и случайного происшествия. Советские города претерпели также катастрофические разрушения в ходе Второй мировой войны, однако данная тема уже неоднократно становилась предметом исследования [Qualls 2009].

Вместе с тем немаловажно, что в данном разборе будет уделено внимание и не столь крупномасштабным бедствиям: небольшие потрясения и катаклизмы также требовали определенной мобилизации сил – пусть и меньшего размаха, – что позволяет более полно исследовать историческую карту советских катастроф. Взрывы на предприятиях, крушения поездов или авиакатастрофы происходили – в государстве, одержимом техническим прогрессом, – куда чаще, чем хотелось бы его властям. Таким образом, некоторое внимание, уделенное и менее масштабным несчастьям, позволит проследить своего рода хронологическую преемственность по отношению к крупным катастрофам, своей тенью подчас заслоняющим не столь заметные события.

Порой крупные катастрофы даже называют в числе причин развала ослабевшей страны. Скажем, трагедию на Чернобыльской АЭС часто считают искрой, с которой начался разрушительный пожар, обрушивший Советское государство. Подобное положение весьма спорно; впрочем, справедливо и то, что в периоды бедствия все силы и слабости проявляются иначе, нежели в спокойное время. Ведь катастрофы не только нарушают привычные модели существования, но к тому же позволяют исследователю пристальнее – а подчас и с тревогой – вглядеться в функционирование Советского государства и в жизнь людей, его населявших. В ходе разбора бедствий того времени все отчетливее проявляется «случайная» природа советской жизни. Поскольку государство попросту не могло подготовиться к любым стечениям обстоятельств, во времена бедствий Советский Союз вмиг лишался всего своего привычного внешнего пафоса. Вместе с тем на основе кажущейся неадекватности государственной реакции не стоит немедленно переходить к обличению всей советской модели; в советском опыте следует скорее искать возможность проанализировать, как эволюционировал подход государства к бедствиям, а также какие решения – порой совершенно иные – предпринимали в тех ужасных обстоятельствах сами советские граждане.

Когда рухнул Союз, Мартин Малиа написал свою «Советскую трагедию» — книгу о лишениях и страданиях той эпохи, а также о трагическом небрежении советского руководства в отношении благополучия его граждан [Малиа 2002]. Да и история последующего периода подавала не слишком много поводов для оптимизма. Во все времена люди погибали под завалами или вынужденно оставляли свои дома, теряли близких и переселялись за тысячи километров от родных мест, страдали от неизлечимых заболеваний и оказывались вынуждены радикально изменить свою жизнь. Но за всеми этими трагическими историями можно разглядеть сложную палитру красок применительно к периоду, чересчур часто изображаемому лишь в черно-белых тонах.

1. Понятие бедствия

Катастрофы веками привлекали внимание писателей; также из века в век менялось и отношение к ним. Поскольку крупное бедствие серьезнейшим образом нарушало привычные социальные ритмы, к его объяснению подходили по-разному. Разрушительное землетрясение, случившееся в 1755 году в Лиссабоне, глубоко повлияло на мысль эпохи Просвещения. Вольтер в своей знаменитой «Поэме о гибели Лиссабона» [Вольтер 1988] выносит неутешительный вердикт людским возможностям при встрече с подобным несчастьем: никакое Проведение или высшее сущее не собирается оказывать человеку поддержку, сам же он тем более едва ли поможет себе, и зло так и будет вершиться в нашем мире. Но уже в следующем столетии появились новые научные дисциплины, такие как сейсмология, а также профессии, такие как инженер, – так что уверенное в собственных силах промышленное общество пришло к убеждению, что сумеет справиться и с крупным бедствием. Новое государство XIX столетия – с целым штатом бюрократов-профессионалов – взяло на себя обеспечение безопасности своих граждан, хотя далеко не всегда могло взятые им обязательства выполнить. Данная модель перекочевала и в XX столетие, что выразилось в укреплении фундаментов зданий на случай землетрясения, контроле над заливными лугами и т. д. Ярким примером масштабного инженерного проекта по предотвращению наводнений является бетонирование русла реки Лос-Анджелес в начале 1930-х годов.

Таким образом, катастрофу можно рассматривать под разными углами. Ниже я постараюсь объединить все эти углы в сравнительную перспективу, а также сопоставить их с другими темами, возникающими в контексте советской истории. Уделяя особое внимание государственной власти, в нижеследующих параграфах я дам обзор социологических концепций роли государства, а также постараюсь показать, что действия советского руководства не были характерны исключительно для коммунистической державы, а имели немалое сходство с практиками, принятыми в либеральных странах. Своя специфика, конечно, присутствовала, однако в целом советские власти действовали вполне традиционно, как не были чем-то из ряда вон выходящим и сами бедствия. Размышляя о катастрофах в абстрактном ключе, чрезвычайно важно принимать во внимание, каким образом они оказывались вплетены в социально-культурное полотно советского общества и различных его элементов. Советское время и советский лексикон всегда оставались предметом пристального изучения, и представляется чрезвычайно любопытным сопоставить с этими двумя феноменами катастрофы. К примеру, изучая катастрофы, можно увидеть, как люди воспринимали время, и ознакомиться со словоупотреблением, выходящим за рамки избитых штампов hors texte[14] и прочих языковых манипуляций, – скажем, проследить, как от бедствия к бедствию сдвигалось значение идеи и лозунга о «дружбе народов». Повсюду в Советском Союзе предполагалось, что в результате катастрофы граждане включатся в активную волонтерскую работу. Впрочем, использование термина «волонтер» в данном контексте, конечно, довольно спорно, а злые языки и подавно тут же спросят: «Возможна ли вообще добровольческая деятельность в условиях государственного принуждения?» И тем не менее изучение бедствий позволяет пристальнее вглядеться в решения людей, включавшихся в волонтерскую деятельность. Ведь тот или иной выбор человека, даже если он не совпадает с идеализированными представлениями о доброй воле, тем не менее подразумевает некий круг возможностей, доступных гражданам в момент, когда необходимо принять важное решение. И наконец, крупные бедствия выявляют различия городского и сельского контекстов советской жизни. Означенные моменты будут – в том или ином аспекте – всплывать на протяжении всей этой книги.

Если современное государство не могло предотвратить катастрофу, ему следовало научиться на нее реагировать. Еще в сороковые годы П. А. Сорокин выдвинул предположение, что бедствия провоцируют государство на тоталитарное поведение: «В ответ на войны, эпидемии, наводнения, землетрясения, разрушительные взрывы или пожары и тому подобные бедствия, государственный контроль тут же ожесточается, проявляясь в форме законов военного, осадного или иного чрезвычайного положения» [Сорокин 2012: 99]. Далее Сорокин описывает авторитарные действия канадского правительства в 1917 году, после взрыва в Галифаксе, уничтожившего большую часть города. Схожий тезис отстаивали Андреас Ранфт и Штефан Зельцер в сборнике статей, посвященных восстановлению городов после бедствий. Они выявляют совпадение этих периодов с интенсивной бюрократической деятельностью [Ranft, Selzer 2004: 24]. Однако, вопреки теориям о тоталитарных аспектах бюрократической реакции на бедствие, катастрофы оборачивались наименее авторитарными моментами советской истории, позволяющими увидеть несобранность авторитарного государства. То есть сорокинский тезис в данном случае можно перевернуть: не слабо организованный парламентский строй обращается к авторитарным мерам, а авторитарное государство вынуждено прибегать к мерам, его авторитарный характер ослабляющим.

Общим местом в исследовательских работах было рассмотрение катастроф в качестве дискретных событий в истории того или иного общества. Так, в своей книге «Когда планета гневается» Чарльз Оффисер рассматривает крупные извержения вулканов и землетрясения вроде того, что в 1755 обратило в руины Лиссабон [Officer 2009]; однако же взаимосвязи местных культурных практик и разрушительной стихии его анализ обходит стороной. Прямо противоположным образом рассуждает Кеннет Хьюитт: подавляющее большинство стихийных бедствий, говорит он, являются характерными – а вовсе не случайными – чертами общества, в котором они произошли [Hewitt 1983: 25]. Фридрих Ницше абсолютно спокойно воспринял наводнение, разразившееся во время «полной опасности для жизни» поездки из Швейцарских Альп в Турин для окончания «Сумерек идолов» [Ницше 2009: 268]. А если обратиться к швейцарской литературе, то можно найти многочисленные упоминания о частых оползнях в Альпах [Utz 2013: 115–148]. В европейской части России наводнения и вовсе воспринимались как заурядное природное явление, подобно снегу зимой: в «Преступлении и наказании», услыхав, что петербургские пушки возвещают о наводнении, Свидригайлов едко прохаживается по местной традиции «среди дождя и ветра <…> ругаясь перетаскивать свой сор в верхние этажи» [Достоевский 1973: 392]. Таким образом, вполне понятна, к примеру, реакция императора Александра I на грандиозное наводнение, случившееся в 1824 году в Санкт-Петербурге – подобные природные явления не были для России в диковинку. В деревнях и селах крестьяне свыклись как с чем-то вполне естественным с постоянными паводками, а служебные записки императорских чиновников пестрели упоминаниями наводнений и пожаров. Как объясняет Касс Санстейн, «люди куда легче уживаются со знакомым им риском, чем с незнакомым – даже если статистически таковые являются абсолютно эквивалентными» [Sunstein 2005: 43] (курсив оригинала). Так, взрыв метана где-нибудь в шахте на востоке Украины – лишь неприятная часть работы шахтера. Бедствие не есть нечто неожиданное и кратковременное, но напротив – оно является органической геокультурной составляющей, с которой люди уживаются и учатся справляться. Землетрясение в Средней Азии было чем-то непредвиденным лишь в том смысле, что местные жители не могли с точностью сказать, когда оно случится; то, что оно рано или поздно случится, понимали все. Подобные соображения побуждают нас связать между собой разрозненные бедствия и попытаться изучить модели поведения людей как до, так и после того или иного из них.

Практически одновременно с книгой Хьюитта в свет вышла также и знаменитая работа Ульриха Бека об «обществе риска» [Бек 2000]. Бек стремился перевести обсуждение в новое русло – подальше от устаревших направлений анализа. Он видит в риске фундаментальную категорию всякого социального противостояния, утверждая, что отношение общества к риску, как и все сопутствующие попыткам его снизить социальные неурядицы, обнаруживает наиболее серьезные болевые точки современности. У себя на родине, в Германии, Бек наблюдал, как кислотные дожди уничтожали баварские леса и, невзирая на геополитические границы, отправлялись затем бичевать и иные земли, подтверждая тем самым тезис о глобальном характере риска [Бек 2000: 26]. Пусть и более педантично относясь к научным данным, чем Хьюитт, Бек все же рассматривает рукотворные катастрофы с точки зрения социологии, желая увидеть влияние такого рода событий на те или иные социальные группы. Так, говоря о Вилла-Паризи – бразильском городке с чрезвычайно грязным химическим производством, Бек замечает: «Дьявол голода пытаются победить с помощью Вельзевула накопления рисков» [Бек 2000: 51] (курсив оригинала). Нищие страны готовы ставить на кон жизни собственных граждан, уповая на то, что богатые западные компании вроде «Union Carbide» в конце концов вложатся в модернизацию их обветшавших городов. Подобно Хьюитту, Бек прекрасно понимал, что для полного понимания сути бедствия следует взглянуть на него, выйдя за рамки привычной западной науки.

С того времени появился целый ряд научных работ, исследующих катастрофы на локальном уровне и последствия подобных потрясений для переживших их. К примеру, в 2002 году Энтони Оливер-Смит опубликовал статью об антропологии бедствия, в которой – с оглядкой на положения как Хьюитта, так и Бека – описал понятие уязвимости. Он утверждал, что многие катастрофы, причины которых традиционно относят к «натуральным и стихийным, весьма вероятно, являются хотя бы отчасти следствием деятельности человека – как в конкретном обществе, так и на всем протяжении существования человечества в целом» [Oliver-Smith 2002: 32]. То есть дело не только в слабости человека пред лицом природы, но также и в системной слабости внутри общества: в расслоенных обществах наблюдается столь же расслоенный опыт переживания бедствия. В связи с этим, конечно, нельзя не упомянуть и работу Марка Эли об азербайджанцах во время землетрясения в Армении в декабре 1988 года, одной из центральных тем которой стало именно расслоение общества (в данном случае – этническое) [Elie 2013]. В ином свете Оливер-Смит рассматривает уязвимость перед таким надвигающимся бедствием, как неизбежное затопление дома, когда мощная гидроэлектростанция запрудит речное русло: подсчеты компенсации в подобных случаях всегда основываются на неких усредненных показателях и стандартах, вовсе не принимающих во внимание «крушение местной общины или утрату культурных и духовных ресурсов» [Oliver-Smith 2010: 146].

Схожего подхода придерживался и Эрик Клиненберг, когда изучал аномальную жару, поразившую Чикаго. Социологическое исследование Клиненберга, в котором особое внимание уделяется людям старшего поколения, показало, что чикагскую жару стало возможно категоризировать в качестве бедствия исключительно в результате тогдашних муниципальных порядков, ввиду которых помочь наименее мобильным гражданам было практически невозможно: к примеру, живя по соседству с наркопритоном, пожилые люди опасались покидать свои дома и, как следствие, часто не имели возможности получить никакой помощи извне [Klinenberg 2002]. Кроме того, опасность ситуации для пожилых мужчин (в сравнении с женщинами) также повышали их социальные привычки, вроде нежелания выказывать слабость. Социологический подход Клиненберга вдохновил многочисленных исследователей на изучение непосредственного опыта небольших сообществ. Если советские бедствия, к которым в настоящей работе обращаюсь я, преимущественно поражали города, то Жан-Кристоф Гайар и Вирджиния Ле Массон в своем исследовании рассматривают отдаленные горные деревушки, стремясь выяснить, каким образом реакция на бедствие оказывается обусловлена социальными факторами [Gaillard, Le Masson 2007][15]. Очевидно, что основное внимание они при этом уделяют не ученым и не крупным фигурам из деловых или политических кругов. И хотя советская история не всегда позволяет столь же пристально вглядеться в жизнь отдельного человека или небольшого сообщества, схожие темы будут так или иначе всплывать и в данной работе.

Все описанные подходы к пониманию бедствия чрезвычайно значимы и в целом направлены на подчеркивание неравенства в положении разных людей, а также на преодоление гордыни, остававшейся столь неотъемлемой частью жизни западного общества на протяжении всего предыдущего столетия. И конечно, что естественно, они направлены и на преодоление гордыни, взращенной руководством советской страны. Впрочем, не все теории бедствий непременно носят негативный характер; исследователи также отмечали и позитивные стороны «своевременной» катастрофы. К примеру, в работе о большом гамбургском пожаре 1842 года Дирк Шуберт утверждает, что в итоге случившееся спровоцировало архитектурное обновление города, а также повлекло за собой ряд реформ широкого профиля, выходящих далеко за пределы простой реконструкции пострадавших зданий. В пожаре «обнажились глубинные нестроения» системы городского управления, и, несмотря на то что для преодоления непосредственных последствий пожара радикальных реформ не требовалось, отцы города пригласили британского инженера Уильяма Линдли, чтобы по его проекту расширить улицы и обеспечить город должной канализационной, противопожарной и транспортной системами [Schubert 2012: 221]. По сути Шуберт указывает на «улучшение жизни города» [Schubert 2012: 227]. Несомненно, стоит с известной настороженностью подходить к оценкам, преисполненным чрезмерного оптимизма, и вместе с тем – о чем и напоминает нам работа Шуберта – не следует закрывать глаза и на сопутствующие бедствиям положительные моменты. Так и советские катастрофы, конечно, никогда не сулили светлого будущего, однако довольно часто оказывалось, что в их результате отдельным людям или целым группам удавалось добиться тех или иных улучшений.

Итак, раз бедствие можно лишь с рядом оговорок отнести к дискретным событиям в продолжительной культурной траектории, то как же тогда следует понимать смысл события как такового? Сколько оно длится? Кто или что его начинает, а затем определяет момент его окончания? В работе, посвященной националистическим движениям в Советском Союзе, Марк Байссингер тщательно разрабатывает тему роли события в качестве катализатора взрыва национализма. Щедро черпая вдохновение из работ Ханны Арендт и Мишеля Фуко, он категоризирует тип действия, относящийся к событию. Событие – это отнюдь не пассивное явление, оно всегда бывает бурным, подчас даже революционным. Байссингер говорит, что события – это «спорные и потенциально подрывные акты, бросающие вызов стандартизованным практикам», и далее: «События – это целеполагающие формы действия, чьи исполнители стремятся не воспроизвести, а преобразовать, низвергнуть или же сменить то, что – в отсутствие события – остальные воспринимают как должное» [Beissinger 2002: 14–15]. Подобной дефиницией повседневные занятия отделяются от подрывных (и прорывных) действий и напитывают энергией тех, кто решился взяться за эти последние.

Если речь идет об описании националистических движений на закате Советского Союза, данное определение обладает явными достоинствами; вместе с тем очевидным его ограничением является то, что всякое чрезвычайное событие должно в этом случае иметь своим истоком действия отдельных людей. Иными словами, произошедшее в Чернобыле тогда нельзя определить как событие, если только некто намеренно не организовал ядерную катастрофу. За исключением советской судебной системы, усердно выискивавшей козлов отпущения, повинных в трагедии, мало кому пришло бы в голову искать некий умысел, говоря о Чернобыле. Иными словами, антропоцентрическая дефиниция события приписывает его сознательной деятельности человеку, сокращая в своего рода политическом уравнении внешние факторы вроде природных условий. И несмотря на отсылки к Фуко, подобное отношение к событиям явно восходит к просвещенческой мысли, поскольку действия рационального (читай – целеустремленного) человека в этом случае превосходят влияние естественных условий, его окружающих.

С противоположной же точкой зрения проблемы начинаются в тот момент, когда бедствие подается в качестве научно определимого эпизода или же события естественной истории. Научная хронологизация подразумевает дискретность любых действий – скажем, конкретного момента начала землетрясения. Однако же, как и в спорной философской идее о «настоящем» как единственном реальном моменте времени, при понимании события как чего-то единомоментного остаются за рамками долгоиграющие социальные и культурные аспекты этого феномена. Конечно, можно сказать, что чернобыльский реактор взорвался в определенный момент времени, астрономически вполне определимый исходя из тогдашнего расположения звезд, а на фотографиях из Ташкента запечатлены часы, по которым можно судить о времени, когда случилось землетрясение. Однако бедствия вовсе не обязаны быть синхронны с какими-то научно установленными единицами времени. Как замечает Хьюитт, склонность относить стихийные бедствия к событиям отделяет их от человеческого опыта, подобно тому как дефиниция Байссингера отделяет человека от окружающей среды. Таким образом, если мы и дальше будем говорить о событиях, нам следует понимать окружающую среду как действующую в тандеме с человеком, а сами события понимать как нечто если и не вполне длительное, то хотя бы имеющее некую протяженность.

Несмотря на то что лингвистический поворот и его дериваты вроде Begriffsgeschichte[16] отодвинули в тень классическую этимологию, она все же вполне может играть в определении понятий весомую роль. Так, термин «событие» – в западных языках[17] – имеет те же латинские корни, что и слова venire (приходить) и ventus (ветер), а также испанское ventana – аналог английского window – окно, родственного, в свою очередь, современным немецким Wind – ветер и, возможно, Wende – поворот. (А если совсем углубиться в лингвистические игры, то немецкий глагол wenden и сам уже указывает на катастрофу, восходя к древнегреческому καταστροφή [Briese, Günther 2009: 157].) Слова, происходящие от ventus и venire, зачастую обозначают нечто связанное с воздухом (вентилятор) и в целом с движением (конвенция – соглашение, «схождение» в понятиях, адвент – пришествие). Ведь технически и window, и ventana описывают не столько препятствие движению воздуха или же проем в стене[18], сколько как раз это движение – скажем, ветра, – через него осуществляющееся. Мысля событие как нечто текучее, мы увидим его как нечто вездесущее и протянувшееся на длительном временном отрезке. Событие – не изолированный момент времени, некое, скажем, восстание или протест, длительность которых можно легко измерить, но длинная цепочка взаимосвязанных явлений.

В своем исследовании о чикагской жаре 1995 года Эрик Клиненберг придерживается как раз описанного выше подхода. Комиссия, впоследствии назначенная мэром Чикаго, заключила, что «данная жара являлась уникальным метеорологическим событием»[19]. Клиненберг же утверждает, что та жара на самом деле не была единичным событием, доступным для научного анализа; напротив, он понимает город как «сложную социальную систему интегрированных институций, многократно и разнообразно соприкасающихся и взаимопроникающих» [Klinenberg 2002: 22]. Дополняя сказанное тезисом о том, что эти «институции склонны давать о себе знать именно в периоды наибольшего стресса и кризиса», Клиненберг высвобождает катастрофу из-под институционального контроля, давая возможность расслышать слабый голос отчужденных и пренебрегаемых и высветить социологическую многослойность так называемых стихийных бед ствий [Klinenberg 2002: 23]. Большое число жертв в Чикаго было обусловлено не только зашкаливающими показаниями термометров, но также и хроническими недомоганиями социальной экосистемы. Доступных данных по советским катастрофам на порядок меньше, чем было в распоряжении Клиненберга, однако его методология явно позволяет рассматривать землетрясения, не ограничиваясь рамками заявлений советских сейсмологов. Советское государство проявляло себя не через ученых, а через рабочих, посланных восстанавливать пострадавшую область; через юных комсомольцев, призванных вдохнуть новую жизнь в старые города; а также через сообщения государственных средств информации.

В американской литературе примером подобной интерпретации нормы как чего-то уникального является «Волшебник страны Оз» [Баум 2006]: ураган – вполне обыденное на американском Среднем Западе метеорологическое явление – преображается в книге в событие морального порядка. И хотя ураган по сюжету оказался фантастическим – ведь он заносит героев в волшебную страну, – само по себе это явление в тех местах не более необычно, чем платяной шкаф в спальне или страшная метель из пушкинской повести. История, конечно же, вскоре уводит читателя прочь от социальных условий, сопутствовавших разразившемуся урагану, что вовсе не отменяет ряда общих черт при описании самого явления[20]. Сходным образом, и советская история также богата катастрофами и несчастными случаями, происходящими на фоне повседневной жизни граждан страны. В самом начале тридцатых годов М. М. Зощенко пишет рассказ о пьянице, проспавшем все землетрясение под кипарисом, проводя параллель между стихийным бедствием и совершенно обыденным и привычным явлением пьянства [Зощенко 1978].

При этом было бы, конечно же, чересчур опрометчиво выводить из привычности ураганов на Среднем Западе или землетрясений в Крыму отсутствие принципиальной разницы в масштабах бедствия. По счастью, тут вполне можно обойти скользкую дорожку релятивизма. Ведь из того, что ураган – явление предсказуемое, вовсе не следует, что он, будучи достаточно сильным, не напугал, не шокировал или не удивил местных жителей. И однако же весьма часто более масштабные бедствия описываются как нечто уникальное. Нортриджское землетрясение 1994 года, к примеру, обернулось куда большими разрушениями, чем все предыдущие, более слабые подземные толчки; вместе с тем невозможно понять эти события без упоминания о том, что жители Лос-Анджелеса имеют дело с землетрясениями постоянно – будь то учебные тревоги или же новая трещина, пробежавшая по стене дома от очередного толчка[21]. Несомненно, следует с должным почтением относиться к крупным бедствиям, но нельзя также забывать и о менее масштабных.

Помимо уточнения нашего понимания сущности события, бедствие также позволяет лучше понять, что такое время. Историки теперь стали более чуткими к гибкости понятия времени, перестав изображать его своего рода монолитно застывшей сущностью, находящейся вне рамок человеческих переживаний. Когда-то Норберт Элиас отметил, что исторические личности вовсе не переживали время в виде «ровного, плавного и непрерывно текущего потока» [Elias 1992: 39]. В классической работе Алена Корбина о церковных колоколах во французских деревнях XIX столетия религиозные маркеры времени сопоставляются со звоном: физический акт колокольного звона в определенное время оказывался неким образом связан с целым комплексом социальных символов и практик, которые этот звон вызывал [Corbin 1998]. Если соединить принцип относительности Эйнштейна с современными представлениями о социальном конструировании реальности, тогда в отношении тех или иных событий само время сделается относительным. В истории науки бывало так, что историки оспаривали объективность проведенных научных экспериментов, ввиду того что ученые, их проводившие, пользовались такими социально сконструированными устройствами, как часы [Herbert 2001: 172–173]. И пусть в подобном заключении довольно грубо игнорируются базовые практические элементы теории Эйнштейна, в нем все же акцентируется внимание на важности времени не как абсолютной ценности, отражающейся на циферблате часов, но скорее как одного из социальных лоскутов, из которых сшивается ткань нашего общества и чье значение способно меняться в зависимости от обстоятельств. В контексте советской истории Стивен Хэнсон подробно исследует связь времени и революции у коммунистических вождей [Hanson 1997][22].

В описании землетрясений комментаторы часто любят указывать на уличные часы, время на которых замерло навсегда. Само собой, механическая поломка стенных часов не означает остановки времени, так что подобные указания носят чисто метафорический характер. Аналогичным образом, замершие стрелки этих часов не означают, что и все наручные часы в округе также перестали показывать время. Из контраста между остановкой времени на городских часах и непрерывным ходом наручных можно понять, как восприятие времени связано со сферой общественной и личной. Ведь если централизованное государство предпочитало считать, что время измеряется именно общественными часовыми механизмами – активно продвигая данную концепцию и в периоды катастроф, – то наручные часы вовсе не обязательно оказывались связаны с подобным представлением о времени. Поэтому сама идея времени обещает открыть весьма занимательные перспективы в нашей попытке понять стратегии действий авторитарного государства и людей, в нем живших.

В Чернобыле временной сдвиг произошел в угоду научной характеризации катастрофы. Радиационный фон, распространившийся сразу же после взрыва, ничуть не повредил часовые механизмы на улицах Припяти – города, выстроенного специально для проживания работников АЭС. В окружающих атомную станцию поселениях ход времени – неважно, определяемый по солнцу или же по советским часам, – продолжался как ни в чем не бывало. И вместе с тем отсчет времени после трагедии осуществлялся уже в научном ключе, основываясь на периоде полураспада радиоактивных элементов. Абстрактная идея полураспада[23] вводила в обиход научное – и совершенно чуждое местным жителям – измерение времени.

Говоря о роли времени, весьма соблазнительно коснуться также и его дискурса: ведь очевидно, что люди о времени говорили, употребляли те или иные обороты и выражения для его категоризации. И все же не следует преувеличивать связь языка и времени. Визуальный опыт узнавания времени по стенным, наручным или каким бы то ни было еще часовым устройствам совершенно отличен от того, каким образом время выражается в грамматике русского языка. Как известно из когнитивной лингвистики, язык ведет собственную игру со временем, так что если историк собирается говорить о дискурсе времени, то прежде, чем делать какие-либо серьезные выводы, ему следует внимательно понаблюдать за временами и видами глаголов – поскольку напыщенного постмодернистского указания на «границы языка» тут будет попросту недостаточно[24]. Иначе говоря, без проведения обширных лингвистических изысканий нет никаких серьезных оснований утверждать, что землетрясение или взрыв ядерного реактора изменили грамматическую репрезентацию времени.

Глагол совершенного или несовершенного вида остается тем же, что и был, вне зависимости от того, прилагает ли государство усилия к тому, чтобы поставить время себе на службу. И конечно, упоминание о дискурсе времени подводит нас к теме общего отношения к языку в советской историографии[25], где, в особенности в тридцатые годы, часто утверждалось, что Советское государство, обуздав язык, тем самым преодолело барьер, разделявший прежде личное и общественное. Государственная риторика, включавшая такие выражения, как «враг народа», царила повсюду – как в частной, так и в публичной жизни людей, вполне эффективно ограничивая способность мыслить иначе, чем принято.

Как с эмпирической, так и с теоретической точки зрения тезис о том, что Советское государство контролировало язык, а потому граница между частным и публичным была размыта, зиждется на чрезвычайно узком понимании языка, при котором становится сложно так или иначе ассоциировать его с бедствиями. Язык состоит не только из используемых в нем слов, но и из их разнообразных сочетаний, которые мы в своей речи изобретаем и конструируем посредством грамматических возможностей, присущих тому или иному языку. Так, к примеру, плагиат распознается именно за счет очевидности факта, что люди крайне редко пишут совершенно идентичные предложения, пусть и для выражения одной и той же идеи. Точно так же на основе пары-тройки выражений едва ли можно утверждать, что государство контролировало язык. Ведь всякий гражданин, умевший сказать «враг народа», средствами того же языка мог сказать и обратное – «не враг народа». Как в английском, так и в русском языке грамматически любую фразу всегда возможно превратить в ее же отрицание (так что всякий заявлявший о своей любви к Сталину вполне обладал лингвистическими средствами и для заявления о своей нелюбви к нему). И даже если самому говорящему никогда не приходило в голову произнести отрицательную фразу, дело было вовсе не в языке. Многие современные лингвистические исследования подчеркивают социальную значимость языка, однако не в ущерб частной сфере. Можно вспомнить знаменитое утверждение Людвига Витгенштейна в «Философских исследованиях» о том, что такой вещи, как «индивидуальный» язык, не существует. Он, впрочем, вовсе не подразумевает, что у человека не может быть секретов или независимых мыслей [Витгенштейн 2010: 140, 144–146]. Иными словами, словесные характеристики бедствий были, несомненно, важны, однако – как мы вскоре увидим – не до такой степени, чтобы полностью размыть границу между публичной и частной жизнью.

Несмотря на описанные выше ограничения, с помощью лингвистики можно обрисовать некоторые контуры, помогающие понять сущность катастрофы. В русском языке – как в советское время, так и в наши дни – существует различие между внезапным природным явлением и несчастьем, произошедшим вследствие человеческих действий. Конечно, носитель русского языка может отзываться о случившемся так, как ему заблагорассудится, но наиболее употребительными являются два понятия: первая ситуация характеризуется как стихийное бедствие, вторая же – как авария[26]. Стихийное бедствие – как явствует из названия – это действие природной стихии, неконтролируемое и зачастую внезапное, вроде землетрясения или наводнения. Что примечательно, корень – стих- в слове стихийное роднит его со стихотворением[27]: сам этот корень передает настроение, подразумевающее ритмическую изменчивость поэзии. В контексте катастрофы в выражении стихийное бедствие можно увидеть не только конкретное природное явление, но также ритм и рифму, предполагающие тем самым некоторую регулярность данного феномена[28].

Авария же, в отличие от природного бедствия, описывает именно рукотворную проблематичную ситуацию[29]. О случившемся в Чернобыле, к примеру, также лингвистически говорили как об аварии, таким образом увязывая эти события с трагедиями в угольных шахтах, серьезными дорожно-транспортными происшествиями и прочими подобными несчастьями[30]. Официальные лица тогда пытались оспаривать уместность подобного определения. Так или иначе, побыв какое-то время аварией, Чернобыль – по мере того как политическая структура Советского Союза расшатывалась все сильнее – под давлением общественности начал именоваться катастрофой[31].

Понятие Катастрофа в советском лексиконе также обладало довольно специфическими коннотациями. Это слово пришло в русский язык из французского на заре XIX столетия, так что его этимологическая история здесь оказалась куда короче, чем во Франции или Германии. Впрочем, и без давней истории употребление термина катастрофа всегда было точечным и довольно специфическим. В Советском Союзе лишь немногие события могли удостоиться подобного определения: катастрофой вполне могла быть кровопролитная война, но вряд ли стихийное бедствие. Все средства массовой информации имели по этому поводу строгие инструкции, ведь катастрофы – в отличие от стихийных бедствий – ассоциативно чересчур близко связаны с человеческими жертвами, пожарами на промышленных предприятиях и в целом с трагедиями, причиненными непосредственными человеческими действиями. Еще более широкое – и даже вызывающее – значение понятие катастрофа приобрело в эпоху горбачевской гласности: стало возможным писать уже не только об «экономической катастрофе», но и о катастрофах, связанных с окружающей средой, – и, конечно же, о катастрофе в Чернобыле [Меньшиков 1990; Орешкин 1990]. Пожалуй, можно даже сказать, что слово «катастрофа» тогда вошло в моду.

Подобное лингвистическое различение стихийного бедствия от аварии было в какой-то степени преднамеренным, о чем свидетельствует реакция компартии. Ведь некое спонтанно случившееся несчастье не потребовало бы от нее искать виновников; напротив, такое несчастье скорее стало бы свидетельством воли и стойкости, проявленных в борьбе с разбушевавшейся стихией силами прогресса, подвластными коммунистическому государству. В случае же аварии – нормативно – ничего преодолевать не требовалось; при аварии достаточно было установить причину ее возникновения[32]. Что бы ни стряслось в этом роде – автобус ли упал с моста или же в Чернобыле взорвался реактор, – партия всегда находила необходимого в таких случаях козла отпущения. И хотя характер мер, принятых относительно стихийного бедствия в Армении и аварии в Чернобыле, был довольно схожим, политические их последствия существенно различались, и потому они требуют пристального изучения.

Упомянутые различия присутствовали не только в Советском Союзе: американские политические дебаты также проходили в схожем контексте. Дебора Стоун так определяет этот процесс: «В то время как одна сторона в политической схватке ищет способа поместить проблему в сферу человеческой ответственности, другая силится вытолкнуть ее в сферу природы, лишив всякого умысла» [Stone 2012: 219]. Данный тезис косвенно объясняет популярность телеканалов, посвященных погоде. Как заметил один метеоролог, «больше всего в нашем канале людям нравится то, что во всем этом – никто не виноват»[33]. Недавний всплеск внимания к глобальным климатическим изменениям несомненно поспособствовал осознанию человеком собственной роли в природных катастрофах, и тем не менее сваливать всю вину на саму природу как было, так и остается весьма выгодной политической стратегией. Официально в Советском Союзе, конечно, в этой политической схватке присутствовала лишь одна сторона, что, впрочем, не мешало руководству страны пытаться отодвинуть проблему подальше от каких бы то ни было подозрений в человеческом умысле.

Бедствия и слова, использовавшиеся для их описания, отражают изменения в практиках и приоритетах тех или иных советских руководителей. Вместе с тем бедствие не является сугубо политическим феноменом, поскольку оно само по себе уже выявляет характерные социокультурные элементы того ли иного социума. Советская страна гордилась своим этническим разнообразием, так что бедствия становились очередной возможностью для членов национальных республик выступить единым фронтом в деле отстраивания или перестраивания пострадавшего города. Лозунг о «братстве народов» – превратившийся с середины тридцатых в «дружбу народов» – являлся одним из ключевых элементов советского проекта[34]. Опираясь еще на ленинские заявления послереволюционного периода о самоопределении народов, советские власти в полной мере осознавали этническое разнообразие граждан страны и на официальном уровне всячески содействовали развитию национальных культур – за исключением, конечно же, их самоопределения как такового. На деле же национальная политика советского руководства всегда являлась довольно разношерстной – способствуя лишь некоторым культурным направлениям и полностью отвергая все прочие[35].

Соответственно, и правительственная реакция на случившееся бедствие по целому ряду направлений была тесно связана с национальной политикой в конкретной республике. Советские власти мало могли повлиять на время или место будущей катастрофы (как видно, даже вполне продуманное решение о размещении атомной электростанции на Украине не помогло избежать беды), так что спасательные и восстановительные операции требовались то тут, то там на всей обширной территории коммунистической страны. Куда более значимо то, каким образом трансформировалась динамика реагирования властей на случившееся. Так, если с большим крымским землетрясением 1927 года РСФСР пришлось справляться своими силами, то уже за ликвидацию последствий землетрясения в Ашхабаде в 1948 году ответственность взяло союзное правительство, теперь уже прямо апеллируя к дружбе народов. Стоит заметить, что в тогдашнем контексте слово «дружба» несло куда менее обязывающий смысл, чем в Ташкенте в 1966 году, когда Брежнев с Косыгиным вспоминали о ней при любой возможности.

Правительство и прочие лица трезво оценивали ситуацию – как позитивные, так и негативные ее стороны – и действовали соответствующим образом. Скажем, в Ташкенте советские власти усердно продвигали идею о создании мультиэтничной столицы Средней Азии глобального значения. Впрочем, так было не всегда. Землетрясения нельзя назвать традиционным русским несчастьем, поскольку зачастую они случались где-то на окраинах Российской империи, правителей которой волновали более привычные беды вроде пожаров или наводнений. Так что действия властей в значительной степени зависели от непосредственных государственных интересов в конкретном регионе, отчего выработалась (и надолго прижилась) довольно очевидная иерархия бедствий.

Говоря, что Российская империя была многонациональной страной, стоит также добавить – и «многобедственной». Государства вроде Швейцарии умело инкорпорировали свои бедствия – те же лавины – в национальное самосознание, поскольку вся горная область страны характеризовалась почти исключительно одной этой геологической чертой[36]. Российская же империя была для подобного подхода чересчур велика, хотя, конечно же, делала вид, будто это вовсе не так. Так, в конце XIX столетия в Ташкенте разразилось землетрясение страшной силы, и имперским властям пришлось иметь дело с его последствиями. Однако их реакция на землетрясение была скорее исключением, нежели правилом: куда чаще, чем от диковинных землетрясений, города империи страдали от пожаров [Зияев 1987]. Не далее как в 1842 году страшный пожар дотла спалил весь центр Казани, важнейшего городского центра на Волге [Turnerelli 1845].

Поскольку пострадавшие города требовалось перестраивать, в восстановительных работах принимали участие архитекторы, которым надлежало претворить опустошенную бедствием территорию в землю советского будущего. Конкретный масштаб влияния архитекторов на этот процесс зависел от характера бедствия, а также от значения, которое советское руководство придавало восстановлению пострадавшей области. Архитектор мало чем мог помочь с паводком в отдаленной деревне, но был весьма полезен, если требовалось заново спроектировать городской квартал. Когда стихия обратила в руины Ташкент, туда немедленно были направлены архитекторы, чтобы воссоздать город – сперва на бумаге, затем в макетах, а после – и в натуральную величину на разрушенных городских улицах. Учитывая магистральную для СССР идею улучшения жилищных условий советского человека, планы перестройки Ташкента звучали и ранее, так что кто-то, пожалуй, счел случившееся землетрясение даже в некотором смысле уместным. В любом случае, как бы ни относился к землетрясению тот или иной архитектор, ситуация в целом требовала появления большого количества планов и проектов, в которых невооруженным глазом было видно влияние западных тенденций. Как и в случае с отчетливо западными оттенками неоновых огней московских улиц, идеям западной архитектуры явно благоволили и в Ташкенте [Rüthers 2007: 212]. Изучая эти масштабные проекты, историк получает возможность яснее увидеть, какие пространственные и временные ценности были неотъемлемо присущи такому важному советскому городу. В частности, таким образом исследователь может сравнить примеры западного влияния с проявлениями исконно азиатского стиля, тем самым поставив под вопрос традиционные представления о сущности советского города[37].

Атмосфера, в которой проводилась реконструкция пострадавших городов, претворяла бедствие в нечто куда более значительное по размаху. Реакция на бедствие, при которой упор делался на дружбу народов, по сути, ставила эту ситуацию в один ряд с прочими крупномасштабными инженерными проектами. Если Днепрогэс в двадцатых годах строилась преимущественно русскими и украинскими силами, то строительство БАМа уже зиждилось на идее дружбы народов[38]. Действия правительства в случае бедствия в целом укладывались в русло более широких социалистических тенденций и являлись зачастую вполне привычным делом. Более того, дружба народов не была понятием статичным. Еще в конце сороковых годов советское правительство видело конкретные задачи в отношении конкретных народов, и термин применялся сугубо к жителям среднеазиатских республик; однако к 1966 году он охватывал уже все республики Советского Союза. Впрочем, к 1986 году это понятие опять пережило сдвиг в значении, вновь сузившись до горстки республик, принимавших активное участие в работах в Чернобыле. В отличие от Ташкента в 1966 году, представители азиатских республик выступали в Чернобыле сугубо на вторых ролях. И тогда же – с началом перестройки – все одряхлевшее здание дружбы народов начало оседать. Конечно, существует достаточно поводов для циничной оценки советской национальной политики, однако бедствия позволяют нам глубже взглянуть на изменения как самого этого лозунга, так и понятия, за ним стоящего.

Понятие дружбы народов призывало людей со всех концов страны оказывать помощь пострадавшему от бедствия народу; один латыш, к примеру, узнав о землетрясении в Ташкенте, отправился за несколько тысяч километров, чтобы помочь восстанавливать город. Подобные народные движения не просто отвечали на требования советского лозунга, но и вносили свою лепту в долговременную картину миграций, являвшихся результатом бедствий. Землетрясения, трагедия в Чернобыле и иные подобные ситуации приводили в движение массы людей, и это говорит о том, что советское население не являлось статичным и накрепко привязанным к своему месту. Вместе с тем формы миграции могли быть самыми разными: скажем, украинские (или какие-либо еще) добровольцы просто решали не возвращаться обратно, а остаться в отстраиваемой ими узбекской столице, чтобы строить там и свою новую жизнь – влияя, опять же, на демографию Средней Азии [Stronski 2010: 255]. А в других случаях переселенцы из разрушенного Ташкента решались навсегда остаться в каком-нибудь украинском городе или поселке. И каждая такая миграционная ситуация оказывалась связана с новыми и новыми социальными проблемами, несмотря на то что место самого бедствия, данную ситуацию спровоцировавшего, находилось уже за тысячи километров.

Бедствие – это тот момент, когда все общество (и местное, и в масштабе страны) призвано добровольно оказать помощь пострадавшим. Зачастую «первую помощь жертвы получают от окружающих их выживших, при лишь незначительном участии уполномоченных решать чрезвычайные ситуации органов» [Gilbert 1998: 98]. Примеров разнообразнейшего добровольческого опыта существует великое множество. Ребекка Солнит в работе, посвященной землетрясению 1906 года в Сан-Франциско и более поздним катастрофам, подчеркивает, что местные сообщества зачастую вполне успешно организуют собственные спасательные отряды, столкнувшись с тем, что демократическое государство либо вовсе не готово должным образом отреагировать на бедствие, либо же своей реакцией еще более усугубляет его последствия [Solnit 2009]. Так, скажем, когда в 2004 году мощное цунами накрыло побережье индонезийского острова Суматра, волонтерская помощь поступала буквально во всех возможных формах и со всех концов света – как в виде многочисленных пожертвований на спасательные и восстановительные работы, так и в виде прибывавших туда добровольцев. Кроме того, в XX столетии, помимо доброй воли отдельных людей, серьезную помощь жертвам многих трагедий оказали члены Международного движения Красного Креста и Красного Полумесяца, а также неправительственных организаций вроде «Врачей без границ».

Исследователи трактуют всякое приложенное гражданское усилие, вне зависимости от реакции на ситуацию государства, как показатель развития гражданского общества, а также формирования выраженной гражданской позиции, способной противостоять чересчур доминантному государственному управлению, а порой и сменить его. Несмотря на кажущуюся легкость, с которой мы спешим приписать подобные действия гражданскому обществу, определить суть данного феномена отнюдь не столь же легко. Да и само «гражданское общество» является довольно спорным термином, направленность которого может существенно различаться – в зависимости от философской концепции, которой определяется стоящая за этим термином идея: версия «гражданского общества» Локка в корне отлична от версии Хабермаса, притом что у обеих и сегодня остается немало сторонников[39]. Но независимо от того, идет ли речь лишь об отдельных гражданах, пристально следящих за деятельностью государства, или же о слое буржуазии, поощряющем развитие свободной прессы и плюрализма в обществе, по-прежнему неясным остается отношение любого гражданского общества к какой-либо деятельности, осуществляемой за пределами государственной структуры, неважно, демократической или авторитарной. Эта деятельность может сильно варьироваться, однако большинство политологов высоко ценят вклад добровольцев, действующих как в рамках какой-либо организации, так и индивидуально, поскольку в любом случае таким образом проявляется активная гражданская позиция. Бедствия регулярно пробуждали волны волонтерской активности, однако политическое и социальное значение их деятельности не всегда представляется вполне ясным. Порой добровольческий труд и участие в жизни общества носили сугубо временный характер, оканчиваясь вместе с самим бедствием: организовавшиеся в час бедствия и проявившие должные черты гражданского общества люди тут же вновь разобщаются, едва опасность миновала. Показательный пример из новейшей российской истории – природные пожары в Московской области летом 2010 года: усилиями множества «волонтеров» тогда был организован лишь массовый сбор одежды в пользу пострадавших[40]. Может ли подобная форма гражданской активности встать в один ряд с деятельностью централизованных организаций? Отношения между благотворительной деятельностью и гражданским обществом также подвергались сомнениям: ведь если «добрая воля» ограничивается пожертвованием в отделении банка или через Интернет, то характеризует ли данное единичное действие конкретного человека как активного члена гражданского общества?[41] Наконец, в волонтерстве присутствует также и моральный компонент: если человек предлагает свою помощь, поскольку считает такой поступок своим долгом как христианина, то можно ли считать подобную помощь вкладом в гражданское общество?

Говоря о «государстве и обществе» [Lindenmeyr 1996; Valkenier 1977; Raeff 1984; Koenker, Rosenberg 1989; Kollman 1999; White 1996; Shearer 1996; Ashwin 2000; Gorshkov 2008], историки зачастую трактуют волонтерство в качестве подкатегории общества. Данный феномен, пожалуй, более очевиден на примере историографии царской России, поскольку в ту эпоху различить государство и общество было зачастую куда проще. В своем исследовании о голоде в России в конце XIX столетия Ричард Роббинс сопоставляет усилия по преодолению последствий бедствия негосударственных организаций – земств и прочих – с действиями имперской бюрократии. Роббинс указывает, что именно вклад государства определил позитивный исход данной ситуации [Robbins 1975]. Представленный им анализ дает сравнительную перспективу оценки волонтерских и государственных действий в период бедствий – но в нем же обнаруживается и радикальное отличие между императорской и советской эпохами. Несомненно, в поздние годы Российской империи границы государства и общества оказались основательно размыты, но все же не до такой степени, чтобы интересы обеих сторон были уже неотличимы друг от друга.

И без того непростые, подобные вопросы к тому же усугубляются авторитарной атмосферой как Российской империи, так и Советского Союза, причем в первом случае у царских подданных было значительно больше возможностей организовать независимую от правительства организацию, чем у советских граждан. В царской России осуществлялась довольно жесткая регуляция деятельности негосударственных организаций: типовые уставы и статуты, обязательные к принятию, надзорные органы, тщательно отслеживающие каждый шаг, – и вместе с тем граждане были вольны выдвинуть предложение о создании организаций практически любого рода и толка. Конечно, цели их участников нуждаются в отдельном изучении, однако условия для самоорганизации людей тогда явно были благоприятнее, чем после 1917 года[42]. Советская система продолжала именовать добровольческие сообщества общественными организациями, но содержание этого понятия с царских времен изменилось кардинально: теперь таковыми являлись, к примеру, Союз спортивных обществ и организаций СССР или Всесоюзное добровольное общество любителей книги; хоть решение о вступлении в такую организацию принимал каждый участник лично, их главным учредителем и спонсором тем не менее являлась сама компартия. Оттого-то историки и не спешат связывать советские добровольческие организации с гражданским обществом – что в ином геополитическом контексте считалось бы само собой разумеющимся.

Подобный интерпретационный ригоризм, к сожалению, обернулся тем, что исследователи просто игнорировали опыт советских волонтеров в целом. В одной недавней работе о филантропии в России, описывая исторический контекст, авторы сначала говорят об империи, а затем – пропуская советскую эпоху – тут же переходят к событиям после распада СССР. Такое умолчание удивляет, поскольку социологическая дефиниция волонтерства, предлагаемая авторами для Российской Федерации, вполне подходит и для описания советского добровольчества: там, к примеру, говорится о деятельности в свободное время, направленной на оказание помощи другому, а также о любой деятельности в целом, за которую осуществляющий ее не получает финансовой компенсации [Беневоленский и др. 2010: 224–225], – а советские бедствия, несомненно, побуждали людей действовать именно таким образом. Несмотря на подобные трудности c ее определением, история добровольческой деятельности в Советском Союзе заслуживает более пристального внимания.

Пусть российские исследователи и не придают особого значения волонтерской работе в советское время, но немецкие и американские историки как раз заинтересованы в подробном ее изучении. В своем исследовании воинствующего атеизма[43]Дэниел Перис затрагивает тему добровольчества в двадцатых годах. При этом, говоря – как он их именует – о «конкретнособытийных добровольческих обществах», Перис куда более подробно анализирует пользу, которую подобные организации приносили большевикам, чем пользу, связанную непосредственно с членством в них [Peris 1998: 63]. И коль скоро такие общества «в равной мере служили отражением большевистской политической культуры и сами сознательно добивались чаемых ими перемен», то они, конечно, не соответствуют волонтерскому идеалу, пестуемому теоретиками гражданского общества, в лучшем случае являя собой «пародию» на таковое общество [Peris 1998: 63, 67]. Перис, безусловно, справедливо акцентирует внимание на обилии добровольческих обществ в двадцатых годах и рамок, в которых они функционировали, однако его подход едва ли позволяет нам увидеть самих добровольцев.

В ином контексте исследует работу волонтеров на крупных советских стройках Клаус Гества. Его взгляд несколько отличается от тех, о которых говорилось выше: не обращая внимания на организационные моменты, он уделяет основное внимание идее выбора (то есть скорее философскому, нежели социологическому аспекту добровольчества). Так, в 1956 году компартии потребовалась волонтерская помощь в строительстве Братской ГЭС на Ангаре в Сибири; в самом скором времени власти собрали заявки от двадцати пяти тысяч желающих. Комментируя данный феномен, Гества замечает, что комсомольцы, массово отправлявшиеся на подобные стройки, зачастую вовсе не были склонны романтизировать идеалы коммунизма – скорее, они романтизировали само приключение, мечтая вырваться из своей заурядной комнатушки в мегаполисе. Они жаждали «ощутить дух свободы» где-нибудь в далекой тайге [Gestwa 2010: 452–453][44]. Это приводит к вопросу о разнообразии в мотивации волонтерской деятельности и ставит под сомнение идею о том, что всякую подобную деятельность следует рассматривать лишь в свете ее способности к устроению гражданского общества.

Еще более прямо говорит о том же Дуглас Вайнер в своем исследовании обществ любителей природы шестидесятых-семидесятых годов; различия в мотивации участников он подчеркивает терминологически, указывая на стремление обрести «маленький уголок свободы» [Weiner 1999]. Анализ Вайнера сфокусирован на трех аспектах данного феномена: во-первых, государство вполне могло поглотить любую организацию и сделать ее рупором официальной точки зрения; во-вторых, хотя такая возможность в принципе существовала, организации могли быть и политически независимыми и даже обладать некоторым политическим влиянием, пусть и не представляя угрозы для государственных устоев (так было, по крайней мере, в шестидесятые), – по этому поводу Вайнер отмечает, как общественное противодействие влияло на ход грандиозных строительных проектов; и, наконец, в-третьих, становясь добровольцем, человек получал возможность хоть как-то выражать себя творчески – на многолюдных оргсобраниях или же оказавшись где-нибудь в лесу или на берегу озера [Weiner 1999: 406–428]. Этот последний аспект наиболее актуален применительно к опыту добровольцев, помогавших пострадавшим от бедствий.

Когда в шестидесятых годах появилось Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК), численность его членов сразу же перевалила за несколько миллионов, так что – как и в случае множества прочих подобных организаций – Советы с гордостью заявляли, что количество участников такой деятельности отражает общественную активность советских граждан. Несомненно, членство в этом обществе по большей части являлось вынужденным и пассивным, однако существовало и добровольческое ядро организации, оказывавшее определенное влияние на государственную политику. Джон Данлап, не вписывая собственный анализ в теоретический контекст гражданского общества, посвящает целую главу своей работы волонтерским обществам и их политической роли[45]. По множеству различных причин и в самых разнообразных формах граждане отдавали добровольческой деятельности свое время и силы, и тем не менее оценить политический характер этой деятельности по-прежнему представляется проблематичным.

Анализ масштабной волонтерской деятельности во время бедствий не только позволит начать предметный разбор советского добровольчества, но также поможет высветить разнообразнейший опыт, благодаря ему полученный. Если случалось бедствие, Советское государство призывало граждан вступать в ряды добровольцев, на что те весьма охотно откликались. Конечно, присутствовал момент и политического, и социального давления, но сам факт бедствия позволял гражданам выбирать, каким именно образом они желают помочь. Можно было послать деньги, отработать в пользу пострадавших один день, отправиться в зону бедствия, помочь людям с жильем или пропитанием и так далее. В философском смысле советские граждане проявляли известную степень свободы воли, решая, как лучше помочь. Более того, государству пришлось разработать целый ряд замысловатых схем по привлечению еще большего числа добровольцев. Так что, когда украинский рабочий отправлялся помогать восстанавливать разрушенный Ташкент, дело вовсе не сводилось к покупке билета на поезд и направлению его на строительный объект; для привлечения все новых помощников была выработана сложная система премирования, в том числе и в виде денежных доплат. В подобной системе можно увидеть противоречия с советской пропагандой о горячем желании граждан добровольно помочь бедствующим, но, с другой стороны, с ее помощью людям предоставлялась возможность самостоятельно определять свою дальнейшую судьбу.

Вообще же аспект компенсации надлежит рассматривать непосредственно в контексте самой идеи добровольной помощи; и уж точно не стоит объявлять тех, кто получил финансовую или какую бы то ни было еще компенсацию, неволонтерами. Иными словами, не нужно воспринимать волонтерство в качестве акта альтруизма – весьма трудноисполнимой в эпоху постмодерна моральной позиции, согласно которой истинный доброволец не должен из своих действий получать никакой личной выгоды. Напротив, волонтерство в рамках общественных клубов или публичных организаций явно ассоциируется с социальным престижем, равно как и с карьерным ростом [Putnam 2000]. Примерно те же возможности сохранялись и у советских добровольцев: они были не бесплатными «добрыми самаритянами», но скорее людьми, которые определились с направлением движения, попутно помогая нуждающимся. Принижая же роль советских добровольцев лишь на том основании, что им доплачивали или же на их решения могла влиять компартия, мы рискуем необоснованно проигнорировать и иные личные мотивы (независимо от того, были ли таковые согласны коммунистическому режиму или нет).

Бедствие – всегда время грандиозных импровизаций. Конечно, Советское государство имело на случай чрезвычайных ситуаций генеральный план, регулирующий множество аспектов в преодолении последствий бедствия, однако так или иначе возникало бесчисленное множество ситуаций, ставивших неожиданные вопросы и тут же требующих на них ответы. Лучше всего размах импровизации виден на примере комсомола, отправлявшего своих членов на спасательные работы. Комсомольцы массово прибывали в зону бедствия, однако партийным кураторам было весьма нелегко уследить за их многочисленными перемещениями, поскольку молодые люди часто предпочитали работе вечеринки, вполуха слушали идеологические нотации и были чрезвычайно подвержены разного рода производственным травмам. Не стоит и говорить, что все это придавало их работе характер в высшей степени нестабильный и неупорядоченный. Вместе с тем подобная неупорядоченность говорила не только о том, что советская система недотягивала до стандартов, рекламируемых ее собственной пропагандистской машиной: в результате ее деятельности возникало пространство, в котором люди имели возможность расширить параметры собственной жизни. С архитектурной точки зрения импровизация то и дело вступала в противоречие с генеральной линией Москвы. Авральные темпы восстановительных работ, вкупе с весьма разнообразными подходами бригад из разных республик, означали, что на практике попросту будет невозможно один в один воспроизвести то, что с таким усердием расчертили архитекторы в принятом градостроительном плане. Так что, несмотря на прямые указания из Москвы, в ташкентских архитектурных журналах кипели серьезные дискуссии, эти указания оспаривавшие[46]. Дискуссии эти растянулись на много лет и привели к тому, что в семидесятые годы восстановление советского города уже не было четко и ясно спланированным предприятием.

И наконец, бедствия подняли вопрос о городе и деревне. С последней у большевиков имелись проблемы уже с самого октября 1917 года, и, несмотря на все заверения Ленина, сельская местность едва ли могла надеяться на легкую жизнь под властью партии, вся идеология которой зиждилась именно на индустриальном триумфе. Отношение между городом и деревней остается ключевой темой всей советской истории, проявляясь также и в истории бедствий страны. Скажем, грандиозные дамбы прославлялись как достижения советских инженеров, хотя в то же время становились и настоящими рукотворными бедствиями, приводя к катастрофическим затоплениям традиционных русских деревень. В драматической ленте А. П. Довженко и его супруги Ю. И. Солнцевой «Поэма о море» рассказывается о том, как деревенским жителям пришлось оставить свои дома ради строительства огромной гидроэлектростанции[47]. Масштаб разрушений и проблемы, связанные с вынужденной эвакуацией старых деревень, впечатляюще изображены и у В. Г. Распутина в «Прощании с Матёрой» [Распутин 1994].

Рукотворными или природными наводнениями, землетрясениями или ядерной катастрофой – так или иначе бедствия выявляли неизменное напряжение между деревенской и городской жизнью. Масштабные проекты по восстановлению городов куда выигрышнее смотрелись на первых полосах, чем заметки о помощи, рассеянной где-то по деревенским весям. То есть даже с учетом того, что разрушенный город всегда необычайно дорого обходился государству, он все же несколько компенсировал правительству затраты на уровне пропаганды – скажем, трогательными фотоснимками счастливых горожан, въезжающих в новоотстроенные дома. Водораздел между городом и деревней также отчетливо проступает в отношении к вынужденному переселению: многие эвакуированные горожане наотрез отказывались от назначенного им временного жилья в сельской местности, что лишний раз подчеркивает тему наличия у них элемента выбора (или же его отсутствия). Вероятно, именно тот факт, что от армянского землетрясения 1988 года местные деревни пострадали наравне с городами, и осложнил для советских властей определение необходимых мер реагирования. Эвакуация населения в тридцатикилометровой зоне вокруг Чернобыльской АЭС осложнялась тем, что требовалось переселить не только жителей Припяти – городка с населением в сорок пять тысяч человек, но и крохотных деревушек, разбросанных по всей пораженной территории. Городские и деревенские жители выставляли в корне различные требования перед неуклонно слабеющим Советским государством.

В общем и целом бедствия обнажают многочисленные нестроения в самых разных социальных структурах, тем самым давая представителям различных научных дисциплин проанализировать их воздействие на наши общества. Держа в уме вышеозначенные теоретические положения и интерпретации, мы можем теперь обратиться к конкретным эпизодам советской истории, когда земля, бетон и металл внезапно превращались в один чудовищный поток.

Часть первая. Беспорядок в упорядоченном сталинском мире

2. Крымский полуостров в сентябре 1927 года и Ашхабад в октябре 1948 года

Двадцатые годы принесли новой советской власти ряд испытаний, которые ей предстояло преодолеть, прежде чем молодое государство обрело некоторую стабильность. Хотя в 1917 году с царским правительством было покончено, к началу двадцатых большевики тем не менее все еще сражались с упорными противниками нового режима. Однако даже с окончанием боевых действий достичь также и социально-экономического умиротворения им не удавалось. Одержав победу в Гражданской войне и разогнав критиковавших их меньшевиков, они все же не могли сразу приступить к претворению в жизнь полномасштабной коммунистической программы, поскольку страна еще не оправилась от тяжелой войны. Революционный замысел зиждился на марксистских идеях об индустриальном обществе, но проведению индустриализации мешало то, что все внимание нового советского правительства было посвящено восстановлению после Гражданской войны. Вслед за несколькими годами военного коммунизма и масштабной национализации имущества и промышленности была провозглашена Новая экономическая политика (НЭП), представлявшая собой чрезвычайно ограниченный капитализм. И когда в 1925 году Бухарин заявил крестьянам, что им следует «обогащаться», прозвучало это так, словно весь коммунистический мир вдруг встал с ног на голову [Коэн 1988: 251]. Так, герои «Цемента» Ф. В. Гладкова пытаются сжиться с этим самым НЭПом, недоумевая по поводу нового направления революции [Гладков 1958: 187]. Мир искусства также претерпевал изменения: художники и архитекторы наперебой насаждали новую революционную культуру на эстетической, интеллектуальной и физической советской почве[48].

После смерти Ленина в 1924 году советские руководители развязали борьбу за престолонаследие, пытаясь, каждый по-своему, определить направление дальнейшего движения Советского Союза: Бухарин упорно продвигал политику НЭПа, Троцкий проповедовал перманентную революцию, а Сталин, аккуратно маневрируя между ними, постепенно утвердил свое безусловное первенство[49]. Окончательно же курс оформился лишь после «шахтинского дела» в мае 1928 года, когда более полусотни «буржуазных» инженеров и руководителей предприятий были обвинены в антисоветском вредительстве и саботаже. Вскоре после этого Сталин успешно разделался с основными соперниками, объявил о начале первой пятилетки, ускоряя темпы индустриализации и параллельно проводя жесточайшую коллективизацию крестьянства.

Всего за несколько месяцев до начала «шахтинского дела» Крымский полуостров содрогнулся от серии мощных подземных толчков, первый из которых произошел в ночь с 11 на 12 сентября 1927 года, вызвав панику среди местных жителей и туристов[50]. Северное побережье Черного моря – традиционное место отдыха нэпманов и простых рабочих – в одночасье обратилось в зону страшных разрушений. Местной прессе даже пришлось уверять читателей, что, вопреки слухам, полуостров никоим образом не сползет в море[51].

Землетрясения в Крыму не были в новинку, и, даже не обладая значительным числом подробных исторических свидетельств о бедствиях прошлого, сейсмологи без труда воссоздавали их хронологию: так, толчками средней силы отметились 1843, 1855 и 1859 годы; весной 1872 года содрогалась Ялта, а в 1919 году – Симферополь. Но, что более важно, буквально за несколько месяцев до обсуждаемого нами сентябрьского землетрясения случился еще один мощный толчок: июньское землетрясение того же года отдалось во всех уголках полуострова разбитыми вдребезги стеклами, люстрами и полетевшими с полок вещами [Маркевич 1928: 69–70]. Однако же июнь, как выяснилось, был лишь скромной прелюдией к сентябрю.

Помимо высокой магнитуды, катастрофичность сентябрьского землетрясения заключалась и в том, что оно распространилось на весь полуостров. Для измерения интенсивности землетрясения крымские ученые использовали шкалу Росси – Фореля, которая – в отличие от шкалы Рихтера, позволяющей измерить исключительно природную силу, – учитывает также и влияние бедствия на жизнь общества[52]. Так, сила июньского землетрясения в Симферополе не превышала пятого уровня этой шкалы, соответствующего толчкам достаточно ощутимой силы, способным сдвинуть с места небольшую вещь, не причиняя при этом серьезного ущерба [Двойченко 1928: 77]. В сентябре же магнитуда землетрясения в прибрежных районах – в Ялте, Балаклаве и Севастополе – достигала девятого уровня, при котором здания частично или полностью обрушаются. Расположенный дальше от берега, в центре полуострова Симферополь пострадал меньше, но и там сила толчков достигала седьмого уровня, то есть на целых два деления шкалы выше, чем в июне, что также нанесло ущерб зданиям города [Шимановский 1928: 43–45].

Итак, первыми толчки ощутили жители прибрежных городов. Вскоре после полуночи 12 сентября задрожала Алушта, следом за ней – Ялта и Севастополь, а затем толчки начались уже по всей территории полуострова. Поскольку Алушта была первой, сейсмологи пришли к выводу, что эпицентр землетрясения находился приблизительно в 25–30 км от береговой линии. То есть очаг не располагался в каком-то конкретном городе, но характер бедствия был таков, что его сила зависела от географических, геологических и культурных особенностей конкретного места. Пожалуй, более всего пострадала Ялта, где еще с дореволюционного времени сохранилось множество наскоро (для получения пущей выгоды с приезжающих на источники) сколоченных гостевых домиков у моря; к тому же и сами источники были расположены в холмистой, легко поддающейся подземному сотрясанию местности [Двойченко 1928: 84–85]. В соседней с Ялтой Алупке у мечети целиком обвалилась восточная стена. Алупка – городок у самого подножия Крымских гор и потому привычный к оползням и обвалам. По сути, первый удар эта местность получила еще во время июньских толчков, серьезно ослабивших гористый ландшафт [Двойченко 1928: 93]. Находящийся же по соседству с Алупкой Симеиз каким-то чудом пострадал не столь сильно [Двойченко 1928: 94]. Словом, в разных уголках полуострова разрушения носили различный характер, что осложняло координацию необходимых мер и определение районов, наиболее нуждающихся в помощи.

Повсюду началась неимоверная спешка – в движение пришли все органы местной и верховной советской власти. Конечно, бедствия случались и раньше – такие как недавний голод во время Гражданской войны, – однако Советское государство пока еще не успело выработать единого плана действий в подобных ситуациях. И это была вовсе не бюрократическая оплошность; скорее это отражало саму суть юного государства, до сих пор до конца не определившегося с собственным курсом. Так что и реакция на бедственное положение оказалась, соответственно, много менее упорядоченной, чем в последующие годы – в 1948 году в Ашхабаде или в 1966-м в Ташкенте, когда Москве удалось незамедлительно взять ситуацию под контроль. В 1927-м же государство оставило львиную долю работы на откуп властям РСФСР, поскольку именно в ее состав тогда входила Крымская АССР, лишь после Второй мировой войны решением Хрущева переведенная под юрисдикцию Украины [Allworth 1998: 4, 33]. РСФСР же, в свою очередь, всеми силами перекладывала ответственность на общественные организации вроде Красного Креста, призывая через сбор частных средств облегчить тяготившее республику финансовое бремя. Таким образом, крымское землетрясение дает ответы на ряд важных вопросов касательно разных уровней в политической и социальной сферах в кризисное время, а также задает сравнительную перспективу, в рамках которой удобно будет рассмотреть последующие советские бедствия. Так, ашхабадское землетрясение разразилось под самый конец сталинской эпохи, но правительственная реакция тогда уже коренным образом отличалась от действий властей в 1927 году на южной окраине РСФСР.

В отсутствие централизованной реакции правительства, спасательными работами занималось множество различных организаций и лиц. В недрах Наркомздрава РСФСР был создан орган с громоздким названием «Комитет содействия борьбе с последствиями крымского землетрясения», на который и была в основном возложена координационная и финансово-распределительная миссия. В административном отношении комитет был ниже Совнаркома, но выше руководства Крымской АССР, обладая, таким образом, необходимыми полномочиями, чтобы бороться с беспорядками и социальным напряжением. Не входящий в состав какого-либо ведомства советский Красный Крест оказывал пострадавшим от землетрясения необходимую помощь; в 1927 году эта организация работала вполне свободно, так что вполне возможно оценить политическую и социальную роль ее деятельности, рассмотрев ее в контексте теорий гражданского общества. Красный Крест функционировал на протяжении всего советского периода, однако после крымского землетрясения и вплоть до землетрясения в Армении в 1988 году никогда больше не действовал независимо. Научное сообщество, поначалу своими прогнозами посеявшее панику среди населения, вскоре уже успокаивало граждан откорректированными данными и собирало средства на публичных лекциях, также сыграв определенную роль в оказании помощи пострадавшему региону. Эта деятельность предвосхищала общественную роль научного сообщества после чернобыльской катастрофы в апреле 1986 года, когда крымские ученые протестовали против расширения советской атомной энергетики. И наконец, на оказанную Крыму помощь также повлияла и уникальная роль полуострова как общесоветского курорта – о чем неустанно напоминали местные власти, дабы подчеркнуть чрезвычайную важность спасения родного региона от стихийного разрушения. Схожая стратегия не раз будет применена и в последующие годы.

Крымский полуостров едва начал приходить в себя после разрушительного землетрясения, когда Сталин единолично возглавил Советский Союз; когда же в 1948 году землетрясение разразилось в Ашхабаде, он правил страной уже два десятилетия. Сама память об идеологах НЭПа[53] была искоренена, все кулаки – давно сосланы в Сибирь или же устранены физически, Советский Союз сделался теперь индустриальной державой, порождающей огромные промышленные города вроде Магнитогорска, а миллионы своих граждан отправляющей в далекие каторжные лагеря, разбросанные по самым суровым уголкам страны. Ко всему перечисленному в 1941 году добавилось еще и военное вторжение немецкой армии. Сталин не был готов к изнурительной четырехлетней войне, стоившей стране миллионов жизней и разрушенной городской инфраструктуры в ее западной части. Несмотря на триумф советских людей над нацистской Германией, им пришлось, когда дым сражений окончательно рассеялся, сосредоточиться на восстановлении разбомбленных городов и сожженных деревень. Спустя всего три года после безоговорочной капитуляции немецкого Рейха и лишь за год до того, как новая сверхдержава испытает в деле свою первую атомную бомбу[54], силы самого Советского государства, еще только приноравливавшегося к своему новому международному статусу, подвергло испытанию ашхабадское землетрясение.

После землетрясения в Ашхабаде выстроенной вертикали советской власти предстояло сосредоточить все усилия и ресурсы на преодолении последствий бедствия. Во время крымского землетрясения желания возглавить операцию не изъявило ни одно из ведомств центральной власти; спустя два десятилетия сталинское государство дирижировало процессом с самого начала. Впрочем, «дирижировать» и «блестяще исполнить» – понятия отнюдь не синонимичные: несмотря на затраченные усилия, советской власти так и не удалось выработать полномасштабного плана действий на случай чрезвычайных ситуаций. Конечно, правительство отдавало распоряжения и определяло параметры восстановления разрушенного города, однако существенная доля работ все равно оказалась возложена на плечи туркменской администрации. Данный аспект работы сталинской системы проливает свет на ее возможности и желание контролировать и мониторить происходящее на периферии СССР.

Итак, два идентичных геологических феномена потрясли Советский Союз с промежутком в два десятилетия. В результате обеих трагедий советское общество оказывалось перед серьезными вызовами, каждый из которых получал собственный, уникальный ответ. Но если за принятие мер после землетрясения в Крыму отвечала сугубо РСФСР, то после Второй мировой войны сталинское правительство уже с усердием продвигало тезис о дружбе народов. Оба землетрясения случились на задворках государства, и реакция на них как раз подчеркивает динамику изменений в отношениях между центром и периферией. Не менее значим компаративистский подход и для прояснения масштабов участия волонтеров в обеих ситуациях. Так, если в 1927 году добровольцы охотно отправлялись на помощь крымчанам, то в 1948 году их роль была практически незаметной. Наконец, немаловажным фактором является и движение народных масс: в посткризисный период подобные изменения выявляют сдвиги в приоритетах Советского государства, а также различия в ценностях его граждан из разных этнических регионов.

В начале сентября 1927 года в Крыму волна отдыхающих из Москвы и прочих крупных городов еще не схлынула: кто-то кутил или загорал на черноморском пляже, кто-то просто отдыхал в местном санатории – как вдруг земля под ногами зашлась в неистовом припадке. Как вспоминал потом один из тогдашних курортников, в одночасье райский морской уголок обернулся местом, где дети взрослеют до срока. Оставшиеся одиннадцать отпускных дней отдыхающие провели на улице, засыпая под сенью кипарисов, вернувшись же с моря в Москву, впервые в жизни они страшно обрадовались просто оказаться дома[55].

Несмотря на уязвимое с геополитической точки зрения расположение полуострова, советским властям потребовалось несколько недель, чтобы успокоить взволнованное население и установить хотя бы видимость порядка. В последующие годы стало фактически хорошим тоном восхвалять спокойствие и хладнокровие советских граждан перед лицом стихийных бедствий: подобное поведение расценивалось как следствие большевистского воспитания; однако же в двадцатые годы население оказалось способно лишь на панику. К примеру, вышедший на советские экраны в 1926 году нашумевший «Намус» А. И. Бек-Назарова открывался как раз кадрами разрушительного землетрясения и вызванной им паники[56]. Так что когда в 1927 грянуло реальное землетрясение, хаос уже был разлит в воздухе. Паника описывалась и в популярной литературе: уже упоминавшиеся выше герои «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова добираются до одиннадцатого стула как раз в тот момент, когда разразился первый толчок сентябрьского землетрясения. Описанное в этом всенародно любимом произведении смятение вполне соответствует воспоминаниям очевидцев [Ильф, Петров 1961: 369–371][57]. В Евпатории ходили тревожные слухи о растущем количестве жертв; местная милиция «по неизвестной причине открыла беспорядочную стрельбу в воздух», также поддавшись панике[58]. Местная газета «Красный Крым» как могла призывала читателей сохранять спокойствие, опубликовав на следующий же день правительственное сообщение, призывавшее не верить «бредовым историям и россказням» о землетрясении, подчеркивая, что ни слова правды в них нет[59]. Но пока земля под ногами ходила ходуном, «сарафанное радио» не уступало по силе воздействия всему советскому правительству.

Крымские власти, без сомнения, переживали за местных жителей[60], но вместе с тем их заботили и долгосрочные экономические последствия в сфере туризма и отдыха. Пока Советское государство готовилось к большому индустриальному рывку, крымское руководство сосредоточило свои усилия в антииндустриальном направлении. Буколический курорт нуждался в восстановлении, и, в отличие от индустриализации, восстановительные работы планировалось проводить совместными усилиями представителей РСФСР и всех имеющих время и силы помочь. Без тени смущения «Красный Крым» публиковал официальные заявления касательно того, что государство попросту не располагает достаточными ресурсами для самостоятельного устранения всех разрушений. К примеру, нарком просвещения А. В. Луначарский прямо писал, что «без помощи советской общественности Крыму нескоро удастся оправиться от полученных ран». Руководитель же комиссии по восстановлению подчеркнул, что государство действительно не в состоянии справиться с ситуацией собственными силами, но если к делу подключится общественность, то Крым вновь станет гостеприимным курортом для советских и интернациональных революционеров[61].

Ответственная комиссия, сформированная при Наркомздраве, должна была разработать стратегию действий по преодолению последствий бедствия, однако финансировать ее реализацию было нечем: в 1927 году советская экономика все еще остро переживала последствия «ножниц цен»[62] (то есть неуклонного роста цен на промышленные товары и падения на сельскохозяйственные). Уровень безработицы был невероятно высок, а в партийных кругах нарастало недовольство НЭПом[63]. Когда РСФСР обратилась к центральному правительству за субсидиями для проведения работ, оттуда поступил ответ, что лишних денег нет, а бюджет республики вполне позволяет ей самостоятельно провести все необходимые спасательные мероприятия[64]. В свою очередь, и крымские чиновники настоятельно требовали от РСФСР увеличения бюджета операции, в ответ на что РСФСР обвинила их в завышении масштабов разрушения с целью получить финансирование на новые строительные проекты на полуострове. Кроме того, РСФСР обвиняла крымское руководство в том, что деньги требовались также и «на строительство домов, которых прежде и вовсе не существовало». И действительно, когда крымчане говорили о «восстановлении» после землетрясения, они имели в виду подлинную трансформацию экономики полуострова[65]. Дискутируя по этому поводу с крымским руководством, РСФСР непрестанно напоминала, что государство не может взять на себя всех затрат – ведь когда Поволжье или Дальний Восток страдают от паводков, государство точно так же отклоняет требования крестьян и мещан полностью компенсировать их убытки[66].

Чиновники, отправившиеся в Крым и общавшиеся с крестьянами, всячески старались опровергнуть слухи о том, что у правительства достаточно средств, чтобы отстроить все разрушенные дома[67]. Но вместо того, чтобы спешно заняться строительством нового жилья, членов комиссии куда больше интересовала возможность подлатать как можно больше старых домов. Поставки строительных материалов на дальние расстояния – всегда один из наиболее затратных пунктов после стихийных бедствий, так что в 1927 году Крым довольствовался своими, весьма скудными запасами стали и цемента, не имея достаточных средств, чтобы заказывать их у других республик[68]. Считалось, что даже саму мысль об инвестировании в строительство дорогостоящих «сейсмостойких» зданий следует отложить на будущее[69]. Также руководство РСФСР не желало пересматривать страховые обязательства на случай стихийных бедствий: Госстрах, по их мнению, не был обязан выплачивать страховые за разрушенные землетрясением дома, однако в определенных случаях мог предложить какую-то компенсацию[70].

Крымские чиновники, в свою очередь, ясно заявили, что и не требуют полной компенсации. Ликвидацию кулаков как класса Сталин объявил лишь в декабре 1929 года, но уже в 1927 году крымские власти не видели большого смысла в том, чтобы финансово помогать и без того состоятельным крестьянам. Так что было решено, что помощь частным собственникам не входит в сферу их ответственности[71]; деньги причитались исключительно беднякам и малоимущим крестьянам[72]. Чтобы облегчить бремя РСФСР, крымские власти предложили пятилетний план финансовой помощи и проведение неспешных, но надежных восстановительных работ[73]. Главной же головной болью оставалась прибрежная санаторная зона, получившая серьезные повреждения. Если не удастся восстановить разрушенные здания, то местный бюджет лишится важнейшей статьи дохода; а не будет дохода – застопорится и дальнейшее восстановление[74]. РСФСР предлагала помочь с восстановлением лишь некоторых из пострадавших санаториев (и прежде всего тех, что числились на балансе государства). А потому множество коллективных обращений – к примеру, от местного профсоюза – по поводу субсидирования реконструкции санатория были отклонены[75]. В целом же крымские власти то и дело сетовали на «мизерные» суммы, предложенные региону в качестве помощи, тогда как в целом землетрясение нанесло убытков приблизительно на тридцать два миллиона рублей[76].

Впрочем, несмотря на всевозможные перипетии, Крым все же получил как прямую финансовую, так и кредитную поддержку от РСФСР. Конечно, принятый пакет мер был недостаточен, чтобы покрыть все убытки, но наиболее обедневшие крестьяне получили долгосрочные займы, было частично профинансировано восстановление санаторных комплексов, а часть денег была направлена на реконструкцию Никитского ботанического сада[77]. Однако средства в Крым поступали не только из казны РСФСР. Многие комментаторы считали, что остальные республики помогали полуострову из чувства долга – но вовсе не в рамках «дружбы народов», сама идея которой была озвучена лишь в середине тридцатых, а потому, что их жители с большой охотой ездили на отдых в Крым[78]. Так что крымчане получали помощь и от других союзных республик, пусть и несистематическую и никак не скоординированную с Москвой. Конечно, подобная помощь была не настолько существенной, чтобы полностью покрыть хоть какую-то расходную статью восстановительных работ, но тем не менее «Красный Крым» периодически сообщал читателям, что, к примеру, Дагестан прислал партию строительных материалов или Белорусская ССР пожертвовала пострадавшим некоторую сумму денег[79]. Поскольку государство прямым текстом заявило о своем нежелании покрывать все убытки региона, общественности требовалось самостоятельно изыскивать иные источники финансирования. Так, в саратовских газетах помещались воззвания и памфлеты по поводу пожертвований пострадавшим от землетрясения; местные отделения Красного Креста подключились к информационной кампании, и часто показ какой-либо киноленты или пьесы в театре или в рабочем клубе сопровождался сбором средств[80]. Директор Московского театра оперетты даже предложил театрам собирать пожертвования в ходе «веселых интермедий», когда известные актеры выступали бы в антрактах в фойе с сольными миниатюрами[81]. Та же Мосоперетта спустя два десятилетия будет активнейшим образом воодушевлять граждан на помощь пострадавшему Ташкенту [Гринберг 1967: 203–204]. Однако в российском руководстве отвергли предложение из Крыма устроить серию благотворительных концертов на всей территории РСФСР[82]; чересчур пристальное общественное внимание к беде было столь же нежелательным, сколь и отсутствие внимания.

В отдельных случаях пожертвования поступали от совсем мелких организаций из самых разных уголков Союза: к примеру, почти семь рублей пришли от лепрозория, почти шестьдесят – от церковного прихода, еще почти сто – от общины адвентистов седьмого дня[83]. Власти Коми-Пермяцкого национального округа, например, прекрасно понимали, что вносят весьма незначительную сумму, однако эти деньги посылали жители небогатого региона, который и сам едва оправился от неурожая. Многие крестьяне из этого региона в недавнем прошлом побывали в крымских санаториях и надеялись[84], что полуострову удастся в скором времени возродиться в качестве «всесоюзной здравницы». Разные способы сбора средств предлагались и частными лицами: от продажи открыток с видами полуострова до и после землетрясения до призыва к москвичам просмотреть свои гардеробы и отправить лишние вещи в Крым, где уже через несколько месяцев пострадавшие могли попросту замерзнуть[85]. Всеукраїнський комітет допомоги населенню Криму (Всеукраинский комитет помощи населению Крыма) весьма примечательно отметил классовые различия среди жертвующих: члены харьковских профсоюзов куда более щедро помогали пострадавшим крымчанам, чем местные лавочники[86]. Впрочем, доступная статистика не подтверждает, что этот принцип был актуален для всего Советского Союза.

Советские граждане не мобилизовали всех доступных ресурсов и не приносили в пользу Крыма грандиозных жертв, но тем не менее помощь полуострову мало-помалу поступала, и основная ее часть – в виде пожертвований, а не добровольческой деятельности. Те же стратегии оказания помощи пострадавшим будут проявляться и в последующие годы в Ташкенте, Чернобыле и Армении. Несомненно, газетные публикации по всему Союзу о постоянных сборах и взносах производили впечатление, что речь идет об общем благом деле, что жертвующие на восстановление полуострова отдают должное его всесоюзному значению и тому подобное, однако будет явным преувеличением утверждать, что крымское землетрясение явилось одним из тех скрепляющих событий, столь необходимых при формировании умозрительной или же географически разобщенной народной общности.

Описанные разрозненные случаи мобилизации ресурсов сопровождались другой, еще более значимой мобилизацией – людей, покидающих пострадавшую область. Сразу же после землетрясения произошел массовый исход отдыхавших на полуострове, – но тем было куда возвращаться; в жизни же прочих вынужденных переселенцев возникло куда больше проблем, поскольку четкого плана эвакуации, конечно, ни у кого из них не было. Созданный для сбора средств Всеукраинский комитет помощи населению Крыма специально оговаривал, что он не предоставляет финансовой помощи частным лицам, а все собранные им средства направляются в бюджет полуострова[87]. Власти понимали, что множество людей спешно покидает Крым, однако куда больше их волновали не судьбы конкретных людей, а сдвиги в демографической ситуации в регионе[88]. Ведь землетрясение случилось в весьма турбулентный демографический период советской и крымской истории: уже несколько лет власти переселяли бедных еврейских крестьян из их традиционных украинских и белорусских местечек (равно как и живших по соседству столь же небогатых украинцев и белорусов) на территорию полуострова [Коршунов 1930: 23–25][89]. Не обращая внимания на нескрываемое недовольство местных жителей, правительство надеялось таким образом, с одной стороны, задушить среди переселяемых сионистские веяния, а с другой стороны – создать противовес возрастающим националистическим настроениям коренного населения [Dekel-Chen 2005: 102; Полян 2001: 59]. Прибытие на полуостров евреев выглядело довольно спорным и в том отношении, что параллельно уже разрабатывались планы переселения православных крестьян в степи[90]. Народная молва тут же объявила землетрясение гневом Господним на большевиков, поселивших евреев в Крыму[91]. При этом указанное противоречие не было чисто религиозным или национальным: санатории на южном побережье Крыма также уже некоторое время соперничали с местными крестьянами за землю[92]. Таким образом, разрушительное землетрясение превратилось в удобный предлог для перемещения определенных групп населения с южных берегов полуострова.

Утверждение о Божьей каре, посланной большевикам в наказание за все их грехи, не сводилось лишь к переселению евреев, поскольку бедствие в целом значительно усилило влияние религиозных организаций и их руководителей – что, несомненно, весьма тревожило компартию, старательно выжигавшую крестьянские религиозные верования и насаждавшую взамен атеистические ценности научного марксизма [Stites 1991: 302]. Советские чиновники были обеспокоены конкуренцией со стороны как православных, так и мусульманских религиозных деятелей; священники и прочие «антисоветские личности» распространяли всевозможные слухи о конце света, об уходе полуострова под воду и об извержениях вулканов. Православные женщины испрашивали разрешения провести крестный ход, а в общинах крымских татар мужчины собирали средства на организацию масштабных намазов и жертвоприношений; схожий феномен будет потом иметь место и после землетрясения в Ташкенте в 1966 году [Саидбаев 1978: 189]. Татарские женщины читали вслух суры Корана[93]. Некий инженер вызвался за шестьсот рублей подлатать обветшавшую мечеть для местной общины, если, конечно, партия не станет возражать; а партия стала, поскольку инженер выступал против большевистского курса, согласно которому мечеть следовало попросту снести[94].

Распространение слухов служило весьма тревожным сигналом, но их источником было не только воображение религиозных мыслителей. Чрезвычайно популярная идея о провале полуострова в Черное море обрела массу сторонников именно потому, что о подобной возможности на страницах «Правды» высказывались маститые ученые. И несмотря на то, что катастрофа моделировалась сугубо гипотетически, в масштабах геологического времени (порядка ста тысяч лет), известие о ней вызвало в народе настоящую волну паники[95]. Прилагалась масса усилий, чтобы развеять слухи, однако вредоносная идея, согласно официальным отчетам, пустила слишком глубокие корни. Даже обещания, что «большевики штурмом возьмут любую крепость», не возымели никакого эффекта[96].

Популярность данного слуха понять довольно трудно, поскольку источники не объясняют, во что верили те или иные люди. Может, он распространился благодаря авторитету науки, от имени которой сообщалась эта гипотеза? А может, этому поспособствовал социальный статус и авторитет конкретного человека, выступавшего по данному вопросу? Может статься, что слух обрел подобный размах, поскольку информация была опубликована в важнейшей в стране газете? Что касается первых двух предположений, судя по всему, идея вскоре вовсе отделилась от каких-либо апелляций к науке и авторитету, поскольку по части сейсмологии авторитет ученых в Крыму был довольно низок. Ведь вплоть до самого землетрясения полуостров даже не считался потенциально опасной зоной, а функционирующих сейсмостанций на нем и вовсе не было[97]. Научные комиссии и геологические экспедиции появились лишь после того, как все разрушения уже случились[98]. Ученые же отреагировали на людские толки сборником научных статей, разъясняющих основы сейсмологии вроде причин землетрясений, а также почему Крым никоим образом в обозримом будущем не окажется под водой. В числе прочего в одной из статей приводился исторический экскурс о землетрясениях на полуострове, где автор цитировал и IV книгу Геродотовой «Истории», в которой указывается, что скифы почитали землетрясения настоящими чудесами [Маркевич 1928: 64][99]. Пожалуй, нечто похожее на подобное чудесное объяснение с легкостью встроилось в уже существующие религиозные верования и потому оказалось столь устойчивым.

Пока ученые формулировали свои теории касательно землетрясения, Красный Крест развернул на полуострове масштабную деятельность по преодолению его последствий. В конце двадцатых годов он еще обладал определенной независимостью, позволявшей даже обсуждать степень участия в его мероприятиях и военных, и государства в целом. Уже совсем скоро подобные обсуждения будут прекращены. Члены Красного Креста понимали, что их организация не является НГО (негосударственной организацией), но все же пытались предотвратить вмешательство военных в свои дела (что для любой государственной организации было в порядке вещей)[100]. Красный Крест стал единственной крупной независимой организацией, осуществлявшей спасательные мероприятия после землетрясения: были созданы передвижные санитарные станции, курсировавшие по всем пострадавшим районам, а там, где существовал риск развития инфекционных заболеваний, работали бригады дезинфекторов [Семашко 1928б: 3]. Власти всерьез опасались развития эпидемии: едва уцелев от мощнейших толчков, крымчане теперь боялись жить на вторых-третьих этажах, предпочитая тесниться на первых, бок о бок с сельскохозяйственными животными, что создавало чрезвычайно благоприятные условия для развития всевозможных инфекций и грозило едва ли не большей бедой, чем само землетрясение[101]. Красный Крест непрестанно направлял своих членов на борьбу с развитием инфекционных заболеваний, а также распространял брошюры (как на русском, так и на крымско-татарском языках), в которых разъяснялась важность соблюдения правил гигиены. Наконец, Красный Крест мобилизовал все свои организационные ресурсы с целью сбора средств по всей РСФСР [Семашко 1928б: 3]. Вплоть до землетрясения в Армении в 1988 году российский Красный Крест больше ни разу не сыграет столь же значительной общественной роли.

В качестве общенародной проблемы землетрясение вскоре отошло на второй план в связи с объявлением весной 1929 года начала Первой пятилетки и в целом ускорения темпов индустриализации страны. Поскольку землетрясение произошло как раз накануне централизации административной системы в целом, принимавшиеся меры были в некоторой мере беспорядочными. Красный Крест действовал по собственному усмотрению, руководство РСФСР никак не могло найти общий язык с крымскими властями, республики жертвовали, кто сколько сочтет нужным, а ученым недоставало авторитета, чтобы общественность прислушивалась к их мнению. Ситуация разительно переменилась после перехода к сталинской программе, однако государство так и не научилось полностью контролировать ситуацию во время бедствий. Так, когда в 1938 году разразилось землетрясение в Кыргызстане, все затраты вновь легли на местный бюджет[102]. Но и спустя десять лет сталинское правительство все еще не могло толком определиться с тем, как следует действовать во время масштабной катастрофы: в Ашхабаде в 1948 году право решающего голоса вместо руководства республики присвоила себе центральная власть, не имевшая тем не менее четкого плана на случай чрезвычайных ситуаций, позволившего бы справиться с явлением, достаточно рядовым для южных окраин советской империи.

Трагедия на крымских берегах имела преимущественно внутренние последствия; в Ашхабаде же, напротив, беда случилась как раз в тот момент, когда договоренности, заключенные в 1945 году, стали постепенно терять силу. Разделение Германии на четыре оккупационные зоны считалось сперва временной мерой, однако нараставшее напряжение между Советами и западными державами[103] отразилось и на прочности границ. Уже в июле 1947 года в журнале «Foreign Affairs» вышла статья Джорджа Кеннана[104], озаглавленная «Истоки советского поведения», в которой автор анонимно излагал стратегию сдерживания в отношении Советского государства, и в том же году был принят План Маршалла, направленный на восстановление европейской экономики и продвижение американских ценностей. Спустя считаные месяцы западные страны объявили о выпуске в своих зонах новой валюты – немецкой марки (Deutsche Mark); всего через четыре дня советское правительство также выпустило немецкую марку – восточную (Ostmark) – и полностью закрыло сообщение с западными районами Берлина. Отрезанные от западной части Европы и лишенные поставок продовольствия, жители Западного Берлина с ужасом смотрели в будущее. В начале июля, к негодованию Советов, американцы и британцы организовали воздушный мост, посредством которого продовольствие доставлялось в Берлин; поставки продолжались вплоть до мая следующего 1949 года, когда советская администрация сняла блокаду. Тем временем за кулисами – в секретных конструкторских бюро – советские ученые все ближе подступали к созданию собственной атомной бомбы, чем наконец устранялось критическое военное превосходство Америки над Советским Союзом[105].

Подобные глобальные вопросы, а также восстановление разрушенных войной советских городов занимали новоявленную сверхдержаву, так что ресурсы, которые можно было бы направить в Ашхабад, оказались чрезвычайно ограниченны. Тем не менее реакция государства на сей раз была куда более организованной, чем в случае с землетрясением в Крыму: сталинское правительство внимательно следило за ходом спасательных операций, однако и у местных властей вполне хватало пространства для маневра. Землетрясение случилось раньше, чем градостроительство (а не просто восстановление поврежденных строений) стало общегосударственной политикой, так что в Ашхабаде работы шли с куда меньшим размахом, чем в 1966 году в Ташкенте [Кадыров 1990: 11]. За неимением выверенного плана – в отличие от последующих лет – процесс восстановления нес довольно бессистемный характер. На международной арене катастрофа была покрыта завесой тайны и весьма скупо описывалась в «Правде»; местная же пресса освещала все происходящее широко и достаточно критически. Конечно, Сталина или партию тут упрекнуть не в чем, однако же по публикациям того времени видно, что решения правительства оставляли местным органам управления существенный простор для импровизации. По реакции властей на землетрясение в 1948 году также можно судить о том, что политические отношения в Советском государстве на тот момент еще не вполне созрели. К примеру, лозунг о «дружбе народов» фигурировал в газетных публикациях сугубо в контексте восстановительных мероприятий; полностью он раскроется лишь после ташкентского землетрясения в 1966 году. Можно сказать, что дружба народов обрела куда более важное место в памяти брежневского поколения, чем она занимала на практике в сталинском государстве. При Горбачеве воспоминания об ашхабадском землетрясении вновь сменили тональность, в них стала подчеркиваться нерасторопность правительства в сороковых годах.

Подобно Крыму, Ашхабад являлся сейсмически неустойчивым местом. С 1893 по 1950 год здесь произошло двадцать пять землетрясений, причем толчки в 1929 году причинили городу серьезный урон. Однако случившееся в 1948 году ашхабадское землетрясение стало сильнейшим из всех, что помнила история Туркменистана. Без малейшего предупреждения ранним утром 6 октября весь город ощутил мощный десятисекундный толчок. Сила его оказалась такова, что незначительные отголоски были зарегистрированы даже в Москве – за две с половиной тысячи километров, – а волна от удара ушла далеко за иранскую границу. Несмотря на то что точные цифры жертв остались тайной сталинских лет, по самым осторожным подсчетам речь идет по крайней мере о нескольких десятках тысяч человек, при населении города, едва превышавшем сто тысяч. Множество людей были извлечены из-под завалов – кто-то еще живым, а кто-то уже погибшим [Кадыров 1990: 20–24]. Жилой и хозяйственный фонд пострадал столь сильно, что вид с аэрофотоснимков больше напоминает город, подвергшийся ковровой бомбардировке. На уличных же кадрах видны здания культурных учреждений – театров, школ, корпусов Академии наук, – сплошь обращенных в руины[106]. Стоит также помнить, что все доступные изображения по теме тогда же прошли цензурную дистилляцию, отчего мы и не видим, к примеру, ни одной фотографии с лежащими на улицах телами (что подробно описано в текстовых источниках). То же, кстати, приключилось и с фильмом о землетрясении (к нему мы еще вернемся позже). И тем не менее, пусть сколь угодно избирательные и отцензурированные, но все же наличествующие фотоснимки – это лучше, чем их отсутствие; ведь это одни из немногих свидетельств прямых последствий трагедии.

Наиболее подробным описанием произошедшего являются воспоминания Д. В. Наливкина, видного геолога, члена Академии наук СССР. По чистой случайности накануне землетрясения он прибыл с рабочей поездкой в Ашхабад и допоздна проводил совещание с партийными чиновниками. Вдруг среди ночи здание заходило ходуном. Когда же тряска стихла, все высыпали на рассветную улицу – чтобы обнаружить вместо нее обращенный в руины город. Здания полуобвалились, телефонная связь не работает, телеграфная линия повреждена; словом, столица союзной республики в одночасье оказалась в полной изоляции. Один из чиновников, бывших с Наливкиным, к тому моменту уже узнал, что лишился семьи [Наливкин 1989: 9–10].

Наливкин описывает вопли и стенания разрушенного города – то, чего не увидишь на фотографиях. Он рисует леденящие кровь картины с искалеченными жертвами, «кучками грязной одежды» – так эвфемистически говорит он о трупах, лежавших бок о бок с выжившими, на которых, однако, «никто не обращал внимания». И таких «кучек» в городе было великое множество. Неудивительно, что местные жители пребывали в шоковом состоянии, граничившем с безумием. Наливкину встретилась полураздетая женщина, которая шла по проезжей части «прямо на машину, дико смеялась, стонала, рвала на себе волосы» [Наливкин 1989: 14]. Учитывая отсутствие официальной статистики, эти воспоминания лучше всего дают почувствовать, что происходило в городе до того, как начались целенаправленные спасательные мероприятия.

Поскольку, когда началось землетрясение, Наливкина окружали высокопоставленные чиновники, он не только непосредственно описывает их действия, но и выступает в качестве свидетеля их доброй воли: с заботой и вниманием они тут же принялись оказывать помощь пострадавшим, обращавшимся к ним с большим уважением, поскольку они не сомневались, что те смогут ее оказать. В версии Наливкина компартия также предстает невинной жертвой разбушевавшейся стихии. Впрочем, не вызывает сомнений, что, являясь гостем города, он смотрел на него глазами внешнего наблюдателя и потому не мог глубоко вникнуть в замысловатую внутреннюю динамику процессов, затруднявших или же обусловливавших те или иные события вокруг. Так что его повествование оказывается не столько путевыми заметками чужака, сколько передачей информации, доступной жителям города.

Местная пресса по горячим следам о случившемся не сообщила, поскольку толчками были разрушены также и типографии, так что самым оперативным оказался репортаж, опубликованный в московской «Правде»[107]. Бросается в глаза странная неаккуратность в формулировках: сообщалось о большом количестве пострадавших, даже допускалась возможность гибели жителей Ирана и назывались видные партийные деятели, которым не удалось пережить бедствие, однако же общая численность жертв так нигде ни разу и не упоминалась. Лишь когда «Правда» с гордостью сообщила, что для помощи пострадавшему городу принимаются все необходимые меры, читатель получил возможность хотя бы приблизительно уяснить масштаб трагедии: сообщалось о ста двадцати самолетах, перевозивших раненых (более шести тысяч) в госпитали соседних республик, или о шестистах детях, оставшихся сиротами, которых также вывезли из разрушенного Ашхабада[108]. Что совсем странно, не сочтя нужным указать количество жертв в Ашхабаде, в предыдущем номере «Правда» привела данные по пострадавшим от землетрясения в иранском Мешхеде, ошибочно посчитав его самостоятельным геологическим феноменом[109]. А еще через день газета сообщила имена погибших в Ашхабаде министерских чиновников, успокоив читателей, что должности не пустуют, а их обязанности взяли на себя компетентные работники[110]. Но, несмотря на все подобные косвенные указания, советское правительство продолжало занижать число жертв, счет которых шел на десятки тысяч – что на порядок больше, чем официально заявленное сравнительно скромное количество погибших в Ташкенте в 1966 году[111]. В Москве же – принимая во внимание настоящий град из статей о ташкентском землетрясении – об Ашхабаде практически не упоминалось: центральные газеты вроде «Правды» вскоре и вовсе забыли о туркменской трагедии, предоставив ее освещение быстро оправившейся от потрясения местной прессе.

Реакция в печати на случившееся в Ашхабаде была обусловлена рядом факторов. Сталинское правительство было отнюдь не заинтересовано в том, чтобы в столь непростое время признаваться в потенциальной слабости. В отличие от Ташкента в 1966 году, Ашхабад не являлся образцово-показательным городом, незадолго до того побывавшим в фокусе международного внимания; это был вполне заурядный и не слишком важный город на южной окраине огромной советской империи. Несмотря на то что Ашхабад находился куда ближе к международным границам страны (всего лишь в пятидесяти километрах от Ирана), чем Ташкент, это направление интересовало тогда Советы значительно меньше прочих. Когда «Нью-Йорк таймс» впервые сообщила о подземных толчках в этом регионе, указывалось, что их эпицентром являлся как раз иранский город Мешхед (или Машхад), расположенный в двухстах семидесяти километрах от Ашхабада[112]. Эта американская статья лишний раз подчеркивает примечательный геологический факт: землетрясения шутя преступают человеческие границы. Схожим образом и «Правда», сообщая об иранском землетрясении, полностью проигнорировала его «приобретенный» характер, считая произошедшее в Ашхабаде сугубо советским, внутренним делом. И даже спустя много лет один советский автор с гордой уверенностью писал о том, что Ашхабад удалось восстановить без малейшей помощи со стороны [Клычмурадов 1977: 4].

Правительственную реакцию на ашхабадское землетрясение можно условно разделить на две стадии. Во время первой – то есть в дни сразу же после землетрясения – власти одновременно пытались проводить оперативные спасательные мероприятия, а также не допускать паники. Строительные бригады разбирали завалы, со всех уголков Союза перебрасывали врачей, а в центре бедствующего города разбивался палаточный городок. На второй же (и куда более продолжительной) стадии правительство принималось за восстановление пострадавших районов и в целом за разработку долгосрочных градостроительных планов. Данная стадия потребовала более активного участия со стороны государства, выявив также и границы его влияния, как только ситуация относительно нормализовалась.

Отчеты с описанием ситуации непосредственно после землетрясения ужасают. К примеру, члены местного профсоюза утверждали, что все центральные площади и улицы города были завалены пострадавшими и трупами. Повсюду на улицах лежали «разлагающиеся тела», наполняя воздух чудовищным зловонием[113]. Советская власть гордилась тем, что даже в моменты великой опасности граждане умели сохранять хладнокровие; однако в отчетах по ашхабадскому землетрясению почти сразу же начинают мелькать эпизоды безудержного мародерства и грабежей. Так что параллельно со спасательными операциями власти также принимали и «экстраординарные меры» для того, чтобы пресечь повальное воровство; проще говоря, вор карался «немедленным расстрелом»[114]. Сталинский рецепт борьбы с мародерами был радикально отличен от брежневского: двадцатью годами позже Брежнев распорядился, чтобы ташкентские воры и спекулянты просто получали небольшие тюремные сроки.

Возникновение угрозы мародерства также потребовало от граждан в известной степени способности к самообороне. Наливкин в своих воспоминаниях рассказывает, что у местной тюрьмы обвалились стены и «две бандитские шайки, только что пойманные», запросто выбрались на свободу, раздобыли оружие и принялись грабить. Местные жители с ужасом ожидали развязки двухчасовой перестрелки милиции с бандитами. Ввиду подобной ситуации жители организовались в дозорные дружины, которым в случае необходимости предписывалось стрелять на поражение. Когда же на следующий день Наливкин добрался до Академии наук, многие его коллеги уже были вооружены [Наливкин 1989: 11]. Эта агрессивная юстиция отнюдь не была лишь проявлением бесчеловечной жестокости сталинской эпохи; скорее она стала следствием того, что в сложившейся ситуации новая сверхдержава не могла обеспечить закон и порядок.

Пока местные жители боролись за свою жизнь, советские власти усердно аккумулировали им на помощь ресурсы, которые самыми разными способами доставлялись в пострадавший город. Поскольку железнодорожное сообщение было нарушено, а тысячи служащих пропали без вести, государству требовалось найти иные средства перевозки[115]. И уже вскоре в Ашхабаде приземлились первые самолеты с медикаментами, а тяжелораненые были с их помощью эвакуированы в госпитали соседних республик. Самолеты курсировали между Ашхабадом и расположенными неподалеку от него Тбилиси в Грузии, Баку в Азербайджане, а также чуть более удаленным Ташкентом в Узбекистане [Наливкин 1989: 15]. Переброшенные из Москвы и из республиканских столиц врачи уже в скором времени обратили площадь Карла Маркса, с ее помостом на случай какого-либо торжества, в лазарет под открытым небом. Не меньшей проблемой, чем персонал, являлись медикаменты и расходные материалы, поскольку все местные аптеки лежали ныне в руинах [Наливкин 1989: 13]. Словом, все необходимое для жизни опустошенного города летело из самых разных уголков страны: москвичи сдавали кровь для пострадавших, в Ленинграде собрали несколько тысяч пар обуви, другие республики присылали картошку [Клычмурадов 1977: 57–61] или строительные материалы вроде древесины, и так далее[116]. Красная армия отрядила несколько батальонов солдат на разбор завалов и спасение выживших [Клычмурадов 1976: 20].

В позднесталинскую эпоху к подобному вспомоществованию принуждались все союзные республики, о чем после с помпой сообщалось в местной прессе – что ничуть не удивительно – как о плодах дружбы народов. «Туркменская искра» восхваляла помощь Ашхабаду от дружественных республик, уверяя, что «только советские люди, воспитанные большевистской партией в духе дружбы народов», способны преодолеть столь страшное бедствие[117]. И в этой счастливой семье народов русский народ почитался за «старшего брата»[118]. Ясное дело, хвалебные дифирамбы не обходили стороной и товарища Сталина – «родного нашего отца», лично оказавшего громадную поддержку бедствующему городу[119].

Вместе с тем вышеописанная «дружба» вносила в происходящее в Ашхабаде ряд существенных отличий как от того, что ранее было в Крыму, так и от того, что после будет в Ташкенте. Когда случилось землетрясение на Крымском полуострове, у РСФСР было относительно немного рычагов воздействия на остальные республики, а потому их участие в процессе помощи Крыму было незначительным, хоть ВЦИК[120] и надеялся заручиться их поддержкой[121]. В случае с Ашхабадом остальные республики побуждались и вынуждались к помощи, однако она не была ни столь объемной, ни столь систематической, каковой станет в дальнейшем. Основная помощь Ашхабаду предоставлялась чаще в виде поставок продовольствия или строительных материалов, нежели в командировании тысяч рабочих со всех уголков Советского государства. Внутренняя миграция, сыгравшая столь значимую роль после землетрясения в Ташкенте, в Ашхабаде практически не имела места. Таким образом, радикально изменило демографическую картину Ашхабада именно число жертв землетрясения, а не внешний приток рабочей силы.

Более того, участие в помощи было распределено между республиками отнюдь не равномерно: когда в Москве постановили восстанавливать Ашхабад, отдельно оговаривалось привлечение дополнительной рабочей силы из Узбекистана, Казахстана и Чкаловской области (ныне Оренбургской, где и сейчас проживает значительное число мусульман) в южную часть РСФСР[122], а в «Туркменской искре» позже вышел развернутый репортаж об узбекских рабочих с фотоснимками их трудов[123]. Так что несмотря на то, что планы восстановления разрабатывались московскими и ленинградскими архитекторами, работали над их воплощением жители среднеазиатских республик. При этом о многих союзных республиках словно бы вовсе позабыли[124]. Совершенно иной была ситуация в 1966 году в Ташкенте: со всех союзных республик тянулись поезда с тысячами и тысячами желавших помочь восстанавливать пострадавший город.

Несмотря на прославление узбекских строителей в «Туркменской искре» летом 1949 года, слышно, что со времени начала восстановительных работ тон публикаций несколько изменился. Уверенность в их успехе сменилась теперь недоуменным разочарованием в том, как они проводились; бок о бок с заверениями, что Ашхабад станет «краше, чем прежде», теперь стали появляться сообщения о коррупции и непрофессионализме[125]. Так, разрушенную местную библиотеку сперва собирались восстановить и даже выделили под нее землю, однако городской совет вдруг изменил решение, отозвав разрешение на застройку участка. Не разрешилась ситуация и спустя несколько месяцев: под библиотеку все еще не могли отвести ни клочка земли. В другой раз для строительства медцентра прибыла партия кирпича, которую затем по какой-то причине было приказано увезти обратно; а через некоторое время местный архитектор обзавелся кирпичным забором вокруг своего свежеотстроенного дома, хотя до землетрясения никакого забора у него никогда не было. В довершение всего местные жители то и дело становились безземельными и бездомными, поскольку просто не умели должным образом подготовить документы[126].

Так что на городском собрании, проведенном спустя десять месяцев после землетрясения, громогласно высказывалось множество различных претензий. Кто-то сетовал, что строительные работы идут чересчур медленно, что материалы портятся от простоя, а на макеты и дома-образцы никто даже не обращает внимания; другой, вторя ему, заявлял, что и то, что строится, – строится без толку и плана, и потому в результате окна в новых домах нормально не отворяются, а двери не закрываются[127]. Темпы работ местных стахановцев замедляло то, что поставлявшиеся комплектующие часто не соответствовали заявленным в проекте уже строящегося здания[128]. Критика в прессе не умолкла и к 1950 году, а строительные компании подвергались суровому общественному порицанию. Так, к примеру, сообщалось, что Ашхабадпроект «давно позабыл о каких бы то ни было нормативах или надлежащих технических условиях»[129]. В общем, и через два года после землетрясения контроля ничуть не прибавилось, поскольку высокопоставленные ревизоры крайне редко выбирались воочию оценить ход работ[130].

Подобные отзывы вполне вписывались в шаблон коммунистической самокритики, однако они немаловажны и в другом аспекте. Готовность чиновничьей бюрократии дозволить к публикации подобные едкие памфлеты говорит о безразличии со стороны Москвы. Да, Сталин санкционировал строительные работы, предписав минимизировать возведение многоэтажных строений (что резко отличалось от эпохи Брежнева, при котором высотные здания строились в сейсмически активных зонах) и для пущей безопасности повысив сейсмологический коэффициент Ашхабада[131]. Требование строить малоэтажные дома исходило сугубо из соображений безопасности, поскольку оно никоим образом не совпадало с тогдашними тенденциями советской архитектуры: всего за год до ашхабадской трагедии в Москве заложили фундаменты знаменитых сталинских высоток[132]. Однако у Москвы не было ни желания, ни времени, а потому и политической воли к тому, чтобы архитектурно или как бы то ни было еще вмешиваться в ашхабадскую жизнь, что и отразилось на всем ходе восстановительных работ. Кроме того, газетные публикации также позволяют составить представление о работе памяти советских людей при разных вождях: так, в описаниях ашхабадского землетрясения брежневской эпохи о недочетах восстановительных работ скромно умалчивалось, хотя газеты сталинского времени находились с общественностью на одной волне[133].

Вдобавок ко всем огрехам официальной реконструкции некоторые домовладельцы, пользуясь тем, что государство не монополизировало строительные работы, предпочитали взяться за дело самостоятельно. Подобные предприятия, конечно, оказывались в той же, а то и большей степени сумбурными, что и правительственные стройки, и в результате всего этого город уже точно не отстраивался согласно плану, разработанному московскими архитекторами. Поскольку городской совет чрезвычайно медлительно реагировал на запросы домовладельцев, им приходилось самим изыскивать решения своих проблем[134]; когда же подходящее решение было найдено, всевозможные нормы и стандарты особого интереса уже не вызывали, в результате чего нередко возникал вопрос о сносе[135]. Конечно, домовладельцы получали страховые компенсации на восстановление пострадавшей недвижимости, но и этот процесс отнюдь не был безупречным[136]. Ашхабад вскоре превратился в город, отстраивающийся хаотично [Кадыров 1990: 16]. Так как большая часть строительных работ относилась к жилым массивам, стройка постепенно превратилась в общий хашар – среднеазиатский вариант субботника. C подачи «Туркменской искры» этот термин получил значение общественной помощи на правительственных стройках, но им также описывалась любая незапланированная деятельность на благо общества[137]. Следующий всплеск популярности этого понятия пришелся на ташкентское землетрясение, когда правительство вновь подняло хашар на щит.

Рис. 2.1. Новый «стандартный» жилой дом в Ташкенте. Опубликовано в «Туркменской искре» 9 марта 1949 года. Библиотека Конгресса США

Вынужденной альтернативой разрушенным домам являлось устройство жилья временного, чтобы огромному количеству пострадавших было где жить, пока их новые жилища не будут готовы. Однако восстановление города продвигалось столь медленно, что многим так и пришлось навсегда остаться в этих времянках, как их окрестили. Строили их из лома и прочих подходящих материалов, оставшихся от разрушенных землетрясением домов; в результате времянок получилось такое количество, что заменить их все постоянным жильем оказалось непомерно дорого [Кадыров 1990: 26].

В посвященном сороковой годовщине землетрясения письме в «Вечерний Ашхабад» читательница газеты с грустью замечает, что многие и по сей день живут в тех же бараках. Пережившие землетрясение намертво застряли во времянках, хотя новоприезжим тут же выделялось жилье[138]. Даже спустя столько десятилетий город все еще нес, словно клеймо, эти свидетельства скверно организованных работ.

Схожую ситуацию мы можем наблюдать и в случае с двумя другими организациями, которые должны были сыграть в Ашхабаде весьма заметную роль. Во-первых, это комсомол, то есть Коммунистический союз молодежи, который, по большому счету, так и не объявился в разрушенном городе. Героические подвиги отдельных комсомольцев не вызывали большого интереса у местной прессы, но отсутствие полномасштабного комсомольского десанта как в рядах рабочих, так и среди специалистов незамеченным пройти не могло и резко критиковалось[139]. Во-вторых, Красный Крест, внесший столь весомый вклад в преодоление последствий крымского землетрясения, теперь не мог определиться с тем, чем и как ему следует заниматься. Подстраиваясь к сталинской централизации, в тридцатые годы эта организация претерпела серьезные изменения, отказавшись от какой-либо коммерческой и экономической деятельности и целиком сосредоточившись лишь на санитарной работе[140].

Туркменистан сотрудничал с Красным Полумесяцем, с 1926 года базировавшимся в Ашхабаде и проводившим там различные мероприятия[141]. После окончания Великой Отечественной войны организация помогала ветеранам и сиротам, проводила образовательные мероприятия, вела кружки и помогала бороться с распространением инфекций (в первую очередь солдатами, массово возвращавшимися домой с фронта)[142]. Накануне землетрясения Красный Полумесяц проводил множество благотворительных акций, однако же долги организации неумолимо росли, поскольку вступавшие в ее ряды неохотно платили членские взносы, а привлечь в местные отделения туркмен не удавалось по причине отсутствия механизмов связи с общественностью[143].

Подобные трудности, конечно, не должны были бы помешать столь опытной организации оказывать требующуюся населению помощь во время бедствия; но, даже получая из разных республик денежные пожертвования и вещи для нуждающихся, Красный Полумесяц тем не менее играл в Ашхабаде довольно скромную роль. Его собрания зачастую были посвящены привлечению новых членов, своевременной оплате членских взносов и выполнению нормативов соцсоревнования, а не вопросам по оказанию помощи пострадавшим[144]. По большому счету для Красного Полумесяца землетрясение явилось трагедией скорее в плане уменьшения числа членов организации и куда меньше – в плане разрушенных домов и жертв под завалами. Нет, конечно же, Красный Полумесяц периодически давал о себе знать, предлагая свою помощь, но порой в результате этой помощи лишь обнаруживались все новые нестыковки в принимаемых мерах. Тем временем в «Туркменской искре» с гордостью опубликовали фотографию детишек, эвакуированных в пионерлагерь «Артек» в Крыму[145]. На очередном собрании Красного Полумесяца по этому поводу было решено, что организация займется оказанием помощи родителям в поисках детей, которых эвакуировали также в Ташкент, Баку и другие крупные города (то есть родители часто попросту не знали, где находятся их дети). Поступило предложение составить единый список всех эвакуированных детей по городам и вывесить его в самых посещаемых местах Ашхабада[146]. Подобная постановка вопроса явно указывает на неаккуратность и даже бестолковость, с которой была проведена эвакуация: создавалось впечатление, будто эти дети в первую очередь являются живыми символами дружбы народов, а лишь потом – сыновьями и дочерьми ашхабадцев.

При этом стоит отметить, что эвакуация детей в подобных обстоятельствах вовсе не является чем-то чрезвычайным: всего несколько лет минуло с тех пор, как тысячи детей со всей Европы отправили в эвакуацию, чтобы уберечь их от опасностей разгоревшейся Второй мировой войны. В Великобритании же эвакуация детей считалась вопросом патриотизма[147]. Во время войны полномасштабная эвакуация детей являлась колоссально трудной задачей, и в британской прессе то и дело звучала тема о провале всего предприятия. Валлийские семьи, к примеру, сетовали на наплыв горожан, а рабочие негодовали по поводу сопутствующего повышения налогов[148]. Но если британская пресса на все лады обсуждала трудности детской эвакуации, то ни одного подобного источника по поводу ашхабадских детей не сохранилось; теперь лакуну можно восполнить, разве что собрав воедино воспоминания очевидцев событий[149].

К сожалению, в брежневскую эпоху голосу ашхабадцев было не суждено зазвучать (тогда вышло лишь несколько стереотипных работ о землетрясении да роман Карелина). Лишь в период перестройки и с еще большей силой – после землетрясения в Армении стали выходить критические отзывы об ашхабадских событиях. Под кричащими заголовками вроде «Тайна 48-го года» или «Нужна правда» и впрямь ставился вопрос об истинном количестве жертв, однако и там не рассказывалось конкретных историй людей, воочию видевших трагедию[150]. И только в 1998 году, то есть спустя пятьдесят лет после землетрясения и после семи лет туркменской независимости, была опубликована первая статья с осуждением советских действий в Ашхабаде: автор статьи Какамурад Баллыев утверждал, что Москва отстаивала в регионе лишь свои собственные интересы, послав шайку воров наживаться на горе туркменского народа. Приезжие москвичи больше интересовались драгоценностями на шеях местных красавиц, так что часто были слишком заняты, чтобы помогать нуждающимся, из-за чего многие помощи так и не дождались[151]. В том же выпуске «Нейтрального Туркменистана» было опубликовано письмо от жителя независимого Узбекистана, в котором тот вспоминал и об узбеках, помогавших в Ашхабаде в 1948 году, и о туркменах, прибывших на помощь в Ташкент в 1966-м. Идея дружбы народов явно обретала иной оттенок, хотя многие авторы по привычке стояли на советских позициях. Так, Анатолий Бялькин приводит выдержки из советских документов, описывающих эпизоды дружбы народов, хотя ничего нового к изучению трагедии это не прибавляет [Бялькин 2005]. Катастрофа в Ашхабаде стала частью его современной истории – совершенно в духе Анри Руссо, считавшего, что прошлое живо в настоящем ничуть не меньше, чем было живо настоящее в том прошлом [Rousso 2012].

Ашхабад, конечно, в конце концов был отстроен, однако не в результате разрушившего его землетрясения: лишь в июле 1958 года советское руководство приняло генеральный план, согласный с социалистическим духом эпохи [Гущина, Меликов, Могилевец 1981: 120]. Новый город изо всех сил старался сдержать под свежей штукатуркой и мостовыми хаос, порожденный страшной осенью 1948 года. Заметим: этот хаос отнюдь не был сугубо ашхабадским феноменом – ведь и реакция на крымское землетрясение во многом оставляла желать лучшего. Впрочем, общая неподготовленность системы не должна заслонять фундаментальных различий между 1927 и 1948 годами, не все из которых явились следствием взросления сталинского государства. В Ашхабаде центральное правительство приняло на себя руководство спасательно-восстановительными операциями, тогда как в Крыму этим занималось исключительно руководство РСФСР. И это немаловажный факт, даже несмотря на то, что на деле бремя восстановления города все равно легло на плечи туркменской администрации.

Сменился и характер деятельности волонтерских и общественных организаций. Крымский полуостров был «всесоюзной здравницей» и популярным курортом, так что общественным организациям легко удавалось получать пожертвования на его восстановление даже из самых отдаленных уголков РСФСР. Куда сложнее было собирать пожертвования в пользу далекого среднеазиатского Ашхабада, в котором к тому же и деятельность самих этих организаций была весьма ограниченна; причем речь не только о Красном Полумесяце, но также о театральных труппах или издательствах. Сталинская централизация, охватившая к 1948 году уже все сферы, препятствовала какой бы то ни было динамической реакции общественных организаций, даже если оценить конечный результат их деятельности было достаточно сложно. Схожая картина наблюдалась и на местном уровне, где пресса открыто критиковала неудачные решения властей. Лишь после ташкентского землетрясения 1966 года партийные функционеры поняли, каким образом стихийное бедствие можно превратить в повод для всенародного триумфа.

Уже в скором времени оба землетрясения – и крымское, и ашхабадское – были запрятаны в далекий и темный уголок памяти советского народа, малоинтересный для партийных чиновников, не желавших ни учиться на уже совершенных ошибках, ни попытаться понять значение произошедшего для местных жителей. И в 1927 году в Крыму, и в 1948 году в Ашхабаде правительственные меры оказались не менее спонтанны и хаотичны, чем само стихийное бедствие. Только в брежневскую эпоху правительство осознало, что реакция на бедствие должна носить глобальный характер, сродни тому, которым обладала и сама коммунистическая идея.

Часть вторая. Мобилизация советского общества при Брежневе

3. Апрель 1966 года: Ташкент на первых полосах

В первую же неделю нового, 1966 года в столице Узбекистана состоялись важнейшие переговоры между лидерами Пакистана и Индии. Председатель Совета министров А. Н. Косыгин пригласил сесть за стол переговоров президента Пакистана Мухаммеда Айюб Хана и премьер-министра Индии Лала Бахадура Шастри, чтобы урегулировать территориальный конфликт, разгоревшийся вокруг штата Кашмир. Советский Союз принимал живое участие в происходящем в Южноазиатском регионе, желая нарастить там свое влияние, в том числе и дипломатическое; с этой целью заранее были приняты серьезные меры, дабы ни один высокопоставленный гость не заподозрил советскую сторону в симпатии к оппоненту. Советское усердие в демонстрации дипломатического нейтралитета подчас доходило до комичного: по прибытии в Ташкент лидеров обеих стран доставили в приготовленные для них загородные резиденции, которые оказались практически идентичны[152], а приветственный телефонный разговор Косыгина с каждым политиком продлился ровно по семьдесят пять минут[153].

Ташкент был намеренно избран в качестве площадки переговоров, поскольку атмосфера этого города была вполне привычна для обоих лидеров. Так, помолившись в мечети Тилля-шейх, пакистанский руководитель Айюб Хан посетил расположенное напротив древнее медресе[154] Барак-хана и прогулялся «по старому городу, любуясь местными мазанками», – очевидно, напоминавшими ему родные места[155]. Но если индийская и пакистанская делегации чувствовали себя в Ташкенте как дома, то западные журналисты, прибывшие освещать их встречу, дивились на открывшуюся им доселе неведомую часть Советской страны. А руководство страны как раз и желало, чтобы город поражал гостей. И в самом деле, рассуждая о советских мотивах, побудивших организовать конференцию, и в целом высказываясь весьма пренебрежительно, западные журналисты все же не могли скрыть своего восхищения Ташкентом. А корреспондент французской «Le Monde» даже отметил, что древний град Тамерлана может похвастаться вполне современными, защищенными от землетрясений домами![156]

Конечно, никакими приготовлениями было не снять дипломатической напряженности, а толпы ликующих жителей, приветствующих иностранные делегации, не могли разрешить конфликт двух южноазиатских народов, как, собственно, не разрешила проблему Кашмира и Ташкентская конференция. Ее результаты были омрачены протестами в Пакистане, а также скоропостижной смертью индийского премьер-министра Шастри, случившейся 11 января, спустя считаные часы после подписания соглашения. Но, несмотря на все это, Ташкент весьма успешно заявил о себе на мировой сцене, чего и добивалось советское руководство. Международные наблюдатели сходились во мнении, что город утвердился в статусе столицы Средней Азии. Так что, учитывая произведенное Ташкентом впечатление, значительно превосходящее по своей красочности заезженные образы традиционного восточного города, советские чиновники воспевали конференцию как большую международную победу.

К сожалению, уже совсем скоро вид города резко изменился, а прекрасные места, которые посещали лидеры Пакистана и Индии, оказались окружены руинами или сами в них обратились. Ранним утром 26 апреля в Ташкенте случилось мощное землетрясение, эпицентр которого был расположен прямо под центром города. В считаные секунды десятки тысяч ташкентцев оказались в прямом смысле бездомными. Тем утром толпы людей высыпали на улицы города не для приветствия заморских гостей, а для того, чтобы спастись из обрушивающихся конструкций, еще недавно являвшихся их домами. Городские улицы обрастали временными лагерями, каждый искал, где бы переждать беду. Семьи перебирались куда только было возможно – в школы, ведомственные учреждения, студенческие общежития и так далее [Орехов 1970: 12]. В подобных обстоятельствах, конечно, советские чиновники уже более не могли прославлять «новую столицу Средней Азии», пока не будут приняты все меры по спасению жителей и восстановлению города.

Подобно многим другим среднеазиатским городам, Ташкент также обладал богатой на землетрясения историей. Так, в 1868 году в результате очередного толчка обрушился дом городового; затем землетрясения случались в 1886, 1924 и 1946 годах – различной силы и с разрушениями разного масштаба [Зияев 1987]. Эпицентр землетрясения 1966 года был расположен в трех-четырех километрах под городом, а сила толчков достигала девятого уровня (около 5,3 балла по шкале Рихтера) [Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008]. Так что непосредственно по силе толчков это землетрясение не было из ряда вон выходящим сейсмологическим событием. Однако у поверхности толчки становились куда мощнее, достигая уже восьми баллов по шкале Рихтера. Основной удар пришелся на центр города, в то время как на окраине толчки ощущались значительно меньше: в известной мере это происходило оттого, что вертикальный вектор толчков был намного более ярко выражен, чем вектор горизонтальный. Тогдашний главный сейсмолог Узбекистана В. И. Уломов вспоминал встречу с Брежневым на следующий день после землетрясения. Они находились недалеко от центра города, на седьмом этаже здания обкома, где обсуждали планы спасательных мероприятий, как вдруг снаружи донеслись взволнованные крики. Брежнев тут же спросил: неужели повторный толчок? Уломов на это ответил, что, судя по всему, кричат на футбольном стадионе (поскольку стадион был расположен не в самом центре и почти не пострадал при землетрясении, было решено игры не переносить) [Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008][157]. Брежнев вздохнул с облегчением, хотя чуть позже здание действительно сотряс новый толчок. Подобное случалось еще на протяжении нескольких месяцев.

Высшее советское руководство практически сразу прибыло в Ташкент, но Уломов на первом этапе сделался для горожан чуть ли не верховным прорицателем. Это был авторитетный ученый и руководитель сейсмостанции – кто, как не он, должен был знать, что происходит? В. М. Песков писал по этому поводу, что еще

…две недели назад никто не знал, что есть такой Валентин Уломов. Сидел он с десятком своих сотрудников в маленьком домике, мерил приборами колебания Земли. <…> И если бы домик с вывеской «Сейсмостанция» вдруг исчез, город не сразу бы и заметил пропажу. И вдруг Уломов стал самым заметным человеком. <…> С того часу он был вынужден выступать по телевидению, принимать журналистов, отвечать на беспрерывные звонки: «Сегодня будет землетрясение? А спать уже можно ложиться?..» [Песков 1966: 32].

К счастью, количество жертв было относительно невелико, и даже раненых насчитывалось всего порядка нескольких тысяч. Цифры удивительные: ведь землетрясение случилось рано утром, когда большинство горожан находилось дома, а значит – потенциально под завалами [Песков 1966: 32]. В руины действительно обратились многие здания, а материально-техническое имущество города было сильно повреждено. Конечно, не стоит безоговорочно доверять статистике – тем более советской, которую, как известно, чрезвычайно нелегко хоть как-то проверить, – однако привести общие цифры будет все же нелишним. Город потерял почти треть всего жилого фонда (около двух миллионов квадратных метров площади), а сильно пострадали еще около 95 000 квартир; более 180 образовательных учреждений пришли в негодность. В одночасье десятки тысяч людей сделались бездомными и вскоре заполонили все центральные улицы города [Алдылов, Максумов, Турсунов 1970: 23]. Ситуация была, несомненно, отчаянная, но точно она не выходила из-под контроля – вплоть до работы родильных отделений, в одном из которых в тот день родился известный ныне узбекский ученый Равшан Назаров [Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008].

Понимая значение Ташкента, советские руководители самолично – в отличие от Ашхабада – взялись за решение проблемы. О землетрясении незамедлительно сообщили все крупнейшие газеты страны, а уже на следующий день в город прилетели Брежнев и Косыгин[158]. Косыгин в Ташкенте уже был хорошо известен, а назначенный за несколько недель до этого на XXIII партийном съезде генеральным секретарем ЦК Брежнев получал прекрасный шанс усилить свои позиции[159]. Словом, они тут же вылетели в пострадавший город, хотя, по счастью, жертв в нем было относительно немного. Для поднятия народного духа Брежнев обратился к местному партактиву с речью, в которой пообещал в кратчайшие сроки восстановить Ташкент[160]. Дело осложнялось периодическими ударами-отголосками, продолжавшимися все лето того года, а мощный толчок 10 мая даже всерьез поколебал уверенность граждан в том, что все позади[161].

Но, несмотря на все трудности, советские люди гордились своими грандиозными стройками и восхищались вырастающими ввысь над землей конструкциями – недаром в русском переводе «Интернационала» были слова «Мы наш, мы новый мир построим». И если в Ашхабаде эти слова разошлись с делом, то в 1966 году компартия желала видеть отлаженную и эффективную работу по восстановлению пострадавшего города, в мобилизации ресурсов для которой примет участие весь Советский Союз целиком. В связи с этим партия во главе с зампредом Совета министров И. Т. Новиковым[162] постановила создать специальный комитет по «ликвидации последствий землетрясения» [Орехов 1970: 8]. Советское руководство с самого начала было чрезвычайно осторожно в определениях трагедии. Так, в одной служебной записке Совета министров касательно помощи населению «Ташкента, пострадавшего в результате землетрясения», эта строчка – «пострадавшего в результате землетрясения» – была опущена, а само заглавие теперь гласило о помощи местным жителям в «ликвидации последствий стихийного бедствия»[163]. При этом слово «ликвидация» явно несло коннотации конца двадцатых, когда повсюду звучали призывы «ликвидировать кулачество как класс» и т. п. Подобная терминология указывала на готовность партии ради достижения нелегкой цели прибегнуть и к чрезвычайным мерам. Поставив перед комитетом все необходимые задачи, Брежнев отбыл из города в полной уверенности, что партия вполне сможет обеспечить светлое будущее столице Узбекистана и всей Средней Азии.

Однако же сложностей с восстановительными работами оказалось куда больше, чем ожидалось. Во-первых, партийным функционерам требовалась масштабная кампания в прессе, дабы на пострадавший город можно было бросить трудовой десант (полная противоположность атмосфере секретности, окутывавшей действия китайских властей при таншаньском землетрясении летом 1976 года) [Chen 2005]. Вопреки весьма изощренному цензурному законодательству, ограничивавшему публикацию сведений о катастрофах, ташкентское землетрясение то и дело фигурировало в заголовках[164]. Конечно, сразу же за самим землетрясением проявилась и известная избирательность в сообщениях о нем, однако же само освещение происходящего продолжалось годами – параллельно строительным работам. Наконец, спустя шесть лет в «Новом мире» вышла ликующая статья, возвещавшая о новом Ташкенте [Матчанов 1972]. Изучение того, как Советское государство информировало граждан об этом землетрясении, создает необходимый для понимания происходивших тогда процессов фон, что, в свою очередь, подготовит нас к следующей главе, где речь пойдет уже непосредственно о восстановлении Ташкента.

Брежневскую эпоху прежде характеризовали либо как неототалитарную реакцию на хрущевский период – как твердую руку государства, направляющую действия личности, – либо, в более позднее время, как эпоху стагнации и застоя, когда геронтократия безуспешно силилась решить нарастающие социально-экономические проблемы. История ташкентского землетрясения предлагает альтернативную интерпретацию. В процессе восстановления города человеку открывались самые разнообразные новые возможности. Более того: поскольку все предприятие оказалось столь длительным, растянувшимся во времени, сам город так никогда и не вернулся к спокойной, размеренной жизни. Пусть советская экономика периодически проседала, но Ташкент неумолимо рос: сперва на первых полосах, а затем – как мы увидим в следующей главе – и непосредственно на улицах разрушенного города.

Ташкент на первых полосах

Крупнейшие газеты страны вроде «Правды» тут же наперебой бросились освещать события вокруг бедствия, описывая прибытие Косыгина и Брежнева в Ташкент и приводя основные данные о масштабах произошедшего[165]. Вполне ожидаемо, что ряд тем повторялся от публикации к публикации. В прессе подчеркивались небывалые темпы восстановления города, помощь, оказываемая ему со всех концов Советской страны, порядок, царящий в городе, и центральная роль во всем происходящем дружбы народов. Рефрен о порядке стратегически являлся не только способом купировать панику, но также и напоминанием о том, что содействие процессу восстановления является долгом добропорядочного гражданина. Данная стратегия отнюдь не является уникально советской: схожий подход имел место и в американском контексте. Скажем, после чарлстонского землетрясения в 1886 году рабочих призывали не поддаваться панике и возвращаться к труду, а жителей – оказывать помощь всем пострадавшим, невзирая на цвет кожи [Walter 2010: 136–138]. Каждая газета по-своему обращалась к названным темам, помещая их в знакомый своему читателю контекст.

Для местных жителей главным источником информации была ташкентская «Правда Востока». 27 апреля того года, в русле информационной повестки о дружбе народов союзных республик, «Правда Востока» сообщила о кандидатах на всесоюзные выборы в Верховный Совет, о прибытии в город Брежнева и Косыгина, а также об окончании «декады белорусского искусства» в Узбекистане[166]. И конечно, в последующие годы «Правда Востока» детально освещала все события, связанные с землетрясением. В газете периодически сообщалось и о других трагических событиях, впрочем без особых деталей. К примеру, в конце июня на северо-востоке республики разлилась река Исфайрамсай, причем, по данным местной метеорологической станции, вода поднялась до рекордного за последние пятьдесят лет уровня[167]. Доложив о героической борьбе со стихией и о помощи, оказанной тысячам семей, «Правда Востока» вскоре уже позабыла о северо-восточном паводке[168]. Да и в целом по этому поводу писали весьма скупо, несмотря на внутрипартийные отчеты, указывавшие, что жертв наводнения уже было больше, чем жертв ташкентского землетрясения[169].

Помимо воспроизведения привычных тем, «Правда Востока» выполняла еще и ряд других функций. Во-первых, она позволяла судить о размахе освещения в прессе происходящего в Ташкенте – к примеру, было опубликовано письмо пермяков, прибывших с Урала, после того как они услышали о землетрясении по радио[170], а следом – сообщение о том, что Ташкентский телецентр устроил трансляцию пресс-конференции в Фергане, на которой руководство города обещало оказать помощь пострадавшим ташкентцам[171]. Во-вторых, журналисты «Правды Востока» прекрасно понимали вкусы и нравы своей аудитории и по целому ряду вопросов высказывались весьма откровенно. Так, в общем-то позитивно оценивающий происходящее в городе корреспондент «Правды Востока» признает, что прославление народной культуры – вроде недавно завершившейся декады белорусского искусства – утратило ныне «часть эмоционального заряда», обернувшись словно бы «данью некоему ритуалу». А местные жители и вовсе порой брюзжали, что на подобных мероприятиях «все ораторы шаблонны». Таким вот образом «отшумев», декада литературы и искусства преспокойно «отошла в прошлое». И лишь землетрясению оказалось под силу преобразить братскую дружбу народов из пышных славословий в реальные дела[172].

Рис. 3.1. Отряд строителей из южной Украины прибывает в Ташкент. Опубликовано в «Строительной газете» 20 мая 1966 года. Из фондов Российской государственной библиотеки

Хоть советская пресса предпочитала сообщать читателям о том, что все идет хорошо, «Правде Востока» нередко приходилось писать и о беспорядках, призывая местных жителей всячески содействовать милиции: «Сегодня каждый ташкентец должен быть как никогда сознательным, дисциплинированным и неуязвимым для нелепых слухов», дабы таким образом «поддерживать образцовый общественный порядок». Данный призыв шел следом за сообщением об ограблении гражданина на трамвайной остановке: добычей четверых грабителей стали часы, деньги и несколько предметов одежды. Кроме того, милиция постоянно имела дело с пьянством и его последствиями для общественного порядка[173]. А в конце мая главный прокурор города Ташкента выступил с заявлением, что в отношении нарушителей закона ни о какой снисходительности не может идти и речи – напротив, за каждым проступком обязательно последует «суровое наказание». Так и вышло, к примеру, с двумя лавочниками, подкрутившими весы на пятнадцать грамм в свою пользу[174]. Так что, несмотря на постоянные заверения о спокойствии и порядке, из последней статьи следует, что и спустя месяц после землетрясения в городе ощутимо опасались новых всплесков преступности. А в июле «Правда Востока» предостерегала читателей от рыночных спекулянтов, указывая на чересчур либеральное законодательство: если спекулянта и задерживали, то он либо просто отделывался штрафом, либо же, отсидев в кутузке десять суток, вновь объявлялся уже на другом рынке[175]. Контролировать ситуацию в подобных условиях было чрезвычайно непросто, поскольку правительство не всегда имело возможность снабжать местные рынки товарами.

Спекуляция, впрочем, существовала и до, и после ташкентского землетрясения – равно как и неспособность государства легальным путем поставить необходимую продукцию [Shlapentokh 1989]. И вместе с тем в спекуляции времен землетрясения присутствовал и другой аспект, «Правдой Востока» проигнорированный, но явно связанный с дружбой народов: эти спекулянты были представителями кавказских республик, и все знали, что они возят на продажу фрукты по цене втрое выше обычной[176]. Параллельно с этим схожие жалобы поступали и с Украины, что придавало рядовому явлению спекуляции этнический оттенок. В декабре 1966 года рабочие из Жданова[177] обратились в Москву к Косыгину с вопросом: «Кто-то в грузинской республике осуществляет полезную общественную работу?» Спекулянты – продолжали они – «окопались» на всех местных рынках и, пожалуй, разошлись уже и по всему Союзу[178]. Таким образом, в Ташкенте спекуляция явилась в равной мере как этнической, так и экономической проблемой, что ставило под сомнение и прочие моменты, ассоциируемые с идеей межнациональной дружбы.

«Правда Востока» обращалась также и к вопросу страхования, то и дело возникавшему у горожан, владевших частной собственностью. Всего за несколько дней после первых страшных толчков городские власти получили от домовладельцев свыше шести тысяч заявок на компенсацию[179]. Всего же в Ташкенте было более 115 000 частных домов, из которых в результате землетрясения в том или ином объеме пострадала по крайней мере половина – уже к первому июня количество обратившихся за страховыми выплатами превысило 55 000 человек. Местный представитель Госстраха уверял граждан, что на полученные компенсации им следует восстанавливать свое жилье, однако уже в июньской статье ясно указывалось, что согласно принятому генеральному плану старые дома будут снесены бульдозерами, чтобы на их месте возвести новые; путаный лабиринт улочек старого города плохо сочетался с современной градостроительной наукой[180]. Словом, огромные страховые выплаты шли на архитектурные нужды.

Подобного рода местные подробности, ясное дело, отсутствовали во всесоюзной печати, больше ценившей броские фразы в заголовках. Так, около года освещала события в Ташкенте «Строительная газета»: в статьях то и дело мелькали слова «братство», «героизм», «дружба» и милитаристская риторика в духе «на [трудовом] фронте» или «в тылу», читателю сообщалось о грандиозных прорывах в ташкентском сражении; настроение статей всегда было приподнятое – ведь строился «наш, новый мир»[181]. Авторы статей рукоплескали украинцам, латышам и всем прочим, кто был готов мчаться в поездах, чтобы помогать отстраивать разрушенный Ташкент; но вместе с тем упоминались также и изъяны строительного процесса[182]. В 1967 году «Строительная газета» опубликовала призыв члена Союза архитекторов Узбекистана К. С. Крюкова воздержаться от поспешных градостроительных решений, в результате которых историческое наследие города (как дореволюционной, так и социалистической эпохи) может быть уничтожено. Он с сожалением констатировал, что, несмотря на усилия архитекторов, затраченные на планирование, множество зданий было снесено без какой бы то ни было на то причины: «Сердце сжимается от боли, когда видишь глыбы бетона и щебня на месте бывшего кинотеатра “Ватан” <…>. Это интересное здание, построенное в 1937–1940 гг. <..>, развалила не подземная стихия»[183]. Уже вскоре «ремонтом» в городе стали условно называть процесс сноса здания. И хотя «Строительная газета» лишь мельком коснулась этого вопроса, публикация вызвала ожесточенные дебаты в среде узбекских столичных архитекторов, многих из которых куда больше, чем кинотеатр сталинской постройки, волновали памятники дореволюционной архитектуры.

«Литературная газета» – рупор Союза писателей – освещала землетрясение в русле своих магистральных тем. В начале январе 1966 года Ташкент фигурировал в ней как трибуна крупной международной конференции, а чуть позже последовало сообщение об усердном переводе русскоязычных книг на узбекский и в целом об укреплении братских связей между народами СССР[184]. В тот период в газете выходил ряд материалов с описанием советских городов, в числе которых была и соседняя Алма-Ата: отмечалось, что с древности она страдала от паводков, разорявших местность до тех пор[185], пока русский народ не возвел здесь новый, укрепленный город[186]. После ташкентского землетрясения «Литературная газета» сосредоточилась на публикации заметок и очерков для широкой публики, а также на помощи детям узбекских писателей. Так, указывая на восходящую в брежневскую эпоху зарю культуры потребления, один корреспондент сообщил, что ташкентцы «вытащили на улицу самые ценные свои вещи – телевизоры, холодильники, полки с книгами»[187]. Тут можно вспомнить о японцах, выбегавших в 1964 году[188] из своих домов с радиоприемниками, провизией, одеждой и документами [Takuma 1978: 162]. Доступность такой техники простому человеку в заметке сильно преувеличена (даже несмотря на то, что к 1968 году в Советском Союзе выпустили уже более тридцати миллионов телевизоров), однако важность ее заключается именно в перечислении того, что считалось тогда ценным имуществом [Stites 1992: 168]. Позже, в июне, сообщалось о московском пансионе, устроенном для детей писателей, чтобы те провели лето вдали от строящегося Ташкента; некоторых детей также эвакуировали в пионерлагерь на Черном море[189]. Жест был, несомненно, благородный, хотя он и копировал стандартную практику отправлять детей на природу, подальше от опасности (см. об этом ниже). Как правдиво показано в ленте М. К. Каюмова[190], детская эвакуация была весьма травматичным событием для их родителей[191].

Американская же аудитория с событиями вокруг землетрясения знакомилась благодаря журналу «Soviet Life», издававшемуся советским правительством. Как отмечал обозреватель «Комсомольской правды» В. М. Песков, в час нужды землетрясение сплотило ташкентцев, в единстве нашедших силы пережить беду и вернуться к нормальной жизни: «Город функционирует, как прежде: театры дают представления, на стадионах проводятся матчи чемпионата страны, а на первомайскую демонстрацию вышло небывалое количество людей» [Peskov 1966][192]. Советские власти явно не желали выказывать ни малейших признаков слабости, так что неудивительно, что в статье Пескова описываются, к примеру, жених и невеста, настаивавшие, чтобы их непременно поженили (свадебная тема вновь всплывет и в чернобыльском контексте, но воспринята будет уже совершенно иначе). Кроме того, американского читателя подробно информировали о тесном сотрудничестве и взаимопомощи союзных республик. К слову, в описанной выше истории у жениха было азиатское имя, а у невесты – русское.

Реакцию советских средств массовой информации на землетрясение никоим образом нельзя назвать бессистемной. Следуя решениям Совмина, партийные функционеры специально распорядились, чтобы журналисты освещали события, связанные с бедствием: в плане восстановления Ташкента было отдельно прописано, что «центральные и республиканские газеты, журналы, теле– и радиостанции должны систематически информировать граждан о ходе градовосстановительных работ в Ташкенте»[193]. Столь внимательное отношение властей к освещению ташкентской ситуации интересно сравнить с их реакцией на другую катастрофу, случившуюся параллельно: 28 апреля 1966 года – всего через два дня после землетрясения в Ташкенте – в результате взрыва метана на Донбассе погибло двадцать четыре человека и еще четверо получили серьезные травмы[194]. Конечно, взрыв в подземной шахте носил куда более локальный характер, чем землетрясение. И все же, пожалуй, можно было ожидать, что хотя бы из соображений большей близости места трагедии она вызовет определенный резонанс. Была назначена специальная комиссия, которая провела всестороннее расследование инцидента, включая пристрастные беседы с выжившими горняками, однако местная пресса мало интересовалась случившимся, хотя уже начала исправно освещать события в Ташкенте. Так, «Комсомолец Донбасса» вовсе проигнорировал трагедию и, перепечатав молнию ТАСС по поводу ситуации в Ташкенте, вскоре уже вернулся к публикации панегириков героическим донецким шахтерам[195]. Украиноязычная «Радянська[196] Донеччина» тут же сообщила о землетрясении в Ташкенте, а спустя два дня после взрыва в Горловке в правой нижней части «подвала» одной из страниц опубликовала крошечную заметку с соболезнованиями; заголовок крупным шрифтом на той же странице возвещал о прибытии Брежнева с Косыгиным в Ташкент. При этом, хотя в заметке упоминалось о погибших, в ней не сообщалось их количество[197].

Подобное освещение обеих трагедий можно объяснить соответствующими политическими обстоятельствами: Советское государство ни в коей мере не могло нести ответственность за землетрясение, но за ненадлежащее состояние угольных шахт – могло вполне. Кроме того, существенную роль играло и количество жертв: ведь относительно небольшое число погибших в Ташкенте означало, что властям не придется заниматься организацией масштабных похорон, сталкиваясь с атмосферой социальной нестабильности, неизменно возникающей при подобных мероприятиях[198]. Компартия зачастую снаряжала в таких случаях делегацию чиновников, ответственных за недопущение нежелательных инцидентов[199]. Скажем, в 1957 году на Украине во время церемонии прощания с погибшим в результате очередного взрыва газа в шахте горняком скорбящие вдруг обнаружили, что тело словно в спешке уложено в гроб чересчур малого размера. Слух быстро облетел всю округу, и чиновникам пришлось согласиться на вскрытие гроба. Когда же подозрения подтвердились, женщины бросились избивать двух чиновников, присутствовавших на похоронах, а чуть позже в тот же день мужчины отыскали начальника шахты, отволокли его в здание, где находился покойник, и также «принялись дубасить». Лишь благодаря вмешательству милиции начальника удалось вызволить, предотвратив нанесение ему серьезных увечий[200]. Похороны было решено перенести на следующий день, чтобы должным образом проводить покойного; по окончании церемонии, дабы разрядить атмосферу, было проведено собрание, на котором выяснилось, что это далеко не первый случай подобного отношения к усопшим[201]. Партия не сомневалась, что отстроить город ей по силам; уверенности же в том, что она сумеет совладать с такого рода инцидентами на похоронах, было куда меньше.

Хотя вполне можно было ожидать, что результатом подобных эксцессов станет сокращение публикуемой информации о трагедиях, однако не все партийные деятели считали это верным, коммунистическим путем. Д. П. Горюнов, тогдашний генеральный директор ТАСС, написал в марте 1966 года обращение в ЦК, в котором сетовал на то, что агентство не может должным образом освещать происходящие в стране трагедии, поскольку действующие издательские правила запрещают к публикации все, что содержит информацию о «человеческих жертвах, катастрофах, крушениях, крупных авариях» и иных подобных событиях[202]. Так, в феврале того же года в аэропорту Шереметьево разбился самолет Ту-114, но сообщить об этом ТАСС не удалось. Горюнов указывал, что если бы ТАСС оперативно дало сводку о случившемся, то «инкорам[203] куда труднее было бы распространять непроверенные слухи, преувеличивая количество жертв катастрофы». Не лучше ли, продолжал он, «чтобы москвичи узнавали новости из советской печати или по радио, нежели слушая зарубежные радиостанции?»[204] А в 1963 году самолет совершил аварийное приводнение на Неве в Ленинграде, но благодаря «отважному» экипажу и «блестящей работе» спасательной команды обошлось без жертв. Однако несмотря на счастливый исход чрезвычайной ситуации, равно как и на то, что все происходило среди бела дня, на глазах ошарашенных ленинградцев, Главлит и «Аэрофлот» запретили ТАСС сообщать о случившемся. Лишь спустя два месяца «Правда» написала о приводнении (в 1973 году Э. Рязанов в фильме «Невероятные приключения итальянцев в России» «аварийно посадил» самолет на переполненное машинами шоссе, где тот затем останавливается на переходе, пропуская пешеходов; только в 1979 году другой советский режиссер отважился снять некомедийный фильм о пилотах «Аэрофлота», героически спасающих самолет от крушения)[205]. В 1961 году ТАСС также не позволили сообщить о размыве дамбы и трагическом наводнении, от которого пострадал киевский район Куреневка[206]. Горюнов же настаивал на внесении изменений в цензурные правила, позволивших бы ТАСС должным образом освещать случающиеся аварии и стихийные бедствия[207]. Мнение Горюнова вполне отражало действительность: с конца пятидесятых годов советское телерадиовещание неустанно анализировали и нещадно критиковали за очевидные нестыковки; власти понимали, что для возможности конкурировать с иностранными медиа и доносить до аудитории опровержения всевозможных «слухов и фабрикаций» необходимо поднимать уровень подачи материалов [Roth-Ey 2011: 159].

Хоть серьезные спасательные операции зачастую замалчивались в информационном поле, однако они то и дело объявлялись в художественном, пусть и с меньшим размахом. В 1964 году В. М. Шукшин снял по мотивам собственных рассказов фильм «Живет такой парень» – о юноше, работающем шофером грузовика в Алтайских горах. Пашке (так зовут героя) удается предотвратить серьезную трагедию – пожар на нефтебазе: услышав крики рабочих «Горим!», он вскакивает в кабину охваченного пламенем грузовика и уводит его под откос в реку, чтобы от взрыва никто не пострадал. На следующий день к нему в больницу является молодая журналистка, чтобы взять у «героя» интервью для «молодежной газеты»[208].

К сожалению, призыв Горюнова не оказался созвучен партийным настроениям времен ташкентского землетрясения, когда с энтузиазмом писали о строительстве нового города и с заметно меньшей охотой – о спасательных мероприятиях[209]. Так что летнее сообщение «Правды Востока» о страшном паводке близ Ферганы было выдержано в традиционных тонах[210]: соболезнования, но без малейшего упоминания о тридцати восьми погибших и еще тридцати семи пропавших без вести[211]. Тогда в самом разгаре было строительство новой Чарвакской ГЭС на севере республики; в декабре 1966 года было решено эвакуировать местных жителей, чтобы затопить территорию, назначенную под резервуар водохранилища. Ясное дело, все окружавшие затопление и эвакуацию события также не посчитали достойными освещения[212].

А в июне 1966 года уровень Енисея поднялся до рекордного с 1902 года уровня, так что в Красноярске развернулись масштабные спасательные мероприятия. Свыше 52 000 человек было эвакуировано и временно расселено по школам и иным административным учреждениям[213]. В общей сложности от наводнения пострадало восемьдесят шесть промышленных зданий, а более 36 000 человек остались без крова[214]. Однако, несмотря на размах спасательных операций, освещали их чрезвычайно скупо. Нежелание сообщать о потопе в крупном городе, пожалуй, стоит отнести к тому, что наводнения зачастую связаны с высоким числом жертв – утонувших, заболевших, лишившихся средств к существованию и пропитанию [Blaikie et al. 1994: 126]. «Правда» предпочла тогда сообщить о визите в Сибирь французского президента де Голля[215]. В последующие годы освещение трагедий было не менее избирательным.

Впрочем, нельзя сказать, что желание контролировать информационное поле являлось исключительно советским или же тоталитарным феноменом. Централизация средств массовой информации, несомненно, упрощала контроль за ними; да и американские медиа с не меньшим рвением стремились воздействовать на восприятие бедствий. Тед Стайнберг, исследовавший землетрясение в Сан-Франциско 1906 года, подробно показывает, как железнодорожные компании усердно старались переключить внимание общественности с подземных толчков на случившиеся в результате пожары. Так что если бы какой-то читатель полностью полагался на брошюры Южной тихоокеанской железнодорожной компании, то он «в жизни бы не поверил, что буквально недавно произошли чуть ли не сильнейшие в истории Северной Америки толчки магнитудой в 7,7 балла». Не желая тревожить инвесторов, вкладывающих большие деньги в будущее штата, местные власти и газеты наперебой рассказывали о незначительной сейсмической активности [Steinberg 2000: 29–30][216]. Некоторые же и вовсе взяли курс на полное игнорирование землетрясения. Скажем, в редакторской колонке «San Francisco Call» было высказано следующее предложение: «Весь свет наслышан о постигшем нас несчастье, но стоит ли теперь – когда все уже позади – без умолку трезвонить о нем? Почему бы не забыть о нем, и чем скорее, тем лучше? <…> Ведь если нам охота отпугнуть людей, есть масса иных способов это сделать»[217]. Умолчание о подробностях землетрясения в Сан-Франциско сыграло на руку капиталистам ничуть не менее, чем аналогичное отношение к ашхабадской трагедии – коммунистам. Ташкентское же землетрясение, в свою очередь, подробно освещалось именно потому, что это способствовало укреплению имиджа тогдашних партийных руководителей. И в американском, и в советском случае характер освещения стихийного бедствия определялся выгодой такового для власть имущих.

Мировые средства массовой информации, конечно, также освещали события в Ташкенте, однако после январской конференции интерес к городу заметно поутих. Парижская «Le Monde» признавала, что советская пресса стала куда более открытой в сравнении с ашхабадским землетрясением 1948 года, когда о перестройке города на Западе узнали лишь спустя несколько лет. Вместе с тем это вовсе не означало, что западным журналистам можно было свободно писать о ташкентском землетрясении[218]. Так, еще в январе того же года корреспондент «Le Monde» хвалебно отзывался об отношении к западной пресс в Ташкенте; но та же «Le Monde» привела сводку, в которой сообщалось, что зарубежные журналисты в город не допускаются, а потому не могут адекватно освещать происходящее. Французская пресса с недоверием относилась к советским репортажам о Ташкенте, тем не менее соглашаясь, что город постепенно возвращается к нормальной жизни. Тогда же по настоянию французской Всеобщей конфедерации труда (Confédération générale du travail) ее делегация была допущена на промышленные предприятия города[219].

Параллельно с новостными корреспондентами в пострадавшем городе работали также и съемочные группы. Кино, как известно, всегда играло важную роль в советской пропаганде, так что события в Ташкенте обязательно требовалось запечатлеть. Уже не раз упоминавшийся выше фильм «Ташкент, землетрясение» позволяет увидеть и услышать драматичные сцены возрождения города. Закадровый голос сообщает, что кадров самого землетрясения не существует, поскольку предвидеть подобные события не представляется возможным. Вместо этого лента предлагает зрителю своего рода смесь трагедии (сцен в больничных палатах с ранеными на носилках, безутешных матерей и похоронных процессий) и надежды (беседы со студентами-добровольцами, ташкентцами, получившими ключи от новых квартир, кадры с поездами с помощью от братских республик и женщиной, усердно трудящейся под палящим солнцем). В этом документальном фильме успешно создавался образ советского народа, преодолевающего даже такую беду.

К сожалению, найти подробную информацию о производстве фильма М. К. Каюмова не представляется возможным. Вместе с тем стоит заметить, что съемки документальных лент о том или ином бедствии порой вызывали ожесточенные дискуссии. Так, в 1970 году в Дагестане случился мощный подземный толчок, уничтоживший тысячи домов. Российское отделение Госстраха обратилось к Дагестанской киностудии с просьбой снять документальный фильм о случившемся. Однако же проблемы с лентой начались уже на стадии выбора названия. Директор киностудии получил служебную записку, в которой ему и всем занятым на съемках вменялось в вину, что он «забыл», кто заказал ему фильм, и напоминалось, что его задача – выполнить поручение министерства. В Москве были весьма раздосадованы сменой названия фильма с «Руки помощи» на «Требуется помощь»; ведь если первоначальный вариант указывал на уже оказанную правительством помощь, то новый предполагал, что таковая до сих пор оказана не была. Также режиссеру предлагалось ответить, отчего в его фильме показаны улыбающиеся люди, когда стряслась такая беда[220]. Сетовал на съемочную группу и автор оригинального сценария: ведь фильм задумывался идеологически целостным, подчеркивающим роль партии и страхования, благодаря которым удалось преодолеть последствия трагедии[221]; по сценарию камера как бы «входила» в новопостроенный дом, где глава семьи должен был рассказать о помощи, предоставленной страховой компанией[222]. Судьба ленты неизвестна, но местным режиссерам все же достало мужества противостоять идеологическому давлению сверху.

Помимо кино ташкентское землетрясение довольно часто фигурировало как в художественных произведениях, так и в исследовательских монографиях. Скажем, В. М. Песков, рассказ которого о Ташкенте был опубликован в англоязычном журнале «Soviet Life», три года спустя включил его и в сборник своих очерков [Песков 1969: 267–281]. Песков облетел на самолетах и вертолетах весь Союз и предлагал читателю как бы панорамный обзор Советской страны. Описание ташкентского землетрясения встало в один ряд с путевыми заметками о Ясной Поляне Льва Толстого и берегах «тихого» Дона. Картины городских разрушений, пусть и в сопровождении рассказов о героических усилиях по их восстановлению, помещаются здесь бок о бок с описаниями красоты природы[223]. Хаотическая мощь землетрясения нивелируется в травелоге Пескова безмятежностью природы.

В 1970 году Н. И. Корнилов опубликовал свой «Ташкентский дневник», где особая роль отводилась теме дружбы народов [Корнилов 1970][224]. В том же году Союз архитекторов Узбекистана выпустил брошюру, в которой землетрясение рассматривалось в широкой исторической перспективе. В духе уже описанных выше цензурных ограничений в брошюре приводились конкретные цифры ущерба, нанесенного землетрясением жилым постройкам города, но умалчивалось о количестве человеческих жертв [Алдылов, Максумов, Турсунов 1970: 23]. Еще спустя десятилетие Т. М. Чихов и В. И. Журавлев выпустили небольшую книжицу, в которой воздавали должное солдатам, помогавшим отстраивать новый город-спутник – Сергели [Чиков, Журавлев 1976]; как и всегда при бедствиях, солдаты играли в ташкентских событиях чрезвычайно важную роль.

Параллельно с означенными магистральными темами в двух публикациях того времени предлагалось и иное понимание ташкентских событий. Это вышедшая в 1970 году в Туле работа И. М. Орехова «Великий хашар» и статья «Ташкентский хашар», опубликованная в 1972 году в журнале «Новый мир» [Орехов 1970; Матчанов 1972]. Наиболее близким эквивалентом узбекскому слову хашар будет, пожалуй, «гражданское общество», но в то же время это и «община» – в духе понятия Gemeinschaft, по Фердинанду Тённису[225], противопоставлявшему последнее термину Gesellschaft, что означает более крупное, скорее городское общество[226]. Советские же авторы предложили читателям свое понимание этого узбекского феномена. Так, автор статьи в «Новом мире» Н. М. Матчанов определяет хашар следующим образом: «…это наш замечательный народный обычай: односельчане, соседи собираются, чтобы сообща помочь человеку построить дом, заложить сад, прорыть арык» [Матчанов 1972: 214]. Схожую, но еще более широкую дефиницию дает и Орехов. Зачастую, говорит он, так называют ситуации, когда на помощь призываются близкие – соседи, братья, сестры. Однако в этом случае хашар уже не ограничен коммунальными и строительными нуждами лишь в махалле или кишлаке, но включает даже «Фархадскую гидроэлектростанцию и тысячи километров дорог». Даже Большой Ферганский канал, «строившийся 160 000 рабочими», – и тот считался хашаром. Орехов вообще предлагал все крупнейшие советские инженерные проекты считать хашарами [Орехов 1970: 21].

Вводя данный термин в оборот и подвергая его значения дальнейшей трансформации, авторы преследовали несколько целей. Они желали найти определенное равновесие между добровольцем, помогающим – очевидно, по доброй воле, – и тем, кто присоединяется к хашару в силу традиции и существующего социального уклада – «габитуса», по Бурдье, то есть поля социальных действий, принимаемых за самоочевидные. Если понимать участие в хашаре сугубо в рамках традиции, тогда наличие свободы выбора вовсе не обязательно. Матчанов, однако же, в подтверждение своего определения приводит телеграммы и письма людей, добровольно помогавших восстановлению города [Матчанов 1972: 211]; так, из чувства долга, но одновременно и по доброй воле севастопольская семья предложила комнату в своей квартире для ташкентских детей [Матчанов 1972: 2012]. Таким образом, хашаром являлась не только помощь в физическом строительстве города, но и в целом гуманитарная помощь его жителям. В газетах также постоянно писали о дружбе народов и о том, как жители самых разных союзных республик участвуют в древнем, традиционном узбекском обычае (ведь всякий принимавший участие в хашаре участвовал и в истории узбекского народа). Вместе с тем истоки подобного всенародного сотрудничества следует искать гораздо раньше Октябрьской революции 1917 года. Коммунно-общинные ценности хашара прочно сплетались с советскими коммунистическими ценностями; при этом роль марксизма-ленинизма в статьях практически не акцентировалась, зато в хашаре подчеркивалась его традиционность.

Подобное слияние стало возможным именно благодаря сознательной адаптации хашара под нужды Советского государства: изначальная идея о помощи члену своей группы преобразилась в идею помощи члену государства. То, что сам Матчанов являлся председателем Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, еще более подчеркивало связь описываемого им хашара с государством. Разделение общества и государства, столь важное для многих (но не всех) теорий гражданского общества, было здесь утрачено[227]. Хашар, в сущности, постигла судьба общественных организаций: то, что прежде относилось к общественной деятельности, теперь касалось деятельности государства.

Отношение к ташкентскому землетрясению со временем не изменилось, хотя подробности и стирались из памяти. В 1976 году правительство республики построило в Ташкенте музей с «монументально-скульптурным комплексом» в честь дружбы народов[228]. Символично, что гранит для стел прибыл с Украины. В репортаже «Правды Востока» о церемонии открытия с благодарностью говорилось о москвичах, ленинградцах и о жителях других братских республик[229], помогавших в восстановлении Ташкента[230]. После этого интерес к теме землетрясения стал заметно спадать. Еще десятилетие спустя, в апреле 1986 года, в прессе даже не заметили «юбилея» трагедии, а затем чернобыльское настоящее стало уже куда важнее ташкентского прошлого.

Почему со временем в прессе перестали вспоминать о ташкентском землетрясении, объяснить нелегко. Несомненно, смены руководства в Москве и в самом Ташкенте влияли на принимаемые решения, а начавшаяся в середине восьмидесятых перестройка и вовсе изменила геополитический курс Советского Союза[231]. В 1985 году ташкентское землетрясение вскользь промелькнуло в мелодраматической истории об отце, запретившем дочери выходить замуж за ее возлюбленного Тимура, поскольку тот принадлежал к низшему социальному слою. Для пущей драматичности режиссер ленты использует документальные кадры разрушенного Ташкента: юноша таскает на носилках камни на стройке, когда внезапно к нему подъезжают двое громил на мотоциклах и угрожают ему расправой, если он не отстанет от дочери начальника. Сцена, вероятно, не так далека от истины – криминальные элементы вполне могли быть связаны с восстановительными работами в городе; впрочем, данный эпизод оканчивается счастливым поцелуем влюбленных. Следом за картинами разрушенного города, на контрасте с бульдозером, сносящим старое здание, семья вселяется в новенький многоквартирный дом[232]. То есть и спустя двадцать лет доминирующим нарративом в контексте землетрясения оставалось создание жилой площади.

Последний фильм о ташкентском землетрясении – «Столица дружбы и тепла» – был снят в 2011 году в авторитарной атмосфере постсоветского Узбекистана и предлагал зрителю все тот же набор тем: дружба, отвага, спокойствие и стремительное восстановление города[233]. Ближе к его концу на экране появляется монумент, открытый в годовщину землетрясения в 1976 году: огромные человеческие фигуры, типичные для советской архитектуры того времени, и расколотый каменный куб, на котором скульпторы вырезали циферблат. Часовой механизм вмонтирован не был, и стрелки всегда показывали время между 5:20 и 5:25 утра – когда произошел первый страшный толчок. Следует отметить, что время на циферблате – местное, а не московское. Поскольку стрелки часов не могли двигаться, время на них как бы застыло в тот самый роковой момент. Эти сцены фильма отражают тенденцию, возникшую после 1966 года, согласно которой рассказ о землетрясении было принято начинать с указания точного времени его начала [Алдылов, Максумов, Турсунов 1970: 23][234].

Но беда не всегда связывается с точным временем. В Америке говорят о целом дне 11 сентября, хотя первый самолет протаранил небоскреб Всемирного торгового центра в конкретный момент времени, отражаемый часами, а не календарями. Назвать день – вовсе не то же самое, что назвать время: ведь первое не потребует никаких механических приспособлений (можно просто отслеживать восход и закат солнца), тогда как для второго таковое понадобится обязательно. На снимках города после землетрясения запечатлено множество самых разных часов, в дальнейшей неработоспособности которых у зрителя не возникает сомнений. Важность механических символов времени состояла в том, что так оно оказывалось подчинено государству.

Советские и постсоветские текстовые и кинематографические свидетельства ташкентского землетрясения говорят о том, что после толчка время остановилось. Что примечательно, время во всех подобных историях определяется сугубо по уличным – и никогда по наручным – часам. Это связано, вероятно, с тем, что уличные часы являются чем-то общественным, в то время как наручные – скорее устройством личного наблюдения времени. С наручными часами граждане управляются по собственному произволению, уличные же регулирует государство[235]. В 1967 году в Киеве автобус упал с моста в Днепр; следователи обратили внимание на наручные часы погибших – многие из них слегка спешили или отставали относительно официального времени трагедии[236]. В Ташкенте же наручные часы продолжали идти, а значит, не останавливалось и время – разве что для тех, кто сам его останавливал ради эффектной истории.

В романе «Время, вперед!»[237] [Катаев 1960] В. П. Катаев подгоняет сталинскую индустриализацию, чтобы подчеркнуть советское стремление ускорить ход времени. Так отчего же в 1966 году идея этот ход остановить оказалась столь захватывающей? С одной стороны, акцент на конкретном, застывшем во времени моменте придает событию нечто воинственное, созвучное вторжению или началу бомбежки; с другой же – таким образом отмечается момент нового начала, день нового рождения Ташкента. Время было единомоментно приостановлено – лишь ради того, чтобы за счет накопленного давления ускорить его ход в будущем. Снимки уличных часов позволили властям замедлить время, прежде чем вновь разогнать его в вихре головокружительных начинаний, свойственных процессу реконструкции. То есть именно благодаря остановке времени ход всего процесса в целом выглядел куда более стремительным.

Временной фокус в описаниях ташкентских событий был значительно сильнее, чем в рассказах о землетрясении ашхабадском. Что, конечно, неудивительно – ведь, в отличие от Ташкента, Ашхабад не был частым гостем на первых полосах – как непосредственно во время землетрясения, так и в последующие годы. О ташкентском же землетрясении годами подробно сообщали всевозможные средства массовой информации по всей стране. Да, выполнив свою пропагандистскую миссию, эта тема несколько отошла на второй план, однако на важнейшем начальном этапе восстановительных работ каждый по-разному, но так или иначе обязательно узнавал о событиях в Ташкенте. На всесоюзном уровне читателям сообщалось о масштабной реконструкции города и возможностях оказать добровольную – физическую или финансовую – помощь его горожанам. На местном же уровне «Правда Востока» писала о серьезных просчетах и недоработках, предостерегая читателей относительно роста преступности и прочих опасностей, следующих за всяким бедствием. Да, пресса не была свободной, но была вполне честной.

Несомненно, одним образом предлагали понимать происходящие в Ташкенте события официальные средства массовой информации и совершенно иным – сами улицы города. Архитекторы объезжали Ташкент, составляя все новые проекты и планы, рабочие без устали заправляли бульдозеры, вздымали высотные краны, а добровольцы-студенты, не жалея сил, расчищали улицы от завалов. И если многочисленные огрехи в этом процессе в целом пресса часто с готовностью признавала и освещала, то о разнообразнейших перипетиях, так сказать, полевых работ читателю оставалось лишь догадываться. Излишние подробности об архитектурных дебатах и студенческих кутежах могли омрачить столь желанный для советского руководства публичный триумф. И все же без них история ташкентского землетрясения была бы неполной.

4. Апрель 1966 года: улицы Ташкента

К 1966 году Советский Союз уже обрел достаточный опыт по части масштабных проектов восстановления и перепланировки городов. В творчески более свободные двадцатые годы конструктивисты объединяли архитектурные новации с революционными ценностями, стремясь повлиять на облик новой столицы мирового коммунизма, пусть зачастую и на уровне частных домов [Hudson 1994]. С окончанием же НЭПа и индустриальным рывком конца тридцатых градостроительные планы стали еще более смелыми[238]. Так, усилиями советских и приглашенных из-за границы архитекторов на Урале с нуля был отстроен огромный промышленный центр – Магнитогорск [Kotkin 1995][239]. В Москве же прорыли новый метрополитен, и в целом строительные работы велись там столь интенсивно, что в 1960 году, как заявил один крупный московский архитектор, уже велись работы над новым двадцатилетним планом развития Москвы[240]. Под улицами Ленинграда и Киева к тому времени также уже активно курсировали поезда метро [Bouvard 2005: 16]. Вся атмосфера Ташкента в 1966 году была наполнена еще большей срочностью, но архитектурно-строительные работы продвигались в штатном режиме.

Пылкие дискуссии архитекторов в Москве и Ташкенте, перемещение массы оставшихся без крова ташкентцев на другой конец огромной империи, прибытие в город десятков тысяч рабочих – все это и многое другое, несомненно, бросало властям серьезные организационные вызовы. И о советской архитектуре, и даже об архитектуре Ташкента эпохи Российской империи написана масса работ, однако большинство исследователей останавливалось ранее брежневской эпохи [Crews 2003][241]. При этом наиболее насыщенный в архитектурном отношении период в истории города пришелся как раз на время, когда Советское государство возглавили Брежнев с Косыгиным. Идея перестройки Ташкента уже довольно давно занимала советских архитекторов, планировавших превратить город, строившийся при царе, в социалистическую метрополию; впрочем, все так и оставалось на стадии планирования вплоть до землетрясения, столь облегчившего по иронии судьбы принятие градостроительных решений. Но даже предоставив архитекторам практически tabula rasa, стиль, в котором будет строиться новый город, оно, конечно, задать не могло. Советский Ташкент был отстроен в соответствии с западными архитектурными канонами и, как мы увидим, немало общего имел с нью-йоркским Левиттауном – пионером американских пригородов[242]. Итак, бросив взгляд на запад, архитекторы обратились на восток, решая дальнейшую судьбу махалли – культурно-административного центра старого города. В период, когда советских граждан начинало все больше волновать досоветское архитектурное наследие, внимание к махалле стало частью общего движения, охватившего Союз[243]. Узбекские архитекторы с особым рвением включились в дискуссии, пользуясь известной независимостью местных архитектурных изданий.

Пока они ломали копья вокруг новых магистралей и жилых кварталов, рабочие усердно расчищали места для будущей стройки. В работах принимали участие тысячи украинцев, русских, латышей и представителей других народностей, поезда с которыми все прибывали на помощь местным рабочим. Своим приездом рабочие из союзных республик возвещали о «дружбе народов», и сходящих на перрон приветствовали, словно спасителей, ликующие толпы ташкентцев. Прибытие этих поездов отражало традиционное для колоний явление, когда население Средней Азии вынуждено было дожидаться помощи от русских и прочих «старших братьев». Внимательное изучение трудовой миграции того времени и проблем, с которыми сталкивались приезжие работники, высвечивает предрассудки, во всех подобных случаях едва прикрытые флагом дружбы народов. Украинские и русские строительные бригады сетовали на неподготовленность «ташкентских друзей»; узбеков беспокоило отсутствие у приезжих опыта работ в сейсмически активных регионах. Эти и многие другие изъяны, проявлявшиеся уже на месте, приводили к жарким обсуждениям между Москвой и Ташкентом, равно как и между Киевом и Ташкентом, поскольку тамошние власти то и дело устанавливали конкретные рамки, в которых они готовы были помогать городу.

Важнейшую роль в процессе возведения новых зданий играл комсомол. Все авторы статей и воспоминаний восхваляли молодых людей, сразу после трагедии помогавших занятым предотвращением массовой паники и мародерства властям поддерживать порядок на улицах [Орехов 1970: 12]. Но, помимо всеобщих дифирамбов, деятельность комсомольцев также была примечательна своей сумбурной беспорядочностью. Проглядев протоколы комсомольских собраний, историк выяснит, что руководителям ячеек с трудом удавалось хоть как-то заинтересовать молодых людей общим делом. Углубившись в изучение деятельности комсомольцев, исследователь довольно скоро обнаружит, что она имела мало общего с официальными лозунгами и идеями, и речь тут в большей степени идет о постижении молодыми людьми жизни незнакомого города и самих себя, а также о границах авторитарного контроля в повседневной жизни. Всевозможные проблемы комсомольцев отчасти были вызваны трудностями в приспособлении к чуждой узбекской среде; молодые люди ехали за тридевять земель, что, естественным образом, выливалось в разного рода проблемы с общением.

Но отправляться в путь приходилось не только строителям и комсомольцам: партия организовала массовую эвакуацию пострадавших из Ташкента. Какие-то семьи просто перевезли в соседние узбекские города, другим же пришлось перенести вояж в далекую Украину и прочие республики. Местные пионерлагеря и санатории были спешно переоборудованы в «эвакуационные гостиницы» – их стандартная роль при любых бедствиях. Процесс эвакуации четко регулировался указаниями из Москвы, в которых строго прописывалось количество людей, перевозимых в тот или иной город. Но, несмотря на четко прописанный на бумаге план, на практике эвакуация обернулась новой головной болью из-за массовых жалоб на неудачное географическое распределение.

Градостроительные планы и проекты развития города до землетрясения свидетельствуют о том, что идея перестройки Ташкента высказывалась и прежде. Землетрясение же вынесло внутренние обсуждения на публику, поскольку архитекторы принялись описывать каждый свое видение нового города, с указанием даже конкретных строительных материалов, планов новых улиц и монументов. Ф. В. Гладков еще в двадцатые годы воспел в одноименном романе цемент в качестве строительного материала, метафорически указывая на рабочий класс как фундаментальную основу общества. Главный герой романа Глеб Чумалов обращает к рабочим следующие слова: «Мы – производители цемента. А цемент – это крепкая связь. Цемент – это мы, товарищи, рабочий класс» [Гладков 1958: 62]. К пятидесятым-шестидесятым годам цемент уже не считался всего лишь крепким материалом, обладающим метафорическими параллелями, но стал теперь пластичной и эстетически ценной субстанцией; архитектурные и эстетические его достоинства как раз и обсуждали ташкентские градостроители, оглядываясь на современные веяния в европейском зодчестве[244]. Пусть Ташкент на глубину тысяч километров скрывался за железным занавесом, но в высказывавшихся идеях вполне сочеталось влияние как Москвы, так и Западной Европы.

В 1964 году журнал «Строительство и архитектура Средней Азии» опубликовал статью А. Мухамедшина под заголовком «Ташкент завтра», которая была проиллюстрирована фотоснимками, противопоставлявшими улицы старого города смоделированному плану нового Ташкента[245]. Вся прошлая архитектура города являла собой «бесконечное переплетение тесных, душных улочек, глухие глинобитные заборы и пыль, пыль». Новый же город будет совсем иным: «древний Ташкент» изменится «до неузнаваемости», преобразившись в огромный и современный «город-сад» [Мухамедшин 1964: 9–10]. Подобные же воззрения были представлены на Всесоюзном архитектурном конкурсе, объявленном в 1964 году на составление нового генерального плана Ташкента [Мерпорт 1976: 1–6]. В том же году эксперты изучали возможности развития транспортной инфраструктуры города: именно тогда впервые всерьез заговорили о том, что помимо новых автобусных маршрутов Ташкенту не помешал бы и метрополитен[246].

Касались при обсуждении градостроительных планов и сейсмологических характеристик города: один архитектор выразил сомнение, что Ташкент в этом отношении абсолютно безопасен, на что И. Н. Бурштейн парировал, что представления о сейсмической активности в данной области сильно преувеличены. Согласно имеющейся статистике, с 1953 по 1958 год в Ташкенте не было ни единого землетрясения сильнее пятого уровня, а за последние пятьдесят лет – сильнее седьмого (шкала измерений здесь не совсем ясна, однако в целом она отражает данные шкалы MSK-64[247], на которую ссылается Уломов; так, при толчках пятого уровня ощутимо дрожат здания, при толчках седьмого с полок падают крупные предметы, а ветхие постройки начинают рушиться; девятый же уровень чреват всеобщей паникой) [Бурштейн 1964: 36]. В силу же преувеличенного уровня опасности, продолжал он, стоимость строительных работ взлетела и возвести что-либо в Ташкенте стало на порядок труднее [Бурштейн 1964: 37]. Бурштейн чудовищно ошибался, но, по счастью, ничто не свидетельствует о том, что его положения были одобрены.

Позже, в январе 1966 года – всего за несколько месяцев до землетрясения, – узбекские власти обратились к Москве, заявляя о необходимости скорейшей реконструкции Ташкента. Председатель Совмина республики Р. К. Курбанов писал, что у многих в домах не работает водопровод, и просил предусмотреть дополнительные расходы на строительные работы[248]. Он выражал глубокую обеспокоенность тем, что даже одноэтажные строения в самом центре города не отвечали «элементарным хозяйственно-санитарным нормам». Срок эксплуатации этих «сейсмически небезопасных» домов дореволюционной постройки уже давно вышел. Назрела необходимость, утверждал он, «приступить к реконструкции центра, главных магистралей и площадей города»[249]. Чиновники и архитекторы в один голос призывали преобразить Ташкент. И в этом смысле землетрясение пришлось весьма кстати, предложив своего рода природную помощь в расчистке будущих стройплощадок[250]. Как замечает один из комментаторов, бульдозеры просто доделывали начатое природой[251].

Итак, планы городского переустройства имелись и раньше, но теперь, когда со всех концов Союза в Ташкент стекались строительные бригады, ребром вставали насущные технические и эстетические вопросы. Каким образом поддержать баланс между старинными одноэтажными домиками и современными новостройками в несколько этажей? Каким образом сохранить историческое наследие, не создавая при этом из махалли культурного гетто? Каким образом уравновесить пластичность бетона и монотонность городской застройки, которую несет обилие однотипных конструкций из него? Рядового читателя с данными вопросами знакомила «Правда Востока», а специалиста, пристально следящего за развитием дискуссии, – профильный журнал «Строительство и архитектура Узбекистана».

В соответствии с духом времени, узбекские архитекторы мечтали возвести в Ташкенте громадные небоскребы, способные выстоять при регулярно повторяющихся толчках. Помимо очевидного советского монументализма, еще один аспект заключался в желании по возможности сдержать темпы советской урбанизации, с двадцатых годов кратно увеличившей площадь городов, так что уже к шестидесятым количество городских и сельских жителей сравнялось [Lewin 1988: 31][252]. При уменьшении же количества запланированных многоэтажек городская территория распространилась бы на пару тысяч квадратных километров, отодвигая границы города на тридцать, а то и тридцать пять километров[253]. Тогда жителям пригорода пришлось бы затратить на дорогу туда и обратно куда больше времени. Во избежание подобных неудобств один из проектов как раз и предусматривал, что одно– и двухэтажные здания будут обеспечивать лишь 10 % жилой площади города. Но, конечно, небоскребы невозможно было одобрить без должного обсуждения. Так, «в защиту» одноэтажных домов выступила З. Н. Чеботарева, считавшая, что они вовсе не заслуживают таких эпитетов, как «феодальные» или «реакционные», являясь, напротив, своего рода новаторством. Ташкенту стоило поэкспериментировать с отдельными квартирами и садами. Такие дома, утверждала Чеботарева с оглядкой на западные архитектурные веяния, давно успешно применяются во многих городах Англии и ФРГ [Чеботарева 1974: 18].

Хотя статья Чеботаревой вышла в 1974 году, но ей предшествовала более широкая дискуссия, проходившая еще тогда, в 1966-м: отношение к культурному наследию переменилось, стало куда более внимательным и осознанным, и архитекторы старались подходить к реконструкции древних городов весьма деликатно. Да, минувшие поколения едва ли высоко ценили культуру и историю, но теперь все обстоит совершенно иначе: «мы преодолели фазу нигилизма», когда великие произведения искусства – вроде огромной части шейхантаурского архитектурного ансамбля – попросту «стирались с лица земли» [Косинский 1971: 19]. В Бухаре и Самарканде – этих богатейших сокровищницах культуры – уже было совершено множество ошибок, которых ташкентским градостроителям следовало по возможности избежать. К примеру, в Бухаре некогда снесли бо́льшую часть ветхих и непрактичных строений, чтобы оградить исторические здания – благодаря чему архитектурные памятники старого города оказались окружены неестественными островками зеленых насаждений. Во избежание подобного новый генеральный план Ташкента предполагал «органическое слияние» старой и новой частей города [Крюков, Ноткин 1966: 28–29].

Еще одним немаловажным преимуществом старой архитектуры являлся поток заинтересованных в ней туристов, а также развитие международных отношений. О. А. Швидковский восхищался Флоренцией и Венецией, сумевшими обратить свое архитектурное наследие в нескончаемый доход от туристов [Швидковский 1968: 18].

Тогда же в «Правде Востока» напечатали фотоснимок делегации иностранных дипломатов на фоне исторических памятников Бухары и Самарканда. Подпись гласила, что памятники произвели на дипломатов «неизгладимое впечатление»[254]. Фотография, очевидно, призывала хранить подобные архитектурные шедевры, задачу это мало облегчало: сохранение отдельных построек было с политической точки зрения куда менее проблематично, чем консервация (равно как и снос) целых кварталов старого города. А еще примерно через месяц на страницах газеты появилась и другая фотография, запечатлевшая строительные работы на Новом Арбате – улице чрезвычайно спорной, буквально врезавшейся в глубь старой Москвы[255].

Обращаясь к Союзу архитекторов Узбекистана, Швидковский говорил о «реконструкции древнего города» [Швидковский 1968: 18–21]. Проблему он оценивал в глобальном масштабе, проиллюстрировав свое мнение рядом зарубежных карикатур. На одной из них изображалась эстакада, посреди которой остановилась машина. Один из пассажиров говорит другому: «Да ведь это и есть Уинкелшем! Вы в самом центре!», указывая вниз на шпиль и крошечный городишко, опутанный лабиринтом шоссейных развязок. Подобные карикатуры из изданий самых разных стран говорили об одном: несмотря на нынешний технологический прогресс, «не стоит уничтожать важные фрагменты древних городов», стремясь их модернизировать [Швидковский 1968: 21]. Даже более того, «реконструкция разных городов» при помощи «одной и той же архитектурной методы» попросту невозможна: ведь архитектурные традиции, скажем, Украины, Кавказа и Средней Азии слишком различны.

Город еще лежал в руинах, а Швидковский уже был всерьез обеспокоен сохранением его исторических памятников; именно поэтому он придавал вопросу международный масштаб, призывая отказаться от неуместного и бездумного строительства. Но ведь из той же самой карикатуры явствует, что люди охотнее посещали древние города, чем жили в них: англичане лишь хотели взглянуть на старинный Уинкелшем, но о том, чтобы они намеревались приобрести там дом, на картинке нет и намека. На прочих иллюстрациях также были показаны туристы с биноклями и даже иностранцы перед собором Василия Блаженного на Красной площади. Хоть подобные проблемы были мало связаны с вопросом о спасении махалли, они предвозвещали будущий уклад американской городской жизни, из центра сместившейся в пригороды. Годы спустя узбекские архитекторы еще обратятся к данному феномену.

Рис. 4.1. Карикатура в статье О. А. Швидковского, иллюстрирующая проблематику градостроительной реконструкции. Из фондов Российской государственной библиотеки

К 1971 году журнал «Строительство и архитектура Узбекистана» отчитался о ходе реставрационно-консервационных работ, касающихся памятников культуры. К сожалению, отчет был неутешителен: изыскать способ должным образом сохранить историческое наследие так и не удалось. Так, архитектурная ценность старых кварталов Ташкента была адекватно оценена лишь в 1971 году, когда во многих случаях было уже слишком поздно [Маньковская 1971: 21]. Вместе с тем нашлось немало противников использования тяжелой строительной техники и бетонных конструкций, а также превращения изломанных улочек махалли в зеленые зоны.

В целом же отношение к процессу восстановления Ташкента подстраивалось к московским веяниям: тогда, в шестидесятые, в густом идеологическом тумане все отчетливее проступал русский национализм. Деревенщики писали о традиционном русском укладе, а в начале лета 1966 года прошел учредительный съезд ВООПИиК – Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры [Dunlop 1983: 66]. Общество было основано ввиду возросшей обеспокоенности граждан плачевным состоянием заброшенных церквей, музеев и прочих исторических памятников, как дореволюционных, так и послереволюционных. Свое негодование члены ВООПИиК изливали как устно на собраниях, так и в письменном виде, обращаясь зачастую к архитекторам, обещавшим изыскать для своей работы иные методы[256]. Все выливалось в горячие обсуждения, и отношения между архитекторами и членами Общества охраны памятников становились все более напряженными[257]. В сатирическом ключе эта напряженность показана в советской комедии «Опекун»: главные герои пытаются не допустить сноса избы старика, утверждая, что там перед казнью ночевал Пугачев. В кабинете же у чиновника[258] можно увидеть макет нового советского города, в центре которого стоит та самая изба[259].

Как и всякая советская организация, ВООПИиК получал корреспонденцию от своих членов. Один жаловался, что для того, чтобы проложить Новую Башиловку, в Москве уничтожался «чудесный, деревянный дом петровских времен»[260], а другой ядовито сравнивал бедственное положение исторических памятников с уничтожением русской культуры нацистами: «Теперь бы не понадобилось и фашистов, физически уничтожавших славянские народы», – ведь все и так само собой уже происходило «на местах», где рушили знаковые исторические здания, возводя вместо них новые небоскребы[261]. В подобных воззваниях слышен категоричный тон, обусловленный желанием авторов добиться нового «генерального плана» или начала восстановления старинных кварталов своего города. В Пензе, к примеру, обсуждение подобных вопросов в преддверии «реконструкции центральной части города» обострилось чрезвычайно[262].

Основной вопрос всегда состоял в том, как придать зданиям такой вид, чтобы они соединяли в себе древний и современный стиль. Кроме того, обсуждались и строительные материалы – особенно активистов возмущал бетон. На первом же съезде общества в 1966 году председатель моментально сорвал овации, заявив, что строящаяся близ Красной площади гостиница «Россия» должна быть истинно русской гостиницей, а не «бетонно-металлической коробкой»[263]. А в 1971 году один автор в своем отзыве на только что построенный в Ташкенте на Ленинском бульваре ресторан «Голубые купола» среди прочей критики – касательно смешения стилей – выразил также недовольство присутствием в конструкции куполов «металла и бетона», что делало их «неестественными» [Манакова 1971: 34]. Пишущий подобный отзыв, пожалуй, либо сам обладал «железобетонной» волей, а его отношение к бетону символизировало общее оппозиционное настроение в отношении грандиозных строительных планов Советского государства, либо же являлся консерватором, не приемлющим новых материалов в арсенале архитекторов.

В контексте глобальных архитектурных тенденций вышеупомянутый обозреватель попадает скорее во вторую категорию. Отказавшись к пятидесятым-шестидесятым годам от фасадов из стекла, сливавшихся с панорамой, западные архитекторы все больше отдавали предпочтение конструкциям из грубого бетона. Приверженцы данного стиля, названного необрутализмом (или просто брутализмом), желали, чтобы проходящий мимо человек буквально физически ощущал мощь бетона. Историк архитектуры Маркус Уиффен писал в 1969 году о брутализме, что здесь «излюбленный материал – это бетон: он всегда выставлен напоказ»[264]. Утверждать, что советские архитекторы, занятые в Ташкенте, принадлежали к школе необрутализма, было бы чрезмерной натяжкой, однако их аргументацию в пользу использования бетона стоит рассматривать в контексте последних тенденций в американской и европейской архитектуре. И если в разгар НЭПа Гладков писал о цементе, то архитекторы брежневской поры (равно как и их критики) все чаще говорили о бетоне, название которого было позаимствовано из французского языка. Историки любят говорить о влиянии на советских слушателей в шестидесятые западных радиостанций, – но не меньшее влияние на жителей советских городов оказывали и принципы западной архитектуры [Fitzpatrick 2011: 3][265]. Так что, когда обсуждали использование бетона в Ташкенте, речь шла о много большем, чем просто о выборе стройматериалов.

Франция была связана с работами в Ташкенте также и тем, что французской компании поручили построить фабрику, производящую готовые элементы конструкций, чтобы ускорить возведение жилых домов. Хоть Франция и была западной державой, но держалась в известной мере независимого курса, так что Советский Союз мог позволить себе заручиться поддержкой французских специалистов [Meuser, Börner, Uhlig 2008: 43]. Энтузиаст панельного домостроения, успешно построивший несколько таких кварталов в послевоенном Париже, Раймон Камю со своей фирмой был приглашен сделать то же в СССР [Camus 1956][266]. В самом Ташкенте данное приглашение восприняли неоднозначно. Оппоненты утверждали, что советскому производству вполне по плечу справиться с работой и самостоятельно. А в Минстройдормаше – в чьем ведомстве находились подобные строительные проекты – указывали, что французская техника требует чрезмерного объема ручного труда и что в целом она «существенно отстает по качеству от отечественной». Более того, в министерстве утверждали, что было «в принципе ошибочно» заказывать это оборудование, не дав советским специалистам прежде изучить его[267]. Впрочем, все подобные возражения не имели достаточного веса, и решение о контракте с французской компанией осталось в силе. Помимо прочих преимуществ этой сделки, благодаря приобретенной технике советская система получала шанс познакомиться с лучшими образчиками «новейшей зарубежной техники»[268]. Так и получилось, что ташкентские многоквартирные дома строились из импортных парижских компонентов.

Конструирование домов из сборных элементов, казалось бы, подрывает саму идею архитектурного эксперимента с бетоном, превращая его всего лишь в подходящий для ускоренного массового строительства материал. В масштабах страны советские власти прекрасно осознавали, что текущее качество типового жилья оставляет желать лучшего: так, еще до ташкентского землетрясения в англоязычной «Soviet Life» уже звучало определение «монотонная» в отношении архитектуры советских новостроек [Savitsky 1966][269]. В Ташкенте же, что понимали архитекторы, несмотря на массовую сборку, все же присутствовало пространство для эстетического эксперимента – сродни тем, что проводились по ту сторону железного занавеса.

Признавая важность и нужность обеспечения нуждающихся жильем, архитектор Г. И. Коробовцев резко критиковал тенденцию массовой застройки к однотипности. Говоря о будущем старых кварталов Ташкента, он приводит мысль Фрэнка Ллойда Райта о том, что техника должна встать на службу архитектору; покуда же сам архитектор обслуживает технику – не бывать великой архитектуре [Коробовцев 1971, 10: 19]. «Братские республики», конечно, оказывали Ташкенту серьезную помощь, но сугубо в претворении в жизнь бесконечных однотипных городских пейзажей, неотличимых от множества таких же по всей Советской стране [Коробовцев 1971, 10: 20]. Коробовцев же чаял большей структурной пластичности, опираясь при объяснении своего замысла на идеи западных архитекторов. Он цитирует Мишеля Рагона, французского апологета пластичных свойств бетона: «…мы пренебрегаем любыми формами, достижимыми за счет пластичности бетонной массы», – и потому строим одну прямолинейную коробку за другой [Коробовцев 1971, 10: 21][270]. По утверждению Коробовцева, двухэтажных зданий недостаточно, чтобы решить жилищную проблему, а потому следует возводить многоэтажные бетонные постройки, избегая при этом монотонного городского пейзажа. В этой связи он продвигал идею блок-фракции – метода, позволявшего достичь меньшей прямолинейности жилых корпусов, соблюдая все необходимые для сборных конструкций ограничения. Современному читателю подобный план может показаться лишь каплей косметических изменений в общем море монотонности типового жилья, но Коробовцев ссылался на опыт зарубежных архитекторов, вполне отвечавший его задумкам: к примеру, в статье приведены снимки жилого комплекса «Хабитат 67», спроектированного Моше Сафди и представленного на крупнейшей выставке Экспо-67 в Монреале. «Хабитат 67» представлял собой бетонную конструкцию из взаимосвязанных сборных элементов, при этом предусматривающих наличие значительного личного пространства[271] в стесненных городских условиях [Коробовцев 1971, 12: 26][272]. Неотложность в обеспечении жильем мешала воплощению творческих идей, но все же пластичные свойства бетона сумели проявиться в Ташкенте (например, в упомянутом выше ресторане «Голубые купола») [Ikonnikov 1975: plate 36].

В отличие от других, Коробовцев считал центр города вполне самодостаточным жилым пространством: «…лучшие черты “старого” города, созданные с течением столетий народной мудростью… следует оживить» [Коробовцев 1971, 12: 28]. Он ценил естественное движение по уличным артериям старого города. Пусть регуляция пространства там осуществлялась согласно некоему единому принципу, оно – пространство – оставалось весьма разноплановым. Кроме того, в старом городе невозможно было заблудиться, поскольку артерии постепенно выносили прохожего к тому или иному знаковому месту вроде «рыночной площади, старой мусульманской школы или мечети» [Коробовцев 1971, 10: 21]. Ту же мысль подчеркивают и сделанные им фотоснимки старого города. Снимок, запечатлевший изломанную улочку с древними двухэтажными домами и тремя прохожими, снабжен следующим комментарием: «Еще есть время прогуляться по узким, извилистым улочкам, заглянуть в тенистый дворик и влюбиться в поразительные резные двери и мудрость простой архитектуры» [Коробовцев 1971, 10: 19].

После распада Союза архитекторы сокрушались по поводу утраты этих резных дверей во время реконструкции Ташкента, но тогда подобный взгляд популярностью не пользовался. В «Правде Востока» была напечатана серия фотоснимков многих улиц города «до и после»: в одной из таких пар на снимке «до» был представлен одноэтажный домик со стоящей у дверей телегой; на том же, что «после», высился многоквартирный дом с припаркованной рядом машиной[273]. Коробовцев, несомненно, одобрял постройку многоэтажных зданий, понимая необходимость модернизации жилого фонда, но отмахнуться от чарующей красоты старого города он не был готов.

Начиная уже с заглавия и на протяжении всей статьи Коробовцев почти всегда заключает «старый» город в кавычки, наделяя в общем-то обыденное определение собственным, уникальным голосом, передающим иное значение. На заре семидесятых это дополнительное значение относилось к махалле – данное слово лишь единожды упоминается в большой двухчастной статье Коробовцева. Именно вокруг махалли, или, проще говоря, кварталов традиционной узбекской общины, и разворачивались основные дебаты о центре Ташкента. Архитекторам, видящим городское пространство на манер миллиметровки, рассеченной вдоль и поперек всевозможными автомагистралями, махалля представлялась пережитком невежественной древности, а снимки в «Правде Востока» еще больше подкрепляли эту уверенность; поборники же национальных традиций считали махаллю вполне дееспособным способом городского управления и разумным использованием пространства.

При этом если перестать расценивать махаллю (с примерной численностью существовавшей в ней общины приблизительно в три-четыре тысячи человек) в рамках общей схемы Коробовцева, то проявится весьма примечательный парадокс[274]: между фотоснимками улиц старого Ташкента и цитатами западных корифеев вроде Фрэнка Ллойда Райта и Ле Корбюзье сам современный советский город практически исчезает[275]. Пусть здесь присутствует некоторое преувеличение, но ясно, что советский город оказался зажат, словно бы в тисках, с одной стороны восточным, с другой же – западным видением. И западный аспект отражал возвращение к иной эпохе советской архитектуры – ведь как Райт, так и Корбюзье были постоянными спутниками дискуссий двадцатых годов, пока Сталин не направил ее развитие по другой колее [Hudson 1994: 139]. В брежневские же годы советская архитектура вновь обратилась к западному опыту: параллели между проспектом Калинина в Москве и идеями Лучезарного города Ле Корбюзье уже не раз отмечались исследователями [Meuser, Börner, Uhlig 2008: 30]. Так что и в Узбекистане такие архитекторы, как тот же Коробовцев, стремились вживить элементы махалли в современный градостроительный проект. В итоге новую городскую панораму определила системная ограниченность материально-технических ресурсов, но и к существующей материальной базе Коробовцев все равно желал приложить как западные, так и традиционно узбекские архитектурные принципы[276]. Словом, то, что «Ташкент обретал все более советский вид», было справедливо лишь отчасти [Mackenzie 1969: 215].

Дискуссии о махалле начались отнюдь не в Ташкенте, равно как и не с землетрясения 1966 года. Так, еще за год до того советский журнал «Наука и религия» знакомил читателей с феноменом махалли, сообщая о достигнутом прогрессе в продвижении коммунистических идеалов в этих небольших сообществах. Корреспондент издания отправился в небольшой старый квартал с населением около пятисот человек и побеседовал с некоторыми из них. Он отметил, что большинство местных мусульман сравнительно малообразованны и придерживаются «весьма примитивных и смутных религиозных представлений» [Ирбутаев 1965: 7]. Что, впрочем, не означало, что махалля являлась некоей религиозной теплицей: лишь немногие ее обитатели регулярно отправляли религиозные обряды [Ирбутаев 1965: 8][277]. При этом «не [было] секрет[ом]», что коммунисты не слишком усердствовали в насаждении научного атеизма среди консервативных и весьма богобоязненных обитателей махалли [Ирбутаев 1965: 9]. Очевидно, корреспондента больше занимали люди, нежели здания – однако он сделал два небезынтересных наблюдения. Он отмечает, что местные жители зачастую имеют собственный дом с садом и что подобная планировка способствует укреплению религиозности. Более того, изолированность махалли означала некоторую однородность ее этнического состава, в то время как в кварталах современного типа проживали многонациональные сообщества, более приверженные советским ценностям [Ирбутаев 1965: 10][278]. А еще год спустя в той же «Науке и религии» вышел еще один материал о махалле, в котором автор подчеркивал, что она представляет собой «замкнутое» сообщество, сохраняющее «архаический» уклад. Несмотря на то что обитатели махалли теперь проживали в новоотстроенных домах, отправлять свои древние ритуалы они не перестали [Хамидов 1966: 53].

Подобный советский взгляд транслировался всесоюзными изданиями, базировавшимися в Москве. В местной же прессе с куда большей симпатией отзывались о махалле, хотя зачастую и соглашались, что определенные изменения необходимы. Ташкентские архитекторы еще до землетрясения разработали план расселения ее жителей в новые дома, однако народная приверженность данной форме общественной организации выходила далеко за пределы городской черты [Чеботарева 1968а]. Далеко не все считали махаллю обособленным от мира сообществом; скорее в ней видели надежный административный центр, «подкрепляющий» усилия советского правительства, формируя «базис народной сплоченности и общежития» для коллегиального принятия решений. Пусть со временем менялись те или иные экономические признаки махалли, но признаки общинные, вполне соответствующие коммунистическим ценностям, ничуть не изменились. Махалля предлагала услуги в области образования, побуждала жителей принимать участие в хашарах и даже предоставляла некоторую медицинскую помощь [Моисеева 1966: 79]. В процессе восстановления Ташкента нельзя было пренебречь возможностями махалли относительно побуждения «населения к содействию и самодеятельному обслуживанию», основанному на принципах добровольчества [Моисеева 1966: 80].

В глобальной перспективе описанные заботы о судьбе махалли не выглядели чем-то необычайным. На Западе уже давно закрепился образ архаичного и опасного мусульманского города. Еще в тридцатые годы Ле Корбюзье предлагал проекты перепланировки Алжира, в которых новые кварталы отделялись от старых [Celik 1997: 38–43]. Тогда же на экраны вышел фильм «Пепе ле Моко» с Жаном Габеном в роли отпетого преступника, шутя скрывающегося от французской полиции в лабиринтах трущоб алжирской Касбы[279]. Подобный сюжет вполне мог бы развернуться и в ташкентской махалле: уже после распада Советского Союза один местный житель пересказывал историю, слышанную им от матери, о «тайном» подземном ходе, соединяющем мавзолей с мечетью в ансамбле Хазрати Имам [Аскаров 1991: 5]. А в 1966 году Джилло Понтекорво снял фильм «Битва за Алжир», где французские власти, с трудом справляясь с охватившим старый город революционным движением, в итоге принимают решение выкурить бунтовщиков из убежища при помощи взрывчатки. Едва ли у советской власти была потребность взрывать что-либо в старом городе, но работы для бульдозеров – а также танков, приспособленных под интенсивные демонтажные работы, – было хоть отбавляй. Предотвратить снос зданий местные архитекторы были не в силах, но многие из них не были согласны с принятым планом и свою обеспокоенность выражали открыто и публично. По иронии советская расчистка старого города в немалой степени была вдохновлена западным опытом. В 1991 году многие архитекторы критиковали проекты новостроек шестидесятых годов, указывая, что стиль их исполнения «был заимствован из зарубежной практики как весьма полезный для советской архитектуры» [Плесневич 1991б: 14]. Более того: «быть может, прозвучит необычно», но советская архитектура «не избежала глобальных процессов», побуждавших человечество пытаться освоить окружающий его мир природы. Идеология, благодаря которой воздвигались советские новостройки, не была сугубо коммунистической, но скорее «строго прагматической» и служила интересам граждан страны, убежденных, что они строят совершенно новое общество [Плесневич 1991а: 6].

Во всех описанных выше дискуссиях речь в той или иной степени о центре города: каким образом архитекторам убедительно с эстетической точки зрения сочетать современные бетонные здания с оставшимися историческими постройками? Принятый в 1967 году генеральный план определял новое видение города, не чуждое и западным архитектурным идеалам. Авторы плана мечтали о развитой системе пригородов, но с перемещением населения из центра возникал целый ряд проблем.

Новый генплан отражал грядущее не только конкретного города Ташкента, но и всех городов Советского Союза. И если архитекторы, такие как Коробовцев, предлагали альтернативные варианты, то генплан полагался на каноны советского градостроения – широкие проспекты, центральные площади со статуями в середине, окруженные монументальными строениями с вкраплением зеленых островков. Словом, улицы предполагалось делать как можно шире, а значит, и здания строить как можно выше, отчего уже скоро в прессе закрепилось определение «многоэтажный Ташкент»[280]. И ключевая задача, прежде всего в Ташкенте, а с ним и в других городах Средней Азии, состояла в том, чтобы суметь возвести высотные дома, способные выстоять землетрясение. Власти сочли это вызовом для всего советского инженерного дела.

Претворение плана в жизнь произошло в рекордные сроки, и лишь десятилетия спустя архитекторы смогли высказаться касательно его последствий. Так, Коробовцев, бывший в начале семидесятых апологетом высотного строительства и густонаселенных районов, позже писал, что центр Ташкента был тогда перенасыщен общественными зданиями, и это, соответственно, снижало плотность заселения [Коробовцев 1989: 4]. Поскольку же численность проживавших в городе за это время возросла, неизбежно проявлялось тяготение горожан к пригородной периферии, а это возвращало старые проблемы с циркуляцией населения, для решения которых и были спроектированы городские артерии.

Преобладание в архитектурной дискуссии темы махаллы и западных идей отодвинуло строительный процесс на второй план. Но чрезмерное внимание к архитектуре чревато ложным впечатлением, что дома просто вырастали, словно грибы после дождичка, едва только архитекторы давали «зеленый свет». Вместе с тем на фоне улыбчивых украинских рабочих и усердно позировавших студотрядов, поезда с которыми все прибывали, в городе шел невероятно сложный строительный процесс. Властям требовалось организовать занятые в нем десятки тысяч человек и синхронизировать их деятельность, притом что большинство участников работ обладали весьма незначительным опытом и еще меньшим знанием Ташкента. Этот строительный процесс нуждается в более подробном разборе.

Политика реконструкции Ташкента

Официальная история восстановления города была рассказана неоднократно: в крупном среднеазиатском городе Ташкенте разразилось мощное землетрясение; Брежнев оперативно прибыл на место трагедии и пообещал восстановить разрушенный город, после чего со всех уголков советской империи в Ташкент потянулись поезда с рабочими бригадами, с братской заботой принявшимися за возведение новых домов, в которые уже вскоре начали заселяться оставшиеся без крова ташкентцы. Приведение постулатов советской пропаганды к адекватному действительности знаменателю – проблема давно известная, так что нет ничего удивительного в том, что строительные работы в городе шли отнюдь не столь гладко, как бы всем хотелось. Помимо развенчания обширной мифологии о постоянных строительных победах, в процессе восстановления города можно обнаружить и иные важные аспекты, как то: несогласие с властью на самых разных уровнях и в разных республиках, сущность «добровольной» деятельности рабочих, безразличие стройотрядов к возложенной на них идеологической миссии и, наконец, смертельные риски, сопровождавшие весь процесс.

Наблюдая за процессом восстановления, архитекторы поражались отсутствию координации между бригадами из разных республик, занятыми на соседних участках. Каждая республика предпочитала действовать самостоятельно, обращая мало внимания на общий архитектурный план. Две противоположные стороны улицы часто оказывались архитектурно не связаны друг с другом; строители то и дело упускали из виду задуманную по плану ориентацию зданий – и это в залитом солнцем городе; а порой и вовсе новая школа или детский сад были расположены столь неудачно, что детям предстояло выходить прямиком на оживленную улицу или проспект. В довершение всего низкое качество поставляемых материалов негативно сказывалось и на качестве самих построек [Травянко 1968].

При этом братские республики постоянно сетовали на необходимость поставлять строительные материалы в количестве, установленном Совмином. Спустя несколько месяцев после землетрясения РСФСР отчиталась перед руководством страны в том, что, «несмотря на ограниченность ресурсов», в Узбекистан был поставлен должный объем кирпича, однако же в прочие пострадавшие от стихийных бедствий регионы России поставки материалов оказались затруднены[281]. Так, всего за несколько дней до землетрясения в Ташкенте мощные толчки разрушили тысячи жилых домов в Дагестане[282]. И более того – ввиду огромных расстояний РСФСР даже не планировала отправлять в Узбекистан кирпичную крошку[283]. Пока РСФСР противостояла таким образом вышестоящему советскому руководству, ей самой приходилось понуждать власти на местах к участию в плановой помощи Ташкенту: к примеру, оренбургские, пермские и татарстанские чиновники открыто высказывали недовольство требованием дополнительных поставок кирпича. Но в итоге они, конечно, с принятым планом вынужденно согласились[284].

Москва, уже отправившая в Ташкент настоящий строительный десант, подчеркивала ограниченность своих дальнейших возможностей, указывая, что помощь пострадавшему городу была выделена из бюджета, предусмотренного на капитальное благоустройство самой столицы. Городские власти были вынуждены сократить темпы создания новой жилплощади и расселения москвичей, проживавших в «подвалах, бараках и ветхих строениях». Более того, пришлось даже заморозить очередь на выделение жилья[285]. Не одну Москву волновало, что местные ресурсы в большинстве своем должны уходить на восстановление Ташкента: небольшой Гулистан – городок, расположенный всего в ста километрах к югу от Ташкента, – также сетовал на то, что львиную долю «материально-технических ресурсов предписано отправлять в Ташкент», оставляя хозяйство Гулистана в довольно плачевном положении[286].

Киевские чиновники волновались по поводу затрат на строительство. Высокая сейсмическая активность требовала дополнительных расходов, поэтому украинское руководство провело анализ стоимости работ в Ташкенте в сравнении с Киевом: выяснилось, что в первом случае работы обойдутся значительно дороже. Кроме того, учитывались также и транспортные расходы на отправку в Ташкент рабочих, которых через некоторое время следовало вновь перебросить домой, отправив им на смену новую бригаду[287]. Украинские чиновники пытались апеллировать к Москве, но центральные власти мало чем могли им помочь, так что Киеву пришлось изыскивать способы сэкономить самостоятельно[288]. В результате, невзирая на идеологический призыв возводить высотные здания (стоимость которых, что называется, кусалась), вместо предполагаемых девятиэтажных домов украинцы принялись строить множество четырехэтажных. Изменения постигли и сметы с материалами: скажем, вместо кафеля пол на балконах заливался обычным цементным раствором. Да и количество балконов в четырехэтажках также было сокращено – весьма чувствительная мера в палимом солнцем Ташкенте[289].

Помимо столь «тонкой» оптимизации расходов, украинцы порой и прямо отказывали «братскому» Узбекистану. Так, спустя примерно год после землетрясения Узбекистан обратился к Киеву с просьбой дополнительно выслать в город квалифицированных техников и инженеров. В Киеве же ответствовали, что уже направили в Ташкент группу из шестидесяти специалистов, из которых двадцать девять «в силу тех или иных причин» город покинули, так что, исходя из уже предоставленной узбекской стороне «значительной помощи», Украина сочла свои «обязательства» выполненными и просьбу о пополнении профессионального штата отклонила[290].

Но вопреки украинским заверениям, в Узбекистане оказанную поддержку достаточной отнюдь не считали. Местные власти утверждали, что в Ташкент присылают в основном неквалифицированную молодежь, а город нуждается в пополнении профессионально-административного состава (запрос в итоге был частично удовлетворен)[291]. Кроме того, управленцы требовались также и в новый пригород-спутник Сергели, что, опять же, было исполнено лишь отчасти[292]. Ташкентский электротехнический институт связи[293] уже давно нуждался в новых жилых и учебных помещениях, но до землетрясения никак не мог получить землю под их возведение. После же землетрясения прямо рядом с главным корпусом института был расчищен идеально подходящий участок. Однако, узнав, что за будущие работы ответственность несет РСФСР, а не ташкентские власти, институт подал в Совмин прошение передать ему участок в собственность[294]. Что из этого прошения вышло, не совсем ясно, но очевидно, что сам этот факт указывает на известное напряжение между участниками работ.

Все республики отстаивали собственные интересы, по возможности стараясь уменьшить свое участие. Руководство страны как могло давило на местные власти, однако же, когда те заявили об ограниченности возможностей поставок, ему не ничего оставалось, кроме как прислушаться к ним; строить меньше намеченного в Кремле не хотели, но, ознакомившись с цифрами, представленными республиками, были вынуждены пойти на попятную. Российские и украинские стройтресты не могли потребовать у Кремля больше денег, но вполне могли поставлять в город меньше напольных покрытий и в целом экономить на качестве материалов. Подобные трудности с поставками напоминают ситуацию с целевыми показателями советских пятилеток, хотя в данном случае поставщиками выступали уже целые республики, а не отдельные фабрики и заводы[295].

Обо всех этих проблемах в Москве прекрасно знали: каждый случай подробно расследовался, а на места высылались чиновники для наблюдения за ситуацией. Поскольку материалы прибывали издалека, было практически невозможно согласовать, кто, что и когда привозит, ввиду чего тысячи вагонов простаивали, потому что в Ташкенте не могли их оперативно разгрузить[296]. Очевидно, чиновники предпочли бы получать кирпич, произведенный тут же, в самом Ташкенте[297]. В местной прессе печатали снимки улыбающихся украинских бригад, но вот фотографий отбывающих восвояси рабочих, чей срок службы вышел, в газетах не появлялось. Согласно официальному отчету, к весне 1967 года «состав практически всех» строительных бригад из братских республик был «полностью заменен»[298]. Столь высокая текучка далеко не всегда позволяла квалифицированным кадрам оказаться в нужном месте, а также серьезно увеличивала транспортные издержки[299]. Даже более того: вагон за вагоном прибывали рабочие, не обладавшие не то что квалификацией, но даже «надлежащими» навыками[300]. Таким образом, правительству требовалось сократить расходы. Наиболее практичным способом являлось возведение зданий меньшей высоты, однако обсуждалось также и уменьшение ширины транспортных магистралей[301].

Для каждой республики Кремль назначал конкретные цели: все должны были построить определенный метраж жилого пространства, но многим республикам подобный груз оказался не под силу. Практика установления для всех республик четкого количества требуемой площади и так была весьма спорной, но в данном случае Кремль еще и делал более заметным разрыв между возможностями бригад разных республик [Taubman 1973: vii][302]. Скажем, к сентябрю 1966 года Таджикская ССР, которая по плану уже должна была возвести пять домов (то есть пять тысяч квадратных метров жилья), лишь приступила к работе над фундаментом первого[303]. А к началу 1967 года лишь шесть республик выполнили назначенные им квоты; остальные восемь сильно отставали от плана[304]. Плелась в хвосте и РСФСР, хотя позже и сетовала, что плановый метраж изменили в ущерб показателям ее стройбригад[305]. Все это резко контрастирует с точкой зрения, представленной американским социалистом Майком Давидоу[306], писавшим тогда, что «Ташкент позволяет заглянуть в будущее, когда братство человеческое обуздает стихию», и что Ташкент – «живой символ братства советских городов» [Davidow 1976: 68–69] (курсив в оригинале). Огромный фронт работ пришелся на пригороды, важнейшими из которых являлись жилые массивы Чиланзар (в десяти километрах от центра Ташкента) и Сергели (в двадцати). Строительство Чиланзара было начато еще до землетрясения, так что работы просто продолжились; однако локальный, непритязательный прежде строительный проект теперь преобразился в знаковый, символ братской взаимовыручки и многонационального единения. Сергели же строился под эгидой армии, а не национальных стройбригад: с военной оперативностью уже в мае 1966-го вовсю заработали бульдозеры, а к октябрю люди уже перебирались на новые квартиры [Чиков, Журавлев 1976: 24, 65]. Пресса воспевала армейских героев, в условиях кризиса подставивших свое могучее плечо: то и дело в печати мелькали снимки вроде закладки «краеугольного камня» того же Сергели [Алдылов, Максумов, Турсунов 1970: 45].

Весь визуальный материал подчеркивал уникальную способность коммунистического государства преодолевать последствия даже самого серьезного бедствия; и вместе с тем наиболее интересными представляются панорамные кадры новых пригородов-спутников. Советские фотографы и режиссеры широко использовали подобные съемки, позволявшие показать журавлиные стаи строительных кранов, тянущиеся по всей линии горизонта. Так, панорамные съемки Сергели демонстрировали уже отстроенный жилой массив, который – что удивительно – на первый взгляд вполне можно было бы принять за рядовой американский городок: двухэтажные дома, рядами расположившиеся на отдельных клочках земли[307]. Многоквартирные дома, конечно, были нетипичны для американской глубинки, но фоторепортаж «Правды Востока» из Сергели с элегантными рядками частных домиков, казалось, был снят не там, а где-нибудь в пенсильванском Левиттауне[308]. Хотя советские власти и воспользовались землетрясением в качестве предлога для переселения жителей одноквартирных домиков в большие многоквартирные здания, некоторое количество частной недвижимости они все же сохранили; жить в девятиэтажном доме суждено было не всем[309].

Последний момент относительно проектировочных и строительных работ связан с происходившим там, где и началось землетрясение, – под землей. Узбекские власти еще задолго до первых толчков хотели начать строительство метрополитена – первого «за всю историю в странах Азии», который поэтому «будет иметь большое социально-политическое значение»[310]. Случившееся землетрясение ускорило исполнение этого желания. В конце 1968 года, в разгар восстановительных работ, государственная комиссия, изучавшая возможность строительства в городе метрополитена, представила окончательный доклад: проект был одобрен, а ташкентский метрополитен признан необходимым[311]. Ожидался прирост населения, а с переселением жителей центральных районов в Чиланзар менялась динамика транспортного потока. С увеличением численности населения пригородов в Ташкенте наблюдался серьезный всплеск «пикового пассажиропотока дальнего следования», ввиду того что «переселенцы» – из периферийных районов – все так же работали в центре города[312]. Кроме того, комиссия ожидала и резкого подъема автомобильного трафика, причем на главных городских магистралях машинам предстояло соседствовать с трамваями[313]. Так что уже вскоре развернулись строительные работы, и все необходимое оборудование прибывало из союзных республик, хотя в 1977 году из-за перебоев в поставках ташкентские власти были даже вынуждены напрямую обратиться к киевским коллегам, жалуясь на недостаточное количество поставляемого кабеля (по причине того, что украинский подрядчик был вынужден осуществлять поставки не только в Ташкент)[314]. И тем не менее в 1977 году строительство ташкентского метро было завершено, и вскоре миллионы жителей пригородов добирались на работу под землей. Проектирование и постройка линии метрополитена велись параллельно с восстановлением Ташкента.

Рис. 4.2. Фоторепортаж с реконструкции в Сергели. Опубликован в «Правде Востока» № 243. 1966. 23 октября. Из фондов Российской государственной библиотеки

Прежде чем обратиться к социальным аспектам процесса восстановления, следует еще сказать несколько слов о двух важных неодушевленных объектах. Бульдозер функционально предназначался лишь для расчистки завалов, однако вместе с тем он нес и символическое значение. Для переживавших за историческое наследие старого города он являлся символом варварского уничтожения[315], но куда чаще он выступал символом могущества Советского государства и даже атеизма[316]. Многие бульдозеры служили прежде боевыми танками, с которых после войны сняли вооружение, что демонстрировало гибкость и мощь советской армии. В религиозном же контексте бульдозер представлялся модернизирующей силой, сметающей ветхие здания и верования. «Рев» бульдозера был песней преображения старых кварталов [Икрамов 1967: 36][317]. И все это время на горизонте реяли стаи подъемных кранов, создавая впечатление бурной деятельности независимо от того, что происходило внизу.

Социальные аспекты восстановления Ташкента

Хотя картина государственных планов и находилась в центре внимания, но это все же была лишь часть процесса. Рабочие на собраниях жаловались на всевозможные организационные недочеты и небезопасные условия труда. Люди прибывали в город, лишь чтобы вскоре отбыть восвояси; коренные жители кто целыми семействами навсегда покидал город, кто вскоре возвращался; многих детей эвакуировали в летние лагеря. В подобной атмосфере людям открывалась возможность сменить устаревшие социальные роли на новые, смахнуть натянутые идеологические улыбки и заговорить чуть громче – словом, воспользоваться свободой, рождающейся в подобном хаосе. Очень многим не нравилось, а некоторым было просто безразлично то, каким образом Ташкент превращается в «наикрасивейший город страны». Жалобы рабочих, устоявшиеся привычки студентов, роль ученых и общая смена ценностей – все это придавало истории восстановления Ташкента весьма значительный социальный аспект, зачастую совершенно неподконтрольный партии.

В основном касательно работ по восстановлению Ташкента встречалось два типа жалоб: речь шла о проблемах с поставками материалов и о невысокой эффективности рабочих на местах. «Строительная газета», к примеру, прямо указывала, что землетрясение было «виновато» далеко не во всем: ведь когда бригаде отделочников на объекте приходится тратить время на вывоз строительного мусора и мытье полов, на следующем объекте все попросту встанет из-за задержки с отделочными работами[318]. Профсоюзы на своих собраниях в присутствии представителей республик громогласно критиковали организацию рабочего процесса: один из выступавших с возмущением сообщил, что строительные бригады из других республик получают недостаточно продовольствия – так, украинская бригада уже два дня обходилась водой вместо молока[319]; другой рабочий заявил, что пора перестать обсуждать проблемы с продовольствием, начав наконец их решать – «но к решению так и не приступили»; также члены профсоюзов сетовали на «аварийные» условия проживания рабочих и негодовали по поводу отсутствия в плане тех или иных зданий – в Чиланзаре не было ни одного дворца культуры, а в Сергели – для двадцати пяти тысяч населявших его людей – и вовсе не построили «ни единого культурного объекта, не считая кинотеатра»[320]. Конечно, многое из сказанного являлось типичной коммунистической самокритикой, однако было много и такого, что выходило далеко за пределы идеологических догм.

Наиболее насущным, хоть он и обсуждался лишь походя, был вопрос безопасности рабочих на объекте; условия же были весьма «угрожающими»[321]. За первые восемь месяцев работ в 1966 году на объектах и предприятиях, связанных с восстановлением города, произошло десять несчастных случаев с летальным исходом. Иными словами, уровень смертности на ташкентских работах был уже примерно таким же, как и при самом землетрясении[322]. Подобные трагедии чрезвычайно волновали профсоюзы и не давали покоя стройотрядам, работавшим в Ташкенте и пригородах.

Несчастные случаи на советском производстве, где рабочие спешили выполнить нормативы, были нередки, так что, конечно, и сетования на небезопасные условия труда звучали не только в Ташкенте. Впрочем, несчастные случаи происходили по разным причинам, наиболее очевидной из которых является халатность. Она, к примеру, имела место в 1967 году: водитель львовского автобуса перевозил легковоспламеняющиеся материалы, которые в пути загорелись, и в результате погибло семеро пассажиров; водитель впоследствии признался, что согласился перевезти горючий груз за деньги, так что в какой-то степени причиной несчастья стали корыстные побуждения[323]. Другие автокатастрофы происходили по причине финансовой заинтересованности водителя в скорейшем прибытии на место: деньги он получал не от пассажиров, а в виде надбавок, установленных правительством. Спустя год без одного дня после Ташкентского землетрясения – 25 апреля 1967 года – в Киеве с моста через Днепр упал пассажирский автобус; погибло двадцать три человека[324]. Водителя обвинили в несоблюдении правил дорожного движения, однако комиссия, расследовавшая инцидент, отметила, что скорость превышали все водители, поскольку не желали лишиться премий за прибытие по расписанию[325]. На перегруженных киевских улочках уложиться в график было практически невозможно, так что аварии происходили постоянно: еще в 1965 году на тот же мост на скорости вылетел другой пассажирский автобус и, пробив ограждение, наполовину повис над водой[326].

Для расследования подобных инцидентов назначались специальные комиссии, а если советских граждан что-то совсем не устраивало, у них была возможность высказать свои возражения. В Ташкенте также на профсоюзных собраниях нередко звучало рьяное несогласие с тем или иным решением, однако с точностью установить масштабы протестного настроения представляется проблематичным. Для иллюстрации страшных последствий небрежного отношения к технике безопасности приведем случай, произошедший на Украине, где в 1975 году разбился автобус, перевозивший рабочих на уборку сахарной свеклы; в результате аварии пострадало по меньшей мере шестнадцать человек[327]. Местные рабочие требовали установить виновника происшествия, дать информацию об оказанной пострадавшим помощи и так далее. Когда же на все подобные прошения не последовало никакой реакции, во дворе одной из фабрик вспыхнуло «стихийное» обсуждение, в котором приняло участие около сотни рабочих, а вскоре к ним стали присоединяться и другие. В итоге проблему решали на большом собрании в местном кинотеатре, куда пришло около пятисот человек[328]. Очевидно, что инциденты, подобные крушению этого автобуса, обладали серьезным политическим потенциалом, и рабочие без колебаний и даже в весьма угрожающей форме выражали свою обеспокоенность и несогласие.

В Ташкенте все усложнялось еще и тем, что со всех концов страны туда прибывало огромное количество рабочих, имевших, следовательно, самые разные ожидания относительно происходящего в городе. Официально всех прибывавших называли добровольцами, хотя не совсем ясно, что конкретно под этим понималось: даже само слово «доброволец» звучало здесь несколько странно ввиду склонности к принуждению на уровне государства, которое куда чаще даже не просило, а требовало, чтобы его граждане предприняли то или иное действие. Кроме того, Советское государство не могло допустить, чтобы люди попросту не захотели ехать восстанавливать Ташкент. Вместе с тем было бы преувеличением вовсе отбрасывать идею добровольчества, поскольку, если присмотреться, становится очевидно, что рядовые советские граждане выбор вполне имели. Неважно, повиновался ли человек своему внутреннему моральному долгу, требующему помочь бедствующим, хотел ли дополнительно заработать или же просто отправился в Ташкент на зов приключения, – человек этот делал собственный выбор.

В документальной ленте «Столица дружбы и тепла» (2011) режиссер Сардор Исхаков беседует с двумя пожилыми мужчинами, в юности помогавшими на восстановлении Ташкента. У отправившегося в Ташкент ленинградского строителя Николая Савенко дома остались жена и ребенок. Он так вспоминает о своем решении:

Когда я услышал, что случилось землетрясение… у меня сразу возникло желание поехать в Ташкент. У меня в Ленинграде была хорошая работа, была хорошая квартира в престижном районе, но все равно у меня по зову души выбора не было – я отправился в Ташкент[329].

Изначально Савенко планировал съездить в Ташкент «на год – на два», а затем вернуться в Ленинград. Но судьба внесла свои коррективы: в 1968 году он «встретил прекрасную женщину и – женился», оставшись в Ташкенте уже навсегда[330]. Весь рассказ Савенко свидетельствует о самой что ни на есть «доброй» воле, которая привела его на восстановление Ташкента: никто физически не вынуждал его отправляться в другой город, а тем более жениться там и заводить новую семью.

Савенко прямо говорит о понуждении внутреннем: в глубине своей души он ощутил потребность отправиться в Ташкент. Об этом его состоянии, конечно, можно спорить сколько угодно – ведь сам он не уточняет, была ли его душа советской, кантианской или, может, витгенштейнианской или какой бы то ни было еще. Ни один историк не сможет вполне расшифровать душевную тайнопись, основываясь лишь на паре-другой замечаний; впрочем, и в них Савенко дает небольшую подсказку. Так, описывая свое решение ехать в Ташкент, он ни разу не упоминает о советских ценностях и в целом о какой-либо идеологической мотивации; он скорее говорит об общеморальной установке, гласящей, что «друг познается в беде».

Схожим образом описывает события того времени и московский инженер Василий Карпенко: прочитав еще в детстве роман А. С. Неверова «Ташкент – город хлебный» [Неверов 1925], Карпенко буквально влюбился в этот город. С землетрясением он получил превосходный шанс наконец побывать в городе своей мечты, который стал ему вторым домом[331]. У Неверова юноша отправляется в Ташкент из-за голода в Поволжье: в славящемся изобилием городе он чает найти провизии и вернуться домой, чтобы спасти семью. В 1966 году роли сменились: сам Карпенко вез свой хлеб – свое ремесло – Ташкенту. Беседы с участниками событий, запечатленные в этом относительно недавнем фильме, подчеркивают традиционные аспекты советской реакции на случившееся землетрясение, но также они указывают и на выбор, совершавшийся в тех случаях, когда одни решались отправиться в Ташкент, а другие – покинуть его.

В моральном отношении понятие «доброволец» несет положительную коннотацию, указывая на человека, который принял независимое решение пожертвовать своим временем ради помощи другим. В этом смысле строитель, чья душа увлекла его в Ташкент, является добровольцем, хотя иной читатель, пожалуй, и может задаться вопросом о его моральных обязательствах перед ленинградской семьей. Но добровольчество вполне можно рассматривать и в философском ключе, где под ним разумеется скорее самостоятельность принятого решения, а не его моральная оценка.

Если Савенко и Карпенко добровольно в Ташкенте остались, то другие по доброй воле оттуда уехали. Говоря о добровольчестве, зачастую подразумевают лишь положительный вклад в некое дело, но не стоит забывать и о множестве случаев, когда люди выбирали отъезд. Мы уже упоминали об интенсивной ротации и переселении, однако эти факты мало говорят о том, почему именно люди покидали город. Статистики, которая вполне проясняла бы этот момент, не существует, но, согласно некоторым документам, многие инженеры просто предпочли покинуть город. Так, по официальным данным для РСФСР, из тридцати трех московских специалистов, прибывших в Ташкент, шестнадцать – по разным причинам – решили вскоре вернуться домой. Одни уехали из-за проблем со здоровьем, другие – по семейным обстоятельствам; по крайней мере один прямо отказался работать в Ташкенте; кто-то ушел по собственному желанию, а кого-то уволили[332].

Несомненно, многие добровольно отправлялись в Ташкент по причине финансовой выгоды подобного вояжа: хотя советское правительство постоянно именовало тысячи прибывавших в Ташкент рабочих «добровольцами», за поездку в Ташкент они получали весьма солидную компенсацию. Подобная практика применялась, очевидно, не только для преодоления последствий землетрясения: в историографии неоднократно описано, каким образом власти заманивали рабочих на большие советские стройки, – что существенно противоречит утверждениям правительства о многочисленных «добровольцах» [Ward 2009: 48, 90][333]. Что касается Ташкента, здесь государство с большим вниманием отнеслось к льготам, предоставляемым работникам; получаемая ими денежная надбавка в некоторых случаях доходила до пятидесяти процентов от оклада[334]. Спустя два десятилетия, когда такие же добровольцы отправились в Чернобыль, условия получения льгот стали настолько запутанными, что властям пришлось выпустить специальные брошюры, эти подробно их разъясняющие[335].

Поскольку большинство рабочих прибывали в Ташкент лишь на время, львиная доля причитавшихся им надбавок рассчитывалась исходя из того, чтобы на них можно было содержать оставленную дома семью; словом, это был вовсе не долгожданный и внезапный золотой дождь. Бюджетные издержки на переброску рабочих в очередной раз заставляют усомниться в официальной трактовке термина «доброволец». Власти прекрасно понимали, что если в достаточной мере не компенсировать подобные расходы, то на ташкентских объектах будет недостаточно рабочих: ведь каждый будет по своему усмотрению выходить или не выходить на работу, а если и выйдет, уходить. И тем не менее, несмотря на спорное понимание государством идеи добровольчества, само решение о принятии предлагаемых с поездкой в Ташкент льготных выплат принималось, очевидно, по собственной доброй воле.

Работникам с семьями следовало не раз все обдумать, прежде чем соглашаться ехать в Ташкент; возможно, покидая Ленинград, Савенко оставлял позади и непростую жизненную ситуацию. Подобные семейные истории окутаны дымкой таинственности, но имеются данные о прибывавшей в Ташкент молодежи.

Комсомол с самого начала участвовал в патрулировании разрушенного города, а вскоре энергично присоединился к его восстановлению. В «Комсомольце Узбекистана» печатали фотоснимки студентов текстильного и политехнического институтов на разборе завалов, а также многочисленные письма, в которых молодые люди со всей страны выражали желание помочь[336]. Один комсомолец из Баку, к примеру, писал о горячем желании «отправиться в Ташкент, чтобы помочь в восстановлении города», так как сам он был «слесарем-трубопроводчиком [и умел] управлять бульдозером»[337]. Подобное указание на профессиональные навыки может, пожалуй, создать ошибочное впечатление, что каждый, кто решал поехать в Ташкент, обладал должными знаниями и умениями для выполнения предстоящих работ. На деле же комсомольское усердие скорее привносило еще большую сумятицу в процесс восстановления города.

В идеале предполагалось, что коммунистическая молодежь со всех концов страны будет стекаться в Узбекистан, поможет городу восстать из праха, в процессе еще более просвещаясь по части коммунистических ценностей. Официальные документы и протоколы заседаний очерчивают контуры подобной учебно-воспитательной практики, аккуратно вписанной в повестку дня, впрочем весьма мало – если вообще хоть как-то – соответствовавшей ритму каждодневной жизни молодых людей. По сравнению с концом двадцатых годов, когда комсомольцы энергично трудились как на стройке Днепрогэс, так и на ниве идеологической пропаганды, тот запал был давно утрачен[338]. Теперь на комсомольских собраниях почти столь же часто, как и строительные показатели, обсуждали проблему пьянства. Описанные ниже тенденции проявлялись повсеместно, а не только в Ташкенте, и их можно считать неотъемлемой составляющей комсомольской жизни.

Все связанное с землетрясением старались освещать таким образом, чтобы на первом плане оказалась связанная с этим могучая концентрация сил: комсомол громогласно возвещал о своих ташкентских подвигах и о прибытии из разных республик все новых стройотрядов. Тем не менее в 1966 году украинские рабочие были разбросаны по всем уголкам Советской страны: они присутствовали и на стройплощадках родной Украины, и в Сибири, а теперь – и в Ташкенте, причем последнему досталась лишь малая толика студенческих отрядов. Так, на помощь при наводнении в Красноярске харьковское отделение комсомола отправило втрое больше молодых людей, чем на восстановление Ташкента, и впятеро больше – на строительство химзавода в Иркутской области; от комсомольской ячейки Днепропетровска в Ташкент отправилось столько же людей, сколько и в Красноярск[339]. Впрочем, отсюда, конечно, следует не только то, что не все усилия были сосредоточены исключительно на ташкентской беде, но и то, что молодые люди путешествовали по всей стране.

Хоть в Ташкенте комсомольцы работали так же, как и в любом другом советском городе, тут их деятельность была облечена героической риторикой. В речи, посвященной пятидесятилетию ВЛКСМ, оратор распространялся о том, что в каждом поколении есть свои «романтики и энтузиасты», но если поколение нынешнее завидует штурмовавшим в 1917 году Зимний, то будущие будут с завистью вспоминать о «героических подвигах», совершенных на восстановлении Ташкента[340]. Подобные смелые заявления явно преувеличивали роль комсомольцев, выделяя их из числа прочих молодежных бригад; в то же время мало заботы вызывали проблемы, реально обсуждавшиеся на оргсобраниях.

А проблемы дали о себе знать уже с самого начала. Открывая летом 1966 года собрание отряда украинских комсомольцев с участием 197 делегатов, председатель говорил о проблемах контроля качества, недостаточной работе по политпросвещению и серьезных кадровых трудностях: не секрет, что в комсомольских кварталах участились «пьянство и мордобой», а в день получки местный кафетерий и вовсе превратился в настоящую «таверну»[341]. Феномен кафетерия-таверны никуда не делся, и спустя несколько месяцев комсомольское руководство докладывало о «систематическом распитии алкогольных напитков» в кафетериях[342]. Помимо проблем с алкоголем, шли и аресты: всего за три первых месяца пребывания в городе комсомольцев было арестовано 29 человек, 11 из которых получили от семи до пятнадцати суток[343]. Председатель резюмировал свое выступление, используя отчетливо религиозные коннотации: «Так пусть же земля горит под ногами пьяниц и хулиганов»[344]. Содрогнувшаяся недавно земля затронула всех, горящая же должна была покарать лишь неверных.

На собраниях отдельных бригад подобные проблемы обсуждались еще более прямо и детально, с пояснениями, к примеру, почему тот или иной комсомолец был арестован. Так, в 1968 году киевский стройотряд собрался обсудить поведение давнего члена комсомола, обвиненного в непредумышленном убийстве: находясь в «состоянии алкогольного опьянения», он угнал автомобиль, устроив затем аварию, в которой погибло три человека. Подобное поведение было объявлено «несоответствующим героическим подвигам» комсомола, и тридцатью голосами присутствующих (из сорока пяти членов отряда) было единогласно решено исключить провинившегося из комсомольских рядов, передав дело вышестоящим инстанциям[345]; более о случившемся практически не упоминалось.

Конечно, такие инциденты случались крайне редко, но в контексте принятия дисциплинарных мер драки и пьянство фигурировали на собраниях постоянно. Скажем, летом 1967 года один подвыпивший комсомолец, выйдя из общежития, увидел драку и решил ее остановить; получив же в процессе удар и «не умея трезво оценить ситуацию», он нанес одному из драчунов удар в лицо. Нередки были в студотрядах и случаи воровства[346]. Пьянство беспокоило комсомольское руководство, поскольку было чревато отсутствием на рабочих местах – весьма распространенным в Советском Союзе феноменом[347].

Случаи неподобающего поведения с трагическими последствиями имели место, конечно, не только в Ташкенте, в силу, вероятно, известной склонности к этому молодых людей в целом (тем более оказавшихся в новой среде). К примеру, в 1971 году командир студенческого стройотряда, работавшего на Украине, вопреки установленным правилам поехал с друзьями ночью на тракторе в близлежащую (в пяти километрах) деревню, желая посетить танцы и навестить знакомых барышень. Молодые люди успешно добрались до места, припарковали трактор в кустах неподалеку и отправились танцевать. Проблемы начались, когда закончились танцы. Трактор не был оснащен никакими осветительными приборами, так что обратный путь пролегал в кромешной темноте[348]. В итоге трактор свалился в глубокую яму, водитель погиб, а пассажиры отделались травмами. В официальном отчете ясно указывается, что студент не имел права садиться за руль и что именно отсутствие у него опыта управления подобной техникой и явилось решающим фактором, повлекшим за собой аварию[349]. Подобное отсутствие опыта было настоящим бичом вообще всех стройотрядов как в Ташкенте, так и во всем СССР[350].

Трагические эпизоды с пьянством и драками в день зарплаты случались повсеместно. В том же 1971 году в Харьковской области стройотрядовцы получили перед выходными месячное жалованье. Студентов отправили купить в соседнем городе необходимые материалы, но те стали пить, и все дело закончилось дракой «с неизвестными местными парнями». Один из студентов отбился от группы; не зная обратной дороги, он дошел до железнодорожного полотна и спросил у дежурного по станции, сможет ли он добраться до лагеря, если пойдет вдоль путей. Остальные подробности неизвестны. Ранним утром студента, лежавшего, по всей видимости, поперек полотна, сбил состав. Машинист поднял искалеченного юношу в вагон и спешно доставил в местный госпиталь, однако в сознание тот так и не пришел[351].

В разгар перестройки В. Э. Шляпентох изучал социальные привычки советских граждан: он предположил, что они были не слишком заинтересованы в достижении неких целей, установленных организациями вроде комсомола – подобные организации интересовали их скорее в качестве «средства достижения собственных целей» [Shlapentokh 1989: 109]. Как следствие, и большинство авторов того времени комсомолом интересовались слабо. Журнал «Юность», к примеру, вовсе «избегал практически любой темы, каким-либо образом связанной с комсомолом». Более того,

…если же автору требовалось реалистично изобразить тогдашнюю жизнь, то ему следовало либо вообще проигнорировать деятельность комсомола, либо же представить ее весьма мало относящейся к сфере действительных интересов молодых людей [Shlapentokh 1989: 110].

В данном тезисе присутствуют два утверждения, первое из которых выглядит куда правдоподобнее второго: известные нам случаи не указывают на то, чтобы студенты принимали близко к сердцу установленные комсомольским руководством цели, что, впрочем, вовсе не означает, что писать об этом было нечего. Скорее всего, авторы избегали касаться комсомольской жизни не оттого, что та была скучна, но по причине того, что наиболее захватывающие ее подробности не были бы допущены к печати цензорами.

Вышеописанные инциденты имели место в ночное время, однако и днем держать комсомольцев в узде было ничуть не легче. Комсомольское руководство в Ташкенте подчас с трудом могло даже разыскать членов той или иной украинской стройбригады: у днепропетровской бригады, к примеру, «не было ни отчетности, ни списка членов» – ничего. На посвященное данному вопросу собрание прораб бригады не явился, и в целом до коммунистической миссии было дело лишь нескольким ребятам[352]. Члены киевской бригады также игнорировали свой комсомольский долг, так что их приходилось «насильно затаскивать» на оргсобрания[353]. Словом, проблема была весьма распространена. Одесская и львовская бригады вообще редко устраивали собрания, а в их отчетах царила сплошная сумятица[354] – в силу высокой ротации в масштабах всего города даже давно уехавшие домой комсомольцы все еще числились работающими на ташкентских объектах[355].

Документы 1966 года дают представление о том, насколько непросто было уследить за строительными бригадами, но не объясняют, однако, столь явной озабоченности списками рабочих. В более поздний период путаница со списками членов бригад связывалась с типичной для советской системы коррупцией. В 1985 году при пристальном изучении состава украинских стройотрядов было выявлено, что нередко один и тот же человек числился в одновременно в разных бригадах, или же командир приписывал бригады к неутвержденным объектам и попросту прикарманивал выделяемое финансирование. Командир еще одной бригады добавил в список своих родственников, а в списке одной бригады в Донецке обнаружились двое местных жителей, воспользовавшихся случаем, чтобы съездить в Сахалинскую область и обратно[356]. Документальных подтверждений тому не сохранилось, но нечто подобное, вполне вероятно, имело место и в Ташкенте.

С учетом столь нерегулярной посещаемости собраний, нет ничего удивительного в том, что политпросветительская составляющая миссии терпела полнейшее фиаско. В атмосфере триумфа, в которой проходило воссоздание города, можно было ожидать, что молодежь воспримет возложенную на нее миссию с особым энтузиазмом; и тем не менее устроители различных мероприятий неустанно жаловались, что клубы не собираются, а красные уголки, предназначенные для пропаганды коммунистических ценностей, игнорируются. Были жалобы и на незначительные проступки вроде удаления футболиста с поля, обсуждать которые в дальнейшем никому в голову не приходило[357]. Но в большинстве жалоб прямо говорилось о неспособности привить молодежи надлежащие коммунистические ценности. «Воспитание масс», согласно чаяниям комсомольского руководства, следовало привести к известным стандартам, но командиры бригад заявляли, что инициатива должна исходить от самих работников[358]. В комсомольской верхушке рассчитывали на просмотр кинофильмов, посещение спектаклей и туристические вылазки, а сверх того желали, чтобы в стройотрядах устраивались лектории по интересующим молодежь темам[359]. Данные замечания относятся к началу 1967 года, но уже в конце 1966-го активные члены комсомола организовывали подобные программы, ни одна из которых популярности не снискала. К примеру, явка на организованный в знак солидарности с вьетнамским народом добровольный воскресник была столь низкой, что организаторам пришлось обязать комсомольцев явиться на следующий[360]. Командир харьковской бригады пытался договориться об общем собрании с некоторыми из своих ста пятидесяти рабочих, но договариваться с каждым в отдельности было невозможно. К ноябрю 1966 года мероприятие все еще планировалось, поскольку командир нуждался в партийной поддержке и понятия не имел, как именно такое комсомольское оргсобрание проводить. Оно и понятно: объекты отнимали слишком много времени, чтобы беспокоиться еще и о посещении собраний[361]. И во всех подобных случаях недисциплинированности или низкой явки молодые люди принимали решения, на которые партия совершенно не могла повлиять.

Стоит обратить внимание на плановую деятельность комсомольских стройотрядов из Луганска и Харькова в июле 1966 года. Июльский календарь буквально каждый день сулил лекции о вреде пьянства в жарком климате, об инновациях в кибернетике, о моральном облике советского гражданина, перемежавшиеся со спортивными мероприятиями, экскурсиями по местным достопримечательностям, турпоходами, рыбалкой и тому подобным[362]. У харьковчан на лето 1966 года также имелся отдельный лекционный план, позволяющий еще лучше понять, с какими вызовами сталкивались руководители бригад. Среди насущных тем значились: «О вреде алкоголя», «Женская честь и достоинство» и «Венерические заболевания и их профилактика»[363]. Очевидно, отношения полов являлись существенной составляющей комсомольской жизни в Ташкенте.

Лучшим методом профилактики венерических заболеваний считалось, конечно, воздержание; впрочем, даже если таковое и предлагалось на лекциях, все прекрасно понимали нереалистичность подобного подхода. Землетрясение совпало по времени с сексуальной революцией на Западе (неудивительно, что и в русский лексикон слово «секс» вошло как раз в 1963 году) [Comrie, Stone, Polinsky 1996: 210]. Задокументированные проступки на сексуальной почве были зачастую достаточно безобидными, однако повсюду царила атмосфера распущенности и вседозволенности: нимало не стесняясь, барышни в общежитиях позволяли «молодым людям засиживаться в своих комнатах до часу ночи, а порой и до более позднего времени»[364]. Во время одного из таких эпизодов комсомолец из киевской бригады «посягал оскорбить личное достоинство» замужней женщины: та ушла к себе в комнату вздремнуть, после чего к ней вошел означенный нарушитель и принялся ее «домогаться», однако же «получить то, чего он добивался», она ему «не позволила»[365]. Молодой человек, как видно, потерпел неудачу в своем предприятии и выслушал гневную отповедь на комсомольском собрании, но очевидно, что в появлении мужчины в женской комнате ничего из ряда вон выходящего не видели.

Но наиболее наглядный пример промискуитета, пожалуй, можно найти не в протоколах комсомольских собраний, а в кино – в уже неоднократно упоминавшейся документальной ленте М. К. Каюмова «Ташкент, землетрясение». Картина в целом снята в откровенно советских идеологических тонах, но одна сцена блестяще иллюстрирует вероятный масштаб тогдашней половой распущенности. Она открывается рассказом опрятного юноши о благородных побуждениях, повлекших его в Ташкент, который сменяется кадрами молодой пары, идущей держась за руки. Они беззаботно прогуливаются мимо стройплощадок, как бы давая понять, что любовь и романтика – также часть возрождения города. Уже в следующем кадре камера выхватывает девушку, трудящуюся на стройке: из-за жары ей пришлось сбросить верхнюю одежду, оставшись лишь в бюстгальтере. Совершается своеобразный переход от прогулки за руку к обнаженному телу. Больше того, поскольку на барышне надет купальник, а не легкая летняя одежда, данная сцена подразумевает скорее динамическое, чем статическое развитие: бюстгальтер без другой одежды наводит на мысли либо о его снятии (половой акт вот-вот случится), либо же о сокрытии его под одеждой (половой акт уже случился), – но в обоих случаях речь идет скорее о некоем процессе, нежели о констатации чего-то завершенного (ведь открытый купальник уже сам по себе является нарядом и, следовательно, скорее статичен, чем динамичен). Почти сразу же после этого в кадре появляется фрагмент газеты с заголовком «В Ташкенте жара», призывающим обратить внимание на высокую температуру в летнем городе. Но очевидно, что такой чувственный жар, как показанный в вышеописанной сцене, не измерить никаким термометром. Особенно примечательно здесь решение режиссера использовать газету для передачи сексуального посыла, реконтекстуализируя тем самым «невинное» сообщение официального источника новостей. После газеты объектив задерживается на каплях пота, стекающих по обнаженным спинам мужчин. Газета играет роль визуальной связки, объединяющей женщину в бюстгальтере с обнаженными мужчинами, как бы намекая на их союз.

Чуть позже Каюмов показывает свадебную церемонию. Подобное отделение бракосочетания от вышеописанных чувственных сцен дает понять, что возрождение города сопровождалось отношениями полов обоих типов – как инстинктивными, так и признанными официально. Фильм предлагает зрителю некоторую вариативность в плане сексуального поведения, возвращая нас к вопросу о непредвиденных возможностях, проявлявшихся в результате землетрясения.

Дабы лучше понять многообразие советской жизни, историкам пришлось выйти за пределы диссидентских кружков московской интеллигенции и обратиться к иным формам политической деятельности. Традиционный повышенный интерес к интеллектуальным элитам де-факто заглушал голос простых людей, в силу нехватки времени мало писавших, но тем не менее изыскивавших иные пути несогласия, строя собственные революционные планы. В. А. Козлов с соавторами опубликовали подборку архивных документов советской прокуратуры, демонстрирующих, как самые обычные люди могли выразить свое пренебрежение к режиму. Авторы переводят фокус внимания с диссидентства – неуклюжего и странного заимствования в русском языке – на то, что он предпочитает совокупно именовать крамолой [Козлов, Мироненко 2005: 6–8]. Под данное определение подпадали практически любые «акты народного неповиновения»: от самиздатовских брошюр «антисоветского содержания» до банального словесного выражения недовольства внешней или внутренней политикой режима [Козлов, Мироненко 2005: 8–9, 18–19, 21–22].

Материалом для исследования послужили документы нескольких тысяч официально связанных с «крамолой» дел, хранившихся в архивах Прокуратуры СССР. Проблема данного подхода в том, что «крамола» определялась самим государством, а не теми, кто предположительно участвовал в ее распространении [Козлов, Мироненко 2005: 8–9]. В то же время он позволяет значительно расширить научные представления о формировании антисоветских взглядов.

В доступных документах комсомола, связанных с Ташкентом, прокуратура фигурирует крайне редко; большинство имевших место преступлений и проступков не были идеологически обусловлены, являясь типично юношеским бунтом против какой бы то ни было власти. Пусть, в отличие от примеров, приводимых Козловым, подобное бунтарство и не было ярко окрашено в оппозиционные цвета, но все же – можно ли также считать крамолой многочисленные эпизоды пьянства или прогулов лекций и прочих мероприятий? Или же между крамолой и пассивным принятием режима существовал еще какой-то промежуточный вариант – такой, что допускал свободное перемещение и пренебрежение комсомольской миссией, но без необходимости устно или письменно нападать на режим? Именно такому пути и предпочитали следовать весьма многие комсомольцы.

Помимо комсомольцев, на жилищно-бытовые условия в Ташкенте жаловались и некоторые другие граждане. Так, в анонимном письме, адресованном лично Брежневу, утверждалось, что один высокопоставленный партийный чиновник, ответственный за восстановительные работы, распорядился, пользуясь случаем, отремонтировать себе двенадцатикомнатный «особняк», для чего потребовалось собрать бригаду из десяти – двенадцати рабочих[366]. Партийное руководство Узбекской ССР провело соответствующее расследование и примерно наказало чиновника. Данный пример напоминает о продуктивной системе коммунистической самокритики, приветствовавшей гражданские донесения о злоупотреблениях на местах [Fitzpatrick 2011: 11].

Помимо этой дозволенной критики и сам Брежнев, и его окружение попали под шквальный огонь самых разнообразных претензий относительно жилищных условий в городе. Озлобленных горожан («Мы, жители Ташкента»), лишившихся жилья в эпицентре землетрясения, временно разместили в зданиях школ в Чиланзаре. В одной такой школе поселили аж пятьсот человек, вынудив множество молодых семей соседствовать без каких-либо ширм и перегородок: местные власти словно бы вовсе «забыли о[б их] существовании», ни малейшего интереса не проявляя к «кошмарным» условиям, в которых жили все эти люди. Они же верили, что «забота о советских людях должна выражаться не только в печати и по радио, но и претворяться в жизнь, как учил Ленин»[367]. Эти люди были перевезены сюда сразу после землетрясения и являлись лишь малой частью огромного миграционного процесса. Еще одна женщина обратилась к московским чиновникам с просьбой решить проблему с жилищными условиями: после того как ее квартира оказалась разрушена, она переехала в Барнаул, расположенный более чем в тысяче километров от Ташкента, но в городе жить ей не разрешили. Когда же местные власти предложили ей жилье в сельской местности, она наотрез отказалась[368].

Землетрясение спровоцировало множество миграционных процессов, весьма плохо поддающихся оценке в силу того, что, перемещаясь в самых разных направлениях, люди попадали в совершенно разные ситуации. Официально распределение граждан по всему Советскому Союзу проходило под эгидой дружбы народов: как в Ташкент массово прибывали издалека стройбригады, так и сами отдаленные братские республики приветствовали ташкентцев у себя. К примеру, семейная пара написала в «Правду Востока», приглашая ташкентцев погостить у них на Черном море: «пережив крымское землетрясение в 1927 году», супруги понимали тяготы, выпавшие на долю узбекского народа[369]. Нет никаких оснований сомневаться в искренности подобных жестов.

В типичной авторитарной манере государство с точностью определяло, кому и куда отправляться, а местные власти должны были с подобной же точностью следовать полученным указаниям. Скажем, к Украине было приписано две тысячи семей – подобные круглые числа уже сами дают представление о том, какое внимание государство уделяло данному вопросу на человеческом уровне[370]; подобно измерению предполагаемого к постройке жилья в квадратных метрах, семьи также оценивались в числах, в соответствии с которыми они распределялись по территории СССР. При составлении этих списков государство стремилось предотвратить массовую миграцию в наиболее популярные районы страны. Узбекские власти обратились к советскому руководству с вопросом, могут ли пострадавшие от землетрясения переехать к своим родным и близким, проживающим в иных республиках; в подписанном Косыгиным письме был дан утвердительный ответ, из которого следовало, что ташкентцы могут ехать куда угодно, за исключением «Москвы, Ленинграда, а также курортных зон Северного Кавказа и Крымского полуострова»[371]. Подобной модели поведения власти в дальнейшем придерживались и после трагедии в Чернобыле – не дозволяя эвакуированным гражданам переселиться в Киев, – и после этнических столкновений в Баку и землетрясения в Армении, когда армянам не разрешалось переезжать в Москву.

Однако миграционные процессы были куда сложнее, чем это представлялось высокому московскому начальству, так что между оставленными самостоятельно решать насущные проблемы Киевом и Ташкентом развернулась обширная переписка. Украинская сторона далеко не всегда была готова принять переселенцев, а узбекская зачастую вообще не знала с точностью, кто именно переселяется. Более того, отмечавшим на бумаге количество переезжающих было невдомек, что живые люди из плоти и крови в принципе могут противиться тем или иным аспектам миграционного процесса.

По прибытии узбекских семей на Украину выяснилось, что многие из них не получили одобрения соответствующих ташкентских инстанций на переселение. Украинские власти запросили Ташкент, негодуя по поводу неучтенных переселенцев, под которых заранее никаких ресурсов выделено не было[372]. Также украинцам пришлось столкнуться с ложными надеждами, подаренными ташкентцам узбекскими чиновниками. Сказать, что те рисовали картины чудесной, мифической Украины, было бы преувеличением: просто, стараясь снизить градус тревоги, горожан утешали всевозможными байками. К примеру, семью, приехавшую в Бахмач в Черниговской области, в Ташкенте заверяли, что это «большой, старинный город» – им же он показался всего-навсего крупным селом[373]. Другим обещали квартиру в областном центре, забыв при этом упомянуть, что им придется работать в колхозе. После этого инцидента украинские чиновники настояли, чтобы ташкентцев подробно информировали об условиях работы в колхозах[374]. По одной только Николаевской области в сельскую местность было направлено около 80 % всех эвакуированных.

Нежелание работать в колхозах и в целом перебираться в села было весьма распространено[375]. Переселенцы сплошь хотели жить в «крупных городах», в силу возможностей трудоустройства и насыщенной культурной жизни[376]. Приезжавшие из богатой на культуру столицы Узбекистана не желали мириться с навязываемой им жизнью в отсталых сельских районах; в этом смысле Восток сильно опережал Запад. Семьи, переехавшие в Одесскую область, также негодовали, что их не предупредили о предстоящей им жизни в сельской местности[377].

Но порой проблемой становились даже города. Так, одна жительница Ташкента перебрала подряд три разных города, а после предпочла вернуться домой. От первых двух вариантов она наотрез отказалась, согласившись наконец на квартиру в Донецке – если таковая будет расположена в центре города. Когда же данное требование не было удовлетворено, она решила возвратиться в Ташкент[378].

Вынужденные жить в сельской местности или же в плохо построенных домах, переселенцы часто просто отказывались от подобных предложений государства. Если человек решал вернуться в Ташкент, тем для украинских чиновников проблема и разрешалась. В иных же случаях они сообщали, что недовольные переселенцы покинули местность, к которой были приписаны, не удосуживаясь сообщить, куда именно отправляются[379]. Наконец, были и такие, кто отказывался от государственной помощи, предпочитая остановиться у родственников[380]. Избравшие данный вариант часто не регистрировались узбекскими властями, а потому становились частью стихийного и неконтролируемого миграционного потока. Очень часто эвакуация из Ташкента являлась на деле репатриацией: после Великой Отечественной войны многим евреям не позволили вернуться из Ташкента на Украину [Manley 2009: 249–250]. Вполне вероятно, что многие из тех, кто попал в Узбекистан в ходе тогдашней эвакуации, пытались воспользоваться теперешней, чтобы вернуться домой.

Помимо эвакуации целых семей миграционные процессы затрагивали и детей, сразу же после трагедии направленных в пионерлагеря в западной части страны. Пионерлагерям отводилось почетное место при ликвидации последствий любых серьезных бедствий: так было и после ашхабадского землетрясения (когда власти не могли уследить за всеми эвакуированными детьми), и после Чернобыля, и после землетрясения в Армении. В фильме Каюмова есть сцена на вокзале: дети уезжают в пионерлагеря, на станции рыдают их матери, безутешные от предстоящей разлуки. Но, несмотря на пролитые слезы, детские лагеря играли весьма важную роль в преодолении последствий трагедии, являясь символами чистоты и безопасности, бесконечно далекими от страданий и бед.

Впрочем, процесс эвакуации детей проходил и неоднородно, и неравномерно. Союз журналистов СССР пригласил детей, чьи родители трудились в сфере печати, в свой подмосковный дом творчества[381]; Союз писателей отчитался в «Литературной газете», что пятьдесят пять детей узбекских литераторов были отправлены в пансионат[382]. Некоторых отправляли в лагеря на черноморском побережье Грузии, где ташкентские ребята не только находились в безопасности, но и могли познакомиться с детьми из Москвы, Ленинграда и Тбилиси[383]. Также детей отправляли и в «Артек», расположенный в Крыму, где они могли познакомить своих сверстников с узбекской культурой[384]. Количество детей в каждой отдельной поездке было вполне приемлемым, но на профсоюзах лежала ответственность за эвакуацию многих тысяч детей, переправить которых в далекие республики самостоятельно они возможности не имели и потому были вынуждены обращаться за финансированием в различные министерства[385]. Впрочем, каковы бы ни были финансовые препоны, подобные поездки преследовали двоякую цель: поспособствовать пропаганде дружбы народов в удаленных от городов населенных пунктах и дать возможность детям вырваться из бедствующего города, чтобы затем они вернулись в город будущего.

Ташкентское землетрясение отозвалось гигантской миграционной волной, однако уехать могли далеко не все: оставшимся в полевых лагерях или в иных местах пришлось изыскивать способы пережить беду. Одним из возможных путей стала религия. Советские религиозные деятели в Ташкенте получили множество соболезнований из-за рубежа. «Аллах да поможет всем страждущим от землетрясения», – гласило, к примеру, послание египетского муфтия[386]. Но религиозная реакция не сводилась к соболезнованиям иностранцев, она заметно ощущалась и на улицах Узбекистана. Партийные чиновники были обеспокоены ростом религиозных настроений, выпуская статью за статьей с целью обуздать религиозные предрассудки. Видевшие в землетрясении Божественное возмездие поднимались на смех: природа, заявлялось в статьях, абсолютно безразлична к своим жертвам, ведь во время землетрясения 1960 года в Марокко[387] мусульмане и европейцы пострадали в равной степени[388]. Но молву было не остановить. Так, на автобусной остановке в Каттакургане, расположенном в трехстах пятидесяти километрах к югу от Ташкента, некий атеист наблюдал человека, проповедующего окружающим: «И было землетрясение в Ташкенте: Аллах карает неверных и отступников[389] от ислама»[390]. Атеистам следовало быть начеку – в особенности после того, как на город обрушилось стихийное бедствие[391].

Историки также связывают религиозный подъем с последствиями ташкентского землетрясения. Т. С. Саидбаев отмечает, что ритуальные жертвоприношения практически не совершались до землетрясения, вернувшего к жизни множество забытых было обрядов [Саидбаев 1978: 189]. Впрочем, не стоит и преувеличивать его роль в религиозном возрождении: в отчете для ЦК КПСС за 1968 год ясно указывалось, что пожертвования в мечетях Средней Азии росли уже на протяжении последних пяти лет – то есть рост начался за несколько лет до землетрясения[392]. Конечно, оно способствовало религиозным настроениям, однако они попали на благодатную почву, поскольку влияние ислама на жизнь общества уже находилось на подъеме[393].

Заключение

Уже в 1967 году в «Правде Востока» стали появляться публикации, посвященные прощанию с рабочими из братских республик. К лету 1967 года работы в Ташкенте завершили бригады из Киргизской и Литовской ССР; рабочие же из РСФСР и Украины остались в Узбекистане на ноябрьские торжества, приуроченные к пятидесятилетию революции[394]. Вскоре после праздничных мероприятий и эти бригады отбыли домой, оставив горожан обживаться в новом Ташкенте. Они оставляли за собой город с высотными зданиями, широкими улицами, залитыми солнцем пригородами и готовой веткой метрополитена; Ташкент стал абсолютно иным.

Правительство Брежнева подошло к возрождению Ташкента в русле текущей политики и более или менее в этом преуспело, сумев сохранить в городе закон и порядок. Подъемные краны, бульдозеры, стройотряды и встречи поездов – все это было созвучно коммунистическому ритму. Вся реконструкция города задумывалась как торжество советских ценностей. Советскому государству удалось в рекордные сроки переселить тысячи людей в новое жилье, пусть даже качество оного порой вызывало некоторые подозрения. Также была проведена масштабная эвакуация граждан за тысячи километров, хотя и ценой, которую многие республики не желали платить. Очевидная ограниченность в ресурсах препятствовала полной ликвидации последствий землетрясения, но даже когда проекты были успешны, результаты их все же оказывались неоднозначными. Новый советский город должен был возвещать о советских ценностях, но как производственные материалы, так и архитектурные идеи для его постройки оказались западными. Торжественное открытие города-спутника Сергели с бесконечными фоторепортажами только усилило параллели с западным градостроительством. Казалось, что землетрясение словно приглашает к сносу старого города бульдозерами, однако, несмотря на все разрушения, жизнь его продолжилась – по крайней мере, до распада Советского Союза. Ташкент преобразился в согласии с партийными чаяниями, но не полностью: как ни хотелось бы правительству, чтоб стрелки часов сдвинулись с 5:23 утра, землетрясение разверзло историю на «до» и «после».

Студенческие отряды заявляли о своих достижениях, хотя их члены мало интересовались идеологической подготовкой или не интересовались вовсе, предпочитая разгуливать по городу, а порой даже совершая мелкие преступления. Рабочие постоянно приезжали и уезжали, в соответствии с собственными или же государственными потребностями; учитывая подобную интенсивность ротации, можно с уверенностью утверждать, что редкий рабочий пробыл в Ташкенте от начала и до конца. Архитекторы поддержали идею построить новый город, но явного консенсуса так и не достигли. Многие выразили обеспокоенность по поводу бульдозеров, сносивших целые кварталы, и, пользуясь случаем, предлагали альтернативные проекты восстановления города. Таким образом, авторитарное государство сосуществовало с людьми, преследовавшими собственные цели и мечты.

Для понимания советской реакции на ташкентское землетрясение требуется нечто большее, нежели простая констатация существования разрыва между коммунистическими фантазиями и городскими реалиями; следует также принять в расчет постепенный прогресс от Ашхабада (где реакция сталинского правительства была совершенно иной, гораздо менее вовлеченной в процесс) до Ташкента. В официальных документах о последнем про Ашхабад если и вспоминали, то редко и вскользь. Вскоре после ташкентского землетрясения Л. В. Карелин опубликовал роман об ашхабадском, что было, впрочем, единичным исключением, а не правилом. Казалось, авторитарное государство отказывается признавать, что умеет учиться на собственных ошибках, в связи с чем оно пыталось контролировать память, стараясь превратить землетрясение в нечто полезное для социалистических потребностей. А это в брежневскую эпоху означало предать Ашхабад забвению, делая все возможное для увековечения восстановления Ташкента.

Благодаря землетрясению вышли на первый план как радикальные вызовы, заключенные в самом геологическом феномене, так и социальные параметры советской жизни. Землетрясение в Ташкенте было, безусловно, наиболее разрушительным бедствием шестидесятых годов, однако и другие трагедии – естественного или рукотворного происхождения – также создавали ниши для альтернативного поведения. Когда в 1972 году разбился автобус с рабочими, для обсуждения этого инцидента собралось пятьсот человек. Трагическая гибель участника стройотряда за рулем упавшего в овраг трактора выявила приоритеты студентов, использовавших казенную технику для собственного развлечения. Но поскольку подобные несчастные случаи не служили идеологическим целям, о них редко упоминали в новостных сводках.

Землетрясение в Ташкенте было не первым и далеко не последним стихийным бедствием в советской истории, и тем не менее руководство страны решило претворить случившееся в нечто колоссальное; ни одной другой природной катастрофе не уделялось общественно-политического внимания, сравнимого с Ташкентом. Когда в 1975 году мощный шторм обрушился на Одессу, местные газеты написали об этом лишь спустя пять дней, когда опасность уже миновала и жители приступили к восстановлению повреждений. В служебных записках местные чиновники то и дело выражали озабоченность по поводу зависимости города от внешних источников электроэнергии, негодуя на отсутствие в Одессе собственной атомной электростанции[395]. В начале восьмидесятых Ташкент и его окрестности дважды содрогнулись от мощных подземных толчков[396]: рушились дома, людей массово эвакуировали, но эти бедствия в прессе особо не освещались. В социальном контексте начала восьмидесятых иные насущные вопросы затмевали любые подобные события, так что не было особого смысла вновь поднимать Ташкент на щит.

Как ни странно, о Ташкенте вновь вспомнили в печати на страницах отраслевой «Трибуны энергетика»: в октябре 1988 года там вышла статья под заголовком «Это 26 апреля», в которой приводилась беседа сотрудницы издания с бывшим ташкентским студентом, пережившим землетрясение в 1966 году, а с 1985 года ставшим директором строительного комбината в Припяти. «Не знаю, верите ли вы в мистику»[397], – начинает журналистка свое повествование о герое. Может, и впрямь между Ташкентом и Чернобылем протянулась некая мистическая нить? А может, дело в том, что все та же коммунистическая партия, опиравшаяся на твердую московскую почву, применяла все те же методы и для новой трагедии?

Интерлюдия. Изображение советских катастроф в 1945–1986 годах

В предыдущих главах периодически делались отсылки к документальным и художественным кинолентам, дабы в более широком контексте проиллюстрировать значение той или иной трагедии. Но несмотря на всю важность подобных отсылок, они все же оставались единичными примерами, лишь вклинивающимися в анализ, основанный главным образом на текстуальных источниках. Теперь же настало время для своего рода интерлюдии, в которой текст уступает свое главенствующее положение: мы обратимся к уже известной эмпирической и исторической области, но сугубо в свете доступных визуальных свидетельств. Советская историография, как говорилось во Введении, была одержима языком в ущерб визуальным образам[398]. Подобный «лингвистический поворот» имел целью преодолеть наивный эмпиризм, основанный сугубо на чувственных данных, но теперь настало время рассмотреть и визуальные источники, существенно дополняющие наши представления о бедствиях. Смысл не в том, что истолковать увиденное тем или иным человеком, но скорее в том, чтобы понять, в каком свете кинематографисты и их государственные спонсоры предпочитали изображать сцены бедствий.

Визуальные средства информации сыграли важную роль в формировании представлений об американских катастрофах – как вымышленных, так и вполне реальных; то же справедливо и для Советского Союза. После Второй мировой войны там наблюдался резкий скачок посещаемости кинотеатров, а к началу семидесятых уже многие советские граждане стали счастливыми обладателями телевизионных приемников, благодаря которым они узнавали свежие новости. Советское общество становилось все более визуально ориентированным. Данный феномен неоднократно становился предметом исследований культурологов и историков кино, которые, однако, зачастую совершенно не обращали внимания на жанр фильмов-катастроф[399]. Дэвид Гиллеспи в своей несомненно превосходной работе о российском кинематографе не рекомендует читателю ни единого фильма о бедствии [Gillespie 2003]; игнорирует их и Дениз Янгблад, предлагающая фундаментальный обзор советских военных фильмов [Youngblood 2007]. Словом, лишенные взрывной мощи шедевров Эйзенштейна, фильмы-катастрофы остаются игнорируемым жанром советского кинематографа. И несмотря на то, что жанровую нишу подобное кино образовало лишь в семидесятых, фильмы, где фигурировали катастрофы, уже снимались за десятилетия до того: к примеру, еще в середине двадцатых годов вся страна следила за любовной историей в «Намусе», развернувшейся на фоне армянского землетрясения середины XIX столетия[400]. В «Поэме о море», оконченной в 1958 году его супругой, А. П. Довженко рассуждал о необходимости индустриальных перемен[401]; вся эта картина построена на ожидании затопления (так и не показанного) целой деревни по причине строительства новой гидроэлектростанции. В семидесятые советские режиссеры и операторы нередко представляли зрителю картины разрушительных землетрясений, наводнений, пожаров и даже вышедших из-под контроля экспериментов с радиацией. С каждым новым фильмом видоизменялись и понятия, в соответствии с которыми зритель воспринимал бедствие. В следующей главе мы вернемся к анализу текстуальных источников, но здесь в фокусе нашего внимания будет то, как советские режиссеры воплощали в образы трагедии городов и народов страны.

В общем и целом два наиболее часто экранизируемых бедствия – это землетрясения в южной части страны и наводнения, происходившие практически повсюду. Таким образом, на экране можно было увидеть либо результат бедствия, либо же само бедствие, вызванное масштабной человеческой деятельностью. В последнем случае режиссеру следовало быть весьма осмотрительным, избегая прямой критики советских проектов. Также характерно появление в сценах бедствий самолетов, иногда с их последующим крушением. Подобные сюжеты позволяли режиссеру не только показать советские технологические достижения, но и привнести в образ катастрофы интернациональный аспект. Но если воплотить на экране, скажем, последствия радиоактивного дождя режиссеры могли, то некоторые несчастья уже выходили за рамки дозволенного. К примеру, нельзя было показывать трагедии в угольных шахтах, едва ли не каждый месяц случавшиеся на Украине, – ведь тогда бы тень легла на саму партию, находившуюся в авангарде всего советского народа[402]. Не считая подобных ограничений, режиссеры были вольны изобразить какое угодно бедствие.

Для понимания визуального образа бедствия требуется уделить внимание ряду конкретных вопросов. Так, нельзя игнорировать изображение государства, его роль – порой главную, порой второстепенную – в попытках вернуть ситуацию в нормальное русло. Советский Союз был, как известно, государством марксистско-ленинской идеологии, – но какова была ее роль в подобных фильмах? И могла ли идеология уступить место желанию подчеркнуть многонациональность Советской страны? Держа это в уме, не стоит так уж верить байкам московских кинокритиков о том, что катастрофы впервые появились на больших экранах в начале восьмидесятых. Наиболее ранние кинобедствия были родом из среднеазиатских республик и Армении, и именно потому, что там не понаслышке знали о землетрясениях.

Большое значение в производстве фильмов о катастрофах имели студии «Туркменфильм», «Узбекфильм» и «Казахфильм», пусть номинально они работали сугубо над документальными картинами с подчеркнуто национальным колоритом. Так что Л. В. Карелин имел все основания сделать Ашхабад местом действия своего «Землетрясения», героями которого являлись как раз сотрудники съемочной группы [Карелин 1984]. Во многих фильмах этих студий идея дружбы народов замещала марксистско-ленинскую идеологию.

Если первый полный метр о катастрофах пришел на экраны страны с юга, то несмелые попытки высказываться о столь щекотливом вопросе режиссеров из северных регионов начались лишь к семидесятым. Брежневскую эпоху принято описывать как время застоя, мало, впрочем, отразившегося на развитии новых творческих подходов к съемкам катастроф. В 1972 году киностудия «Беларусьфильм» сняла «Хронику ночи» – об угоне летевшего в Африку самолета, а в 1975-м «Мосфильм» выпустил ленту «Когда дрожит земля» – о землетрясении во время строительных работ на Чиркейской ГЭС[403] в Дагестане[404]. Изображались ли на экране вымышленные техногенные катастрофы (например, гипотетическое крушение самолета) или же случившиеся в реальности (вроде недавнего землетрясения 1970 года в Дагестане), так или иначе подобные фильмы становились для всех последующих (скажем, для фильма «Экипаж», вышедшего в 1980 году) своего рода прецедентом[405]. Появившийся на закате брежневской эпохи остросюжетный «Экипаж» стал своеобразной квинтэссенцией советских фильмов-катастроф. Кинобедствия семидесятых годов во многом подготовили советскую публику к бедам перестройки, хотя ящик Пандоры и не был еще открыт полностью. Контраст между фильмами о катастрофах семидесятых и восьмидесятых годов был не столь велик в сравнении с разрывом, наблюдавшимся в сферах экономики и политики.

Переходы от реальности к вымыслу и обратно также были чрезвычайно важны[406]. Режиссеры и прочие члены съемочной команды любого фильма должны были придерживаться магистральной сценарной линии, подчеркивавшей стремительное преодоление возникших трудностей и существенную помощь в этом процессе, поступавшую из братских республик; однако же в зависимости от конкретных сценарных решений менялась и фабула фильма, так что все важное зритель вполне мог, так сказать, увидеть между кадров. Соотношение реального и вымышленного менялось, конечно, исходя из жанровой принадлежности фильма: в кинохроники или документальные фильмы вымысел просачивался с убаюкивающим голосом диктора или показом бравых рабочих, вмиг преодолевающих все опасности; в игровые же картины реальность вползала через опасности, грозящие героям, напоминая зрителю о реальных несчастьях, случающихся вокруг. Зритель же сам был способен обнаружить водораздел между экранным образом и реальными жизненными ситуациями. Парадоксальным образом экранные бедствия позволяли отвлечься от реальных советских проблем.

С началом перестройки советские сценаристы обращались к теме катастроф все чаще. Популярность подобных фильмов неуклонно росла уже с начала восьмидесятых, но настоящий прорыв в этом жанре стал возможен лишь с приходом к власти М. С. Горбачева, провозгласившего перестройку. В четвертом номере «Искусства кино» за 1987 год вышла обширная рецензия киноведа К. Э. Разлогова на новый фильм «Прорыв»[407]. Хвалебно отзываясь о жанре в целом, критик все же отметил ряд недочетов конкретно этой картины. Смело рассказывая о трагедии 1974 года в ленинградском метро[408], авторы тем не менее не решились поставить более серьезные вопросы: почему вообще в столь опасном месте нужно было строить метро и (что подразумевалось) о чем думали советские инженеры, проектировавшие такие тоннели? Говоря об эстетических и драматических качествах фильма, Разлогов отмечал, что ему так и не удалось выдержать равновесие между зрелищем, необходимым для фильма-катастрофы, и повествованием о реальной катастрофе [Разлогов 1987]. Разлогов писал лишь об одном конкретном фильме, но подобное же напряжение между зрелищем и повествованием в изображении бедствий проявлялось, пожалуй, и на протяжении всей истории советского кино.

В сталинскую эпоху катастрофы появлялись на экранах весьма редко. Крупных стихийных бедствий случалось не так много, а кинопленка была слишком дорогим удовольствием; так что если какая-то трагедия и попадала на большой экран, то зачастую лишь в связи с Великой Отечественной или еще какой-либо советской войной. В этом последнем случае правила игры были несколько иными, поскольку режиссеру дозволялось показывать трупы [Youngblood 2007]. И тем не менее тогда появились по крайней мере две весьма примечательные документальные ленты. Первая была посвящена крымскому землетрясению 1927 года, случившемуся, строго говоря, незадолго до начала сталинской эпохи; вторая же запечатлела разрушительное землетрясение 1948 года в Ашхабаде.

Несмотря на наличие довольно многочисленных текстуальных источников по крымскому землетрясению 1927 года (что весьма ценно для исторического исследования), киносвидетельства о нем практически отсутствуют[409]. За одним исключением – записанного на бобину крошечного немого фильма, весьма наглядного и тем резко контрастирующего практически со всеми последующими съемками катастроф, как вымышленных, так и реальных. Кинорежиссерам редко удается снять сам момент землетрясения, но они могут запечатлеть происходящее на улицах непосредственно после него. В 1927 году неизвестному оператору удалось снять разрушенные улицы Ялты. Помимо вполне ожидаемых руин домов, в этих кадрах присутствуют и две весьма примечательные сцены. Титры к первой сцене сообщают почтенной публике, что перепуганные люди выстроились в очередь за билетами, и это тут же подтверждается оператором. Данная сцена показывает, что государство не занималось процессом эвакуации и люди с детьми и семьями, большей частью – отдыхающие, были вынуждены самостоятельно выбираться из творящегося вокруг хаоса. О том же свидетельствует и другая сцена, подписанная «Очередь к телеграфу»: в вопросе оповещения близких о сложившейся вокруг ситуации люди также могли рассчитывать лишь на собственные силы[410]. В конечных титрах говорится, что государство поможет с эвакуацией, однако сами кадры свидетельствуют об обратном. Подобное практически полное визуальное отсутствие государства никогда уже более не повторится в советское время.

Резко отличается от описанного немой фильм об ашхабадском землетрясении. Вероятно, знакомый с «Триумфом воли» (1935) Лени Рифеншталь, автор в схожей манере открывает фильм кадрами советских самолетов, устремленных к Ашхабаду. Хоть из них, конечно, и не выходит сам Сталин (не выказавший ни малейшей заинтересованности в посещении разрушенного города), зато одна за другой оттуда появляются бригады московских врачей в белоснежных халатах[411]. Данный мотив двояко обыгрывал идею дружбы народов – не только демонстрируя помощь, поступающую от остальных республик, но и указывая на то, что технические и медицинские знания исходят от передовых русских «братьев».

Ашхабадский фильм установил ряд параметров, характерных и для последующих подобных хроник. Во-первых, тела жертв, несмотря на тысячи погибших, показывать не дозволялось, что означало пропаганду огромной лжи. Данная практика, применявшаяся и в дальнейшем, примечательна тем, что она была актуальна лишь для фильмов, посвященных отечественным бедствиям. Так, когда советские документалисты в 1963 году отправились снимать последствия землетрясения в югославском Скопье, зритель получил и информацию о количестве жертв, и даже увидел руку[412] – то ли оторванную от тела, то ли единственную его часть, видневшуюся из-под завалов. В следующих кадрах спасателей с носилками тело уже целиком укрыто одеялом[413]. Но в ашхабадских кадрах из-под одеяла всегда виднелась, к примеру, голова, дающая понять, что раненый не только жив, но и вот-вот получит квалифицированную медицинскую помощь.

Авторы неохотно показывали разрушения в городе, даже если это было нужно ради создания контраста с его последующим восстановлением. Панорамные съемки снабжались текстовыми комментариями, сообщавшими зрителям, что кожевенный завод, кинотеатр и Ашхабадская киностудия были полностью разрушены[414]. Но кадры разрушений уже соседствовали со сценами будущего восстановления. В одной из таких сцен ашхабадцы ликуют по поводу возобновления подачи электричества, радуясь зажегшейся лампочке[415], знаменующей восстановление ленинской электрификации[416].

Что примечательно, ашхабадские улицы в фильме ощущаются отчетливо негородскими: вместо образа советского индустриализированного города зритель наблюдает нечто вроде огромного палаточного городка. Лагеря были разбиты в городских парках, где местная газета организовала временную лавку, в которую жители сносили продукты и иные необходимые вещи[417]. На контрасте с атмосферой парка другая семья показана собирающей пожитки на обочине главной улицы. Вид подобного количества утвари прямо на тротуаре дает понять, что жители могли не тревожиться по поводу мародеров. Лишь в одном кадре мелькает табличка, гласящая, что выносить что-либо из поврежденных домов строжайше запрещено, однако это был единственный намек на возможные беспорядки[418]. Также ни единым кадром фильм не свидетельствует о формировании милицейских дружин для защиты имущества, о чем часто сообщалось в дальнейшем [Наливкин 1989: 11].

Режиссер стремился показать, что в атмосфере сталинского государства граждан исправно информировали о текущих событиях. Так, в одной из сцен в небольшом палаточном городке показана прибитая к дереву табличка, сообщающая: «Редколлегия, Туркменская газета». В результате толчков эта газета не имела возможности отпечатать тираж, но, как подсказывают кадры данной сцены, и в условиях временного палаточного городка редакторам удавалось вдохнуть жизнь в важный для общества источник информации. Далее показаны ашхабадцы, жадно расхватывающие листовки и тут же принимающиеся за чтение; камера наезжает на заголовок, гласящий: «Спокойствие и порядок»[419]. Впрочем, пресса не только трубила об успехах, но и отражала всеобщее уныние – чего фильм позволить себе никак не мог. В первые дни после землетрясения «Туркменская искра» сохраняла оптимизм; но уже к весне 1949 года одна за другой в ней стали появляться статьи то о коррупции в среде архитекторов, то о проволочках в горсовете[420]. Конечно, критики московского руководства в газете не было, и тем не менее местная аудитория – те самые люди, в кадре увлеченно штудировавшие листовки, – получала свою версию событий, существенно отличавшуюся от той, что поставлялась зрителям фильма о происходящем в Ашхабаде, где бы таковые ни находились. Визуальные и текстуальные сюжеты во многом друг другу противоречили, приводя к существованию в общественном мнении по крайней мере двух «правд».

Трудно сказать, кто и где смотрел этот фильм, ввиду отсутствия подобной статистики. Вместе с тем хроника землетрясения продолжала пополняться, добавляя к изначальному фильму все новые подробности и постепенно снижая драматичный пафос города, погруженного в руины. Восстановление Ашхабада вплеталось в общую канву больших советских строек, а само бедствие рассматривалось в контексте индустриальных и сельскохозяйственных достижений советского общества на пути к социализму. Так что уже в июле 1951 года киножурнал «Новости дня» поместил рассказ о землетрясении где-то между заметками о минском машиностроении, механизации сельского хозяйства и окончании учебного года. Так было, конечно, не всегда, но часто, и вместо подробностей о нанесенном землетрясением ущербе в новостях показывали пешеходов на залитых солнцем улицах и инженеров, разрабатывающих в лабораториях сейсмостойкие кирпичи[421]. В фильме 1964 года под названием «По Советскому Союзу» после мельком показанной сцены разрушений следует подробный обзор системы сейсмической амортизации фундамента ашхабадской новостройки с пояснениями, каким именно образом здание сумеет выдержать новое землетрясение (подъемный кран на фоне укладывает рядом со зданием монолитный бетонный блок)[422]. Данными кинохрониками их многочисленные авторы культивировали официальную историю ашхабадского землетрясения даже тогда, когда сама память о нем уже истерлась из прочих средств информации.

Советский режим строго дозировал информацию по ашхабадской катастрофе, вырезая неугодные кинокадры и скрывая неудобные подробности ее последствий. Эти фильмы небезынтересно сравнить со съемками землетрясения в Армении 1988 года, количество жертв которого также исчислялось десятками тысяч. В Армении операторы были повсюду и, нимало не стесняясь, снимали обезображенные трупы, перепачканных раненых, вытянутых из-под завалов, и даже бесцеремонно, крупным планом, наезжали на тела в гробах[423]. После гробы грузили в багажники или прямо на крыши автомобилей[424]. Подобных деталей не было и в помине в случае Ашхабада, где операторы снимали потемкинские деревни в городских парках.

Одной из сквозных тем этой книги является избирательность подхода к бедствиям и не вызывающее особого удивления подчеркнутое внимание к городским проблемам в сочетании с игнорированием сельских. Ведь зачастую землетрясение, случившееся в городе, оказывалось чревато куда большими политическими последствиями, чем, скажем, наводнение в деревне. То же было справедливо и для экранизаций бедствий. В 1950 году владивостокская киностудия сняла немой черно-белый фильм о катастрофическом наводнении в Приморье[425]. Аэросъемки, характерные для подобных фильмов, демонстрировали замысловатые узоры рек, воды которых достигали крыш бревенчатых домов. Камера не снимала панорам с прибывающими на помощь самолетами на горизонте или выгрузкой всего необходимого после посадки; вместо этого зрителю показывали нескольких местных жителей, плывущих в лодке по улице, или подробную карту с указанием, где и насколько поднялся уровень воды. За исключением самого конца фильма с крупным планом рабочих, забивающих сваю, в кадре вообще отсутствуют какие-либо официальные лица: в фильме нет и намека на то, что государство каким-либо ощутимым образом повлияло на улучшение ситуации.

Ввиду масштаба ашхабадской трагедии нет ничего удивительного в том, что она вызвала к себе особое внимание. Более того: свое «лидерство» она удерживала довольно долгое время отчасти потому, что в хрущевские годы крупных трагедий не было. Об уральской радиационной катастрофе 1957 года можно найти лишь текстовые свидетельства, а видеоматериалы либо до сих пор засекречены, либо попросту отсутствуют [Медведев 2017]. За неимением документальных фильмов об угрозе техногенных катастроф зрителю стали рассказывать полнометражные художественные картины. В 1962 году один за другим вышли «Девять дней одного года» М. И. Ромма с А. В. Баталовым в главной роли и шпионский триллер «713-й просит посадку» с молодым В. С. Высоцким, – оба о вымышленных трагедиях[426]. И тот и другой лишь с натяжкой можно считать фильмами-катастрофами. Хотя главный герой у Ромма и страдает от лучевой болезни, однако вся его история вертится вокруг тем любви и здоровья, а не угрозы утечки радиации и массового облучения. «713-й…» в этом плане ближе к более поздним фильмам вроде «Экипажа», но, в отличие от последнего, в нем тема авиации не сочетается с землетрясением – фильм повествует о террористическом заговоре с целью захватить иностранный трансатлантический рейс и погубить советскую делегацию. Хоть делегация в итоге на борт не попадает, зритель все равно держится в напряжении благодаря драматичным сценам с усыпленным наркотиком пилотом и паникующими в салоне пассажирами, каждый из которых думает лишь о себе (тогда как истинно советские граждане панике, очевидно, не поддались бы и действовали сообща). В годы, когда пассажирские авиарейсы были еще в новинку и лишь немногие советские люди могли их себе позволить, фильм указывал на потенциальную опасность полетов, пусть и не технически обусловленную: с самолетом все было в порядке, не считая отсутствия за штурвалом опытного пилота. Определенную идеологическую составляющую картина, конечно, имела, но заоблачные выси, да еще и где-то над Атлантикой, были чересчур далеки от реальных забот советского зрителя.

Оба вышеназванных фильма вышли под конец оттепели, поэтому у режиссеров оставалось некоторое пространство для маневра. Тем не менее в 1964 году, с приходом к власти Брежнева, темы стали куда более разнообразными. Ввиду такой вариативности экранизации катастроф данного периода анализировать гораздо проще. Документальные фильмы, таившие в себе советские фантазии, снимались в Таджикистане и Узбекистане, а художественные, воплощавшие в вымышленных персонажах советскую действительность, – в Москве и Ленинграде. Более того, фильмы-катастрофы все более привлекали внимание кинокритиков и, так или иначе, упоминались в крупных советских журналах, посвященных кино.

Несмотря на скромный хронометраж в пятнадцать минут и использование черно-белой пленки, вполне подпадает под критерии фильма-катастрофы фильм «Подвиг на Зеравшане» – ведь и сам он появился в 1964 году столь же стихийно. Съемочная группа работала в Таджикистане на площадке документальной ленты «Семь красавиц», когда все вокруг заговорили о сильном оползне, перекрывшем русло реки, которая теперь угрожала затопить близлежащие деревни [Подвиг 1964][427]. Хоть запечатлеть сам оползень операторы уже не успевали, они спешно прибыли на место событий и сняли героические усилия по строительству канала в обход населенных пунктов. Фильм режиссера З. А. Тузовой открывается драматическим вступлением с титрами, где перечисляются автор закадрового текста, диктор, операторы; все, что подводит зрителя к тонко продуманному в плане структуры повествованию.

«Подвиг на Зеравшане» выстроен вокруг базового сюжета, согласно которому неминуемая гибель предотвращается компартией, советскими инженерами и братскими усилиями союзных республик. В начале фильма приземляется небольшой самолет: прибывший И. Т. Новиков, глава чрезвычайной комиссии, уверенно обсуждает с подчиненными план спасательной операции. В отличие от ашхабадских кадров, на которых беда уже стряслась, фильм о событиях в Таджикистане заведомо преувеличивал гро зящую опасность, дабы подчеркнуть за счет контраста ее героическое преодоление. В кадре мелькают газетные заметки, сообщающие, что Самарканд в опасности; телефонные столбы, окруженные водой, демонстрируют, насколько она поднялась. Прояснив полностью всю драматичность сложившейся ситуации, фильм обращается к самой спасательной операции: на место почти военным строем по три в ряд выдвигается группа бульдозеров, которым предстоит расчистить от грунта русло будущего канала. Следующая сцена разворачивается на закате: бульдозеры с включенными фарами продолжают работу на дне канала. Наконец канал успешно построен, и уровень воды начинает понемногу падать. Далее зритель видит ликующих рабочих и воду, устремившуюся по только что построенному каналу.

В таком триумфальном покорении природы ничего особо удивительного нет – ведь Советы уже давно гордились своими могучими ГЭС, укрощавшими и куда более грозные реки. Зато примечательно здесь привнесенное Тузовой намеренное усложнение путем наложения смонтированного сюжетного видеоряда на кадры самого бедствия. Спустя четыре года М. К. Каюмов существенно разовьет данный метод в своем фильме «Ташкент, землетрясение», снятом на Киностудии документальных и научно-популярных фильмов Узбекистана[428]. О фильме писали журналы «Советский экран» и «Советский фильм», тем самым максимально расширяя потенциальную аудиторию [Всесоюзный хашар 1968; Песков 1968][429]. В цветной картине в целый час длительностью, с помпой показанной на Международном кинофестивале стран Азии, Африки и Латинской Америки (проходившем в Ташкенте в 1968 году), Каюмов представил историю разрушенного двумя годами ранее города.

Вместо того чтобы просто показать наиболее пострадавшие районы города, режиссер начинает повествование спустя два года после трагедии: сперва появляются безмятежные горожане, уже оправившиеся от потрясения, и лишь затем он возвращается назад – к периоду, когда весь город был погружен в руины. Используя множество традиционных штампов – показывая работу стройбригад из братских республик или Брежнева, произносящего речь, – вместе с тем Каюмов привносит и иной драматизм, вводя в кадр любовь и сексуальный подтекст. Вполне безобидна сцена свадьбы украинской пары, но, как мы говорили ранее, в фильме присутствует и другая пара, прогуливающаяся под руку, а после – еще и молодая девушка, работающая в одном бюстгальтере. Еще один нетипичный режиссерский ход – показать похоронную процессию на улицах города и женщину, рыдающую над горкой земли[430]. Советские власти зачастую не приветствовали даже намеков на тему смерти, однако, учитывая невысокое количество погибших в Ташкенте, сцена с одним-единственным гробом показалась не слишком рискованной. И тем не менее свежий могильный холм, сплошь покрытый цветами, побуждает зрителя вспомнить тех, кого потерял он сам, подобно тому как вышеупомянутая девушка наводит на мысли о сексе. Хотя почти все люди остаются в фильме безымянными (за исключением персонажей вроде главного сейсмолога), их истории вливаются в рассказ об общей трагедии. Схожим образом в вышедшем на экраны в 1980 году двухсерийном художественном фильме «Экипаж» вся первая серия была посвящена личным отношениям главных героев, и только во второй они столкнулись с катастрофой. Трудно сказать, видел ли режиссер «Экипажа» «Ташкент, землетрясение» Каюмова, но именно там личные истории людей впервые оказались вплетены в фильм о катастрофе.

Вскоре после выхода фильма Каюмова катастрофы уже прочно закрепились в качестве самостоятельного жанра в Голливуде: «Аэропорт» (1970), «Землетрясение» (1974) и «Вздымающийся ад» (1974), – с начала семидесятых эти фильмы появлялись один за другим, что не прошло незамеченным и в Советском Союзе[431]. Подобное кино зачастую рассматривалось как признак упадка буржуазного мира, свидетельство западного индивидуализма и предвестие экономической гибели, ожидающей капиталистический мир [Соболев 1975]. К тому же советские кинематографисты понимали, как можно высмеять новый жанр, а вместе с ним – и Голливуд. Так, Эльдар Рязанов решил вписать в сценарий «Невероятных приключений итальянцев в России» (1974) сцену с аварийной посадкой самолета. Группа итальянцев летит в Россию; один из них разбивает иллюминатор и застревает в отверстии. Пилоты «Аэрофлота» удачно сажают судно на оживленную автостраду. Самолет двигается по дороге вместе с машинами и останавливается на красный сигнал светофора, пропуская пешеходов[432] (с этой сценой авторы шли на риск, ведь совсем недавно – в 1963 году – пресса не имела возможности сообщить об удачном аварийном приводнении на Неве[433]). Советский киномир зачастую относился к жанру катастроф либо с пренебрежением, либо с насмешкой, что, впрочем, не помешало экспериментировать с подобными фильмами на протяжении семидесятых годов. Режиссеры старательно избегали «катастроф» и тому подобных слов в названиях, но так или иначе, слегка видоизменившись, жанр дошел и до Советского Союза[434].

Прежде чем обратиться к художественным фильмам, снятым на северо-западе Советской страны, стоит рассмотреть еще одну документальную ленту из Средней Азии, вышедшую в 1973 году – наступая на пятки первым полноправным фильмам-катастрофам. Снятый в Казахстане фильм «Медео – дни и ночи мужества», хронометражем всего около двадцати минут, обладал всеми присущими жанру драматическими элементами, рассказывая об очередном оползне и о борьбе советского народа за спасение от неминуемого уничтожения Алма-Аты[435].

Шрифт, использованный в кадре с названием, вызвал бы у американского зрителя ассоциацию с фильмом ужасов или обложкой криминального романа. Следом за названием диктор под драматичную музыку повествует о настоящей гонке со временем: неуверенность в победе советского народа над стихией все нарастает – сюжет сам открывает сомнению лазейку за лазейкой. А вдруг природа победит? И хотя этого не происходит, фильм не скрывает неудач: вот вода прорывает дамбу, вот огромный вал, словно лишь для того и сооруженный, чтобы поток тут же разметал камни, и лишь после всего этого приходит долгожданное спасение.

Та же манера повествования присутствует и в художественном фильме 1975 года «Когда дрожит земля». Строительство ГЭС осложняется нависшей над главным котлованом скалой, в случае толчка грозящей грандиозным обвалом (угроза вполне реальная – ведь действие разворачивается в Дагестане, где в 1970 году при строительстве ГЭС действительно произошло землетрясение)[436]. Основная предпосылка сюжета – стихийное бедствие и техногенная катастрофа, угрожающая погубить десятки рабочих, – вполне соответствует жанру фильма-катастрофы. Все вертится вокруг отношений двух чиновников и их подходов к решению проблемы скола. Молодой инженер хочет остановить работы, чтобы удалить страшный выступ, тогда как его убеленный сединами визави утверждает, что подземный толчок не сможет сдвинуть с места подобную глыбу, а значит, следует продолжать строительство. Землетрясение действительно происходит: люди в страхе разбегаются, но поскольку скол так и не обвалился, все ограничивается минимальными повреждениями. В отличие от классических образцов жанра, в которых люди находятся в опасности на протяжении большей части фильма, здесь сцена бедствия разворачивается уже под конец и длится совсем недолго. В центре внимания оказывается не катастрофа, а психологическое противостояние молодого инженера (предлагающего остановить работы и взорвать скол) и старого начальника работ, останавливать ничего не желающего и уверенного, что скол не сдвинется с места. Фильм получил развернутый, хотя и критический разбор в «Искусстве кино», что свидетельствует о всевозрастающем внимании к жанру [Мамаладзе 1976].

Фильм Косарева обладает рядом примечательных особенностей. Во-первых, разрешение кризиса происходит само собой – в результате полного бездействия. Если в более ранних фильмах подчеркивалось, что Советское государство в случае необходимости может (буквально) и горы свернуть, то начальник работ Андрей Сергеевич Демидов выступает как раз за обратное – чтобы опасный скол просто оставить как есть. Демидов точно знает, что он не рухнет, – «потому что [у него] были [верные] расчеты». И в данном случае советская математическая школа предлагала оставить природу в покое[437]. Не понадобились ни динамит, ни бульдозеры. Сюжет вращается вокруг противостояния главных героев, в то время как государство – со всеми своими грандиозными строительными замыслами – имеет к происходящему весьма опосредованное отношение. Советским гражданам паниковать не пристало, что не мешает рабочим в сцене землетрясения спасаться бегством, а одному из персонажей даже рискнуть всем ради спасения семьи. Подобные действия не оправдываются, но явно разоблачают вымышленную составляющую традиционных документальных фильмов, воспевающих всеобщую взаимовыручку. Фильм снят в самом южном регионе РСФСР, но практически не упоминает о дружбе народов, чем разительно отличается от своих предшественников. Среди персонажей имеется дагестанец, к которому приезжает отец, чтобы отвезти сына домой на свадьбу с назначенной ему от рождения невестой. Тот уезжать со стройки не хочет, и Демидов пытается объяснить важность всего проекта консервативно настроенному отцу, который в итоге все же смягчается. То есть даже режиссеры середины семидесятых все еще считали, что старшее поколение необходимо убеждать в ценности советских начинаний.

В тот период ведущие советские режиссеры снимали картины, тут же становившиеся классикой и сохраняющие актуальность и поныне; фильмы же вроде «Когда дрожит земля» в данную эстетическую категорию, конечно, не попадали (что неоднократно отмечалось в обзорах). И тем не менее обзоры на них были. Так, в 1978 году солидное «Искусство кино» посвятило целых десять страниц «Комиссии по расследованию»; снятый за восемь лет до чернобыльской трагедии, этот фильм рассказывает об аварии (но не катастрофе) на ядерном реакторе [Плахов 1978].

Предвосхищая причины чернобыльской катастрофы, в фильме авария также случается после экспериментов, проведенных на реакторе инженерами. Фильм открывается сценой, в которой главный инженер, переговорив по телефону, объявляет жене, что случилась авария, и спешит на завод. Аварию удается ликвидировать задолго до каких-либо катастрофических последствий, но фильм недвусмысленно намекает, что подобные советские предприятия таят серьезную угрозу[438]. Дэвид Марплз в своей работе о Чернобыле отмечает, что уже в семидесятых годах советские ученые жаловались на качество оборудования и недостаточные меры безопасности на атомных станциях [Marples 1986: 100–101].

Идея аварии на реакторе для фильма-катастрофы выглядит куда более смелой, чем привычные строительные работы («Когда дрожит земля»), но в свете так и не случившегося выброса радиации вся драма фильма несколько притупляется. Игнорируя возможные социальные последствия радиационного поражения населенной местности, режиссер сосредоточился на бюрократических процедурах по поиску виновного в случившемся. Подобные комиссии созывались после несчастных случаев в шахтах или крупных дорожно-транспортных аварий, чтобы установить, каким образом произошла рассматриваемая трагедия и могло ли что-либо ее предотвратить. Иными словами, в данном фильме зрителю предлагаются лишь единичные сцены работы реактора или жизни ядерного городка, зато его приглашают побывать на собраниях комиссии, где руководство станции пытается спасти свою шкуру. Несколько инженеров утаивают важную информацию о проведенном эксперименте, надеясь, что виновными признают их оппонентов. Хотя фильм представляет этот сговор лишь в бюрократическом контексте, не касаясь его возможных фатальных последствий, уверенности в моральных и профессиональных качествах персонала на подобных объектах он явно не добавляет. В отличие от прочих обсуждавшихся фильмов-катастроф, в «Комиссии по расследованию», несмотря на наличие отдельных представителей братских республик, фактически не затрагивается тема дружбы народов: ядерная физика считалась преимущественно «русским» предметом.

«Комиссия по расследованию», вышедшая в 1978 году и посвященная бюрократическим дрязгам, может показаться шагом назад в плане жанрового развития, но это была скорее очередная робкая попытка прощупать новую тему, приноровиться к ней, предваряя будущие советские фильмы, снятые уже в голливудском духе. И спустя два года, все еще в разгар брежневской эпохи, Александр Митта снял двухсерийный «Экипаж», сумевший потягаться в кассовых сборах с фильмом «Москва слезам не верит». Привыкшие посмеиваться над фильмами-катастрофами критики весьма тепло приняли «Экипаж» [Масловский 1980; Васильева 1980]. Следом за ним (среди прочих) вышли: «Тревожное воскресенье» – о загоревшемся в Черном море судне; «34-й скорый» – снятый по реальным событиям, связанным с железнодорожной аварией конца семидесятых, и «Прорыв», уже упоминавшийся в начале главы[439]. Ни один из них не снискал популярности «Экипажа», но каждый по-своему развивал жанр[440].

В «Экипаже» присутствовали мелодрама, стихийное бедствие и угроза авиакатастрофы с полным салоном пассажиров – то есть несколько историй сплетались воедино. Советские критики одобрительно отзывались о подробном развитии персонажей в первой серии, резко контрастировавшей с сюжетной тактикой «шока и трепета»[441] американских фильмов такого рода. А. С. Плахов, автор рецензии также и на «Комиссию по расследованию», сравнивает «Экипаж» с «Аэропортом», замечая, что первый «открыто противостоит тем западным лентам, где живописуется тотальный страх, разобщенность людей в пору бедствий» [Плахов 1980: 74–75]. Уже само название – «Экипаж» – отгоняет прочь мысли об индивидуализме. Впрочем, резкость Плахова не стоит принимать слишком всерьез – ведь «Экипаж» все же имел весьма много общего с жанром, который в Советском Союзе якобы презирали. Кроме того, рецензию «Советского фильма» иллюстрировали кадры пугающего пламени и почти обнаженной женской фигуры [Васильева 1980: 14–15][442]. Критик В. Васильева старалась подыскать фильму приемлемое жанровое определение согласно максиме брежневской эпохи – производить товары массового потребления. «Когда дрожит земля» и «Комиссия по расследованию» казались, очевидно, недостаточно остросюжетными, хотя отчасти – в силу присутствия фактора человеческой ошибки – и были куда смелее «Экипажа».

Познакомив зрителя с перипетиями и личными проблемами главных героев, фильм обращается к истории экипажа рейса, следующего в Африку ради спасения советских рабочих с местного нефтеперерабатывающего завода от землетрясения (то есть в фильме сочетаются элементы как «Аэропорта», так и «Землетрясения»). В аэропорту царит настоящий хаос: все взрывается, угрожая объять пламенем и рушащееся от толчков здание, и людей. В сумбуре перепуганных голосов можно разобрать английскую речь: в час беды Советы готовы оказать и интернациональную помощь. Обрадованные близким спасением пассажиры быстро заполняют салон лайнера «Аэрофлота», но все осложняется огромной трещиной на взлетно-посадочной полосе. Самолет на заднем плане все же пытается подняться в воздух, но взрывается, попав на трещину. Однако главные герои не теряют присутствия духа и придумывают способ взлететь. Уже в воздухе выясняется, что при взлете был поврежден фюзеляж; при попытке загерметизировать пробоину двое членов экипажа получают сильное обморожение. Но их жертвы были не напрасны, и, несмотря на сильный ливень в Шереметьево, пилотам удается благополучно сесть.

Немаловажно, что для фильма режиссер выбрал именно авиационную тематику. Конечно, перед глазами у него был пример недавнего «Аэропорта», но ведь авиация играла важнейшую роль в советских фильмах-катастрофах еще со времен Ашхабада, спасать который прибыла целая эскадрилья. В дальнейшем авиации отводилась все более и более драматическая роль: в фильме 1962 года «713-й просит посадку» пилотов накачивают наркотиком, а в «Хронике ночи» (1972) следующий в Африку рейс захватывают террористы. Режиссеры должны были с осторожностью показывать самолеты: технические проблемы могли возникать исключительно с иностранными машинами, а лайнеры «Аэрофлота» участвовали в спасательных операциях. В архивном фильме об ашхабадском землетрясении прибывающий в город из аэропорта автобус снабжен эмблемой «Аэрофлота» – на случай, если зритель упустил, каким образом люди в салоне попали в город[443]. Рязанов показывает аварийную посадку самолета «Аэрофлота»: машина садится на залитую безмятежным солнцем трассу без сучка без задоринки. «Экипаж» стал первым фильмом, в котором отечественный самолет подвергся серьезной опасности в небе, а при посадке лишился чуть ли не половины фюзеляжа. Как точно подмечает Б. И. Берман, зрителю было весьма интересно увидеть самолет «самой надежной, самой, самой, самой» в мире авиакомпании – в столь суровых обстоятельствах [Берман 1987]. Впрочем, о технических изъянах речи не шло: самолет был поврежден в результате стихийного бедствия, последствия которого экипаж героически преодолел. И тем не менее фильм стал первым, где была показана хотя бы возможность авиакатастрофы, что напоминало зрителям о реальных крушениях (коих в советской истории случалось немало). Киновымысел как бы прорезался сквозь вымышленную риторику невымышленного режима.

Землетрясение в качестве фона также появляется не случайно. Хотя в Советском Союзе показывали недавний «Вздымающийся ад» (1974 года) и подробно освещали грандиозный пожар в небоскребе «Жоэльма» в бразильском городе Сан-Паулу в том же году[444], однако землетрясения оставались наиболее популярными и понятными отечественному зрителю экранными бедствиями. Кроме того, фильмы о землетрясениях обладали перед трагедиями в небоскребах или наводнениями неоспоримым преимуществом: в визуальной истории землетрясений русский народ занимал господствующее положение, помогая меньшим братским республикам, в то время как с ежегодными паводками непосредственно в русских деревнях дело обстояло совсем иначе. Ашхабад и Ташкент – две среднеазиатские столицы, о помощи которым советского народа землетрясение в «Экипаже» могло невзначай напомнить, несмотря на то что все происходит на далеком Африканском континенте и никак не связано с восстановительными работами (напротив, бригады рабочих эвакуируют с местного завода). Африканская составляющая, несомненно, явилась результатом советской внешней политики семидесятых годов, направленной на помощь развивающимся регионам. К тому же, раз катастрофа случилась в чужой стране, значит, вполне можно было показать в кадре тела жертв. И вместе с тем паника и хаотичное столпотворение советских граждан в аэропорту резко контрастирует с ташкентской историей о самообладании и спокойствии, с которыми уже на следующий день люди возвращались на работу. Поскольку подавляющее большинство советских землетрясений происходили именно в Средней Азии, тамошние зрители легко переносили подобные сюжеты на узбекские или казахские реалии, находя уйму нестыковок в официальных версиях.

Два важнейших события, произошедших вскоре после выхода «Экипажа», ключевым образом повлияли на дальнейшую экранизацию бедствий. В 1982 году умер Брежнев, оставив наследникам целую гору нерешенных проблем; в 1985 году пост генерального секретаря занял М. С. Горбачев, мало-помалу начавший озвучивать планы преобразований советской экономики и общества. Атмосфера перестройки серьезнейшим образом повлияла и на визуализацию образов. После взрыва на Чернобыльской АЭС в 1986 году на месте катастрофы по горячим следам оказались съемочные бригады, стремившиеся записать все, что было возможно. Радиация не видна на кинопленке, так что снять главный источник опасности они не могли, зато могли запечатлеть спасателей, разбирающих завалы на четвертом энергоблоке. Как мы еще скажем в пятой главе (посвященной Чернобылю), известный режиссер В. Н. Шевченко, снимавший в зоне, спустя год скончался от облучения и сильного химического отравления[445]. Съемок самых разных аспектов чернобыльских событий – за исключением внутренних обсуждений ситуации в ЦК партии – существует великое множество. Не менее драматичны и многочисленны кадры, снятые сразу же после землетрясения в Армении. В армии снимали солдат, рассказывавших о героических усилиях по спасению пострадавших; освещали собственную работу Красный Крест и Красный Полумесяц; независимые съемочные группы снимали смерть, разрушения и массовое недовольство частных и даже официальных лиц, единогласно утверждавших, что советский бюрократический аппарат оказался совершенно не готов к подобной катастрофе[446]. Так что, когда еще год спустя в Башкирии произошла железнодорожная катастрофа, операторы без малейших колебаний тут же стали снимать обожженные трупы и изуродованные лица выживших[447]. Как бы подчеркивая международное значение случившегося, армянская съемочная команда объединилась с югославскими коллегами в работе над фильмом «След», посвященным трагической авиакатастрофе югославского Ан-12, летевшего в Спитак с грузом медикаментов[448].

Глядя на все эти драматические сцены перестроечных лет, не стоит считать, что они появились, так сказать, из ниоткуда. Уже сразу после окончания Великой Отечественной войны советская манера экранизации бедствий неспешно начала трансформироваться, адаптируясь к новым реалиям. Нет ничего удивительного, что в сталинскую эпоху кадры с мертвыми телами и всеобщей паникой вымарывались с пленок полностью. Однако же ученый, решающий, оглядываясь на строжайшую цензуру, вовсе отмахнуться от представленных исторических свидетельств, рискует попросту упустить важнейшие документальные работы среднеазиатских режиссеров. Фильмы об ашхабадской и ташкентской трагедиях сыграли ключевую роль в выработке основных повествовательных и технических жанровых приемов. Пусть Каюмов несколько неловко смещает акцент с катастрофы на романтику, его «Ташкент, землетрясение» наглядно подтверждает сказанное в предыдущих главах: бедствие не только (и не столько) являлось очередным поводом для упражнений в исполнении догм коммунистической пропаганды, сколько открывало возможности для нового опыта и приключений. Смелые сцены с эротическим подтекстом прямо указывают на ключевые элементы повестки комсомольских собраний, где обсуждались отношения полов и венерические заболевания. Документальный фильм Каюмова, быть может, и представляет землетрясение в виде зрелища, но также предлагает о нем и правдивое повествование, пусть и практически не называя реальных имен.

Фактически же переход от зрелища к повествованию оформился в семидесятых, когда режиссеры ведущих киностудий страны обратили внимание на жанр фильма-катастрофы. Как уже говорилось, первым по-настоящему значительным таким фильмом стал «Экипаж» – однако путь ему вымостили предшественники, не посягавшие на культовый статус: фильм «Когда дрожит земля», вышедший вслед за документальным «Медео – дни и ночи мужества», уже имел задатки фильма-катастрофы, хотя, конечно, работа пиротехников в «Экипаже» была на порядок масштабнее; еще более смелый шаг был предпринят в «Комиссии по расследованию», коснувшейся ядерной тематики. Сам же «Экипаж», вдохновленный как советскими, так и американскими образчиками, совершает настоящий жанровый прорыв, показывая зрителю возможность реальной катастрофы. Говоря, что американский зритель может найти в кино утешение благодаря тому, что трагические экранные образы облегчают его собственную жизнь, советские кинокритики могли бы продолжить ту же мысль и об отечественном зрителе, все более проникавшемся жанром фильмов-катастроф.

Интересно, что вымышленные кинокатастрофы готовили зрителя к неуверенности в будущем, и на протяжении всей перестройки режиссеры снимали фильм за фильмом. Создателям документальных и художественных лент все еще нужно было соблюдать известную осторожность, однако, поскольку цензурная хватка постепенно слабела, пространства для смелого маневра у них появлялось все больше [Берман 1987]. Но если кинематограф проделал с конца сороковых огромный путь и существенно изменил ритм изображения катастрофы на экране, то о советском государстве того же сказать было нельзя. И когда взорвался четвертый энергоблок в Чернобыле, и когда в Армении случилось страшное землетрясение, реакция советских чиновников на эти события оставалась все той же. Может статься, они просто не видели ни одного из перечисленных фильмов, поскольку в условиях новых бедствий действовали сугубо по старым, привычным лекалам. К сожалению, тот вымышленный сценарий, что они некогда для себя сочинили, теперь должен был столкнуться с новой реальностью.

Часть третья. Старые меры в новом горбачевском мире

5. Апрель 1986 года: Чернобыль

15 мая 1985 года по киевскому радио сообщили, что прорвана плотина городской ГЭС и существует высокая угроза затопления. В эфире прозвучало следующее:

Говорит штаб гражданской обороны города Киева… Говорит штаб гражданской обороны города Киева… Угроза катастрофического затопления… Угроза катастрофического затопления… В результате прорыва плотины Киевской ГЭС возможно кратковременное затопление территории, прилегающей к реке Днепр… Граждане! Немедленно выходите в незатапливаемые районы. Возьмите с собой личные документы, необходимые вещи и продукты питания. Уходя из дома, выключите свет, газ и электронагревательные приборы. В пути следования соблюдайте порядок, не допускайте суеты и паники. Четко выполняйте распоряжения органов гражданской обороны и работников милиции[449].

Спустя еще четыре минуты диктор озвучил подробные инструкции по общественному поведению в условиях бедствия. Украинцы не понаслышке знали, сколь разрушительным бывает Днепр.

Однако киевляне не сразу приступили к эвакуации: вместо этого на радиостанцию обрушился шквал из более чем восьми сотен одновременных звонков, каждый из звонивших желал узнать, верно ли оповещение. И спустя еще одиннадцать минут после оповещения последовало новое, в котором сообщалось, что то, первое, было передано в эфир по ошибке и относилось к учениям среди технического персонала, проводившимся неподалеку[450], в ходе которых сотрудница по забывчивости оставила радиоаппаратуру включенной. Но, несмотря на пугающее первоначальное оповещение, меры к эвакуации начали предпринимать немногие, хотя в официальных отчетах и сетовали, что работать перестало более тысячи людей на четырнадцати предприятиях, в результате чего город понес серьезные экономические потери[451]. Впоследствии городские власти приняли необходимые меры по улучшению системы радиооповещения[452].

Киевлянам не довелось столкнуться с последствиями прорыва плотины ГЭС, но это оповещение все равно для нас очень важно. Нежелание верить пущенному в эфир оповещению отражает недоверие советских граждан к официальным источникам информации в целом. Есть странная ирония в том, что если ничего не произошло, то об этом узнавали все и немедленно, но если что-то действительно случалось, то нужно было еще дождаться подтверждения. Данный инцидент опровергает версию советских чиновников, что промедление с сообщением о взрыве в Чернобыле связано с желанием не допустить паники [Marples 1986: 170]. Сомнительное утверждение, если вспомнить, как мало людей отреагировало на объявление о скором затоплении их жилых районов (не говоря уже о том, что партийные чиновники так гордились отсутствием паники во время землетрясений и иных бедствий). И наконец, подобное равнодушие свидетельствовало об определенной нормативности бедствий: в наводнении ничего особо нового не было. Советские граждане повидали множество катастроф всевозможных видов и масштабов. Ядерный взрыв был, конечно, событием из ряда вон выходящим, но все же вписывающимся в рамки известного опыта предыдущих катастроф – как киевлян, так и вообще всех советских граждан.

Проснувшись утром 26 апреля 1986 года, ташкентцы, в особенности старшее поколение, пожалуй, могли проверить, не дрожит ли земля[453]. Они и не подозревали, что на западе страны взорвался огромный ядерный реактор, выбросив в атмосферу колоссальное количество радиоактивного материала. В отличие от украинцев, в свое время оперативно извещенных о землетрясении в Узбекистане, ташкентцы лишь спустя несколько недель узнали о самом взрыве и только через несколько месяцев – о его возможных последствиях. Вскоре после известия о землетрясении в Ташкенте Советский Союз с гордостью объявил, что жители города большей частью уже вернулись к своим повседневным делам. В этот же день в 1986 году ташкентцы действительно абсолютно спокойно занялись каждый своими заботами, не ведая о беде, грозившей объять всю западную часть СССР. Трагедия, случившаяся в самом сердце далекой Средней Азии, явилась новостью всесоюзного масштаба; трагедию же в западных владениях советской империи быстро заглушили, и информацию о ней строго цензурировали.

В Москве о взрыве узнали спустя считаные часы, однако последующая медлительность чиновничьего аппарата стала легендарной; даже странно представить, что в общем-то те же партийцы столь оперативно реагировали на события в Ташкенте [Рыжков 2011: 164]. Советские инженеры недооценили мощность взрыва, ввиду чего с опозданием были приняты эвакуационные меры в Припяти – отстроенном специально для работников АЭС городке с населением в сорок пять тысяч человек[454]. Весь тот день 26 апреля детей преспокойно отправляли в школы, и только назавтра началась серьезная эвакуация. В город хлынули потоки автобусов, отвозивших жителей Припяти в Полесское, расположенное в пятидесяти километрах. В отличие от Брежнева, тут же прилетевшего на самолете в Ташкент, Горбачев ехать в Киев не спешил, предпочитая оставаться в Москве. Тогдашний председатель Совета министров Н. И. Рыжков, отправившийся в Киев 2 мая, вспоминает, что генсек вообще не слишком любил поездки в горячие точки, где всегда было много грязи и суеты [Рыжков 2011: 216]. Рыжков же прибыл в город сразу после Первомая: несмотря на уже известный уровень загрязнения, демонстрацию было решено не отменять. Более того, власти города позволили провести на майских праздниках еще и международные велосипедные соревнования.

Подобная реакция властей была обусловлена рядом факторов. Во-первых, если землетрясения давно сделались привычным атрибутом советских новостей, то в данном случае речь шла не только о первом взрыве на ядерном реакторе в густонаселенной области, но и вообще о первом радиоактивном инциденте подобного масштаба, зафиксированном даже приборами европейских АЭС [Рыжков 2011: 207]. Во-вторых, радиация быстро распространялась (в отличие от того же ташкентского землетрясения) и, невзирая на какие-либо границы, заодно загрязняла и европейские города; игнорировать же претензии шведов и немцев советское правительство не могло. В-третьих, от взрыва не подверглись разрушению города, не выгорели леса и не были затоплены окрестные деревни: опасность надвигалась незримо и бесконтрольно, завися лишь от порыва ветра, так что местным жителям было трудно понять, что вообще стряслось. Наконец, ядерный взрыв был теснейшим образом связан с вопросом о военном превосходстве СССР, философскими диспутами касательно ядерного оружия и проблемами разоружения [Zubok 2007: 288–289]. Практически сразу после взрыва пошли сравнения с Хиросимой, заговорили о том, что атомная энергетика сотрет человечество с лица земли и огромные территории размером с Беларусь станут попросту непригодными для жизни.

Помимо апокалиптических прогнозов, в связи с ядерной катастрофой в Чернобыле возникает и ряд параллелей с предшествующими трагедиями и реакцией властей на них. Перестройка и гласность преобразили характер внутриполитической дискуссии в Советском Союзе, что придает данным параллелям еще большую актуальность. Был ли брежневский режим лучше подготовлен к катастрофической ситуации, чем режим Горбачева? Насколько с тех пор изменился характер добровольческой работы? Какие республики откликнулись на зов, когда государство в очередной раз подняло на щит тему дружбы народов? Имели ли место во время предыдущих катастроф политические протесты, подобные нынешним? Какую пользу из возможности превратить атомную энергетику в инструмент воздействия на государство извлекало антиядерное движение?

Хотя Чернобыль и оказался в эпицентре международного внимания, громче всего звучали голоса крымчан, отчаянно пытавшихся остановить строительство атомной электростанции на полуострове. Чернобыльские события имели огромное значение для этого региона, и местные партийные функционеры постоянно конфликтовали со своими киевскими и московскими коллегами. Выходя за рамки собственных полномочий, они способствовали тому, чтобы деятельность коммунистической партии становилась все более публичной. Чернобыль имел общегосударственное значение и в том отношении, что бедствие превратилось в вызов, брошенный идее дружбы народов – важнейшему сюжету в восстановлении Ташкента. Также на первый план выходят и другие вопросы: каким образом украинские коммунисты воспользовались трагедией для поддержки националистических настроений? И чем подобные настроения отличались от проявившихся в Армении два года спустя? Все эти вопросы станут основой дискуссии, которую я начну с описания основных эпизодов чернобыльского инцидента, чтобы в дальнейшем обратиться к анализу ядерного взрыва не как научного феномена, но как кусочка огромной мозаики, составляющей жизнь человека в марксистско-ленинском государстве.

Чернобыль многократно становился предметом исследований, однако почти всегда рассматривался изолированно – и географически, и тематически[455]. Все эти работы сфокусированы в первом случае сугубо на Украине, а во втором – лишь на научном аспекте взрыва. Рыжков, побывавший как в Чернобыле, так и в Спитаке, мельком упоминает в своих воспоминаниях обе поездки, но большинство чернобыльских историй описаны им вне всякой связи с армянским землетрясением[456]. И все же между двумя катастрофами присутствуют явные параллели. Когда в конце 1988 года произошло землетрясение в Спитаке, советские граждане все еще получали дозы распространяющейся чернобыльской радиации. Почти трагикомическим образом украинские стройбригады спешили на помощь армянам, чьи бригады уже активно трудились в Чернобыле; может, иной раз их поезда даже встречались на какой-то ночной станции.

Несмотря на склонность исследователей к обособлению чернобыльского инцидента, важнейшие работы по этой теме выявляют проблемы, значение которых при рассмотрении в более широком контексте бедствий лишь увеличивается. Уже спустя несколько месяцев после аварии на Западе стали выходить первые работы о ней. Несмотря на ограниченность в доступе к секретным материалам вкупе с эффектом хронологической близости взрыва, Дэвид Марплз предлагает два подробных исследования непосредственных последствий катастрофы [Marples 1986; Marples 1988]. В силу того что чернобыльские документы, хранящиеся в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ), были организованы в стиле школьной хрестоматии – с тщательно подобранными и фотокопированными страницами, – источники, которыми пользовался при своей работе Марплз, оказываются куда полезнее. Две его книги о Чернобыле написаны еще до распада Советского Союза, и, следовательно, они являлись также и политическими высказываниями, поскольку подчеркивали некомпетентность советского руководства. В этих работах предложен подробный разбор событий, последовавших непосредственно за взрывом, но вовсе не анализируется незалеченная чернобыльская травма в тот период, когда Советский Союз уже балансировал над пропастью. Марплз кратко рассматривает Чернобыль в контексте современных украинских катастроф в целом, но все его внимание сосредоточено сугубо на Чернобыле [Marples 1988: 113].

В официальной советской литературе того времени усердно проводились параллели между Чернобылем и намного менее серьезной аварией на американской АЭС Три-Майл-Айленд в 1979 году. Ничего удивительного в попытках преуменьшить значение Чернобыля нет, поскольку благодаря этому Советский Союз мог спокойно продолжать весьма перспективную программу ядерной энергетики [Legasov 1987]. Но если В. А. Легасов и про водил параллели между Чернобылем и Три-Майл-Айленд – сравнение по меньшей мере весьма неоднозначное, – то отнюдь не из солидарности с партийной линией[457]. Легасов был первым заместителем директора Института атомной энергетики им. И. В. Курчатова (ИАЭ), уважаемым профессором Московского государственного университета и руководителем правительственной комиссии по расследованию катастрофы. Отчаявшись от невозможности опубликовать правдивые данные о катастрофе, на вторую годовщину трагедии он повесился в собственной квартире. Подобное отношение к своему делу красноречиво свидетельствует о непростом положении ученых, имевших отношение к инциденту.

Официальная точка зрения была вполне предсказуемой, но – не единственной. Кинорежиссеры запечатлели ужасы чернобыльских работ вроде ремонта кровли энергоблока, когда у рабочих были считаные секунды на сброс радиоактивных отходов вниз. Снимая «Колокол Чернобыля», Р. П. Сергиенко и его команда два месяца после взрыва работали в зоне и опрашивали жителей окрестных деревень, переживших воздействие радиации. Спустя год после аварии от лучевой болезни скончался режиссер В. Н. Шевченко, едва окончивший работу над страшной лентой «Чернобыль: хроника трудных недель», которую жестоко порезали цензурными ножницами[458]. Эти фильмы являются бесценными свидетельствами событий, происходивших непосредственно после взрыва. Позднейшие высказывания по чернобыльской тематике более однозначны: А. А. Ярошинская, к примеру, документирует преступления советских властей, отказывавшихся признавать, что целый ряд населенных пунктов подвергся облучению [Ярошинская 2006: 73]. В своем исследовании она возвращается к ключевой теме работ Марплза – ошибкам партийного руководства, обозначенным уже в названии книги: «Преступление без наказания». Вопрос об ответственности конкретных партийных функционеров никоим образом с повестки не снят (так, в автобиографии 2011 года Рыжков защищал свои тогдашние решения), и вокруг него будет сломано еще немало копий – ведь нет ни малейших сомнений, что в процессе борьбы с последствиями аварии совершалось огромное количество ошибок, многих из которых вполне можно было избежать.

С течением времени исследования местных ученых сделались более предметными, избавившись от прежних идеологических оков, благодаря чему теперь – хоть Чернобыль все еще воспринимают как обособленный феномен – нащупываются отправные точки для дальнейшего обсуждения проблемы. В украиноязычных работах пристальное внимание уделяется Украинской академии наук и ее роли в период становления Украины как независимого государства. Данные исследования ставят целью не столько указать на неудачи советской науки, вылившиеся затем в страшный взрыв, сколько рассмотреть инновационные научные процедуры, выработанные для того, чтобы купировать его последствия. Ученые описывают столкновение с катастрофой как «лобовое», рассказывают, как им приходилось «ночевать в кабинетах» – в тех же, в которых велась борьба с последствиями ядерного взрыва [Тарасевич 2004; Новиков 2004]. Н. П. Барановская указывает, что в академии проводились уникальные радиоэкологические и радиобиологические исследования материалов, собранных в зоне поражения. В каком-то смысле обезлюдевший край претворяется в поразительную, огромную лабораторию [Барановская 2006: 163][459]. Конечно, ученые отмечают масштаб ядерной трагедии, сводя все, однако, лишь к научным вопросам и подчеркивая достижения едва встающей на ноги независимой нации. Несмотря на свою ограниченность, эти работы напоминают, что помимо естественнонаучных данных важно исследовать также и общественную роль ученых за пределами их лабораторий. Крымские ученые, напротив, взялись исполнять весьма широкую общественную роль, подобно своим предшественникам, действовавшим аналогичным образом после крымского землетрясения 1927 года. Тема общественной роли ученых нуждается в дальнейшем изучении.

За последние десятилетия чернобыльские ликвидаторы заставили услышать свой голос практически во всех уголках бывшего Союза. Региональные общества ликвидаторов выпускали мемориальные сборники, посвященные погибшим от заболеваний, связанных с радиацией (с подробными списками всех помогавших при работах в Чернобыле). На их страницах было множество снимков мужчин и женщин, покинувших родные места, чтобы в качестве добровольцев отправиться в Чернобыльскую зону [Чорнобиль 1997; Книга памяти 2008; Книга памяти 2011; Память 2007]. Тон изданий рознится: иной раз звучат обвинения советской власти в некомпетентности, в других случаях – панегирики героизму павших друзей, а временами выказывается нескрываемая гордость советской технической мощью, позволившей взять под контроль сложнейшую ситуацию на четвертом энергоблоке. Опубликованные спустя два десятилетия после трагедии, в радикально отличающейся общественно-политической среде, эти мемориальные сборники явно свидетельствуют о трансформации памяти о Чернобыле. Подобно тому как ашхабадцы после крушения Советского Союза пересмотрели свои воспоминания о землетрясении 1948 года, аналогичным образом поступили с памятью о Чернобыльской зоне спустя двадцать лет и ликвидаторы, работавшие там в 1986 году. Эти две не связанные между собой темы дают, однако, ключ к пониманию столь важных вопросов, как природа добровольчества и причины миграции людей, преодолевавших огромные расстояния, чтобы попасть на Украину.

Итак, литература по Чернобылю ограничивается сугубо катастрофой; но в сочетании с широким социальным контекстом и анализом советского подхода к катастрофам в долгосрочной перспективе она открывает новые пути для дальнейших исследований вопроса. Если объединить то, что заботило ученых и ликвидаторов, с вопросами, возникающими по поводу любого бедствия, то социальное значение Чернобыля окажется существенно шире. И более того, эти события окажутся частью многолетней советской истории, а не только лишь символом падения СССР, которым они оставались в последнее время. Эта история будет все отчетливее проявляться по мере нижеследующего анализа. Но для того, чтобы с ясностью представить себе фон чернобыльских событий, сперва необходимо описать такое драматичное явление, как перестройка. Таким образом мы постепенно проясним причины, по которым Брежнев оказался более успешен в Узбекистане, чем Горбачев на Украине, а также увидим, как в столь неспокойное время советским гражданам удавалось изыскать простор для маневра.

Перестройка и Чернобыль

Центральной темой данной книги является временной контекст бедствия; иными словами, при изучении той или иной трагедии не следует ограничиваться лишь рамками обстоятельств, связанных с ней непосредственно. Чернобыль здесь не становится исключением, поскольку уже с ранних этапов становления атомной промышленности по части технологических новаций и даже небольших утечек радиации наблюдался крайне неоднородный опыт. Когда же случился настоящий ядерный кризис, его последствия оказались куда серьезнее, чем показанные в «Комиссии по расследованию», которые явились скорее некоторым предвестием того, что может случиться. История советской ядерной энергетики не является предметом настоящего исследования, однако будет небезынтересно привести несколько примеров предаварийных ситуаций, в которых – в годы ее становления и наиболее интенсивного развития – наглядно проявилась ее неустойчивость[460]. Очевидно, что проблемы наблюдались в ядерных программах всех стран, так что речь никоим образом не идет о выделении Советского Союза из общего ряда, а лишь о том, чтобы выявить типично советские уязвимые места.

Непростые ситуации возникали задолго до постройки Чернобыльской АЭС и происходили вплоть до перестройки. Скажем, в 1968 году неполадки с системой охлаждения на Белоярской АЭС привели к полному выгоранию контрольного кабеля [Schmid 2015: 90–91]. В одной из своих ранних работ, основанной на опубликованных советских источниках, Дэвид Марплз описывает социальные и технологические факторы семидесятых-восьмидесятых годов, в которых проявлялось беспокойство советского руководства относительно состояния ядерной энергетики. Само собой, данные о серьезных перебоях в работе и авариях реакторов нигде не публиковались, поэтому Марплз приводит взамен множество мелких проблем. Так, украинские чиновники неоднократно жаловались на непрофессионализм работников электростанций, а сами электростанции к тому же часто строились так, что поблизости не было никакой транспортной инфраструктуры [Marples 1986: 81]. В конце семидесятых один высокопоставленный чиновник выражал беспокойство как раз из-за распространения радиации посредством транспортных сетей [Marples 1986: 101]. В 1983 году сообщение о серьезных проблемах при строительстве шахты реактора – источника ядерной энергии – Волгодонской АЭС появилось даже в «Правде» [Marples 1986: 104]. Спешка, с которой проходило строительство, отзывалась множеством различных нарушений и сбоев.

Инженерные просчеты не всегда оказываются чреваты серьезными инцидентами[461], однако уже осенью 1982 года в Чернобыле имел место первый сбой системы, в результате которого произошла утечка радиации в атмосферу. Согласно документам КГБ Украины, ныне доступным в Интернете, 9 сентября 1982 года после работ по плановому капитальному ремонту первого энергоблока произошла авария[462]. Изначально в отчете указывалось, что помещения станции радиацией затронуты не были[463]. Однако к 14 сентября был установлен факт выброса аэрозолей в атмосферу и загрязнения территории станции[464]. При проверке радиационного фона, проведенной специальной комиссией в конце октября, выяснилось, что на северо-северо-восточном направлении радиация распространилась на четырнадцать километров. В районе села Чистогаловка, расположенного всего в пяти километрах от станции, уровень так называемых горячих частиц превышал допустимый в несколько сот раз. Впрочем, в выловленной в местных водоемах рыбе и раках существенного превышения уровня радиации зафиксировано не было[465]. Словом, несмотря на довольно высокие в целом показатели фона, комиссия пришла к заключению, что «проведение мероприятий по эвакуации населения… не вызывается необходимостью»[466]. В деталях история той утечки до сих пор изучена мало и требует подробнейшего разбора, чтобы прояснить ее политический эффект (если таковой имел место), а также реакцию тех, кто от нее пострадал (Чистогаловка была эвакуирована после аварии 1986 года). Данный – пусть и краткий – экскурс привносит в наш анализ чернобыльских событий необходимый временной контекст. Словом, к 1986 году Советы уже имели некоторый опыт столкновений с разного рода инцидентами на местной АЭС, хотя, конечно, о таковых и не писали в газетах; а пока они наращивали опыт в решении чрезвычайных ситуаций, в политике тоже начали происходить быстрые изменения.

К середине восьмидесятых Советский Союз уже мало походил на страну, которую в шестидесятые возглавляли Брежнев с Косыгиным. К их времени страна как раз оправилась от потрясений Великой Отечественной войны, избавилась от сталинских «перегибов» и в целом источала уверенность в собственном курсе, наблюдая, как Штаты пытаются на внешнеполитической арене одолеть Вьетнам, а на внутриполитической – расовую сегрегацию. Эту внешнюю уверенность, безусловно, подпитывали строительные проекты вроде ташкентского, но свою роль также играло и нежелание режима стареющего Брежнева анализировать реальную статистику. Так что после того, как в 1982 году Брежнев скончался и настала пора реальной статистики, уверенность быстро испарилась.

В апреле 1983 года новосибирский социолог и экономист Т. И. Заславская подготовила доклад, опиравшийся на передовые статистические данные, в котором заявлялось, что нынешняя экономическая система страны нежизнеспособна [Заславская 2002]. Пусть и не заняв еще пост генсека, Горбачев знал об этом документе, ставшем вскоре именоваться «Новосибирским манифестом»[467], – документе, никого толком не убедившем, но посеявшем изрядную смуту касательно экономической ситуации в стране. При этом опасения внушала не одна лишь экономика: спустя четыре изнурительных года война в Афганистане все продолжалась, опустошая государственную казну, которую экономика страны уже не успевала наполнять. На западных рубежах протесты польской «Солидарности» угрожали перекинуться и на прочие страны Восточной Европы, в очередной раз свидетельствуя об экономическом упадке всего Восточного блока.

Когда же весной 1985 года Горбачев стал генсеком, уже всем было ясно, что преобразования неизбежны, хотя никто толком и не понимал, в чем и какие. Перестройка была объявлена на XXVII съезде в феврале – начале марта 1986 года, но это пока фактически было лишь объявление о необходимости внесения некоторых изменений – без четкого указания, каких именно. Таким образом, когда в апреле 1986 года в Чернобыле грянул взрыв, Советский Союз был во многом все тем же, что и прежде. Практически сразу после этого раскрутившийся маховик перестройки, а с ней – и гласности задал коммунистическому государству новый, не ведомый ему вектор движения. Уже летом того же года Горбачев ослабил давление на издательства, и авторы, чьи произведения раньше нещадно кромсались и запрещались, обрели теперь определенную, хоть и ограниченную свободу выражения мыслей. В декабре 1986 года позволили вернуться в Москву опальному ученому А. Д. Сахарову. Политическая же система начала претерпевать радикальные преобразования лишь в годы, последовавшие за Чернобылем. Если ташкентское землетрясение случилось в относительно стабильное время, а армянское сотрясло землю, уже раздираемую этническими конфликтами, доходившими до депортации[468], – то Чернобыль расколол советское время на две различные эпохи, разразившись в час затишья, предвещавшего бурю.

Большинство подробностей взрыва реактора четвертого энергоблока давно известно и многократно приводилось в работах по данной теме, так что приведем здесь лишь основные факты[469]. С пятницы по субботу (25–26 апреля) руководство Чернобыльской АЭС начало проведение плановых мероприятий по ремонту реактора энергоблока, уже давно требовавшего технического осмотра [Medvedev 1990: 17–18]. По причине скачков мощности в замкнутом контуре операторы экспериментов не имели возможности контролировать повышение температуры в активной области реактора. Около 1:20 пополуночи в четвертом энергоблоке произошел мощный взрыв, полностью уничтоживший реактор. Ситуация вышла из-под контроля; вслед за первым раздался и второй взрыв, которым «графитовые блоки и топливные каналы» вынесло сквозь разрушенную крышу реакторного зала. Хотя уже было очевидно, что быстро разрешить ситуацию не удастся, в первых сообщениях со станции в московский Центральный комитет старались преуменьшить масштабы катастрофы. Первый замминистра энергетики и электрификации А. Н. Макухин доложил в ЦК, что к половине четвертого утра пожар уже был ликвидирован, так что необходимость в эвакуационных мерах отсутствует[470]. Однако вопреки убаюкивающим посланиям московским руководителям пожарные наряды все еще отчаянно сражались с пылающим реактором, вдыхая смертельные радиоактивные пары[471]. Хотя через некоторое время пожарным действительно удалось локализовать и потушить очаги возгорания, но остановить выброс радиации в атмосферу с колоссальным столпом дыма они были не в силах. Уже спустя сутки зашкалил уровень радиации на приборах шведской АЭС «Форсмарк» – первого западного ядерного учреждения, узнавшего, что где-то в Восточном блоке стряслось нечто очень и очень скверное.

Чрезвычайная ситуация требовала мобилизации ресурсов. 27 апреля в Припять прибыли сотни киевских автобусов, чтобы эвакуировать местных жителей за пределы загрязненной зоны. Параллельно с вывозом рабочих инженеры и военные пытались совладать с радиацией. Власти старались оперативно дезактивировать[472] окрестные деревни, предотвратив дальнейшее распространение радиации, а инженеры решали, как поступить со все еще пылающим реактором. Усилиями пожарных удалось не допустить возгорания трех других энергоблоков, но реактор четвертого продолжал выбрасывать смертоносные пары. В мае правительство объявило, что реактор накроют саркофагом из усиленного бетона, способного «столетиями» сдерживать радиоактивные отходы [Marples 1986: 164]. Расчистка крыши машинного зала от радиоактивных обломков и возведение над зоной саркофага облекались советским мифотворчеством: оперативное завершение работ должно было символизировать мощь советского гения. Когда же в октябре 1986 года саркофаг был завершен, политическая атмосфера в Советском Союзе сильно переменилась.

Чернобыль, безусловно, ускорил неизбежные перемены, но их все же стоит рассматривать в более широком контексте общественно-политических настроений того времени. Внешняя политика Горбачева и сдвиг в его отношениях с Западом обусловливают и поясняют некоторые аспекты действий советских властей в Чернобыле. Хотя Запад положительно воспринял деятельность Горбачева, рассчитывая на обновление международных отношений после застоя семидесятых годов, советская политика не обернулась вмиг дружественной, что наглядно показал провальный саммит в Рейкьявике, проходивший той же осенью 1986 года. Международная помощь – проигнорированная в Чернобыле и сыгравшая огромную роль в Армении – отражает смену внешнеполитических настроений Советского Союза и пере оценку политики изоляционизма при ликвидации последствий серьезной трагедии.

В долгосрочной перспективе на действия властей в Чернобыле повлиял и всплеск в середине восьмидесятых межэтнических конфликтов. Национализм – в том числе и русский национализм – уходил корнями в середину шестидесятых годов, так что чернобыльская трагедия грянула как раз тогда, когда почва дружбы народов дала трещину – «друзья» переставали «дружить». К 1987 году на поверхность выплеснулся глубочайший армяно-азербайджанский конфликт вокруг Нагорного Карабаха. Летом того же года в столице Латвийской ССР Риге прошли первые массовые демонстрации за независимость. Так что вскоре выяснилось, что найти в Чернобыле единый подход не удастся, ведь даже в триумвирате ведущих республик – РСФСР, Украинской и Белорусской ССР – каждая старалась действовать по-своему. В чаду подобной неразберихи, под натиском редколлегий и издательств, ученые наконец также присоединились к общественной дискуссии, как направленной против отдельных учреждений, так и в целом призывавшей к усилению протестных движений. Пока партийное руководство пыталось контролировать ликвидационный процесс, Чернобыль оказался втянут в сложнейший клубок переплетающихся между собой проблем.

Несмотря на страшный взрыв и нерасторопность чиновников, мгновенная реакция на катастрофу не составляла проблемы для советских властей: в апреле 1986 года еще не было ни протестующих ученых, ни гневных выступлений в печати, так что правительство вполне могло позиционировать взрыв реактора как очередной грандиозный вызов советской инженерии. На тот момент – в так называемую аварийную фазу, то есть начиная с момента взрыва и до завершения возведения саркофага в ноябре того же года, – советские власти решали классические управленческие и инженерные проблемы [Hériard-Dubreuil, Ollagnon 2004: 59–60]. Ликвидация пожара в машинном зале, эвакуация Припяти и возведение саркофага – все это были традиционные меры авторитарного государства: в случае аварийной ситуации органы центральной власти мобилизовали невероятные ресурсы и преодолевали тысячи километров без оглядки на человеческие потери, чтобы в конце концов взять ситуацию под контроль. Советские власти подверглись яростной критике за промедления с эвакуацией Припяти, когда уже было известно о взрыве; тем не менее, когда решение было принято, оно осуществлялось четко и эффективно. Для строительства саркофага над выброшенной из шахты активной зоной реактора требовались огромные ресурсы и организационные мероприятия – к чему авторитарное государство было вполне готово. К сожалению, пытаться таким образом «укрыть»[473] поврежденный ядерный реактор, чтобы ограничить выброс радиации, – это все равно что отправить в тюрьму диссидента в наивной надежде, что подпольный самиздат перестанет распространять его идеи.

На аварийной стадии проходила мобилизация волонтеров, которые массово отправлялись в Чернобыль на помощь в проведении самых опасных мероприятий, практически гарантировавших облучение. В официальной риторике героизм советских граждан отражал могучую добрую волю оказать помощь в час испытаний; словом, добровольческая деятельность была очередным поводом для советских властей представить своих граждан к награде «За героизм» [Marples 1988: 152]. Но, как и у медали, оборотная сторона имелась и у героизма.

Официальные награды вполне соответствовали авторитарной атмосфере государства, но слабо отражали точку зрения награждаемых ими. Примечательно, что в публикациях Академии наук Украины и «Книгах памяти» все внимание уделяется лишь аварийной фазе чернобыльских событий. В отличие от прочих чрезвычайных ситуаций, когда первичные спасательные меры осуществлялись уцелевшими из числа местного населения, в данном случае важнейшие мероприятия должно было проводить само государство ввиду чрезмерных масштабов катастрофы, не позволявших справиться с ней на местном уровне [Wenger 1978: 35].

В 2004 году НАНУ (Национальная академия наук Украины) опубликовала сборник воспоминаний самых разных участников и очевидцев событий на Чернобыльской АЭС. В новой, независимой Украине ученым больше не нужно было следовать советским сценариям, так что их воспоминания уже куда меньше были завязаны на Москве, чем в прежние годы[474]. Вместо осуждения московской реакции – десятилетиями обличаемой в работах на всех языках – в этих рассказах защищаются действия Академии наук Украины, причем особо подчеркивается независимость местной научной школы. Как отмечают историки, занимающиеся данным вопросом, память – вовсе не стабильный феномен, подразумевающий объективное понимание исторического прошлого, а феномен подвижный, подверженный изменениям в свете новых переживаний. Воспоминания украинских ученых следует рассматривать, держа в уме вышесказанное, хотя весьма показательно, что советская максима о «сильной научной школе» так или иначе сохраняется в основании их рассказов.

В духе советских героических повестей ученые рассказывают о самоотверженной преданности коллег по цеху, об искренней приверженности научным принципам и о потерях в их рядах. Тогдашний первый вице-президент АН УССР И. К. Походня в заголовке своих воспоминаний утверждает, что «все оценили героическую работу наших ученых» [Походня 2004]. Комиссии, учрежденные академией, «быстро завоевали уважение среди жителей республики» и координировали свои действия с советским руководством [Походня 2004: 434][475]. Походня подчеркивает героическую работу украинских ученых по перезапуску оставшихся в Чернобыле реакторов, хотя вскоре после этого Украинская академия наук стала ярым поборником альтернативных источников энергии. В конце лета инженеры выявили неисправности в других энергоблоках, которые необходимо было устранить. В этой героической повести «остановить ученых» было не под силу «даже радиоактивному фону» [Походня 2004: 438]; все блоки были отремонтированы и готовы к запуску[476]. Присутствует в воспоминаниях Походни и критика – он признает несовершенство как техники, так и некоторых процедур, однако очевидно его желание рассказать именно о достижениях академии наук, что сближает его версию с официальной советской 1986–1987 годов.

Показательно, что воспоминания украинских ученых охватывают героическую фазу, когда требовался новаторский научный подход в вопросах о предотвращении распространения радиации, дезактивации воды и решении прочих научных проблем. Куда меньше их волновали вопросы эвакуации окрестных деревень, а также жителей населенных пунктов, в эвакуационную зону не включенных, которые сетовали, что ученые никак не решат насущные проблемы населения.

Сотрудники академии в своих рассказах приводят многочисленные примеры героизма, связывая героические поступки отдельной личности с более общей установкой Советского государства на победу над катастрофой. Подобная связь прослеживается в воспоминаниях, написанных как по-русски, так и по-украински. Как пишет Походня, они, бывало, шутили, вспоминая с коллегами то время, что, работай они всегда с той же самоотдачей, давно уже жили бы при коммунизме [Походня 2004: 434]. Этот научный героизм был выдержан в классических военных тонах: задания исполнялись в манере, чуждой «мирному времени», все нужное поставлялось без лишней бумажной волокиты, а коллектив ученых действовал единодушно и без споров, стараясь выполнить поставленные правительством задачи [Кухар 2004: 406]. Наконец, если бы нечто подобное случилось вновь – в нынешней, постсоветской Украине, – у страны не достало бы ресурсов столь же блестяще сражаться с трагедией, как это делал Советский Союз [Новиков 2004: 432]. Не все воспоминания столь же красочны, но их общий рефрен о научных победах явно созвучен классическим мотивам, свойственным описаниям всех советских бедствий.

Воспоминания ученых представлены сугубо в институциональном контексте роли академии наук в чернобыльских событиях, в то время как в сборниках памяти ликвидаторов, публиковавшихся в регионах, также вспоминают о героизме, но выдерживая при этом известный баланс между коллективным (то есть советским) и личным. Вторя мемуарам ученых, очевидцы также рассказывают о грандиозных инженерных достижениях, будь то работа в палаточном городке или на строительстве саркофага. Спустя два десятилетия после Чернобыля И. А. Беляев вспоминает о сотрудничестве, существовавшем среди жителей самых разных союзных республик, и о совершенных ими героических поступках. Он рассказывает о Е. П. Славском, руководителе советской атомной промышленности, бывшем для работавших в Чернобыле их «Сталиным» [Беляев 2006: 150][477]. Беляев также полагает, что если бы авария произошла после 1991 года, после распада Советского Союза, то ситуация приняла бы совершенно катастрофические масштабы [Беляев 2006: 67].

Куда более сдержанны в своих оценках местные активисты из Украины и России, годами наблюдавшие, как ликвидаторы мучаются проблемами со здоровьем. В сборниках их мемуаров приводятся имена и фотографии мужчин и женщин, прибывших в Чернобыль; катастрофа там показана в контексте людских судеб, а не судьбы учреждения или страны.

Тем не менее в региональных изданиях даже спустя два десятилетия после Чернобыля аварийная фаза на АЭС рассматривается как грандиозный советский проект. В предисловиях, обычно написанных местным губернатором или еще каким-нибудь высокопоставленным чиновником, слышатся державные отзвуки советских лет[478]. В сборнике, изданном в Челябинске, воспоминания ликвидаторов помещены в трагический контекст местного опыта ядерной катастрофы 1957 года[479], но о возведении саркофага по-прежнему говорится как о «героическом подвиге строителей» [Книга памяти 2011: 35]. Реакция на известие о Чернобыле была моментальной: множество добровольцев тотчас собралось в далекий путь на запад страны. Так что неудивительно, что уральские добровольцы приступили к работам на саркофаге «одними из первых» [Книга памяти 2011: 39, 35]. Челябинск щедро снабдил Чернобыль как квалифицированными работниками, так и техникой: в Челябинской области производили радиоуправляемые трактора, умеющие проникать туда, куда человеку не добраться [Книга памяти 2011: 42–43]. О героических свершениях в ходе работ говорится с применением военной риторики, ведь и ситуация в целом, отмечается в одном из сборников, была совершенно «как на войне» [Книга памяти 2011: 39, 41]. В сборниках, изданных в Нижнем Тагиле и на Урале, к местным ликвидаторам обращены слова, традиционно относящиеся к подвигу в Великой Отечественной войне: «Никто не забыт, ничто не забыто» [Вендер 2006]. Героизм и милитаризм оставались общим знаменателем в большинстве региональных воспоминаний. Эти воспоминания важны по двум причинам: 1) они указывают на то, что Чернобыль как явление все еще не изжит, и 2) сохраняют память о некоторых аспектах советского реагирования на бедствия, не понаслышке знакомых тем, кто через весь Союз ехал восстанавливать Ташкент.

Авторы подобных воспоминаний отнюдь не склонны закрывать глаза на трагические судьбы ликвидаторов. Тем не менее отношение к аварийной фазе на удивление однородно в подобных постсоветских рассказах, остающихся при этом чуждыми столь распространенному в западных изданиях осуждению действий советских властей. Очевидно, уральские ликвидаторы переживали Чернобыль иначе, чем местные жители или те, кого эвакуировали из зоны. К тому же отношение к случившемуся изменилось уже после завершения строительства саркофага, когда стал очевиден масштаб трагедии.

Наряду с невероятными усилиями по эвакуации населения и консервации реактора взрыв имел и более затяжные последствия, варьировавшиеся в зависимости от региональных и социальных особенностей. Несмотря на то что Крымский полуостров по большей части не пострадал от радиации, строящаяся на его северо-восточном побережье атомная электростанция стала объектом нарастающих политических протестов. Наш обзор начнется с этого движения, потому что оно говорит о политической мобилизации, включавшей как ученых, так и активистов, верных советской науке, но разуверившихся в советской бюрократии. В зоне вокруг АЭС были приняты меры, типичные для всех советских катастроф: детей эвакуировали в пионерлагеря; республики перебрасывали стройбригады на помощь в строительстве нового населенного пункта для вывезенных чернобыльцев; все исполнялось по-военному, и армии отводилась ключевая роль; бюрократическая система выработала замысловатую систему оплаты труда «добровольцев», риск для жизни которых был тем больше, чем ближе они работали к активной зоне реактора[480]. В дополнение ко всем этим вполне привычным мерам реагирования московские чиновники столкнулись со все нарастающим разочарованием в среде местных коммунистов, оказавшихся по одну сторону баррикад с перестроечными аналогами неправительственных организаций.

Пока партийное руководство в Москве целиком сосредоточилось на ликвидации последствий чернобыльской катастрофы, сама она приобретала общерегиональный размах: где-то пытались совладать с устойчивым радиационным фоном, а где-то всеми силами противились строительству ядерного полигона чуть ли не рядом с жилыми домами. Десятилетиями как СССР в целом, так и руководство Украинской республики в частности были озабочены производством достаточного количества энергии для удовлетворения потребностей современного индустриального государства, так что и в республике, и во всей стране все большие надежды возлагались на атомную энергетику[481]. В пятилетний промежуток с 1980 по 1985 год потребление электроэнергии, генерируемой на советских АЭС, удвоилось [Gustafson 1989: 42]. На момент взрыва в Чернобыле строительство новых и модернизация устаревших атомных электростанций шли по всей Украинской республике. Надежды советских властей на атомную энергетику в октябре 1987 года символически отражались в скудно освещенных улицах Москвы: на время плановой модернизации на все электроэнергии не хватало [Marples 1988: 94].

Но недостача электроэнергии не уменьшала общественного авторитета антиядерного движения, сторонники которого протестовали против строительства атомных электростанций на Украине. Ядерные объекты пикетировались по всей Украине, но наиболее активные протесты имели место в Крыму, где уже велось строительство атомной электростанции. Активисты считали, что запуск электростанции чреват потенциально катастрофическими последствиями ввиду сейсмологических особенностей полуострова[482]. Во время землетрясения 1927 года крымчане волновались, что полуостров может оказаться под водой, но о том, чтобы вся его территория стала попросту непригодной для жизни из-за радиации, никто и подумать не мог. Поначалу активисты не давали о себе знать, и строительство, начавшееся еще в 1975 году, шло своим чередом; однако после Чернобыля все обеспокоились ужасающим качеством строящихся зданий будущей АЭС [Marples 1988: 108–109]. Началась ожесточенная пикировка с перешедшим практически на осадное положение директором электростанции. В мае 1988 года, в разгар перестройки, «Крымский комсомолец» опубликовал ряд статей, ставящих под сомнение целесообразность строительства АЭС, а к зиме 1989 года в газете уже регулярно выходили материалы с критикой проектов по увеличению выработки электроэнергии посредством использования атомных станций.

В мае 1988 года в Симферопольском государственном университете состоялся научный симпозиум, посвященный обсуждению строительства Крымской АЭС. Участники дискуссии часто высказывали противоположные мнения, единогласно, впрочем, критикуя неподготовленность строительных работ. Несмотря на сейсмическую активность полуострова, надлежащие исследования так и не были проведены; вместе с тем за один лишь прошлый год было зафиксировано двадцать пять толчков. Кроме того, высказывался аргумент об эстетической роли Крыма в картине мира советского гражданина: ведь это был не только дом для двух миллионов местных жителей, но и популярнейшее место отдыха для еще десяти миллионов ежегодных гостей, любивших уникальную природу полуострова. По этому поводу цитировались слова Ленина о том, что Крым должен стать всесоюзной здравницей[483]. Также проводились параллели между все нарастающей индустриализацией полуострова и центром украинской промышленности на Донбассе: речь шла о важности сохранения природного Крыма и непревращении его в Крымбасс[484]. С большей частью подобной аргументации советские власти уже сталкивались во время восстановления Крыма после землетрясения в 1927 году.

Но и другая сторона отмалчиваться не желала. Руководившие строительством чиновники, подведомственные Министерству атомной энергетики СССР, с негодованием обращались в Киев – к ЦК украинской компартии, – сетуя на предвзятость местной прессы, сильно мешающую ходу строительных работ (которые и без того в лучшем случае еле продвигались). В июне 1988 года руководство Крымской АЭС обратилось в московский ЦК партии и к Советам министров СССР и УССР по поводу развернувшейся в обществе кампании против строительных работ и сеющих панику заявлений о «новом Чернобыле». Особое беспокойство вызывала избранная местными властями политика «отмалчивания», в результате которой крымские газеты отказывались публиковать официальную точку зрения, а занятых на строительстве рабочих называли мутантами[485].

Еще через год начальник АЭС описывал протесты как попытки нападения на рабочих стройбригад, которые не поддавались пропаганде протестующих, «расценивая их заявления как банальную попытку очередной уличной организации любыми возможными средствами спровоцировать вокруг электростанции нездоровую ситуацию»[486]. Жители близлежащего рабочего поселка Щелкино обратились с письмом к первому секретарю ЦК Компартии Украины, жалуясь на публикацию недостоверных сведений и преувеличение сейсмической опасности в зоне АЭС. Согласно письму рабочих, в газетах сообщили, что поселок находится в сейсмически опасной зоне и что многие здания уже повреждены. Но указанные повреждения появились уже давно и вовсе не в результате подземных толчков, а по причине изначально низкого качества самих зданий[487]. Вполне возможно, что так оно и было, а означенный ущерб явился следствием халтурных строительных работ[488]; однако очевидно и то, что подобные строительные проблемы носили массовый характер [Marples 1988: 90–91]. Требования «экстремистов» изрядно нервировали жителей Щелкина, и без того страдавших от безработицы ввиду фактически свернутых строительных работ на АЭС. Ситуация оставалась критической: две тысячи семей рабочих все еще не получили жилья, а потому было необходимо любой ценой не допустить требуемого протестующими референдума по дальнейшей судьбе электростанции: «народ не готов к референдуму»[489].

В той же архивной описи хранятся и иллюстрирующие вышеупомянутое письмо фотоснимки строящейся электростанции, снабженные подписями на обороте (сделанными сторонником АЭС). На одной из фотографий запечатлена расположенная рядом с проходной автобусная остановка с намалеванным на ней лозунгом: «Крымская атомная электростанция – это 30 Чернобылей под Спитаком. <…> Рабочие, ценой глобальной катастрофы вы получаете свои квартиры и грязные деньги»[490]. На другом снимке три или четыре девушки протестуют у дороги, ведущей к АЭС.

Воззвание на растяжке гласит: «Минатомэнерго и иностранцы, вон из Крыма! Доверие советским ученым!» Сторонник Крымской АЭС иронично замечает на обороте: «Верьте глазам, а не опусам “Крымского комсомольца”. Вот реальная картина “многих тысяч”, пикетирующих строительство Крымской АЭС»[491]. Снимок сделан в августе 1989 года, когда давление общественности на строительный процесс усилилось еще больше, а обращения руководства станции к высшим партийным эшелонам в Киеве становились все менее эффективными.

Рис. 5.1. Пикет на обочине. На заднем плане видны корпуса атомной электростанции. ЦДАГО Украины. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 77

Автор подписи выдавал желаемое за действительное. На заднем плане и впрямь виднеется обширная строительная площадка, а несколько человек на обочине скорее похожи на изнемогающих от жары, чем на разъяренную толпу бунтовщиков, готовых на штурм баррикад или стройплощадок. Но эта скромная группа была частью гораздо более обширного движения, чьи цели позволяют лучше понять динамику общественных протестов на Украине в годы гласности.

Гражданская позиция крымских ученых не являлась чем-то из ряда вон выходящим. После взрыва на Чернобыльской АЭС государственная комиссия составила отчет о происшествии, однако, когда пришло время его подписания, некоторые члены комиссии были не готовы это сделать, считая ряд выводов поспешными. Свои подписи под документами[492] отказались ставить замминистра энергетики Г. А. Шашарин, главный инженер Главатомэнерго Б. Я. Прушинский и директор ВНИИАЭС физик А. А. Абагян [Schmid 2015: 139][493]. Научный сотрудник ИАЭ В. П. Волков обратился к Горбачеву после того, как его диссертацию не допустили к защите: в ней он обобщил недочеты реактора Чернобыльской АЭС, выявленные (и представленные) им еще в семидесятые годы [Schmid 2015: 146]. Но горше всего сложилась судьба В. А. Легасова, на экспертной конференции Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) в Вене в августе 1986 года представившего доклад о катастрофе. Легасов все сильнее разочаровывался в советской бюрократии и, как уже говорилось выше, покончил с собой во вторую годовщину чернобыльской катастрофы. Иными словами, протестующие абсолютно справедливо проводили различие между советскими чиновниками и советскими учеными.

Лозунг на растяжке свидетельствует о многослойности движения: он выражает протест как против министерства, расположенного в Москве, так и против иностранцев, оказывавших весьма ограниченную помощь в Чернобыле (а на тот момент уже хлынувших в Армению, чтобы помогать в спасательных операциях); но тут же высказывается поддержка ученым, чьи научные разработки и привели к катастрофе в Чернобыле. В своей работе о советской интеллигенции В. М. Зубок пишет, что «после чернобыльской трагедии общество обратило свой гнев на ученых– ядерщиков… теперь их обвиняли в том, чем все так восхищались каких-то три десятилетия тому назад» [Zubok 2009: 340–341]. Не уточняя конкретную научную отрасль, слова на растяжке выражают фундаментальное доверие к советскому научному сообществу – сообществу, делавшему все возможное для остановки строительства в Крыму атомной электростанции. Важно помнить, что строительство гигантской электростанции являлось не только физической, но и геологической проблемой.

Также не вызывает сомнений, что протестующие на обочине были в курсе дискуссии, развернувшейся на страницах «Крымского комсомольца». Авторы возмущались тем, что при принятии решения о начале строительства АЭС не было учтено общественное мнение; в 1989 году девушки на приведенном выше снимке негодовали по тому же поводу. К моменту появления фотографии бурное обсуждение АЭС было в самом разгаре, так что девушек поддерживали авторы и аудитория как минимум годичной подшивки газеты. В июне 1988 года «Крымский комсомолец» предложил читателям небольшой список из пяти вопросов касательно строительства АЭС; газета получила более десяти тысяч ответов с подписями более чем тридцати тысяч человек, подавляющее большинство из которых выступало «решительно против»[494]. В сентябре 1989 года газета опубликовала очередной материал с критикой АЭС, анонсировав митинг, где эта проблема должна была обсуждаться в рамках более широкого спектра политических вопросов[495]. В крымской прессе того времени вышли сотни материалов об опасности АЭС, несомненно вдохновлявших подобные пикеты и растяжки.

Главными «злодеями» в таких материалах выступали не ученые (им как раз отводилась роль героев), а бюрократы-чиновники, в особенности функционеры Минатомэнерго. Об этом свидетельствует, к примеру, карикатура в одном из летних номеров за 1989 год: министерский чиновник, закладывающий бомбу на восточном побережье Крымского полуострова[496]. Кто-то, конечно, пенял на «красных» атомщиков, но в большинстве местные ученые пользовались безусловной поддержкой населения как важнейшие союзники в схватке с Москвой[497]. В статье «Крымская АЭС на весах сейсмологов» приводятся интервью с учеными, которые принимали участие в форуме, посвященном строительству электростанции. Репортер благодарит крымских ученых за их весомый вклад в протесты и горячо одобряет слова одного академика, назвавшего строительство АЭС «преступлением»[498].

В подобной рукопашной с Минатомэнерго, что примечательно, советская наука защищалась подчас весьма причудливым образом. Местные сейсмологи явно были обеспокоены тем, что электростанция строится на опасных разломах, хотя, конечно, и пересуды о возможном сходе полуострова в море грешили известным преувеличением. Сейсмолог Л. С. Борисенко выступил с резкой критикой Минатомэнерго за то, что оно разыгрывает спектакль, когда советские ученые уже давно оценили сейсмическую ситуацию в регионе. Судя по всему, продолжал он, бюрократы намеренно затянули с исследованиями, обратившись за дополнительными данными к западным ученым в надежде, что население в итоге примирится с fait accompli[499] – то есть с уже функционирующей (к тому времени, когда все данные наконец будут должным образом проанализированы) электростанцией. Борисенко отмечает, что советские ученые вполне могли провести те же исследования самостоятельно[500]. Злодеями в данном сценарии выступали министерские чины: ведь это именно они – а не народ – перестали доверять своим ученым. Вне всякого сомнения, девушки со снимка согласились бы с подобным выводом.

В сложившихся обстоятельствах сейсмология была куда важнее ядерной физики – ввиду сейсмической активности самого полуострова, а также недавних событий в Армении, где местная атомная электростанция с трудом выстояла под ударом землетрясения[501]. Спустя примерно месяц после землетрясения в Армении «Крымский комсомолец» написал, что решения о прекращении строительства еще нет, но что таковое неизбежно[502]. Однако статья была посвящена не только роли общественности в вопросе остановки работ: в ней также звучал призыв помочь бедствующей Армении. Произошло своего рода «переключение» на традиционно советскую лексическую волну, на которой объявлялось о готовности крымчан оказать «братскую помощь» соседней республике, и при этом слово в слово воспроизводилась риторика ташкентских времен. Из деревень и сел писали о собранных овощах и фруктах, о пожертвованной дневной зарплате и тому подобных вещах. Специальный корреспондент газеты отправился в Армению, чтобы выяснить, какое оборудование там необходимо[503]. В самый разгар перестройки газета отражала переходный характер этого исторического периода: ожесточенно борясь с московскими партийными функционерами, она шутя говорила на разные голоса, – так что, в случае необходимости, умела добавить обнадеживающих ноток из брежневской эпохи.

Протестующие девушки на снимке принадлежали к тому общественно-политическому кругу, настроения которого были отражены в тогдашних публикациях «Крымского комсомольца», но вместе с тем они составляли часть общеполитической активности эпохи гласности. К лету 1989 года общественные организации появились на всей территории Украинской ССР. Весной было объявлено о создании «Руха» («движения» по-украински), а осенью того же года состоялось учредительное собрание организации, заявлявшей в качестве своей цели отстаивание националистических идеалов украинцев [Wilson 1997: 64–68]. Украинский культурологический клуб проводил свои заседания уже с лета 1987 года, а 26 апреля 1988 года его участники организовали в Киеве демонстрацию, где в том числе звучали лозунги в духе «Нет будущим Чорнобылям!» и «За безъядерную Украину!» [Kuzio 2000: 43–74]. В конце 1987 года появилась организация «Зелений світ» («Зеленый мир»), которая, сотрудничая с другими общественными организациями, занималась последствиями аварии на ЧАЭС и настаивала на необходимости расширения ответственности государства посредством механизмов вроде референдума [Kuzio 2000: 79][504]. Осенью 1988 года была основана правозащитная ассоциация «Мемориал», учредительный съезд которой прошел в марте 1989 года; основное внимание организация уделяла сталинским репрессиям на территории республики [Kuzio 2000: 98–99]. В мае 1988 года была основана ассоциация «Экология и мир», выступавшая против строительства Крымской АЭС, и многие авторы «Крымского комсомольца» являлись ее членами[505].

При подобном изобилии политических движений, к которым могли бы примкнуть протестующие девушки с фотоснимка, с точностью классифицировать характер их недовольства – задача не из простых: выступали ли они против коммунистов или против бюрократов? Против Москвы или за Киев? А может, вообще все это вместе или вовсе ничего из вышеперечисленного? Воплощали ли они классический – по Хабермасу – конфликт государства и общества в условиях сдвига в публичной сфере? [Хабермас 2016]. Дать окончательный ответ, исходя из одной лишь фотографии, невозможно, но попытки подобный ответ все же найти вполне могут привести к еще не затронутым темам. Скажем, базирующаяся в преимущественно русскоязычном Симферополе «Экология и мир» вряд ли стала бы глашатаем украинского национализма. Протестующие крымчане (в отличие от националистов) мало интересовались параллелями между Голодомором тридцатых годов и чернобыльской трагедией[506]. Крымские активисты живо участвовали в общественном обсуждении Чернобыля, однако без какого-либо националистического подтекста, а поэтому Чернобыль означал для них нечто совсем иное, чем для остальной Украины.

Пусть активисты в Крыму и не были националистами, но их интересы напрямую совпадали с целями АН УССР, включавшими как особые интересы на Крымском полуострове, так и преодоление продолжавшейся трагедии в тридцатикилометровой зоне. Члены академии представили ряд подробных отчетов по целесообразности строительства новых АЭС на территории Украины. Академия была теснейшим образом связана с киевскими чиновниками и оказывала огромное влияние на украинскую политику в области энергетики как раз тогда, когда Украина начала движение к независимости. Так что и АН УССР, и ЦК украинской компартии в унисон винили министерских чиновников в неспособности гарантировать безопасность на электростанциях[507]. Уже зимой 1987 года в академии заявляли, что экономические преимущества атомной энергетики в сравнении с тепловой не перевешивают потенциальных рисков[508].

В декабре 1988 года академия наук представила ЦК украинской компартии экспертное заключение к советскому плану по наращиванию атомных мощностей республики до 2005 года. Неудивительно, что академия план не одобрила. Изменение уровня воды в Днепре уже негативно сказывалось как на рыбопродуктивности реки, так и на ее экологии. В качестве альтернативы предлагалось переосмыслить всю экономическую базу «прошлых лет» и сосредоточить усилия на создании «высокотехнологичной, низкоэнергетической и экологически чистой» промышленности, как это сделали в США, Японии и ФРГ за последние несколько десятилетий[509]. Подобные замечания служили прелюдией к более важным положениям касательно того, что атомные электростанции были построены с несоблюдением установленных в Советском Союзе стандартов. Подобно тому как хельсинкские активисты семидесятых требовали от советского правительства соблюдать собственную конституцию, ученые, авторству которых принадлежало заключение, придерживаясь советских стандартов по размещению атомных электростанций, просто приводили примеры, в которых означенные стандарты были проигнорированы: так, Ровенская АЭС была построена в зоне активных карстовых процессов (в результате которых горная порода растворяется и образуются пустоты)[510]; Запорожская АЭС была расположена чересчур близко к населенному пункту; а Крымская АЭС строилась в санаторной зоне, не только имевшей всесоюзное значение, но также и тектонически активной. Отсюда следовало, что далее продолжать строительные работы было попросту «бессмысленно». Под конец указывалось, что многочисленные просчеты далекого московского Минатомэнерго при выборе места строительства отрицательно сказывались на местном населении[511].

Вскоре местные обкомы и ЦК в Киеве также признали ухудшение экологической ситуации[512]. В 1989 году ЦК компартии Украины обратился в московский ЦК, заявляя поддержку ученым и общественности[513]. Украинская сторона понимала все преимущества мощных энергетических предприятий, но указывала на многочисленные несоблюдения мер безопасности, невысокое качество оборудования, перебои в работе РБМК[514] и радиационное загрязнение территории свалок отходов[515]. Словом, пока Минатомэнерго не сумеет решить вышеописанные моменты, ситуация останется весьма тревожной. А потому в ЦК не видели смысла в дальнейшем обсуждении вопроса об увеличении мощностей уже работающих станций и пришли к «однозначному» решению о «перепрофилировании» Крымской АЭС[516].

Такой вот длинной цепочкой причин и следствий протестующие девушки с фотографии связаны с местной прессой, республиканской академией наук и даже ЦК компартии Украины. В результате горбачевской гласности общественное мнение сделалось гораздо более мощной силой, чем в 1966 году, и фактически вынудило правительство остановить строительство Крымской АЭС – тогда как бульдозеры в старом городе Ташкента оно в свое время остановить не сумело. Вместе с тем общественное мнение было тесно связано с государственными структурами. Протесты зачастую были направлены против конкретных аспектов в деятельности государства, но не против государства как такового. На тот момент с украинской точки зрения главным злодеем выступало Минатомэнерго. Члены крымского обкома партии негласно поддерживали протестующих, а ЦК вторил четырем местным девушкам, пикетирующим АЭС с лозунгами, под которыми его члены вполне могли бы подписаться. Водораздел между государством и обществом не проявлялся даже в самый разгар кризиса.

С учетом бедственной ситуации на севере Украины столь пристальное внимание к крымским активистам может показаться отвлекающим маневром. Крымчане, протестующие на демонстрациях и в одиночных пикетах, могли не переживать о распространении радиации или загрязнении продуктов питания. Ведь несмотря на рекордные сроки, с которыми советским инженерам удалось возвести вокруг взорвавшегося реактора саркофаг, жителям тридцатикилометровой зоны и прилегающих территорий все так же приходилось сталкиваться с высоким уровнем радиации, с эвакуационными мероприятиями и в целом – с советским правительством, настаивавшим на продолжении энергодобычи в Чернобыле, что означало, соответственно, организацию проживания работников АЭС, ответственных за эксплуатацию трех действующих реакторов.

Теперь благодаря обращению к крымским протестам мы можем рассматривать Чернобыль в более широкой перспективе и перейти к катастрофическим последствиям взрыва на АЭС, чтобы определить, в каких случаях принимавшиеся меры обладали характерными чертами, восходящими ко временам Ташкента, а когда возникали принципиально новые ситуации, вызванные перестройкой. Все сопутствующее чернобыльской трагедии вызывало бурную добровольческую и благотворительную деятельность, от эвакуации детей в пионерлагеря до стройбригад из союзных республик, прибывавших строить новый рабочий поселок (к пущему негодованию местных чиновников); в этой деятельности принимали участие как отдельные граждане, так и недавно созданные общественные организации, тогда как государство было вынуждено постоянно корректировать свою позицию в отношении к гражданам, защиту интересов которых оно декларативно осуществляло.

После ташкентского землетрясения брежневское правительство с помпой заявляло об отправке детей в подмосковные и черноморские пионерлагеря, а в некоторых республиках даже отдельно старались помочь ташкентским детям оправиться от пережитого ужаса. После чернобыльской аварии осуществлялись те же мероприятия, поскольку детей необходимо было эвакуировать из потенциально пораженных радиацией населенных пунктов. Тысячи и тысячи детей были отправлены в пионерские лагеря, где свежий ветерок играл в кронах деревьев, не пораженных смертельной радиацией[517]. Несмотря на явное сходство с Ташкентом, два аспекта в мерах, принимавшихся в результате чернобыльских событий, указывают на сдвиг в принятой стратегии действий. Во-первых, эвакуация ташкентских детей была представлена в новостях как свершившийся факт ввиду уже принятого решения об их отправке на Черное море. После Чернобыля эвакуация детей широко обсуждалась, и многие от нее отказывались. В мае 1986 года Туркменская ССР предложила внести свою «посильную лепту» в виде размещения ста двадцати детей в пионерлагере под Ашхабадом; нет никаких указаний на то, чтобы это предложение было принято[518]. Месяц спустя Совет по туризму и экскурсиям Узбекской ССР выступил с еще более скромным предложением: организовать пятнадцатидневную поездку в Ташкент для тридцати ребят старшего возраста. Украинцы вежливо поблагодарили узбекских коллег за столь щедрое предложение, отметив, что они пока справляются, но «в случае необходимости» вернутся к этому варианту[519]. Украине действительно в данном случае не требовалось особой помощи со стороны, поскольку в ее распоряжении был весь Крымский полуостров; так что большую часть чернобыльских детей просто переправили на другой конец Украинской республики.

Изначально эвакуация детей была призвана подчеркнуть дружбу народов. Но если в 1986 году украинцы отказались дружить со среднеазиатскими республиками, то к 1990-му они и вовсе стали искать друзей за границей, разработав план отправки чернобыльских детей на Кубу. Социальные цели этой миссии не изменились, но эвакуация детей теперь приобретала международный характер. Этому способствовали два фактора. Прежде всего, текущая ситуация в союзных республиках была до того нестабильной, что отправлять туда детей – когда даже ближайшее политическое будущее там оставалось весьма туманным – не имело никакого смысла. К 1990 году уже большая часть республик ни при каких обстоятельствах не желала принимать эвакуируемых. В Киргизской и Таджикской ССР были сотни тысяч безработных, так что принимать еще и азербайджанских беженцев там отнюдь не спешили[520]. К тому же землетрясение в Армении вызвало столь могучий международный отклик, что Советский Союз также начал рассматривать бедствие и усилия по ликвидации его последствий в международном контексте. А это означало не только помощь от европейских стран и американских НГО, но и продвижение коммунистических ценностей на другом берегу Атлантики.

Публиковавшиеся в прессе фотографии рыдающих детей и обнимавших их на прощание взволнованных родителей, один в один дублировавшие советские стратегии в Ташкенте, подчеркивали дружбу с коммунистической Кубой. Но и публично, и в частном порядке об этих поездках отзывались весьма неоднозначно. Даже среди комсомольцев, принимавших деятельное участие в организации отправки детей, многие высказывались против столь авантюрного предприятия: чего ради отправлять детей в далекую страну, которая даже о своих не всегда может позаботиться? Если в 1986 году идея отправить тридцать ребят в Узбекистан мало заинтересовала украинских партийцев, то в 1990–1991 годах они охотно послали на Кубу две тысячи двести[521]. Добровольческая ассоциация «Союз “Чернобыль”» назвала отправку детей на Кубу «авантюрой», нужной некоторым жадным до «сенсаций» бюрократам; все это попросту уводило в сторону от более перспективных вариантов международного сотрудничества[522].

С самого начала детской эвакуации общественность волновали финансовые вопросы, так что организаторам приходилось публично отчитываться в финансировании противоречивого проекта. Общественность пришлось долго убеждать, что никаких политических целей комсомол не преследовал и что финансирование осуществлялось подчас весьма нетривиальными способами. Так, поскольку украинские организации не могли сами оплатить перелеты, кубинцы согласились предоставить чартерный рейс; а поскольку дети возвращались обратно в разное время, им помогли авиакомпании «Lufthansa» и «PanAm airlines»[523]. Вместе с тем подобные решения лишь напоминали без слов, что кубинская помощь была весьма ограниченной. Хотя газеты наперебой рассказывали о том, как Фидель Кастро приветствовал детей Чернобыля в аэропорту, вручая им кули с тропическими фруктами, в комсомоле понимали, что ввиду «реальной экономической ситуации» на Кубе ей придется предоставить техническую помощь[524]. И после визита официальной делегации на Кубу в феврале 1991 года советское правительство приняло решение о поставках техники (автомобилей, автобусов, компьютеров) своим испаноязычным товарищам[525].

Противоречия проявлялись не только в вопросе эвакуации детей, но и в деятельности комсомола. Комсомол являл образчик юной мощи, способной прийти на помощь в час беды; однако в Чернобыле он столкнулся с куда большими трудностями, чем в Ташкенте, где молодые люди шутя забрасывали работу и мало интересовались своим идеологическим воспитанием. Сразу же после взрыва реактора сбежал один из руководителей местной комсомольской ячейки, а другой «уклонился от исполнения своего [комсомольского] долга»[526]. Подобное поведение не было неожиданным: партия располагала обширной статистикой, свидетельствующей о таких «побочных эффектах» бригадных работ в опасной – не то что радиоактивной – зоне. К середине восьмидесятых в партии уже признавали наличие серьезнейших проблем со стройотрядами: комсомольские руководители занимались махинациями с финансированием, а количество несчастных случаев неуклонно росло ввиду неподготовленности рабочих-комсомольцев. В 1985 году число аварий со смертельным исходом увеличилось по меньшей мере в пяти республиках, а коллективное пьянство оставалось распространено вообще во всех[527]. К 1987 году партийное руководство окончательно решило, что меры по обеспечению безопасности молодежи на рабочих объектах недостаточны[528].

Но безопасность являлась лишь частью более масштабной проблемы – вполне бытовой, но оттого не менее трагичной истории украинских аварий. Чернобыль привлек колоссальное внимание, но не меньше украинцев гибло из-за опасностей на дорогах. В марте 1989 года в Черниговской области – совсем недалеко от Чернобыля – автобус сорвался в кювет, в результате чего погибло по меньшей мере восемнадцать человек[529]. Безусловно, непосредственно к чернобыльской аварии эта отношения не имела, но подобные происшествия откладываются в памяти. Так что, когда в том же году, уже после трагедии, детей из пораженной зоны вывозили на автобусах в пионерлагеря, пошел слух, что один из автобусов непременно перевернется в дороге, что, конечно, сильно перепугало детей. Журналист комсомольской газеты полностью опроверг подобные сплетни, но те детские опасения, очевидно, были не вполне беспочвенны[530]. Именно комсомолу предстояло следить за безопасностью детей, равно как и собственных все более напуганных членов.

Но, несмотря на подобные изъяны, комсомольцы все же много трудились на стройках и уделяли время оценке проделанной работы. Украинский комсомол докладывал, что бригады отстроили восемьсот сельских жилых домов и несколько десятков объектов культурного назначения. Вместе с тем насколько комсомольский энтузиазм на постчернобыльских стройках способствовал благоустройству Киевской области, настолько же снижался рабочий потенциал бригад, отправляемых в прочие регионы страны[531]. Невзирая на былые заслуги, подрядчики нередко отсылали комсомольские отряды обратно. Так, одна тюменская компания отказалась принять стройотряд из-за того, что в ней было много женщин, а в архангельском колхозе категорически отказались иметь дело с комсомольским стройотрядом, после того как один из его членов был пойман на воровстве[532]. Студотряды из Латвии и Азербайджана были недисциплинированны и «своекорыстны»[533]. К сожалению, данные критические замечания не предвещали ничего хорошего: когда в 1989 году нужно было отправляться в Армению, руководство местного комсомола сбилось с ног, стараясь собрать хоть кого-нибудь; в то время все чаще можно было услышать, что «не треба нам комсомолу»[534]. Комсомол представлял весьма малую часть рабочих, но его проблемы многократно усиливались во время масштабных проектов.

Классическим примером проблемной стройки стал город Славутич, основанный вскоре после чернобыльской аварии[535]. Партийное руководство не теряло надежды на большое будущее Чернобыльской АЭС, рабочим которой требовалось жилье, поскольку Припять была полностью эвакуирована и объявлена непригодной для жизни. К концу сентября 1986 года место для нового города было определено, хотя и высказывались опасения касательно уровня радиации (бывшего, впрочем, самым низким среди чернобыльских окрестностей). Несмотря на признание местности пригодной для жизни, рекомендовалось принятие дополнительных мер безопасности (вроде опрыскивания улиц) [Горіцький 1998: 230, 236]. Согласно принятому проекту к 1989 году предполагалось расселить в комфортабельных апартаментах нового города двадцать тысяч человек рабочих. Рекордные сроки строительства создавали немало проблем: несмотря на робкие пока надежды на перестройку, партия еще мыслила привычными пятилетками.

Правительство желало привлечь союзные республики к сотрудничеству в Чернобыле, чтобы в очередной раз подчеркнуть роль дружбы советских народов. И вместе с тем тон был теперь более сдержанным, а подход к делу совершенно иным. Московский ЦК решил применить избирательный подход: вместо того чтобы требовать всеобщего участия, правительство обратилось лишь к восьми[536] республикам[537]. И если в Ашхабаде критическое значение имела помощь среднеазиатских республик, то участвовать в строительстве Славутича от них не потребовали, да и в целом в Чернобыле они играли куда более скромную роль. Конечно, в тамошних газетах горячо сочувствовали пострадавшим, в школах и на предприятиях организовывали сбор средств, но на строительстве Славутича бригад из Средней Азии не было[538]. А раз их там не было, потом не могло быть и обвинений, когда стало ясно, какие республики не выполняют план[539]. Безусловно, неспособность справиться с поставленными задачами армяне, азербайджанцы и местные украинские бригады объясняли каждые своими особыми обстоятельствами [Горіцький 1998: 252].

Строительные работы в Славутиче проходили в схожей с прочими советскими стройками манере и напоминали понемногу каждую из них. Прибыв на место, бригады из восьми союзных республик обнаружили, что находятся в окружении дикой природы. Подобно строителям Магнитогорска, они столкнулись с задачей претворить окружающую природу в новый, цветущий советский город [Горіцький 1998: 247]. Роль Славутича в качестве городского центра трудно было переоценить. Но перемещение и расселение жителей тридцатикилометровой зоны в новоотстроенные поселки украинские бригады предприняли самостоятельно, так что в данном случае весь процесс был лишен общесоюзного колорита. И если сторонний наблюдатель, возможно, и посетовал бы на тоскливое однообразие советской архитектуры Славутича, то эксперты-градостроители обнаруживали здесь смешение национальных архитектурных традиций и сочетание различных строительных методов [Горіцький 1998: 253]. В Ташкенте, хотя внешние признаки свидетельствовали о противном, комментаторы в свое время приветствовали «новые моменты архитектуры», привнесенные бригадами республик, и эстетическую прелесть[540] московского стиля[541]. Однако, вопреки этим разговорам о разнообразии, аэрофотоснимки Славутича чрезвычайно напоминают Сергели, город-спутник, построенный в ташкентской городской черте. Центр Славутича был застроен типовыми многоэтажками, но вместе с тем в городе присутствовали и строго расчерченные коттеджные кварталы, в которых предполагалось расселить до 20 % будущих горожан[542].

Проблемы со строительством Славутича с самого начала представлялись общественности очевидными, однако, несмотря на все неурядицы, выявлявшие слабость современного Советского государства, местные жители желали проекту успешного завершения[543]. «Трибуна энергетика», рупор чернобыльцев, опубликовала язвительный обзор строительных работ, но выразила надежду, что «так называемый город будущего» все же откроет двери своих домов для своих будущих жителей[544]. К примеру, наблюдались серьезные трудности с водоснабжением, а подрядчик заказал неадекватный метраж трубопровода; тем не менее был объявлен конкурс на название улиц нового города[545]. Параллельно слухам вокруг подозрительных закупок цемента для своих объектов армянской бригадой в народе ходили и поэтические оды, воспевавшие трудолюбие грузин и латышей[546]. В сентябре 1988 года вышел репортаж о беспорядочной организации заселения в еще не достроенные многоэтажки, проиллюстрированный, впрочем, снимком счастливой молодой семьи, обживающейся в новой уютной квартире[547]. В общем, невзирая на обилие трудностей, Славутич отнюдь не был всеобщей трагедией[548].

В окрестных же деревнях и селах имел место феномен иного рода: если для работников АЭС советские власти тут же решили возвести новый «город будущего», то что делать с селянами из пораженной зоны, они взять в толк не могли. От предшествующих бедствий остались лишь планы городских поселков под немассовые эвакуации, с прицелом на то, что в конечном счете переселенцы вернутся на прежние места жительства; но после чернобыльского взрыва власти действовали столь беспорядочно и даже столь незаинтересованно, что новые населенные пункты строились на загрязненной территории [Горіцький 1998: 193]. Вместо того чтобы четко руководить всем процессом, правительство лишь распорядилось, чтобы местные власти расселяли эвакуированных и задействовали их на стройках их же будущих жилищ. Решение было очевидно неудачным, и пробелы государственного управления неизбежно заполнялись многочисленными проблемами.

Поскольку местное партийное руководство с трудом могло обеспечить переселенцев всем необходимым, подобные проекты не пытались представить в качестве героических свершений большевиков, умеющих «взять штурмом любую крепость». Оно обращалось за дальнейшими указаниями в киевский ЦК, сетуя на падающий авторитет в обществе. В целях привлечения общественности в муниципалитетах проводились собрания, на которых обсуждались насущные вопросы. Бывшие селяне жаловались, что в ходе эвакуации жилье отводилось лишь отдельным семьям, а целым общинам, желавшим коллективного переселения, уделялось мало внимания. Так, жители поселка Народичи требовали общей эвакуации для «коллег по работе, членов семей, соседей»[549].

Подобные запросы удовлетворить было весьма трудно ввиду недостаточного снабжения областей, оттого весьма скудно помогавших соседям. Сразу же после чернобыльской катастрофы местные жители много обращались в Центральный комитет в Киеве и еще больше в партийные обкомы. Писавшие в ЦК жаловались на отношение к ним региональных властей[550]. В 1988 году в житомирском обкоме заявили, что самостоятельно справиться с проблемами они не могут, а потому обращаются за помощью к регионам; положительной реакции, впрочем, не последовало[551]. К 1989 году ситуация в Житомире достигла критического уровня, поскольку все ресурсы и силы уходили на переселение целых деревень и сел[552]. Луганский обком не имел средств завершить плановое строительство и обратился за помощью не к братским республикам, но – к соседним украинским областям. Схожие проблемы проявлялись уже летом 1986 года. Так, эвакуированные из Чернобыльской зоны сетовали на негостеприимное, мягко говоря, отношение на приютившей их Запорожской АЭС: прибывшим с ходу было объявлено, что они – никакие не герои и не особенные и что у Запорожья и без них проблем хоть отбавляй. Чернобыльцы были совершенно обескуражены, что в городе с населением в сорок четыре тысячи человек лишь одна семья изъявила готовность принять эвакуированных[553].

Спустя пять лет ситуация не то что не улучшилась, а даже ухудшилась настолько, что регионы уже в открытую отказывали друг другу в помощи. В 1990 году Черкасская область обратилась с просьбой не задействовать ее в каких-либо мероприятиях, поскольку все ее силы уже были брошены на размещение переселенцев[554]. Вскоре последовали и откровенные отказы. В 1991 году киевский Комитет по делам строительства, заявивший, что бюджетных средств на завершение плановых жилищных проектов недостаточно, сообщил, что обкомы отказываются их поддержать. Днепропетровский обком перестал помогать Киевской области, их харьковские сопартийцы – Житомирской, а херсонское руководство распределило ответственность за строительные работы между тринадцатью компаниями-подрядчиками, большинство из которых в итоге к строительству так и не приступили[555]. Наотрез отказывались помогать юго-восточные регионы республики, то есть наиболее удаленные от Чернобыля и в массе своей русскоязычные. Не только дружба народов дала слабину, то же касалось и отношений соседних областей.

Подобные решения были обусловлены рядом факторов. Последствия взрыва в меньшей степени затронули юго-восток, располагавший поэтому дополнительными ресурсами. Но спустя некоторое время на повестке оказались уже местные строительные проекты, поскольку вернувшиеся домой из Чернобыльской зоны добровольцы нуждались в жилье и медицинском уходе. Так, донецкие чиновники пытались выкроить деньги на строительство многоквартирного дома для ликвидаторов, заработавших в Чернобыле инвалидность. Донецкий горком счел, что новый жилой дом для чернобыльцев станет отличным примером того, как даже «в столь непростой политической ситуации» партия готова оказать «помощь всем нуждающимся»[556].

Однако же все возрастающий абсентеизм – как на уровне республик, так и на уровне областей – с каждым шагом затруднял проведение подобной политики. Помимо «дружественных» народов и регионов, другими заметными «уклонистами» на чернобыльских стройках были военные. В Ташкенте именно военные отвечали за строительство Сергели, но в Славутиче главная роль была отведена бригадам из восьми республик. Но это, конечно, не означает, что армия не принимала деятельного участия в ликвидации последствий катастрофы: внимание военных было сосредоточено на территории самой АЭС, где они принимали все ключевые решения. Более того, по всему Союзу прокатилась волна призыва добровольцев, отправлявшихся в особо опасные радиоактивные зоны [Marples 1988: 184]. Один узбекский военнослужащий вспоминает, что сразу понял, куда его отправят, как только получил повестку из местного военкомата[557]. А к молодому человеку в Старом Осколе люди в форме пришли прямо домой, велев, чтобы тот был в военкомате к шести утра; он попытался объяснить, что у него жена и ребенок, что они в отъезде, но тщетно – проститься с родными (быть может, в последний раз) ему так и не позволили [Богданович, Карапетян 2006: 73].

Можно заключить, что подобное поведение вполне типично для авторитарного государства, в котором армия пользуется привилегированным статусом, однако это слабо отражает ситуацию в целом. К 1990 году уже до украинского ЦК дошли жалобы военных на то, что многие республики не пускают солдат в Чернобыль[558]. Когда же из ЦК обратились с этим вопросом к Минобороны, там ответили, что ничем не могут помочь, поскольку республики категорически отказываются отправлять военнослужащих в радиоактивные зоны[559]. Отказ союзных республик присылать солдат означал, что придется обойтись местным контингентом, напрягая, соответственно, местные резервы. А поскольку львиная доля этих резервов формировалась за счет сельских областей, все это негативно отозвалось на их экономике[560]. Несмотря на то что задача военных была совершенно иной, чем ставившаяся перед рабочими в Славутиче или на стройке небольшого поселка, реакция на нее и республик, и украинских областей была столь же сумбурной.

Помимо попыток добиться помощи с военным контингентом, киевское партийное руководство стремилось сократить сроки службы для ликвидаторов и наладить систему выплат. Одна за другой поступали жалобы на неравнозначную оплату труда, когда выполнявшие одну и ту же работу получали за нее разные выплаты в зависимости от министерства, к которому были приписаны. В 1990 году украинский ЦК обратился с этим вопросом в Кремль. Такая ситуация явилась логичным следствием переусложненной системы вознаграждений, вызывавшей уйму вопросов еще в Ташкенте. Но если в Ташкенте финансовые льготы рассчитывались так, чтобы покрыть содержание дома и семьи, пока ее глава трудится на восстановлении города, то в Чернобыле необходимо было учитывать массу иных факторов риска; каких именно – никто с уверенностью не знал. Неразбериха с выплатами порождала общественное возмущение в самых неожиданных ситуациях. Так что, когда Легасов заметил, что «они [добровольцы] и правда получали высокую зарплату», он лишь поверхностно коснулся чрезвычайно сложной проблемы [Legasov 1987: 12].

Полная расшифровка замысловатых деталей системы вознаграждений внесет еще большую путаницу в и без того непростую историю, но базовые принципы нам все же следует рассмотреть, поскольку это поможет нам лучше уяснить характер чернобыльского добровольчества. В промежутке между взрывом четвертого энергоблока и крушением Советского Союза особые финансовые привилегии полагались в трех случаях: выплаты ликвидаторам, рисковавшим жизнью; обеспечение рабочих, окончивших выполнение возложенных на них задач; компенсации бывшим жителям Припяти и прочих населенных пунктов в загрязненной зоне. К тому же эти три категории порой переплетались между собой, еще более запутывая уже политически шаткую ситуацию.

Денежные надбавки, полагавшиеся в первом случае, побуждали граждан отправляться добровольцами в Чернобыль, а тех, кто оказался там по призыву, – к выполнению более опасных задач. В 1988 году украинский ЦК выпустил пятнадцатистраничную брошюру, в которой для руководителей на местах разъяснялась система привилегий[561]. Буклет был составлен в формате «вопрос – ответ» и описывал случаи, в которых двойная выплата может стать тройной, продолжительность рабочей недели, надбавки за работу в выходные и праздники (прежде были жалобы на то, что рабочих незаконно заставляли работать по выходным). Несмотря на громоздкую систему, рабочие понимали, что добровольный труд приносит финансовые выгоды [Богданович, Карапетян 2006: 122].

Пусть партийная брошюра и поясняла размер и условия получения выплат, но она умалчивала о наиболее спорном вопросе: кому причитаются надбавки; ведь каждое министерство и прочие бюрократические институции по-разному оценивали труд подотчетных им рабочих. В 1990 году по Киеву прокатилась волна протестов: водители автобусов грозились устроить забастовку, если им не начнут выплачивать адекватное жалованье. Негодование работников Макаровского автотранспортного предприятия вызвала статья в «Правде», в которой сообщалось, что водителям киевских городских маршрутов выплатили полторы зарплаты, в то время как «макаровцы» не получили ничего, даже несмотря на участие в эвакуации Припяти[562]. Они требовали именно компенсации за выполненную работу; обеспечение пострадавших медицинской помощью интересовало их куда меньше, хотя автобусные компании зачастую весьма внимательно относились к состоянию здоровья своих сотрудников[563]. В одном отчете чиновник из Сумской области упоминает, что все местные ликвидаторы находились в одном и том же лечебном заведении; обсуждая там свои болезни и прочие проблемы, они пришли к заключению, что юридически их ситуации сильно различаются. Это, замечает чиновник, «лишь усугубляло проблему»[564].

Некоторые группы рабочих, недовольных текущей оплатой своего труда, даже давали рекомендации по их корректировке. Система вознаграждения рабочих в Советском Союзе появилась задолго до Чернобыля, так что далеко ходить за примерами не требовалось. Стахановцы при Сталине получали серьезные льготы; в тридцатые годы вместо повременной оплаты труда ввели сдельную; размер пенсии в связи с потерей кормильца на производстве зависел от зарплаты погибшего; рабочий же на Крайнем Севере мог получать надбавку в размере стандартного жалованья и даже выше[565]. Вот почему жители Олевска, тревожившиеся, что даже спустя три года после взрыва удои местных коров все еще имеют недопустимый уровень радиации, запросили те же привилегии, что имели рабочие на Крайнем Севере (каковые вряд ли обрадовались бы подобному сравнению)[566]. Такие предложения высказывались и на областном уровне, так что и местные чиновники подумывали о чем-то подобном[567]. Предложения были отвергнуты, но сам факт их появления говорит о стабильном недовольстве схемами возмещения ущерба[568].

Областные чиновники обращались с предложениями подобного рода оттого, что не могли понять, почему ликвидатор из далекой республики имел право на выплаты, а местный – нет. Как заявили в 1991 году белорусские ликвидаторы, «никакого секрета не было» в том, что добровольцам в зоне платили деньги за то, что они подвергали себя страшной опасности; и вместе с тем местным жителям в таких выплатах «нередко отказывали», несмотря на то что они пробыли в зоне дольше всех, поскольку жили там[569]. Они предлагали за определяющий критерий принять географический – вместо функционального – и рассчитывать компенсации исходя из «времени, проведенного в зоне чернобыльской катастрофы». Но поскольку непонятно было, на каком основании жителей загрязненной зоны можно было считать там «добровольцами», к ним, в соответствии с законом, относились по-разному[570].

Военные метафоры в советской жизни применялись довольно часто, однако требование приравнять работу в Чернобыле к обороне границ в Великой Отечественной войне оказалось вполне реальным. В «Союзе рабочих Чернобыля» считали, что ликвидаторы должны получать те же льготы – финансовые и иные, – что и ветераны Великой Отечественной войны, и правительство, по-видимому, обещало им это уже тогда, в 1986 году[571]. Предложение, увы, уже само по себе оказалось чревато новыми трудностями: в Министерстве обороны переживали, что совокупные привилегии рабочих могут превысить льготы ветеранов войны и что тогда, ввиду «необоснованных» причин, рабочие окажутся в «лучшем положении» в сравнении с ветеранами. Последние же могли возмутиться подобным неравенством, и тогда пришлось бы повысить пенсии инвалидам и ветеранам. Ничего подобного в экономических обстоятельствах перестройки министерство допустить попросту не могло[572].

Бурные дебаты о компенсациях и привилегиях разыгрались спустя три-четыре года – когда советская экономика уже достигла критической стадии; когда люди, считавшие, что добровольно отправились ненадолго потрудиться, вдруг оказались обременены тяжелыми, хроническими заболеваниями; и когда сельское хозяйство все еще страдало от стабильно высокого радиационного фона. В подобной атмосфере легко взрастало горькое семя разочарования в государстве, бросившем своих добровольцев на произвол судьбы [Богданович, Карапетян 2006: 50].

Само собой, дефиниция «добровольца» тут несколько двусмысленна, в силу того что люди по «доброй воле» как отправлялись на помощь своим согражданам, так и искали разного рода финансовых льгот и наград. Да, системы выплат ставят под сомнение аспект чистого альтруизма в подобном добровольчестве, но они никоим образом не дезавуируют факт наличия у граждан свободы выбора. Огромное число добровольцев действовало совершенно в духе тех, кто в 1966 году отправился восстанавливать Ташкент. И многие разделяли идею преодоления огромного расстояния ради оказания помощи не только советским гражданам, но и тем местам, где они сами или их семьи некогда жили (как добровольцы, отправлявшиеся в Ташкент из-за того, что этот город дал приют эвакуированным в годы Великой Отечественной войны). Николай Давыденко работал тогда на шахте в Норильске, но его родственники жили на Украине, и он оказался в числе тех двенадцати тысяч, кто по собственной доброй воле отправился в Чернобыль [Богданович, Карапетян 2006: 106–108][573]. Вояж, проделанный Давыденко, жителем российской глубинки, в глубь Украины, перебросил мост над разверзающейся между двумя республиками пропастью.

Феномен добровольчества на тот момент перестал быть сугубо частным, поскольку тогда, в разгар перестройки, одно за другим появлялись волонтерские объединения. Уже после крушения Советского Союза многие историки и социологи, вдохновляясь работами Алексиса де Токвиля, усматривали корни гражданского общества в деятельности добровольцев и волонтерских ассоциаций [Putnam 2000]. В этой версии гражданского общества, возникшей в начале XIX века, волонтерские объединения выступают наилучшей гарантией сохранения демократического правления и предотвращения посягательств современного государства на деятельность граждан, активно стремящихся решать социальные и политические проблемы самостоятельно. Ввиду деятельных попыток оспорить проводимую Москвой политику организации вроде «Мемориала» или «Экологии и мира» стали символом подобных настроений. «Мемориал» бросал откровенный вызов советской идеологии и истории, в результате чего он оказался в гораздо более глубокой оппозиции, чем «Экология и мир», чьи взгляды разделяла довольно весомая часть государственных организаций.

Еще одной волонтерской организацией, искавшей сотрудничества с государством, являлся «Союз “Чернобыль”». Согласно уставу это была «добровольная… общественная организация, призванная защищать права граждан, принимавших участие в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС»[574]. Спустя три года после взрыва четвертого энергоблока появилось специальное объединение для отстаивания интересов ликвидаторов, лишенных адекватной поддержки со стороны государства. Но тут примечательна и сама позиция организации, согласно которой те, кто был «добровольцем» в Чернобыле, могли добровольно же стать ее членами. Таким образом, охватывались оба уровня доброй воли: тот нередко, но не всегда принудительный, который поддерживался партией, но также и менее принудительный, возникший в заданных перестройкой границах[575] и воплощенный в этих добровольных объединениях нового типа.

К 1989 году политическая атмосфера несколько разрядилась, и все же добиться официального признания волонтерской организации было по-прежнему трудно. Порыв к образованию подобных организаций был столь силен, что партия пыталась хоть как-то притушить его, замедляя регистрацию устава – совершенно в духе тактики царской России. «Союз “Чернобыль”» провел свое первое собрание в мае 1989 года, однако в декабре все еще жаловался, что Киев не утверждает его уставные документы[576]. Подобные проволочки лишали членов «Союза» возможности получить медицинскую и социальную помощь. В той же ситуации оказался и «Союз рабочих Чернобыля», чей устав был утвержден только в мае 1990 года[577]. Целями этой организации являлись вовсе не забастовки или «иные политические акции», дестабилизирующие общество[578]. Так, когда шахтеры в феврале 1990 года объявили голодовку, член «Союза» А. Тышкевич, подчеркивая солидарность с их бедственным положением, призывал направить свою энергию в более продуктивное русло[579]. Как и устав «Союза “Чернобыль”», устав «Союза рабочих Чернобыля» предполагал тесную связь с государством, на которое по-прежнему возлагалась ответственность как за все происходящее в целом, так и за поиск решения в сложившейся ситуации; в контексте теорий гражданского общества уставы этих организаций подразумевали наличие сильного и централизованного государства. Иногда они все же пытались оказывать на государство давление, сотрудничая с его местными представителями, как случалось, к примеру, когда чернобыльские «союзы» подавали коллективные жалобы в вышестоящие инстанции.

Ввиду общего сокращения ресурсов, а также серьезных опасений касательно распределения тех немногих, что имелись в наличии, обращения к государству становились все менее эффективными. Можно припомнить, как в 1966 году после ташкентского землетрясения Гулистан сетовал на необходимость выделять ресурсы в пользу узбекской столицы. Аналогичный сюжет развивался и вокруг Чернобыля: белорусы считали, что не только пострадали больше других, но и их страдания оставались незамеченными; русские утверждали, что раз они пережили чуть меньше, то о них вообще все забыли; украинцы же недоумевали, отчего в Белоруссии выплачивают более высокие компенсации, чем им, здесь живущим. И все ждали и гадали, как Москва будет все это выплачивать. Активисты с западных окраин РСФСР не понаслышке знали об огромном расхождении между выплатами в Белорусской и Украинской ССР и средствами, полученными Брянской областью. В соседних республиках карты с указанием облученных территорий открыто вывешивались на улицах; в РСФСР подобные карты хранились в партийных сейфах[580]. В январе 1990 года члены «Союза рабочих Чернобыля» вслух возмутились скудным финансированием чернобыльских программ в РСФСР, едва ли дотягивавших до уровня белорусских и украинских[581]. Поскольку две трети ущерба от радиоактивного взрыва пришлось на Белоруссию, она финансировала больше строительных проектов, чем Украина, отказываясь от предложений об объединении усилий с другими республиками[582]. Критика распределения ресурсов затрагивала и республики, удаленные от воздействия радиации. Так, согласно одному эксперту, украинский Минздрав «разбрасывался» ресурсами в Армении и Азербайджане[583].

Эти и подобные соображения были высказаны во время проведения в 1990 году Государственным плановым комитетом Совета Министров СССР (сокращенно – Госплан) экспертизы в целях выработки мер по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС на годы с 1990-го по 1995-й. Экспертная комиссия, призванная дать общее заключение по предварительному проекту, указала, что Госплан СССР разработан так, словно путь к преодолению трагедии уже успешно пройден, при этом механизм распределения финансирования между четырьмя ключевыми центрами советской власти (собственно СССР, РСФСР, Украинская и Белорусская ССР) выработан не был[584]. Ситуация была весьма сложной: каждая республика настаивала на больших полномочиях для собственных ведомств, что требовало от Москвы еще больших финансовых ресурсов[585].

Коль скоро союзный Совет министров не смог выработать удовлетворительного решения, республики взялись за собственные программы[586]. Беларусь, Украина, РСФСР и центральное правительство СССР уже вели работу над законами в защиту граждан, пострадавших в результате чернобыльской катастрофы (изначально именовавшейся экспертной комиссией «аварией», что вызвало бурю негодования)[587]. Проблема первоначального проекта Госплана заключалась в том, что Украина и Белоруссия уже имели к тому времени собственные наработки, а потому критически и даже с подозрением относились к подобным всесоюзным законодательным инициативам. Более того, об украинских и белорусских планах было известно и другим республикам: невзирая на тысячи километров, отделяющих Узбекистан от радиации, тамошние чиновники, держа в уме опыт Белоруссии и Украины, требовали от Москвы более внятного плана с прописанным механизмом компенсаций за простой в местных работах[588]. Таким образом, усердием республик западной части страны слабость Москвы была явлена всему Советскому государству.

Эти противоречивые планы трех государствообразующих республик пагубно отразились на дальнейшем сохранении географической целостности Советского Союза, поскольку означенные четыре политических интереса тянули каждый в своем направлении[589]. В обращении к новоизбранному Верховному Совету – высшему законодательному органу Советского Союза – белорусы сетовали на то, что готовящийся закон, разъясняющий положения плана восстановительных мероприятий, основывался не на принципе принятия ответственности за проступок (что в юриспруденции называют деликтоспособностью), но, скорее, осуществлял банальный надзор за стоимостью работ и за тем, кто и за что должен платить[590]. Гомельская область настаивала на унификации компенсаций по всей стране, а также на том, что выплачивать их следует из всесоюзного бюджета, а не из республиканских. Ведь появись у отдельных республик право добавлять собственные привилегии, это лишь еще более пошатнет и без того неустойчивую ситуацию[591]. Украинцы корили союзный законопроект за то, что он «смутно» различал сферы деятельности государства и республик, в то время как украинский проект детально их разграничивал. Но фундаментальные различия пролегали даже глубже: если украинский закон предусматривал окончание эксплуатации ЧАЭС, то всесоюзный предполагал производить на ней электроэнергию и в дальнейшем[592]. И хотя отдельные «железобетонные» проекты – вроде возведения саркофага вокруг разрушенного энергоблока – и можно было бы подать в качестве славных советских подвигов, общий знаменатель в планах восстановления так и не был найден.

Для выработки рекомендаций по преодолению проблем, вызванных длительным воздействием радиации, были созваны специальные комиссии. Но различные панацеи предлагали теперь не только комиссии: помимо пышно расцветающей критики партийных съездов, благодаря атмосфере гласности разного рода фантазеры-изобретатели и ученые-любители также рвались в бой. Так, Тышкевич из «Союза рабочих Чернобыля» требовал от чиновников заняться «возрождением заброшенных деревень» в не затронутых радиацией областях[593]. Это предложение весьма примечательно: ведь покинутой Припяти посвящалось такое количество разнообразных мероприятий, что легко можно было забыть о других заброшенных населенных пунктах, разбросанных по всему Советскому Союзу. Безусловно, Припять была из них самым крупным, но все же отнюдь не единственным. Как отмечают авторы «Мертвой зоны», даже представить трудно, как много мест в России разделили участь Припяти: только за последнее время опустели города Иультин, Хальмер-Ю и Кадыкчан [Гурьянова, Васильев 2006: 106][594]. Менее заинтересованный в городах Тышкевич ратовал за разработку своего рода программы переселения, нацеленной на образование небольших общин. Еще одно предложение было направлено в украинский ЦК партии: для снижения радиационного фона требовался вертолетный отряд со специальными психоэнергетическими установками на борту[595]. Оно поступило весной 1990 года и вполне соответствовало духу поздней перестройки – изобретатели упомянутой установки к своему обращению даже приложили контракт, на случай если ЦК пожелает развить сотрудничество. Специалист АН Украины, изучивший данное предложение, научных обоснований к принятию такового не выявил[596].

Несмотря на обсуждение Чернобыля в Верховном Совете, в государственной практике до сих пор не было выработано четко оформленной процедуры касательно катастрофических событий. Всякий раз на разрешение чрезвычайной ситуации бросались лучшие силы, однако бюрократического рычага, при помощи которого подобные задачи можно было бы решать систематически, в стране не было. После землетрясения в Армении в декабре 1988 года и взрыва газа в Башкирии в 1989-м, вылившегося в крупнейшую железнодорожную катастрофу с сотнями погибших и раненых, московские власти осознали, что трагедии не являются чем-то единичным и редким. В 1989 году для координации действий в подобных случаях постановлением Совмина была учреждена комиссия по чрезвычайным ситуациям, ставшая впоследствии Министерством по чрезвычайным ситуациям Российской Федерации[597]. Вскоре после начала своей работы комиссия провела подробный опрос всех советских республик на предмет информации о самых насущных проблемах. Ответы были вполне предсказуемы: среднеазиатские республики более всего переживали по поводу землетрясений, а западные – по поводу радиации и будущего прочих местных АЭС. В Узбекистане землетрясения потенциально могли нанести «огромный ущерб» гражданской и промышленной инфраструктуре. В категорию «технических проблем» он отнес повышение строительных норм в целях обеспечения безопасности и изучение влияния сейсмической активности на крупные водохранилища. Динамика выглядела во многом положительной, демонстрируя серьезный прогресс в противодействии катастрофам в крупных городах (сравнивая с ташкентским землетрясением 1966 года), а также повышение сейсмостойкости столичного метрополитена[598]. В Казахстане землетрясения, обвалы и оползни дополнялись многочисленными несчастными случаями на производстве[599]. А в Белоруссии, помимо уже привычной радиационной, приходилось считаться также с опасностями крушения поездов и аварий на химических заводах или газопроводах[600].

Запоздалое решение об учреждении такой комиссии указывало на то, что компартия в конце концов расписалась в недостаточности своих прежних усилий в борьбе с бедствиями. В Советском Союзе уже существовала система гражданской обороны (ГО), в задачи которой входили мероприятия по подготовке гражданского населения к чрезвычайным ситуациям вроде авиаудара с применением оружия массового поражения [Алтунин 1985]. Специфическая роль гражданской обороны была не совсем очевидна, хотя фактически система работала с разными министерствами, скажем с Министерством обороны[601], и была полезна во время стихийных бедствий – лесные пожары, наводнения и землетрясения считались ее поднадзорной сферой [Алтунин 1978]. Вместе с тем создание новой комиссии по чрезвычайным ситуациям явно означало, что одной лишь гражданской обороны недостаточно, а также что в ситуациях повышенной опасности партийное руководство нуждалось в более гибкой системе управления. Министерство по чрезвычайным ситуациям не заменяло собой гражданскую оборону, но обеспечивало оперативную координацию и централизацию осуществляемых мероприятий. Проще говоря, если в Ташкенте сразу после землетрясения действия координировались временной чрезвычайной комиссией (ВЧК) под руководством И. Т. Новикова, то МЧС как раз было призвано устранить подобную стихийность в реакции на стихийное бедствие. Шансов проявить себя комиссии практически не представилось, поскольку на горизонте уже маячил распад Советского Союза, но ее российский аналог сыграл весьма существенную, хотя также и сильно критикуемую роль во время пожаров в Подмосковье летом 2010 года.

Желая добиться того, чтобы его реакция была не столь бессистемной, Советское государство пыталось в упорядоченную бюрократическую структуру встроить природный феномен, по самой сути своей такому порядку чуждый. Решение было призвано сократить элемент случайности в жизни граждан, накладывая ограничения на спонтанные действия. Внешне это подразумевало полный контроль над событиями, происходящими как в физическом пространстве, так и во времени. Таким образом, Комиссия по чрезвычайным ситуациям была уполномочена ускорять или замедлять ход событий в зависимости от обстоятельств. Но, несмотря на чаяния государства распоряжаться временем, Чернобыль обернулся новыми проблемами, поскольку время там зачастую измерялось вовсе не привычными часами.

Время всегда играло важную роль в восприятии несчастных случаев и катастроф. В Ашхабаде большое значение имели часы, фиксировавшие точное время землетрясения, но время выживших оказалось тогда подавлено, и лишь полвека спустя перестройка позволила их воспоминаниям всплыть на поверхность. Ташкентское время 5:23 утра стало знаковой отметкой, запечатленной на снимках часов и переходившей много лет из отчета в отчет. «Пять двадцать три» – неуклюжее числительное, обернувшееся страшным существительным, – было не просто физической отметкой, связанной со временем на человеческих часах, но также и символом, знаменующим рождение нового города. Так и в Чернобыле время было – и остается по сей день – не менее важным. «Союз Чернобыль Украины» разместил у себя на сайте (сейчас уже не работающем) часы, указывающие время взрыва с точностью до секунды, в которую он произошел, – 1:23:42. Но время – не просто нечто поддающееся измерению, а скорее серия взаимосвязей.

Сторонники Begriffsgeschichte (истории понятий) призывают историков рассматривать описательные термины в широком социальном, культурном и временном контексте. Географическое наименование вроде «Ташкента» является не просто указанием на некое географическое пространство или удобным сокращением для обозначения конкретной территории в Средней Азии, но и хранителем культурных образов для тех, кто к нему обращается. Чернобыль быстро сделался «символом, превосходящим случившееся в Чернобыле» [Dupuy 2006: 21]. И если название города может вобрать в себя все типы связанных с ним образов, то оно также может содержать и восприятие времени. И в этом отношении слова «Ташкент» и «Чернобыль» вбирали время совершенно по-разному. После землетрясения слово «Ташкент» стало ассоциироваться с возрождением и ожидаемым воскресением, но измерение времени радикально не изменилось. Город последовательно продвигался вперед, а уличные и наручные часы лишь отмечали ход его восстановления. Ташкентское время нетрудно было изобразить при помощи часов с остановившимися после толчка стрелками. В Чернобыле все было совершенно иначе.

Чернобыль олицетворял иное время – более призрачное, измерить которое было нелегко. Радиоактивные элементы должны были храниться на протяжении нескольких поколений, а некоторые изотопы – даже миллионов лет. Сам ход времени, привычно отмечаемый временами года и ритуалами человеческой жизни, – изменился. Ученые объясняли местным жителям, что тело умершего человека, вдыхавшего «горячие» радиоактивные частицы[602], останется радиоактивным на протяжении «сотен или даже тысяч» лет. Если же тело усопшего выкопать спустя годы, любой вдохнувший исходящие от него частицы может умереть; тот человек, возможно, безвременно ушел, однако жизнь его тела продлевалась на неопределенный срок [Virilio, Alexievitch 2004: 161]. Научное время позволяет с точностью измерить периоды полураспада тех или иных изотопов, но местным жителям подобная мера времени значимой вовсе не казалась – они никак не могли взять в толк, каким образом какие-то частицы в человеческом теле вдруг смогут выйти за пределы духовного и даже светского времени.

Фредерик Лемаршан указывает на двоякую природу времени, хранимого экспонатами нового Музея чернобыльской катастрофы в Минске. Артефакты из зоны загрязнения были дезактивированы и выставлены на обозрение посетителей музея [Lemarchand 2004: 147]. Таким образом, сам временной контекст экспонатов подвергался сомнению: они могли относиться к досоветской эпохе и вместе с тем – поскольку с точностью идентифицировались как находки из радиоактивной зоны – принадлежали к самому недавнему прошлому. То есть экспонаты в витринах отражают время в двух уникальных культурных рамках, совмещение которых представляется практически невозможным. Более того, в изъятии радиации можно видеть также и отнятие у них времени: уготованное им будущее – совершенно отлично от того, что светит идентичным им сокровищам, пребывающим в зоне[603] и подвластным законам научного времени полураспада. Музейные экспонаты оказываются, таким образом, полностью лишены важнейшей составляющей исторического времени.

Для партии же историческое время всегда оставалось чрезвычайно важным. Время было эмпирической сущностью, которую можно подстегивать, подталкивать и ускорять – вперед, прямо к светлому будущему; время умело ходить, подобно марионетке – в такт движению партийного кукловода. Чернобыль ясно обозначил границы партийного контроля, но также вверг и само время в водоворот. Оно уже более не имело четкого направления; а коль скоро соскочила временная ось, то недолго оставалось и пространственной. Нити окончательно лопнули. Собственно говоря, ничему более не подвластное, время оказалось теперь бессмысленным.

В ходе большей части мероприятий в Чернобыле казалось, что время и впрямь замерло. Катастрофа грянула на заре перестройки, но для работы над преодолением ее последствий режим избрал все те же инструменты, которые ему достались от прежней власти; на практике же нынешнее руководство страны во многом оказалось медлительнее и неповоротливее того. После ташкентского землетрясения Брежнев со товарищи срежиссировали информационную кампанию, выходящую далеко за рамки традиционного советского замалчивания. Жесткие цензурные ограничения касательно сообщений о катастрофах нарушены не были, но московские и ташкентские чиновники с энтузиазмом и смекалкой подготовили своего рода пресс-релиз. В Чернобыле же и в помине не было никакой золотой середины: правительство Горбачева изначально практически не комментировало случившееся, культивируя обезличенное молчание в прессе – печально знакомое с прежних советских времен; с нынешним же временем ничего не менялось, пока разгневанная общественность не прорвала баррикады молчания, добившись возможности говорить о трагедии.

Что характерно, обсуждение принимало самые разнообразные формы – националистические, державные, реформистские и так далее. Осваиваясь в новой действительности непрестанной катастрофы, республики старались защитить каждая свои интересы, совместными усилиями приближая крах общего государства. К этому относились как центробежные националистические настроения, назревавшие уже давно, так и вопросы формальной юрисдикции касательно ресурсов, требовавшихся пострадавшим областям для преодоления страшных последствий катастрофы.

Нельзя также упускать из виду и державный аспект. Несмотря на явное недовольство в обществе, мысль о том, что лишь по-настоящему великая держава может совладать с подобной катастрофой, все же оставалась достаточно популярна. Логика здесь была довольно неуклюжей: лишь великая держава может справиться с величайшей трагедией, которую сама же и породила. И тем не менее эта идея в обществе закрепилась. Дезактивация зоны отчуждения теперь подавалась как очередной масштабный инженерный проект, вроде огромных ГЭС, во множестве строившихся Советами; разве что теперь вместо обуздания природы Советское государство силилось обуздать само себя. Судьба практически всех солдат и рабочих, побывавших в Чернобыле, сложилась трагически, но о них писали с тем же энтузиазмом, что и о подвигах стройбригад на БАМе или на восстановлении Ташкента. Уже в совершенно иную эпоху, с новыми лицами у руля и грандиозными планами по обновлению курса, Советское государство действовало по все тем же – проверенным временем, как считалось, – лекалам.

Реформистское же движение имело не просто антидержавную направленность, поскольку и сами недовольные расходились между собой в нюансах. Но в общем и целом все сходились на том, что с системой творится что-то неладное; компартия потерпела сокрушительное поражение, но еще не все было потеряно. Как мы видели на примере барышень в Крыму, из недовольства бюрократической системой отнюдь не вытекало недовольство и советской наукой. Ведь те протестующие явно не желали решения чернобыльских проблем путем иностранной интервенции. Во время протестов вокруг Крымской АЭС громче и авторитетнее прочих звучало мнение ученых, то есть людей, в общем-то, совершенно простых, получивших то же советское образование, что и все остальные. И в этом отношении гражданские активисты были теснейшим образом связаны с государством, их породившим. Да, они имели к государству серьезные претензии и через протесты вокруг чернобыльской катастрофы с небывалой силой их выражали; но это вовсе не означает антигосударственных настроений, пусть даже в массе своей они и не присоединялись к триумфальным дифирамбам в адрес советских инженеров.

Уже вскоре обсуждение будущего атомной энергетики в западных республиках Советского Союза переплелось с новой катастрофой – землетрясением в Армении. Памятуя об оказанной армянами братской помощи после Чернобыля, украинцы теперь не могли не ответить взаимностью. К счастью, Армянская АЭС выстояла при мощнейших толчках, и нового страшного взрыва не последовало, но огромная часть Армении была превращена в руины. Хоть львиная доля усилий и прилагалась к ликвидации последствий взрыва четвертого энергоблока – не только в Чернобыльской зоне, но и на всей загрязненной территории Украинской, Белорусской и Российской союзных республик, – советское правительство в том же духе принялось за дело и в Армении. Но на этот раз что-то явно должно было отличаться.

6. Декабрь 1988 года: Армения

Летом 1988 года с чернобыльской катастрофы минуло два года, но и теперь ЦК и Совмин наотрез отказывались прислушаться к общественному мнению; ради удовлетворения энергетических нужд могучего государства правительство шло проторенной еще в брежневские годы тропой. Вместе с тем социально-политическая ситуация менялась куда стремительнее, чем могли заметить московские чиновники. Ученые и активисты устроили в Крыму первую массовую демонстрацию, мобилизуя общественность против планов по окончанию строительства на полуострове АЭС. Чернобыльский реактор был уже заключен в саркофаг, но теперь власти столкнулись с проявлениями открытого общественного недовольства, причем как на местах, так и на уровне целых республик. Очевидный успех саркофага омрачало то, что тысячи человек были вынуждены выживать в условиях постоянно высокого радиационного фона и невозможности достать незагрязненную пищу; на местных партийцев – также все более открыто выражающих свое недовольство – оказывалось политическое давление, чтобы те требовали от центральных властей перемен.

Впрочем, с Чернобыля проблемы этого периода советской истории только начинались. К 1988 году на передний план в полной мере вышли националистические страсти, экономика находилась в упадке, а на международной арене Советы уже явно уступали своим американским визави. А. А. Ярошинская, ставшая весной 1989 года народным депутатом СССР от Житомирской области, впоследствии писала, что вопросы Чернобыля поднимались теперь до крайности редко, поскольку депутаты со всех уголков страны искали поддержки в решении конкретных кризисных ситуаций – экономических, национальных, природных и многих других. Дело было не в том, что Горбачев намеренно пытался замять Чернобыль, а в том, что Чернобыль тонул в прочих проблемах, явившихся «печальным итогом семидесятилетнего хозяйствования однопартийной власти» [Ярошинская 2006: 71]. К микрофону на трибуне тянулась длинная очередь: множество делегатов желали высказаться по наболевшим вопросам. Новое стихийное бедствие очередным испытанием выпало на долю и без того изнемогающего государства с недовольным им народом.

Землетрясение на южных окраинах Советской страны едва ли было в новинку, однако в силу времени и места бедствие грянуло в контексте чрезвычайно сложной ситуации. Декабрьское землетрясение 1988 года поразило уже и без того сотрясаемую этническими столкновениями Армению. По всему Закавказью вплоть до Баку на побережье Каспийского моря вспыхивали все новые очаги межнациональной вражды, оказавшейся слишком ожесточенной, чтобы горбачевский режим сумел с ней совладать[604]. Таким образом, советская власть столкнулась сразу с двойной проблемой: с этническими распрями и стихийным бедствием. За границей же землетрясение прогремело в новостях, и, в отличие от Чернобыля, когда Советы нехотя принимали международную помощь, на этот раз гуманитарная помощь приветствовалась безоговорочно; этот феномен даже окрестили «падением гуманитарной стены»[605]. К тому же во время обсуждения плана действий партийные консерваторы то и дело указывали Горбачеву на трудности с готовящимися реформами, затрудняя тем самым и оказание помощи пострадавшей Армении.

Как и в предыдущих главах, в этой я также хочу подчеркнуть, что стихийное бедствие – не внешнее событие, внезапно карающее людей, но неотъемлемая составляющая исторически сложившихся закономерностей. Несмотря на происходившие перемены и вызванную ими неразбериху, на все организационные просчеты и невысокое качество советского цемента, за что его многократно критиковали, – несмотря на все это, восстановление городов и возвращение людей к нормальной жизни продвигалось своим чередом. Героических спасательных операций прежних времен нынче уже не было, и Советский Союз еще несколько лет разбирался с последствиями спитакского землетрясения 1988 года, в очередной раз вылившегося в проблемы на всех уровнях общества. Ведь требовалось не только восстановить разрушенные дома в Армении, но и разместить беженцев в Москве или организовать сбор средств в Латвии. Некоторым республикам пришлось пересмотреть свои отношения, поскольку грянувшее землетрясение вынуждало их продолжать сотрудничество вплоть до самого заката Советского Союза. В этой связи землетрясение можно рассмотреть в трех небезынтересных аспектах. Во-первых, можно увидеть в спасательных мероприятиях предлог для Армении начать переговоры с Москвой о пересмотре взаимных отношений; во-вторых, посмотреть, как землетрясение затронуло другие республики – не только в качестве позитивной силы, способствовавшей движениям за независимость, но и как экономическое бремя, возложенное на республики в смутное время; в-третьих, изучить судьбу эвакуированных, нередко оказывавшихся покинутыми на другом конце Советской страны.

Первая реакция Советского государства на землетрясение была примечательна тем, что она скорее напоминала о Ташкенте, чем о недавнем Чернобыле. Власти полагали, что им удастся оперативно мобилизовать все силы могучей державы и, положившись на дружбу народов, обратить трагедию в информационный триумф. Дональд и Лорна Миллер указывают на присутствие бригад из Узбекистана, практически не участвовавшего в мероприятиях в Чернобыле; или из Азербайджана, участие в Чернобыле принимавшего, однако находившегося на грани войны с Арменией, и тем не менее также обязанного прислать стройбригады. В отличие от Чернобыля, где республики приглашались к участию в ликвидации последствий трагедии выборочно, в Армении власти вернулись к прежней методе. В сущности, советские власти все так же понимали природную трагедию в отрыве от ее человеческого окружения, не умея, как следствие, увидеть ее в контексте более общего опыта, обусловливавшего жизнь соседствовавших здесь армян и азербайджанцев.

По-настоящему же в новинку в событиях вокруг армянского землетрясения была масштабная иностранная помощь. Исследуя международную помощь армянскому Спитаку, супруги Миллер дают общую статистику, в которой российские, узбекские и эстонские строительные бригады рассматриваются также в рамках скорее международных программ помощи, нежели внутригосударственных, действующих в соответствии с принятыми советскими практиками [Miller D., Miller L. 2003: 18][606]. Де-юре данное положение не соответствует тогдашней действительности, поскольку и русские, и узбеки, и эстонцы – в отличие от норвежцев и швейцарцев – помогали Армении, подчиняясь распоряжениям Москвы; но де-факто все куда интереснее. Советское правительство реагировало на бедствие по все тем же старинным шаблонам, теперь, однако же, весьма удачно дополнявшимся помощью по иностранным методикам. Тесное сотрудничество с иностранными рабочими сделало базовую советскую установку на героический подвиг восстановления доступной для международной аудитории. Такое взаимопроникновение отечественных и зарубежных форм помощи заслуживает более пристального внимания.

Если международное сообщество старалось всячески содействовать нормализации ситуации, то этнический состав региона донельзя ее усугублял. То, что землетрясение произошло в очаге межнационального напряжения, отразилось на последующей реакции, которая оказалась встроена в контекст распри между двумя республиками – Армянской и Азербайджанской, – искавшими большей независимости как от СССР, так и друг от друга. Первые волнения начались примерно за десять месяцев[607] до землетрясения, когда армянское население Нагорного Карабаха, входившего в состав Азербайджанской ССР, выступило за объединение с Арменией [Suny 1993: 133]. Вскоре после ряда демонстраций Совет народных депутатов НКАО[608] проголосовал за присоединение области к Армянской ССР[609]. Пересматривать устоявшиеся границы Горбачев не хотел, но контролировать общественную реакцию, когда тысячи и тысячи людей вышли на улицы Еревана отпраздновать решение Карабахского совета, он не мог [Libaridian 2004: 206]. Произвели впечатление армянские демонстрации и на азербайджанцев, также массово вышедших на улицы; так, в ходе сумгаитского погрома погибло более тридцати армян [Libaridian 2004: 206][610]. Гарантировать безопасность граждан Горбачев был не в силах, и сколько бы он ни подчеркивал многонациональные принципы Советского Союза, он ничего не сделал, чтобы смирить разгорающуюся распрю двух соседних народов. В ряде случаев местные власти сами подстрекали к насилию или даже поощряли его [Beissinger 2002: 299]. Когда же в декабре 1988 года советское правительство объявило военное положение, ситуация была уже практически безвыходной, а с землетрясением лишь ухудшилась. Спустя год после землетрясения, в самый разгар процесса восстановления, армянский Верховный Совет провозгласил объединение Нагорного Карабаха с Армянской ССР, превратившейся вскоре после этого из Армянской Советской Социалистической Республики в Республику Армения. То было время, когда Верховный Совет СССР претерпевал в далекой Москве серьезные преобразования[611], вставая на псевдодемократическую стезю [Payaslian 2011: 92][612]. Ни одним из своих постановлений он не сумел снизить межнациональное напряжение, как не удалось ему это и в прочих регионах страны, где националистические движения подпитывались одно другим [Beis singer 2002: 83–84].

На фоне националистической напряженности возникла и консервативная оппозиция попыткам Горбачева провести политическую реформу. Пусть к моменту ташкентского землетрясения Брежнев еще не успел обеспечить себе монополию на власть, но все же тогда никакое серьезное внутреннее противостояние не угрожало единству коммунистической партии. Аналогичным образом и в Чернобыле партия противодействовала трагедии как единая сила. Но за несколько месяцев до спитакского землетрясения на едином коммунистическом целом проступили первые видимые трещины. В марте 1988 года в «Советской России» появилось письмо, написанное ленинградским преподавателем Ниной Андреевой[613]. Письмо содержало теплые слова в адрес Сталина и резкую критику плюралистических и антисоциалистических веяний, провозглашаемых ныне в советском обществе. Пока же Андреева волновалась о молодых людях, нынешних и будущих своих студентах, высокопоставленные партийные консерваторы переживали, что все более теряют контроль над социально-политической ситуацией. Недовольство чрезмерной гласностью[614] консерваторы озвучили на XIX конференции КПСС, прошедшей в конце июня 1988 года.

Для Горбачева XIX конференция стала точкой невозврата – той точкой, где базовые параметры советской политики претерпели необратимые изменения. Были приняты новые процедуры избрания генерального секретаря партии, реорганизован аппарат ЦК и радикально расширено пространство для обсуждения принципиальных вопросов [Beissinger 2002: 82]. И хотя подобные новшества приветствовались демократическими наблюдателями, они еще более дестабилизировали ситуацию в Советском Союзе. Горбачев обещал платформу для будущих реформ, но его способность управиться с ними ставилась под сомнение общественными и региональными группами, обращавшими мало внимания на корпоративную солидарность: свои решения они приняли много раньше, чем Горбачев успел сделать хоть что-то. Он был настолько загружен всевозможными проблемами, что «ни у кого не было времени подумать, не говоря уже о том, чтобы переосмыслить прежние выводы»[615]. На фоне всех этих перемен 7 декабря 1988 года в самом сердце Армении разразилось стихийное бедствие.

В отличие от трагедий в Ашхабаде, Ташкенте и Чернобыле, случившихся утром, армянская земля задрожала чуть ранее полудня. Случилось это приблизительно в пятидесяти километрах к северо-западу от Ленинакана – второго по величине города республики[616]. Первым же толчком, магнитудой в 6,9 балла по шкале Рихтера, были уничтожены десятки окрестных деревень, два крупных города и едва не повреждена атомная электростанция [Miller D., Miller L. 2003: 13]. Тысячи жителей западных регионов республики погибли мгновенно или же оказались под завалами. Спустя несколько суток спасатели уже с трудом могли обнаружить выживших. Согласно чересчур черствому замечанию представителя советского штаба, «с каждым днем стонов [было] все меньше»[617].

Когда началось землетрясение, мужчины и женщины были на работе, дети – в школах, а домохозяйки и старики – дома. Один учитель ленинаканской школы вспоминал, как почувствовал первый толчок и тут же велел ученикам бежать из здания; со вторым ударом, магнитудой в 5,8 балла, школа рухнула, унеся с собой жизни большей части учащихся [Verluise 1995: 18]. В целом город населением в триста тысяч человек враз лишился около 75 % инфраструктуры [Verluise 1995: 28]. Первоочередную помощь, как зачастую бывает при подобных бедствиях, пострадавшим оказывали не официальные институции, а простые люди, пострадавшие чуть менее других [Verluise 1995: 19]. Владелец местной фабрики в момент толчка ехал на машине домой и не сразу осознал, что произошло. Въехав в Спитак, он увидел кошмар наяву. Мужчина сел в грузовик и отправился в Ереван, откуда вернулся с шестьюдесятью товарищами, и вместе они освободили из-под завалов десять студентов. Из Еревана в Ленинакан направлялось такое количество людей, что на подъездах к городу образовались километровые пробки.

Не стоит сводить к цифрам столь душераздирающие трагедии, однако, по приблизительным подсчетам, в первые же десять суток было подтверждено двадцать пять тысяч жертв (хотя действительное число погибших было, вероятно, еще выше), сорок тысяч были спасены из-под завалов, а около полумиллиона лишились крова в городах и деревнях [Alderson 1989]. Что же касается ущерба, нанесенного городам, то тут мнения расходятся, в силу того что в советских отчетах больше внимания уделялось качеству строительных технологий, применявшихся при возведении новых высоток. Пьер Верлюиз пишет, что здания, возведенные как до, так и после 1950 года, в равной степени могли защитить горожан. Невысокие, добротно сложенные дома проявили себя не хуже недавних «панельных, высотой от девяти до шестнадцати этажей» [Verluise 1995: 27]. Это утверждение небесспорно, однако снимки с воздуха действительно показывают по устоявшим при толчках зданиям смешанную картину. На деле же землетрясение было столь мощным, что перед ним оказались бессильны самые передовые инженерно-строительные достижения того времени.

Если Спитак и Ленинакан понесли серьезнейшие потери, то Ереван – столица республики – практически не пострадал. Но несмотря на то, что город находился за пределами активной сейсмической зоны, на его примере наиболее отчетливо видно напряжение, в самых разных формах пронизывавшее тогда всю Армению. Вечером того же дня советский фотограф Ю. М. Рост вылетел из Москвы в Ереван. Он ощущал страх соседей по салону: все уже знали о страшном землетрясении, но о судьбе тех или иных его жертв не знал практически никто. Когда самолет пролетал над Армянской АЭС, «сидевшие у иллюминаторов опасливо поежились». По счастью, «станция выглядела непострадавшей»; это впечатление в дальнейшем окажется верным [Rost 1990: 96].

Сойдя в Ереване, Рост не заметил в городе «никаких признаков землетрясения» [Rost 1990: 97]. Стихия миловала и без того политически неспокойный город. Рост был поражен обилием бронетехники на улицах, к ночи абсолютно опустевших, – сценарий после мощного землетрясения маловероятный. Несмотря на видимое спокойствие, столичный Ереван был вынужден не толь ко оперативно осуществлять спасательные мероприятия в зоне бедствия, но и проводить военные операции, связанные с этническими конфликтами. Еще в аэропорту Рост был поражен нескончаемой вереницей вертолетов, прибывавших из Спитака с изуродованными телами жертв [Rost 1990: 101]. Словом, несмотря на видимость покоя, о нем Ереван мог только мечтать.

Горбачев в это время находился с визитом в Нью-Йорке: генсек готовился выступить с речью в ООН и попытаться наладить диалог с администрацией недавно избранного Джорджа Буша – старшего. Даже если ему докладывали о протестующих неподалеку от его резиденции армянах, он вряд ли тогда мог предположить, что сам вскоре отправится в Армению. Выступление в ООН состоялось уже после землетрясения, но дальнейшую программу поездки – переговоры в Штатах, визиты на Кубу и в Великобританию – пришлось спешно отменять[618]. Если в Нью-Йорке Горбачева встречали радушием и фанфарами, то в Армении он тут же увяз в этнических, региональных и общегосударственных политических перипетиях.

Брежнев, прилетев в 1966 году с Косыгиным в Ташкент, выступил с пламенной речью в самом сердце пострадавшего города. Но поскольку в Армении землетрясение поразило огромную территорию, Горбачев не мог приехать в некий эпицентр, где бы он – в том самом советском духе – мог обратиться к жителям и пообещать, что все разрушенное будет вскоре заново отстроено; вместо этого ему пришлось самолично проехать от одного разрушенного города к другому, чтобы на месте оценить сложившуюся ситуацию. Глава Совмина Н. И. Рыжков прибыл в Армению еще прежде, чем Михаил и Раиса Горбачевы вылетели обратно через Атлантику. Отправляясь встречать генсека, Рыжкову пришлось чуть ли не с боем требовать у чиновников вместо кортежа с лимузином выделить «красный “икарус”», более приспособленный для подобных маршрутов [Рыжков 2011: 217]. Еще более усугубляли бедственную ситуацию сразу же начавшиеся проблемы со спасательными мероприятиями. 11 декабря разбился военный самолет Ил-76, перебрасывавший солдат в Ленинакан; в катастрофе погибло семьдесят семь человек[619]. Спустя еще сутки близ переполненного ереванского аэропорта потерпел крушение садившийся югославский военный борт, везший медикаменты в Спитак[620]. Поскольку Ан-26 ВВС Югославии прежде заходил на посадку в Анкаре, а советский Ил-76 следовал через Азербайджан, тут же поползли слухи о провокации и диверсии (ходил также и другой слух – что русские устроили подземный атомный взрыв, чтобы вызвать мощное землетрясение)[621].

Вместо речей с трибун Горбачев свободно подходил к людям на улицах, выражал соболезнования. Впрочем, не всегда такие встречи проходили гладко: даже такому несчастью не под силу было перевесить непрекращающиеся этнические столкновения, как и то, что совсем недавно Горбачев не поддержал присоединение НКАО к Армянской ССР[622]. Нередко по пути встречались протестующие, готовые ожесточенно спорить о будущем Карабаха, а в столице на улицы хлынули десятки людей, тут и там устраивая стычки с солдатами. Вечером, выступая по телевидению, Горбачев не скрывал досады: «Так вести себя – в такое время! Что в душе у этих людей?» – и даже обвинил комитет «Карабах»[623] в спекуляциях на помощи бедствующим в угоду националистической повестке[624]. Но дело было не только в подъеме армянского национального самосознания; местные жители утратили веру в Советское государство в целом. Детская эвакуация являлась стандартной практикой в подобных ситуациях по крайней мере со времен ашхабадского землетрясения, но теперь она воспринималась чуть ли не как похищение. Был создан женский комитет для опеки детей, оставшихся сиротами, поскольку все опасались, что детей увезут с родной земли навсегда. Обескураженный Горбачев спрашивал: неужели они полагают, что советское правительство собирается «депортировать армян в Сибирь»?[625] В это же самое время народ вышел и на улицы Баку: толпы молодых людей провозглашали, что землетрясение явилось карой армянскому народу, ниспосланной Аллахом[626]. Все это сильно встревожило Горбачева, пытавшегося не позволить стране рухнуть в пропасть[627].

Первоначальная реакция советских властей на землетрясение показала, что изменения система претерпела незначительные, если таковые вообще имели место. Правительство по-прежнему настаивало на привлечении рабочих бригад из других республик, что было чревато все теми же проблемами, проявившимися еще в 1966 году, когда на карту было поставлено куда меньше. В условиях непрестанно вспыхивающих по всему Союзу межнациональных конфликтов апеллировать к дружбе народов казалось просто глупым. Тем не менее правительство как ни в чем не бывало учредило комиссию по ликвидации последствий землетрясения и определило точные нормативы по республикам и министерствам. В прежние годы советские власти с гордостью обнародовали превосходные показатели, свидетельствующие о значительном перевыполнении плана; теперь же армянские газеты публиковали постыдные для власти проценты, никоим образом к ста даже не стремящиеся. Не менее удручающей была и внутренняя статистика временной комиссии по бригадам из республик: скажем, если на бумаге предполагалось участие около двух тысяч четырехсот узбекских рабочих, то в Спитак прибыли лишь пятьсот; а украинцев, добравшихся до Ленинакана, было менее 60 % от запланированного количества[628].

Но дело не всегда заключалось в количестве: у республик были самые разные причины для подобной халатности в отношении своих обязанностей. Нередко они указывали на некомпетентность армян, не умеющих должным образом установить рабочие нормативы. Летом следующего, 1989 года Москва потребовала, чтобы республики указали четкие причины подобных – «улиточных» – темпов работ. Украинцы тогда пеняли на нерасторопность как на уровне республик, так и на союзном уровне: к примеру, поскольку в Ленинакане так и не расквартировали уже прибывших рабочих, прислать еще людей было просто невозможно[629].

В подобных обстоятельствах дружба народов подверглась серьезным испытаниям. Например, армяне обратились к украинской компании-подрядчику с просьбой об увеличении размеров здания для педагогического института в Кировакане; украинцы же пытались придерживаться изначально установленных нормативов. Причем, не считая сложнейшей «домашней работы» по Чернобылю, Украина имела также обязательства по помощи в строительных проектах в Западной Сибири и Нечерноземной зоне РСФСР[630]. На объектах украинцы постоянно сталкивались с дефицитом снабжения, обрекавшим бригады на многочасовые простои – когда приходилось «преступно» долго дожидаться, пока армяне не утвердят наконец площадки под объекты. В результате подобных проволочек рабочие возвращались домой, не успевая завершить объект. Уже спустя полгода ротация колебалась на уровне, близком к 60 %[631], то есть практически каждый объект начинала одна бригада, а заканчивала уже другая.

Когда весной 1990 года армяне жаловались, что украинцы поставили недостаточно мяса на местные мясоперерабатывающие предприятия, оставив тысячи рабочих без дела, те ответили, что большинство перевозчиков отказалось ехать в опасные республики Закавказья и что они, безусловно, попытаются решить проблемы с логистикой, но гарантий здесь быть не может[632]. А уже к лету Украина была готова вовсе свернуть работы в Армении, поскольку ситуация все больше проваливалась в хаос. Украинское руководство обратилось к Армении с требованием навести порядок на железнодорожных перегонах и на улицах в целом, но к реальным переменам это не привело. Вагоны со стройматериалами все так же «захватывали» прямо в пути, и они доезжали на место уже пустыми; рабочие наотрез отказывались ехать в опасную Армению[633]. К тому же Украинской ССР было предписано разместить советских граждан, прибывающих в республику не только из пострадавших от землетрясения районов Армении, но и из Азербайджана, межэтническая ситуация в котором была накалена донельзя. Запорожская область сообщила, что в наличии имеется некоторое количество пустующих и полуразрушенных домов, в которых можно расселить беженцев из Азербайджана, но большая часть жилой площади уже занята эвакуированными из-за землетрясения[634]. Другие области отказывались принимать эвакуированных, ссылаясь на то, что все доступное жилье уже предоставлено чернобыльцам, чья беда, конечно, воспринималась на Украине острее[635]. Как и в свое время в Ташкенте, государство определило десятилетние квоты на размещение эвакуированных для каждого региона, хотя многие в итоге отказались от их выполнения. И, как ранее многие ташкентцы, эвакуированные из Армении нередко отказывались от переселения в сельскую местность[636].

Грузины жаловались на то, что их с одного объекта постоянно перебрасывают на другой, а белорусы – на то, что приходится подолгу сидеть без дела: из-за транспортной блокады, объявленной Азербайджаном, начались перебои в поставках. Таджикские власти объявили, что ввиду недостаточной помощи, выделяемой республике для преодоления последствий недавнего мощного землетрясения, они с трудом могут справиться с собственной бедой, не говоря уже о помощи Армении[637]. Конечно, дело было не только в национальных республиках – советская бюрократия также неохотно предоставляла Армении помощь. Так, Госагропром РСФСР настоял на ограничении помощи сельским регионам и отказывался принимать участие в восстановлении Кировакана[638].

Рис. 6.1. Коллаж, иллюстрирующий коллективную помощь украинцев пострадавшим от землетрясения. Опубликован в номере газеты «Молодь України» за 10 октября 1989 года. Из фондов Российской государственной библиотеки

Самые разные институции страны вслух негодовали по поводу условий работ в Армении. Городские власти Москвы, к примеру, в подобных ситуациях отправлявшие собственные бригады, сетовали на то, что Армения отказывалась организовать поставки стройматериалов[639]. Еще более остро звучал вопрос о роли Москвы как своего рода «перевалочного пункта» для беженцев: отчего тысячи русских должны работать в зоне землетрясения, когда эвакуированные армяне сидят без дела? Конечно, у России широкая душа, и она с радостью разделит с нуждающимся то, что имеет, но всегда ли подобные «жертвы» столь необходимы?[640] Это прозвучало в феврале 1990 года, когда армянский Верховный Совет уже принял ряд мер по усилению правовой автономии республики от Кремля и незадолго до того, как в Прибалтике были приняты законы, провозглашающие латышский, литовский и эстонский государственными языками Латвии, Литвы и Эстонии соответственно [Payaslian 2007: 196]. Таким образом, описанное поведение Москвы явно выражало нечто большее, чем просто оттенок русского национализма, как раз зарождавшегося в то время [Beissinger 2002: 392–394].

Сомнительным представлялось и решение направить в Армению азербайджанских рабочих. Летом 1989 года азербайджанцы не только ворчали о том, что армяне не торопятся с организацией работ, но и в целом возмущались сложившейся скверной ситуацией, когда местные партийные и правоохранительные органы даже «разжигали» этническую рознь (на азербайджанские бригады регулярно нападали, ломали технику и инвентарь). Поскольку армянские власти не могли гарантировать их безопасность, многие из этих рабочих просто вернулись домой[641]. Требования центральных властей, чтобы в процессе участвовали все союзные республики, лишь ухудшали и без того хрупкое межэтническое равновесие. Более того, данное Горбачевым обещание отстроить Армению за два года с помощью национальных и ведомственных рабочих бригад значительно облегчило критикам задачу выявления слабых сторон Советского государства.

Естественно, армяне не собирались молча сносить летящие в их сторону обвинения. Как в общении с московскими чиновниками, так и в местной прессе они всячески сетовали на недостаточность оказанной республике поддержки. К лету 1989 года Армения обратилась к Совмину с претензиями в адрес практически всех участвовавших в работах республик. Согласно приведенным армянами данным, Туркменистан завершил лишь 12 % своих объектов, Латвия – 15 %, Грузия – 13 %, и т. д.[642] В марте 1989 года местная комсомольская газета написала, что встали работы на казахских объектах[643]. Спустя еще месяц ей пришлось развеивать нарастающие опасения, что рабочие останутся жить в построенных ими же домах: читателям сообщалось, что рабочие находятся в Армении «в командировке» и вернутся домой, как только закончат работу[644]. Неудивительно также, что армяне не горели желанием благодарить за предоставленную помощь Азербайджан: в одной общине отказались принять полученное от азербайджанских властей продовольствие, опасаясь, что еда может быть отравлена; не желали армяне и денежных пожертвований – поскольку таковые вполне могли еще недавно принадлежать «соотечественникам, убитым в Сумгаите и прочих частях Азербайджана»[645]. Транспортная блокада, препятствовавшая поставкам строительных грузов и материалов, необходимых для восстановительных работ, несомненно, отравляла общую атмосферу, но армяне жаловались также на попытки саботажа всего процесса со стороны азербайджанцев. Так, Азербайджанская ССР снизила заработную плату рабочим до такой степени, что сколь-нибудь квалифицированные большей частью просто собирались и уезжали[646]. Эта версия существенным образом расходится с азербайджанской, описанной выше; впрочем, сейчас речь не о том, «как все было на самом деле». Речь о важности понимания простого факта: многочисленные разногласия между бригадами из разных республик неумолимо втягивали двух советских «друзей» в конфликт.

Как говорится, худо начало – и дело стало. В начале зимы 1990 года секретарь райкома партии Гугарского района обратился к Горбачеву и Рыжкову с открытым письмом, в котором говорил, что люди теряют веру в восстановление Армении. Письмо было написано самым классическим советским языком – с упоминаниями «нерушимой» дружбы и акцентом на партийной бюрократической машине (а не русском народе) в качестве главного виновника катастрофической ситуации. Но в тоне письма звучало отчаяние. Никто не мог ожидать, что решение о восстановлении, исходящее от ЦК партии в Москве, будет трактоваться как «рекомендация», а не как приказ[647]. К осени 1990 года Совет министров Армении доложил Рыжкову о том, что, несмотря на завершение лишь 10 % всех объектов, республики «отказываются от продолжения работ в Армении», пока таковые предполагается проводить за их собственный счет[648]. Как на власти союзных республик, так и на их строительные бригады – на всех тяжким бременем легло данное Горбачевым слово завершить работы за двадцать четыре месяца; большинство республик быстро утратило строительный задор, больше беспокоясь о собственных внутренних делах.

Помощь пострадавшей Армении не ограничивалась лишь строительными проектами, но поступала и в других формах. Советские газеты давали осторожные прогнозы по восстановлению. Спустя несколько дней после землетрясения «Правда» вышла с заголовками, пестревшими словами вроде «братья», «братство» и тому подобными. В статьях приводились многочисленные соболезнования и говорилось о помощи, поступавшей со всего Советского Союза: Ташкент, Баку, Душанбе и Владивосток, к примеру, собрали партии медикаментов и продовольствия[649]. Также помощь Армении могла осуществляться через прямые поставки, денежные пожертвования и работы на местах. О межэтнических столкновениях «Правда» вновь умалчивала, несильно отличаясь от «Правды» за 1966 год.

Бригада студентов-добровольцев отправилась из далекого уральского Свердловска (нынешнего Екатеринбурга) помочь в восстановительных работах. Когда же они оказались на месте, им заявили, что на работах вполне обойдутся и без них, а требуются здесь «специалисты, а не энтузиасты». Но, несмотря на столь прохладный прием, ребята в итоге славно потрудились[650]. Студотряды для поездки в Армению начали формироваться весной 1989 года, и все больше людей записывалось в добровольцы; наконец «слово “доброволец” можно было произносить без всякого подтекста»[651]. Еще одной формой помощи была эвакуация армянских детей в латвийский пионерлагерь «Альбатрос», где ребята могли беззаботно играть и петь местные народные песни. После ташкентского землетрясения детей отправляли в пионерские лагеря других республик, где они знакомились с национальными культурами через общение и песни; теперь же, после армянского землетрясения, латышские песни и латышская история создавали политически взрывоопасную атмосферу. Рассказывая детям о Латвийском армянском обществе[652], учителя волей-неволей задумывались о независимости[653]. Рижские художники – активисты общества – выставили свои скульптуры и картины на аукцион, все вырученные средства с которого были переданы на нужды «детей Армении»[654]. Помощь была абсолютно добровольной, но безусловно политически мотивированной.

Не вся благотворительная деятельность обладала таким масштабом. Во многом подобно тому, как поступали люди и организации при бедствиях прошлого, современники также обращались в газеты или к партийному руководству с предложениями оказать посильную помощь нуждающимся. Одна девяностошестилетняя женщина написала Горбачеву, что у нее в квартире хватит места для нескольких армянских детей, оставшихся сиротами (тогда же «Правда» пыталась развеять слухи о том, что эвакуированным детям не позволят вернуться)[655]; военнослужащий обратился к маршалу Язову с просьбой перевести его в Армению [Вирабян 2008: 78, 76]; десятиклассники из Нижнекамска писали Рыжкову в Москву о том, что у них найдется место для армянских школьников, лишившихся крова [Вирабян 2008: 62]. Крымский филармонический оркестр обратился к секретарю парткома Армении с предложением организовать благотворительный концерт в пользу пострадавших [Вирабян 2008: 59]. Советской властью все подобные эпизоды подавались как замечательные примеры единения советского народа.

Говоря об атмосфере слома и перемен, характеризующей 1988 год, стоит в очередной раз присмотреться к добровольческой и благотворительной деятельности: насколько ее применительно к этому периоду можно считать элементом гражданского общества? Крымский филармонический оркестр действительно добровольно собрал и пожертвовал деньги пострадавшим; но вместе с тем это был оркестр государственный, и он перечислял средства армянским государственным функционерам. Частные лица и правда по собственной инициативе жертвовали пострадавшим, но напрямую с общественной жизнью они связаны не были, а способы осуществления благотворительности оставались вполне типичными для авторитарного контекста советской жизни. Аукцион, устроенный армянскими деятелями культуры в Риге, был завязан на государство куда слабее и опирался скорее на собственные политические амбиции организаторов. Подобным же образом пребывание армянских детей в латвийском пионерлагере было тесно связано с сепаратистскими настроениями. Благотворительная эвакуация в пионерлагерь не являлась скрытым проявлением гражданского общества вроде тех, что Роберт Патнэм описывает в «Боулинге в одиночку», когда невинные с виду ассоциации воздействуют на более широкую сеть политических решений [Putnam 2000]. Если основой гражданского общества является акт доброй воли, то все вышеперечисленное можно квалифицировать как принадлежащее к его сфере; если же гражданское общество требует также явной – а не скрытой – политической активности, то данным условиям удовлетворяет разве что латвийский случай.

Несмотря на активную работу добровольцев, Советский Союз с трудом справлялся как с восстановлением Армении, так и с переселением эвакуированных оттуда. Эвакуационные мероприятия наслаивались на уже существующую проблему, поскольку армяне и азербайджанцы начали покидать Закавказье еще до землетрясения – тысячи и тысячи людей уже находились в движении. Азербайджанцы жаловались на погромы и гонения в родных деревнях (на территории Армении[656]), армяне жаловались на скудные условия, предложенные им в Москве, а москвичи просто хотели, чтобы беженцы поселились в РСФСР где-нибудь в другом месте.

Азербайджанцы из села Сарал в Спитакском районе обратились к Кремлю с коллективным заявлением о том, что их насильно выдворяют с родной земли – это началось еще до землетрясения и продолжилось после. Кроме того, селяне с возмущением указывали, что ни от кого не получали никакой помощи в связи с трагедией. В помощи, полагавшейся всем жертвам трагедии, им было отказано ввиду того, что они добровольно согласились перебраться в азербайджанское село Чардахлы[657], так что жаловаться им было не на что[658]. После землетрясения им многократно сообщали, что раз они покинули Сарал еще до землетрясения, то ни на какую компенсацию за утраченное имущество они претендовать не могут[659]. Сами же азербайджанцы заявляли, что часть жителей действительно покинула Сарал еще до землетрясения – пользуясь в том «деятельной поддержкой» со стороны местных чиновников. Менее чем за десять дней до землетрясения их согнали в автобусы и отправили вон из деревни; по пути колонну атаковала банда вооруженных армян[660]. Эти азербайджанские селяне явно более не питали гордости за свою принадлежность к великому социалистическому государству; место, где они жили, напоминало скорее затерянный где-то на границе с Афганистаном кишлак.

Подробно события, связанные с Саралом, разбирает Марк Эли, обращая внимание на ряд важных тем: во-первых, уже сам факт, что Сарал – это село, означает, что официальные восстановительные мероприятия, направленные сугубо на города, этих мест не затрагивали [Elie 2013: 48]; во-вторых, перемещение населения в связи с землетрясением оказывалось не самостоятельным событием, но встраивалось в длившийся годами процесс выдворения азербайджанцев из Армении и армян из Азербайджана – так что и конкретная высылка жителей Сарала, и общее отношение к такого рода событиям отнюдь не являлись следствием только лишь стихийного бедствия [Elie 2013: 73]; наконец, Эли особо заостряет внимание на том, что грянувшее землетрясение сделало беззащитными группы, представляющие меньшинство, подарив большинству удобную возможность воспользоваться их уязвимым положением – местные чиновники проводили махинации с компенсациями за разрушенные дома выдворяемых азербайджанцев, перераспределяя удобным им образом средства, которые в противном случае могли быть пущены на восстановление. Подобные соображения возвращают нас к тем теоретикам катастроф, что делают особый акцент на уязвимости во время несчастий [Elie 2013: 70–71]. В целом же проблемы вынужденных переселенцев проистекали из того, что они были азербайджанцами на армянской земле.

Армяне, эвакуированные в РСФСР и другие республики, более не страдали от последствий землетрясения, однако их новые жилищные условия оставляли желать лучшего. В 1990 году Совмин Армянской ССР сообщил, что более трехсот человек регулярно ночуют в коридорах армянского представительства в Москве. Среди них было и множество бежавших от погромов из Баку, но очень скоро уже стало практически невозможно отличить одних от других.

Эвакуированные из-за землетрясения в отчетах по переселенцам из Азербайджана отдельно не выделялись, но при общем разборе эвакуационной ситуации всплывали многочисленные недочеты и неудачи, чрезвычайно напоминающие ташкентские. Руководство страны спустило министерствам нормативы (в данном случае с числами, кратными пяти), регламентирующие количество жилья, требовавшегося для размещения приписанных к тому или иному министерству переселенцев[661]. Министерства же, в свою очередь, сталкивались с тем, что переселенцы желали попасть в Москву или ближнее Подмосковье, наотрез отказываясь от других вариантов[662]. Им, как горожанам, представлялась оскорбительной мысль о переселении в сельскую местность[663]. Иными словами, выразив готовность переселить пострадавших, Кремль – как некогда уже было после ташкентского землетрясения – столь же ясно дал понять, что не желает массового размещения эвакуированных ни в советской, ни в бывшей имперской столицах[664]. Ведь высокая концентрация переселенцев в столице грозила в том числе и политическими последствиями, как, например, в январе 1990 года, когда почти отчаявшиеся беженцы стали собирать несанкционированные митинги в центре Москвы. Чиновники считали, что этого можно было избежать, если бы людей распределили по отдаленным от столицы населенным пунктам[665]. Кроме того, министерства несли ответственность и за трудоустройство своих переселенцев – задача в перестройку крайне незавидная. И вместе с тем «подавляющее большинство» эвакуированных от предложенной им работы отказывалось[666]. Ситуация перекликалась со сложившейся после ташкентского землетрясения, когда переселенцы выборочно принимали или отвергали предлагаемую им помощь.

Нежелание союзных республик участвовать в восстановительных или эвакуационных мероприятиях в каком-то смысле приветствовалось в Армении, поскольку игнорирование армянского горя способствовало текущей повестке обретения большей автономии. Так что власти Армении постарались без промедления воспользоваться этой возможностью, вскоре представив Москве отчеты, исходя из которых землетрясение оказало столь разрушительное воздействие на ситуацию в регионе, что экономическую систему республики следовало кардинальным образом переосмыслить. Ответы же на поставленные вопросы предполагалось искать не в Советском Союзе, но за его пределами, где армянская диаспора обладала мощнейшими ресурсами для финансирования восстановления республики и полного ее экономического переустройства. Важно отметить, что Армения обращалась к диаспоре даже не столько за пожертвованиями, сколь ко за помощью в реструктуризации денежных потоков, как входящих в республику, так и исходящих из нее. В аккуратнейшим образом составленном докладе, представленном в Москве Рыжкову армянским академиком А. Г. Аганбегяном[667] и народным депутатом СССР от Армении Г. В. Старовойтовой (уроженкой Челябинска), утверждалось, что после того, как Советское государство оказало Армении столь внушительную финансовую поддержку, армяне уже навряд ли могут рассчитывать на дополнительное государственное финансирование в ущерб интересам других республик[668]. А раз Армении предстояло найти собственное решение, то требовались и новые инвестиционные механизмы. Вместо «прямой [финансовой] помощи нуждающимся регионам» Аганбегян и Старовойтова предлагали отдать армянской диаспоре в аренду землю, где бы появились гостиницы, курорты и иные коммерческие предприятия. В идеале Армения должна была превратиться в «зону свободного предпринимательства», а ереванский Звартноц – в международный, принимающий рейсы со всего мира (а не только из Лос-Анджелеса, как пару лет назад[669]) аэропорт[670]. Безусловно, немалым тому вдохновением послужило землетрясение, поскольку уже тогда «весь мир» прибывал в ереванский аэропорт в рамках программ гуманитарной помощи[671]. Описанная система могла бы функционировать более эффективно, имей Министерство иностранных дел Армянской ССР более широкие полномочия. Ведь представительство за рубежом, вкупе с возможностью самостоятельно выдавать въездные визы, значительно облегчило бы привлечение в республику иностранных инвестиций[672], выросший поток которых, в свою очередь, требовал капитальной модернизации транспортной инфраструктуры[673]. Армяне, подобно украинцам после Чернобыля, желали полностью сменить текущую экономическую парадигму. Землетрясением была уничтожена значительная часть индустриального сектора, однако перестраивать предприятия тяжелой промышленности смысла было мало; вместо этого Аганбегян и Старовойтова предлагали сосредоточить усилия на развитии легкой промышленности (здесь аргументация была не совсем экономической, в силу того что после Чернобыля куда больше внимания уделялось экологическим факторам)[674]. Проект преобразований был представлен Рыжкову в 1989 году, и с тех пор армянское руководство постоянно возвращалось к этой теме. В 1990 году ереванский ЦК перечислил препоны, мешавшие претворить данный план в жизнь: рубль являлся неконвертируемой валютой, иностранные инвестиции требовали чрезмерной координации процессов со стороны бюрократических органов, в то время как самим инвесторам не предоставлялось никаких гарантий[675].

В подобных предложениях землетрясение использовалось в качестве рычага, при помощи которого можно было бы оторвать Ереван от Москвы, однако в некоторой степени они совпадали с московскими интересами. В результате перестройки и волнений последний лет, сотрясших всю Советскую империю, Москва присматривалась к новым экономическим направлениям в масштабах всего Советского Союза. Полным ходом прорабатывались разнообразные планы, нацеленные на укрепление как самоуправления, так и самофинансирования республик. Впрочем, задача реформирования – или, точнее сказать, «демонтажа» – всей экономической системы решалась отнюдь не беспроблемно. Партийное руководство опасалось, что если Армения получит специальные тарифы на импортные товары, то Советский Союз перестанет быть федерацией с единым экономическим пространством[676]. В Министерстве внешних экономических связей сомневались в целесообразности наличия у Армении собственной тарифной системы, учитывая отсутствие внутренних тарифов между республиками[677]. В дополнение к этим замечаниям, глава недавно созданной Комиссии по чрезвычайным ситуациям не верил, что Армении под силу самостоятельно выйти из кризиса. Данная позиция зиждилась на анахронических установках, гласивших, что помощь может прийти лишь изнутри, но не извне[678]. Подобные замечания министерских чиновников к плану восстановления Армении (а вернее – открытое его неприятие) были вполне ожидаемы, с учетом мощного потока международной помощи, хлынувшего практически сразу после трагедии.

Первым сообщением о международной помощи стала восторженная публикация в «Правде» о готовности прислать спасателей Кубы – того самого Острова свободы, что чуть позже с распростертыми объятиями примет чернобыльских детей[679]. Но усилия кубинцев вскоре ушли в тень на фоне планов помощи западных стран; скажем, о чрезвычайно удачной кампании по сбору средств, проведенной в Великобритании, писали даже в «Правде»[680]. С одной стороны, помощь официально выставлялась в качестве фундаментально нового направления в международных отношениях[681]; с другой же – западная помощь нередко описывалась в прессе на контрасте с советской, с указанием на неудачи последней[682].

Впрочем, и с международной помощью, несмотря на ее значимость, не все проходило безупречно. Так, Норвегия направила в Спитак быстросборные домики для своих рабочих, занятых на строительстве местной больницы, но, как выяснилось впоследствии, посылку перенаправили в Ленинакан[683]. Заслуживает упоминания и случай с Миланским торговым союзом, в дополнение к финансовой помощи приславшим еще и технику для выпечки хлеба и в целом приготовления пищи. В декабре 1989 года пришлось вмешаться даже итальянскому посольству: выяснилось, что печи исправно доставили по месту назначения, где они так и остались стоять без дела, вверенные лишь неблагоприятным климатическим условиям. В посольстве обратились к советским властям с просьбой связаться по этому вопросу с армянской стороной, совершенно не понимая, сколь мало москвичи могли повлиять на реальную ситуацию в Армении[684].

Тесную связь между гео– и гуманитарной политикой демонстрирует пример Великобритании. В 1990 году Маргарет Тэтчер посетила Советский Союз, где, в числе прочих мероприятий, было запланировано посещение школы имени лорда Байрона в Ленинакане – подарка армянам от английского народа. Явление Тэтчер бросало тень на столь пестуемый советским генсеком образ лидера, тут же оказывающегося в гуще событий и решающего все проблемы на глазах ликующей толпы[685]. Но народ с ликованием встречал именно ее; при этом, пользуясь случаем, многие держали транспаранты, в том числе и осуждавшие медлительную реакцию властей[686]. Тень также легла и на привычную практику советских переименований: уже вскоре Ленинакан (с 1924 года носивший имя вождя мирового пролетариата) вновь станет Гюмри, а пока в нем лишь одна улица[687] после визита госпожи премьер-министра получила ее имя.

Помимо помощи с ресурсами, международное внимание помогло возродить некогда столь важную советскую общественную организацию, как Красный Крест и Красный Полумесяц. По странной иронии настойчивое желание сохранить советские общественные объединения – деятельность которых вместе с тем почти полностью подавлялась московскими государственными институциями – обеспечило Советскому Красному Кресту эффективную организационную структуру, что позволит ему, когда настанет час, с легкостью включиться в деятельность Международного Красного Креста. Советский Красный Крест сыграл определенную роль уже в Чернобыле, но в полной мере возродился только в Армении. После этого организация стала активно участвовать в ликвидации последствий и чернобыльской катастрофы, и железнодорожной аварии в Башкирии, и землетрясения в Таджикистане в январе 1989 года. Впервые с двадцатых годов Советский Красный Крест сотрудничал со своими международными соратниками, внимательно изучавшими работу советских визави.

Сотрудники Международного Красного Креста прибыли в Армению, чтобы оказать помощь раненым, а также оценить эффективность принятых мер по ликвидации последствий землетрясения[688]. Европейские отделения организации помогали спасать детей из завалов, отправляя многих из них на лечение в Италию и Венгрию[689]. Параллельно с работой отрядов европейских стран в женевскую штаб-квартиру поступали отзывы на деятельность Советского Красного Креста. Беспокойство функционеров Международного Красного Креста вызывали целые горы отправляемых в Советский Союз не самых нужных вещей, в особенности нестиранной одежды, а также медикаментов с истекшим сроком годности[690]. Товары прибывали в Москву зачастую без каких-либо маркировок, и требовалось тратить драгоценное время на сортировку того, что следует отправить в Армению[691]. Работа по ликвидации последствий спитакского землетрясения ускорила процесс реинтеграции Советского Красного Креста в международное сообщество.

Вышеописанные мероприятия стимулировали и дальнейшие подобные, вроде посещения делегацией Международного Красного Креста Чернобыльской зоны отчуждения спустя четыре года после трагедии. Члены делегации отмечали, что в ходе событий в Армении Советский Красный Крест серьезно укрепил свою репутацию: советские газеты много писали о Красном Кресте, и его гуманитарная деятельность стала известна широкой советской аудитории[692]. А потому и местные жители в Чернобыле относились к Красному Кресту с меньшим недоверием, чем к советскому правительству. Члены делегации предложили выпускать брошюры, информирующие о деятельности Красного Креста, и призвали советских коллег организовывать сбор средств через благотворительные концерты и лотереи[693].

Начавшаяся с Чернобылем вереница трагических событий сыграла критическую роль в возрождении Советского Красного Креста как негосударственной организации, которая, номинально являясь аполитичной, все же известным образом влияла на восприятие советского правительства[694]. При этом Советский Красный Крест был заинтересован не только в получении, но и в предоставлении международной помощи: в организации хотели, чтобы добровольцы получали дополнительные компенсации, а также иностранную валюту для покрытия расходов за рубежом[695]. Невзирая на целый фронт внутренних проблем, Советский Союз, к примеру, отправил гуманитарный борт в Иран, в северной части которого в июне 1990 года произошло мощное[696]землетрясение[697]. Советские власти понимали всю ограниченность подобной помощи, в том числе и ввиду необходимости получения выездных виз для сотрудников гуманитарных организаций[698]. Так что когда Комиссия по чрезвычайным ситуациям приступила к разработке плана по систематизации международной гуманитарной помощи, Советский Красный Крест отреагировал предложением о расширении своих полномочий. В организации хотели получить реальное право самостоятельно принимать решения об оказании международной помощи; также комиссии предлагалось наконец признать, что не одни лишь советские министерства и партийные ведомства, но также и «общественные и прочие организации» играют важную роль в спасательных и восстановительных мероприятиях[699]. Европейские подразделения Красного Креста исторически тесно сотрудничали со своими правительствами; однако Советскому Красному Кресту сперва предстояло от своего правительства радикально отделиться [Forsythe 2005: 191–192]. Перерождение Красного Креста в независимую организацию ознаменовало начало новой эры для советских спасательных операций.

Социальные и политические обстоятельства армянского землетрясения были уникальны по многим причинам. Советскому Союзу впервые пришлось столкнуться с двумя масштабными катастрофами одновременно. Ведь несмотря на прошедшие со взрыва на ЧАЭС два года, связанных с ним проблем стало немногим меньше, поскольку уровень загрязнения был стабильно высок и распространялся на огромные территории. Справиться в Армении в одиночку, подобно брежневскому правительству в Ташкенте, у нынешнего Советского государства, ослабленного экономически и издерганного непрерывным политическими волнениями, дошедшими уже до Москвы, надежды было немного. К сожалению, несмотря на все уроки, что можно было из всего этого извлечь, Горбачев и его советники сами шли отнюдь не в перестроечном темпе. Вместо этого они заручились пыльной советской методичкой, словно бы найденной кем-то в допотопном сундуке, и силились воодушевить советских граждан ее давно затертыми идеями – о дружбе народов, о строительных квотах, о триумфальных известиях об очередном подвиге героических стройбригад. Пожалуй, оперативное возведение саркофага и впрямь заставило на время вновь уверовать, что советским инженерам до сих пор под силу «взять штурмом любую крепость». Но прогремевшее следом землетрясение в Армении, принесшее огромные разрушения, не предоставило советской прессе ни единого серьезного и успешного проекта, которым можно было бы подчеркнуть победу Советского государства над трагедией. Вместо этого Горбачеву пришлось довольствоваться второстепенной ролью, в то время как армяне пытались решить свои проблемы самостоятельно, используя национальное горе для подъема национального движения. Так что в подобных обстоятельствах, решив более ярко проявить себя в Армении по сравнению с Чернобылем, Горбачев в глазах общественности лишь яснее подчеркивал слабость нынешней власти.

Вместо того чтобы в очередной раз указать на значимость прославленного советского лозунга, землетрясение еще более подорвало идею дружбы народов, в особенности между Арменией и ее соседями. В Ашхабаде дружба народов носила региональный характер, поскольку ярче всего проявлялась в отношениях между представителями среднеазиатских республик. Спитакское землетрясение, напротив, стало свидетельством упадка подобной дружбы, наиболее отчетливо заметного на примере двух закавказских соседей – Армении и Азербайджана. Не землетрясение внесло раздор между армянами и азербайджанцами, поскольку вражда тлела уже более года; бедствие лишь выдвинуло на передний план сложность сложившейся ситуации вкупе с полным отсутствием внутреннего ее решения. Землетрясение еще более усилило разочарование южных народов в СССР.

Если о межэтнических конфликтах на закате советской эпохи знают все, то о международном аспекте спасательных операций последних советских лет мало кому известно. Несмотря на консервативную приверженность одряхлевшим максимам, советское правительство не препятствовало международной помощи в Армении, что, безусловно, позволило армянам обратиться к соплеменникам по всему миру в надежде добиться как восстановления, так и большей политической независимости от Москвы. Сверх того, именно в Армении советские граждане впервые столь массово столкнулись с западным миром. Эти люди уже давно привыкли к западным товарам или советским фильмам, снятым в западной манере, но сами крайне редко сталкивались с Западом непосредственно, если только не оказывались там. После землетрясения Армения превратилась в выездной штаб ООН – своего рода крошечный многонациональный анклав. Конечно, международная помощь не всегда была так уж эффективна – что-то терялось в пути, что-то могло остаться лежать на складах, – но благодаря ей был привнесен социальный аспект, которого недоставало в предыдущих бедственных ситуациях. Способствовав появлению широких международных связей и планов вроде независимого зарубежного представительства, землетрясение в Армении еще сильнее подстегнуло центробежные процессы, обуздать которые Горбачев уже не мог.

В силу наличия в спасательных и восстановительных операциях в Армении элементов политического и дипломатического плюрализма, прежде отсутствовавших в подобных ситуациях, искушение рассматривать правительственную реакцию на бедствие как символ перестройки и гласности весьма велико: новые экономические веяния и международная открытость проявлялись после землетрясения отчетливо. И тем не менее однозначно охарактеризовать правительственные меры столь общими понятиями, теснейшим образом связанными с пребыванием на посту генерального секретаря Горбачева, означает упустить из виду как едва заметные, так и весьма существенные детали, благодаря которым Советский Союз менялся год за годом и месяц за месяцем (а не только от одного правительства к другому). Ведь и Чернобыль грянул в эпоху перестройки, но ситуация в Советском Союзе 1986 года сильно отличалась от сложившейся в стране к моменту, когда задрожала армянская земля. Так что вместо перестройки как чего-то единого нам, пожалуй, следовало бы говорить о ранней, средней или поздней перестройке. Но даже при таком подходе из внимания ускользает региональная специфика – ведь очевидно, что Украину с Арменией волновали разные проблемы, – которая, возможно, из Москвы и представлялась второстепенной, но вместе с тем определяла исход той или иной ситуации непосредственно в регионах. Перестройка, несомненно, оказала влияние на события в Армении, но это чересчур обобщающее понятие не должно отвлекать внимание исследователя от радикальных региональных расхождений и временных различий, благодаря которым может показаться, что между 1986 годом на Украине и 1988-м в Армении прошли десятилетия. Время при Горбачеве шло нелинейно.

Заключение

Бедствия и в наши дни провоцируют горячие общественные и культурные дебаты. 7 июля 2012 года в результате мощнейшего наводнения оказалась затоплена большая часть города Крымска в Краснодарском крае. Вода все прибывала, уничтожая квартал за кварталом, а итоговое количество жертв превысило сто семьдесят человек. Приходили известия о все новых погибших, о нерешительности проводившихся спасательных мероприятий; в СМИ сообщали о растущем негодовании действиями правительства. Компенсировать бездействие властей прибыли многочисленные добровольцы, встревоженные судьбой пострадавших и горящие желанием указать на слабости Российского государства. Как писал репортер оппозиционной «Новой газеты», «у народа и власти исчезла общая коммуникационная среда»[700]. В международной прессе – к примеру, в «Нью-Йорк таймс» – до последнего замалчивавшийся Чернобыль сравнивали с моментально облетевшим все новостные агентства Крымском[701]. Звучали даже более смелые суждения, согласно которым добровольцы являлись «наброском гражданского общества нового типа», а развернутая ими деятельность – двигателем «идеи гражданской самоорганизации, с ответственностью и заботой друг о друге и в конечном счете с возможностью влиять на то, какую политику проводит Россия»[702]. Швейцарская «Neue Zürcher Zeitung» опубликовала статью о том, что Кремль страшится нового русского Bürger (то есть гражданина): «Кремль всегда нуждался в подданных, но эти подданные уже давно – граждане»[703].

Катастрофическое наводнение в Крымске и спровоцированные им комментарии ярко иллюстрируют не только значительные перемены, произошедшие за минувшие годы, но и масштабы оставшегося за этот период неизменным. Как и ранее, лейтмотивом в обсуждении решений нынешнего правительства остается неспособность адекватно ликвидировать последствия катастрофы. Но другой, не менее часто повторяющийся мотив – это желание противопоставить недостаткам современного бюрократического государства деятельность организованного сообщества добровольцев, заполняющих пробелы, образованные из-за бюрократической волокиты, и ожидающих взамен большего влияния на политическую жизнь страны. Деятельность этих энергичных добровольцев в 2012 году свидетельствует о неспешном пробуждении российского общества от затянувшейся спячки. Некоторые исследователи считают даже, что этот сон продолжался целое тысячелетие; другие – что он был вызван коллективным снотворным, принятым около 1917 года. Колумнист «Нью-Йорк таймс» ясно дает понять, что подобная добровольная деятельность чужда духу советских лет. И вместе с тем все это – лишь вариации тропа «государство versus общество», привычно преобладающего в исследованиях о жизни в Российской Федерации.

Исследование советского прошлого, впрочем, позволяет увидеть много более разнообразную картину, чем представленная в вышеописанных статьях. Не существует какого-то простого, единого подхода, который позволил бы в полной мере охватить опыт советских бедствий. Где мы ожидаем параллелей – отыщутся расхождения, а где, наверное, уже предполагаем найти различия, вдруг обнаруживаем примечательнейшие сходства. Так что прежде, чем давать оценку эффективности действий советских и российских властей при бедствиях, следует сперва обратиться к самой идее бедствия. Кеннет Хьюитт, как мы помним, утверждает, что бедствие должно рассматриваться отнюдь не в качестве изолированного события, но в контексте конкретного общества, в котором оно произошло. Хьюитт критикует ученых, отделяющих феномен природный от феномена социального. Пусть он и не занимался отдельно советскими бедствиями, его рассуждения, безусловно, актуальны и в этом контексте.

Теории бедствий можно проиллюстрировать эмпирическими примерами. Роль медиа – столь же важная в аномально жарком Чикаго 1995 года, как и в Чернобыле, – имела решающее значение на протяжении всего ХХ века. Подача информации в авторитарном государстве является основополагающим аспектом повседневной жизни, но также и постоянно видоизменяющимся, причем не только в связи с усилением или ослаблением цензуры. Очевидно, что всякий режим обладает собственной новостной стратегией, зависящей от наиболее злободневных для него вопросов. Странным образом средства массовой информации, вкупе с личными морально-нравственными установками, привели в добровольцы сотни тысяч человек. Невзирая на то, что граждане постоянно и по доброй воле отдают свое время и силы борьбе с последствиями наводнений, землетрясений и прочих бедствий, авторы до сих пор игнорируют явление добровольчества в Советском Союзе. Добровольчество не было простым актом альтруизма; скорее оно являлось результатом сложного набора причин – от самовыражения личности до государственного принуждения. В каждом конкретном бедствии характер реакции на него зависел от конкретных социополитических проблем. Бюрократическая реакция на катастрофы, со своей стороны, невероятно сложна и постоянно обнаруживает сменяющиеся в течение длительных промежутков времени установки.

Советская цензура демонстрирует большее число оттенков, если рассматривать ее в свете бедствий. Цензурным законодательством налагались ограничения на репортажи о стихийных бедствиях, но это отнюдь не означало, что о них не сообщалось вовсе или же что сообщения всегда были единообразны. Никакой унифицированной политики для определения того, что к печати дозволялось, а что нет, никогда не существовало[704]. О крымском землетрясении газеты написали тут же, и, несмотря на преимущественно научное обсуждение случившегося, подробности этого обсуждения также публиковались в изобилии. Освещение крымских событий было гораздо менее централизованным, чем при последующих советских бедствиях: ввиду того что организация восстановительных мероприятий легла на власти РСФСР, газеты республики и стали ее главными рупорами применительно к Крыму. Землетрясение произошло незадолго до сталинского поворота к тоталитаризму, но даже на закате сталинской эпохи сообщения о землетрясениях не следовали единым лекалам. В 1948 году власти сообщили о страшном ашхабадском землетрясении, унесшем десятки тысяч жизней, причем сделали это гораздо оперативнее, чем в эпоху горбачевской гласности стало известно о Чернобыле. Сообщения об Ашхабаде в центральных изданиях уже вскоре пошли на убыль, но местная пресса без колебаний публиковала как хвалебные оды, так и разгромную критику процесса восстановления. При Брежневе правительство всецело одобряло публикации о ташкентском землетрясении в газетах и профильных журналах, так что вокруг трагедии еще долго не стихал ажиотаж. Хотя международные журналисты подозрительным образом отсутствовали, землетрясение широко освещалось в самых разных средствах информации – по радио, в кино, в газетах, в научных и популярных работах, в художественных описаниях (вроде «Драмы и подвига Ташкента» Пескова) и в советских изданиях на иностранных языках.

Очевидно, государство желало использовать происходящие бедствия в собственных интересах, в результате чего характер их освещения в новостях ставился в зависимость от политических обстоятельств. Скажем, крымское землетрясение в конце двадцатых сразу же попало на первые полосы, возвещая о важности Крымского полуострова как «всесоюзной здравницы»; иными словами, политическая целесообразность требовала распространения информации о катастрофе. Кроме того, в публичных обсуждениях принимали участие ученые, объяснявшие людям случившееся с высоты научного авторитета и доказывавшие, что чиновники держат все под контролем. Характер использовавшейся при этом науки – сейсмологии двадцатых годов – позволял ученым свободно выражать свое мнение: сейсмологи не были гордостью коммунистического государства, подобно физикам-ядерщикам восьмидесятых, а значит, – в отличие от Чернобыля – в Крыму немедленных цензурных мер не потребовалось. Пусть Горбачев впоследствии и ратовал за гласность и ослабление контроля государства, но политические обстоятельства весны 1986 года фактически делали применение цензуры неизбежным. Чернобыль поразил советскую научную гордость в самое сердце и грозил тем, что экономический кризис, с которым Горбачев уже успел столкнуться, перерастет в полномасштабный политический. Кроме того, Чернобыль, в отличие от прочих крупных советских катастроф, обладал интернациональным значением.

Пусть и не главные знаменосцы в политических баталиях, ученые, однако, всегда играли критически важную роль в освещении катастроф. Среди авторов сборника «Черноморские землетрясения 1927 года и судьбы Крыма», вышедшего в следующем, 1928 году, были сплошь видные профессора. Впрочем, во время крымской трагедии ученые не всегда оперировали достоверными сведениями, порой вводя людей в заблуждение: высказанные авторитетными авторами гипотезы о возможном провале полуострова в море уже трудно было отыграть назад. В Ашхабаде ученый мир в глазах общественности не играл практически никакой роли, тогда как в Ташкенте все внимание было приковано к сейсмологам. Положение последних было весьма завидным: известность без ответственности; никто не ожидал, что они предскажут новый мощный толчок. С Чернобылем ученые вновь стали героями новостей. Взрыв четвертого энергоблока, казалось, пошатнул самые основы советской науки, но самих ученых волна не затронула – ведь они бурно возмущались на заседаниях правительственных комиссий и на страницах региональных газет. Они успешно противостояли строительству новых АЭС, одновременно решительно отстаивая честь советской науки, которую то и дело норовили попрать некомпетентные бюрократы. Как мы видели на снимке пикетировавших Крымскую АЭС барышень, даже активисты призывали доверять советским ученым.

Но, несмотря на подобную многоголосицу, освещение любого катастрофического события регулировалось рядом общих положений: число жертв было важнее масштаба разрушений, городская местность – важнее сельской, а историческая взаимосвязанность бедствий никогда не принималась во внимание. Все это из года в год отзывалось множеством нелепых ситуаций вроде сообщения о мощных толчках в иранском Машхаде с указанием числа жертв и умолчания о них применительно к соседнему с Ираном Ашхабаду, хотя все эти жизни унесло одно и то же землетрясение. А когда спустя считаные дни после Ташкента прогремел взрыв в одной из шахт Донбасса, в местной газете упоминали о человеческих жертвах, но без какой-либо конкретики в цифрах. Часто власти страшились не столько самой огласки числа жертв, сколько народных волнений на неизбежных похоронах.

Немаловажную роль в освещении бедствия играло и место, где оно произошло. Ведь и Ташкент, и Ашхабад находились столь далеко на азиатских окраинах бывшей Российской империи и нынешнего СССР, что о них в известном смысле можно было и забыть. И вместе с тем в Ташкенте только что прошла серьезная дипломатическая конференция, а сам город к тому же был четвертой по величине городской агломерацией Советского Союза. В результате и внимания к нему было не в пример больше, чем к Ашхабаду. Бедствия же вне пределов городской черты – в деревнях и селах – удобства ради зачастую не замечались. В этом, пожалуй, выражалось и стародавнее предубеждение большевиков в отношении крестьян, но все же в первую очередь этим преследовалось именно политическое удобство партии. Репортаж об эвакуации затопленной где-то в глуши паводком деревушки серьезных политических выгод не обещал; да и в целом к наводнениям советские власти всегда оставались довольно равнодушны. Наводнение в русской глубинке было далеко не редкостью, а той же привычной данностью, что и подземные толчки в Средней Азии. И вовсе не случайно у деревенщиков (вроде уже упоминавшегося Валентина Распутина), писавших о быте русского крестьянства, то и дело упоминаются наводнения или пожары, но никак не землетрясения. Напрашивается мысль, что деревенские бытописатели предпочитали «бытовые», исконно русские бедствия необычным «азиатским» землетрясениям. Небезынтересно и то, что художественно описать трагедию Ашхабада решил сын еврейских беженцев Л. В. Карелин.

Кроме того, катастрофические события (да и менее значительные происшествия) крайне редко рассматривались в связи друг с другом: советская стратегия заключалась как раз в том, чтобы изолировать каждый инцидент в сознании граждан и тем самым упрочить государственный контроль над памятью. Попытки обуздания памяти не ограничивались революционной историей или классовой борьбой, и каждое новое бедствие подавалось обособленным явлением даже несмотря на то, что с каждым из них вновь и вновь возникали и столь затертые исторические темы, как дружба народов. Подчас упоминание одной трагедии в связи с другой происходило в контексте сочувствия чужой беде: так, в 1966 году в письме, опубликованном в крымской газете, выражались соболезнования бедствующим ташкентцам – ведь и сами крымчане в 1927 году пережили схожее потрясение. И все же подобные указания на связь между бедствиями были скорее исключениями, нежели правилом. Хотя значительная часть информации по крымскому и ашхабадскому землетрясениям была вполне доступна в научных и популярных источниках, государственные лица сторонились увязывать с ними актуальную стратегию действий в Ташкенте. Конечно, радиоактивный аспект Чернобыля выделял его в совершенно особую категорию, но даже после страшного землетрясения в Армении из уроков прошлого было вынесено чрезвычайно мало. Сейсмологи продолжали отслеживать активность в коре, а инженеры продолжали совершенствовать технологии защиты фундамента от толчков, но все это не помогало увидеть ситуацию в свете более общих исторических и социальных проблем. В известной степени такое поведение было вполне обычным и распространенным; именно этот подход Хьюитт критикует в западных исследованиях, нередко стремящихся редуцировать стихийное бедствие до перечисления его научных характеристик.

Вышеупомянутые письменные источники рассказывали лишь часть истории. Кинорежиссеры также неустанно напоминали зрителю о различных катастрофических событиях, пусть даже мораль их повествования со временем и менялась. В 1926 году, незадолго до крымского землетрясения, А. И. Бек-Назаров снял свой знаменитый «Намус» с весьма правдоподобными сценами разрушительного землетрясения в начале картины. «Поэма о море» 1958 года, воспользовавшись культурной оттепелью, заставила зрителя усомниться в целесообразности затопления деревень в качестве побочного продукта выработки гидроэлектроэнергии. Если эти две ленты предлагали несколько провокативную точку зрения, то в других прославлялся героизм. «Ташкент, землетрясение» М. К. Каюмова демонстрировал разрушения, причиненные страшным землетрясением, но основное внимание в нем уделялось истории людей, победоносно возрождающих город. Создатели художественной драмы конца семидесятых «Экипаж» сводят вместе землетрясение с авиакатастрофой, чтобы подчеркнуть не только угрозы современного мира, но и мужество советских пилотов, преодолевающих невероятные опасности. Время от времени посыл менялся, но зритель неизменно получал с экрана напоминание о том, что беда всегда находится где-то неподалеку.

Очевидно, после ташкентского землетрясения Советский Союз широко пользовался возможностями современных средств массовой информации, однако о средствах «частной» информации исследователи говорят весьма редко. С шестидесятых годов СССР уделял все больше внимания вопросам потребления, так что и его граждане получили возможность поиграть с разного рода техническими новинками. Государство держало целый штат официальных фотографов, но теперь советский человек мог подкопить и на собственную фотокамеру. К сожалению, семейные альбомы и любительские фотографии не были по достоинству оценены исследователями. Но пока не опрошены очевидцы, не открыты семейные альбомы с запечатленными на снимках воспоминаниями, весьма важный аспект в анализе бедствий останется нерассмотренным. Визуальный анализ, играющий в современном мире ключевую роль, позволил бы не только углубить понимание трагических событий, но и прояснить, каким образом люди сохраняли воспоминания о пережитых испытаниях, когда средства массовой информации уже переставали о них сообщать.

Помимо многочисленных текстовых публикаций, фотографий и кинофильмов, описывающих опыт катастрофы находившимся вне опасной зоны, советские бедствия характеризовались также историей массового добровольчества. Вообще добровольцы фигурировали в связи практически со всеми бедствиями, начиная еще со времен заката царской России и до наших дней. Во всех описанных в данной работе случаях добровольцы неизменно и массово приходили на помощь. В форме денежных пожертвований после крымского землетрясения, или милицейских дружин в первые дни после ашхабадского, или в лице десятков ленинградцев, добровольно отправившихся в Ташкент, – так или иначе советские граждане оперативно мобилизовали усилия на помощь пострадавшим. Социальная мотивация и политический контекст их действий могли различаться, но они неизменно активно реагировали на катастрофическое событие. Граждане писали в газеты, заявляя о готовности помочь, или, преодолевая огромные расстояния, принимали непосредственное участие в оказании помощи на местах. Так, инженер Николай Савенко оставил в Ленинграде семью и отправился помогать Ташкенту. А Василий Карпенко и впрямь «сказку сделал былью»: в детстве он зачитывался повестью «Ташкент – город хлебный» и теперь без промедлений туда отправился. Очевидно, что эти два случая – не единичные, а скорее даже рядовые; десятки и сотни таких же добровольцев принимали те же решения, исходя из столь же личных мотивов. К сожалению, советское добровольчество либо не принимается исследователями во внимание вовсе, либо ими недооценивается в силу распространенности практики государственного принуждения к «добровольной» деятельности.

Сложность состоит в том, что необходимо признать наличие как элемента принуждения, исходящего от государственной власти, так и личных мотивов рядовых добровольцев. Советские средства массовой информации придавали понятию «доброволец» особое значение, заключающее в себе принудительный подтекст. Скажем, когда в «Туркменской искре» выходили материалы о субботниках или воскресниках, добровольцы в них фигурировали в силу того, что мероприятие входило в программу партийной деятельности. В 1966 году государство ввело квоты, определявшие метраж жилого фонда, который каждая из республик обязана была построить, а также количество эвакуированных, которое каждая республика «добровольно» обязывалась разместить. А в 1986 году люди, именовавшиеся добровольцами, отправлялись в тридцатикилометровую зону по разнарядке или призыву. Но, несмотря на строгие нормативы и принудительную мобилизацию, государство прекрасно понимало, что тех, кто отправляется помогать в качестве волонтера, следует чем-то прельстить. Так, добровольцев в Ташкент и Чернобыль привлекали особыми условиями по оплате. В. А. Легасов признавал, что правительство придерживалось в Чернобыле подобной тактики, в которой он видел один из компонентов более широкого явления добровольчества.

Подобным же образом и численность добровольцев дает лишь количественную, но не качественную оценку природы этого явления. Социологи полагают, что непосредственно после катастрофического события добровольчество зачастую является следствием альтруизма: помощь ближним выходит за границы идеологических установок и становится результатом исключительно инстинктивных моральных принципов, присущих людям по всему миру. Пусть постмодернизм пытается подорвать такие «объективные» моральные принципы, как альтруизм, – можно с уверенностью утверждать, что вне зависимости от личных мотивов человек разбирает завалы или оказывает необходимую медицинскую помощь отнюдь не из идеологических соображений. Почти полное отсутствие идеологической составляющей в протоколах комсомольских собраний 1966 года отлично иллюстрирует, что главным ориентиром в Ташкенте служила вовсе не она.

И вместе с тем в долгосрочной перспективе добровольческая деятельность редко зиждется на чистом альтруизме, о чем красноречиво свидетельствуют те же комсомольские протоколы 1966 года. А раз так, то каким же образом нам отличить добровольца, преследующего личные интересы, от добровольца, чающего общественного блага, если лишь этот последний соответствует теоретическим представлениям о гражданском обществе? Где же кончается альтруизм и начинается личная выгода? Безусловно, конечный ответ на данный вопрос получить чрезвычайно трудно; ведь каждый человек – в противоборстве движущих им систем ценностей – оказывается, по верному наблюдению Ницше, «по ту сторону добра и зла» [Ницше 2012]. Но, несмотря на все эти ограничения, безусловно, имеет смысл рассмотреть различные варианты деятельности добровольцев в тех трагических обстоятельствах и то, как личный интерес у них сочетался с внешними проявлениями альтруизма.

Когда первое потрясение от трагедии спадало, добровольцы могли рассудить, как и в силу каких причин они желали бы участвовать в преодолении ее последствий. Так, после крымского землетрясения, ввиду не самого простого маршрута до полуострова, добровольцы из других регионов СССР физически участвовали гораздо менее активно, чем в иных случаях. Кроме того, государство тогда никак не стимулировало приток добровольцев на полуостров; вместо этого осуществлялся сбор средств в виде частных пожертвований и проводились благотворительные мероприятия. В Крыму, как затем и в Ашхабаде, именно добровольцы, а не государство, играли ведущую роль в восстановлении пострадавших районов. Добровольчество в обоих случаях было обусловлено естественной, а не государственной необходимостью.

В описанных ситуациях добровольчество возникало скорее в индивидуальном, чем в коллективном порядке. В СССР функционировали крупные организации добровольцев вроде ВООПИиК, но во время бедствий добровольческая деятельность осуществлялась по большей части отдельными людьми. Советский Красный Крест, являвшийся общественным объединением добровольцев, проработал весь ХХ век, но редко играл решающую роль во время бедствий. К тому же имеется слишком мало указаний на то, что добровольчество порождало четкое ощущение общности (чего можно было бы ожидать в случае с добровольной пожарной дружиной в Соединенных Штатах или спортивным обществом в кайзеровской Германии). Показал присутствие элементов индивидуализма в добровольчестве и Ташкент 1966 года – тот же Василий Карпенко, отправившийся вслед за литературным образом, или какой-нибудь рабочий, поехавший в Ташкент, потому что его родные жили там в Великую Отечественную, или закаленный на советских стройках комсомолец, между Казахстаном и Узбекистаном выбравший отправиться в столицу последнего. Во время землетрясения в Армении советские граждане также вызывались работать в бригады и принимали эвакуированных армянских детей, но добровольчество тогда оказалось ограничено перестроечной геополитикой: жители союзных республик были слишком озабочены местными проблемами, чтобы суметь в полной мере помочь решать армянские. Дальнобойщики-добровольцы спасовали перед нарастающей опасностью войны, и предпочтительной формой помощи армянам сделались денежные пожертвования и сбор необходимых вещей. Словом, неудивительно, что коллективный аспект добровольчества ограничивался сугубо международными организациями.

Добровольчество также сулило определенные выгоды. Да, в Ташкенте или в Чернобыле добровольцев поощряли финансово, но существовали и иные преимущества. Так, дорога в Ташкент и обратно оплачивалась из бюджета, а в самом городе молодые люди, по большому счету, вольны были делать, что им заблагорассудится, покуда не вступали в открытую конфронтацию с режимом. С Чернобылем в этом плане ситуация была радикально отличной: никто не желал задерживаться в радиоактивной зоне дольше положенного, так что здесь большую роль играла финансовая составляющая, размер которой рассчитывался обратно пропорционально уровню предполагаемого облучения. Данные замечания призваны не бросить тень на альтруизм этих людей, но скорее подчеркнуть некоторую неравнозначность в бесконечных советских упоминаниях добровольцев.

Стоит, пожалуй, заметить, что главным «проигравшим» в холодной войне оказался советский Красный Крест. Когда случилось крымское землетрясение, эта организация принимала деятельное участие в оказании самой разной помощи пострадавшим. Однако же после этого эффективность советского Красного Креста неуклонно снижалась: к примеру, его туркменское подразделение во время ашхабадского землетрясения вело довольно активную – и большей частью сугубо образовательную – деятельность. Отделения по всей стране становились все менее независимыми и, особенно в послевоенное время, все реже и реже оказывали в чрезвычайных ситуациях реальную медицинскую помощь. Лишь после спитакского землетрясения Красный Крест пережил в СССР второе рождение, а с ним – самоутверждение и переосмысление собственной миссии. В Армении 1988 года оказалось весьма полезным, что эта организация сохранила на протяжении прежних советских лет бюрократическую структуру, позволившую, когда пробил час, оперативно мобилизовать ресурсы. Неудивительно, что независимые объединения начали появляться только в перестройку, хотя и тогда они были чрезвычайно слабы. После же Чернобыля сил независимых организаций хватало разве что на борьбу за утверждение собственных уставов.

Не стоит забывать и о взаимосвязи между добровольческой деятельностью и гражданским обществом, пусть даже роль последнего в качестве аналитического понятия и невелика. Деятельность добровольцев часто приравнивается к функционированию гражданского общества благодаря связи между активными или небезразличными гражданами и демократией. Данный тезис восходит к популярной идее А. де Токвиля, что сами добровольцы могут даже не знать, что они получают политическое воспитание, но уже само то, что они действуют по доброй воле, является составляющей политической жизни и прямо или косвенно воздействует на государственные институты. В Советском Союзе, как и в современной России, добровольческая деятельность была широко распространена, однако ее связь с деятельностью политической представляется весьма умеренной. Парадоксальным образом в стране победившего социализма добровольчество было скорее феноменом индивидуальным, нежели коллективным. Но даже если это последнее утверждение и отдаляет советских добровольцев от их «токвилевских» родичей, это нисколько не принижает значения добровольчества в советское и постсоветское время для социологии.

Если таков был характер деятельности добровольческой, то к каким выводам можно прийти по поводу деятельности советских и российских властей, руководивших спасательными мероприятиями? На первый взгляд ответ представляется донельзя очевидным: тоталитарное государство брало бразды правления в свои руки, но справлялось с бедствиями не слишком удачно. Однако еще более очевидно, что такой ответ – неудовлетворителен: ведь он не учитывает важнейших нюансов во взглядах и решениях на самых разных административных уровнях советской власти. Так что, пусть даже и признавая, что реакция государства в целом была недостаточной, мы все же должны сопоставить результаты работы советской администрации в разные периоды. Если вкратце: наиболее эффективное централизованное реагирование организовал Брежнев, тогда как две чрезвычайно разрушительные катастрофы страна пережила под малоэффективным руководством Горбачева. Но наименее централизованной реакция была в двадцатые годы, период НЭПа, и в сороковые – сталинскую эпоху. Однако вне зависимости от конкретной эпохи или правителя бедствие всегда выставляло напоказ их слабости, а сама стихия попирала советские притязания на насаждение порядка.

В несвойственной послереволюционным властям манере при восстановлении Крымского полуострова ответственные лица ясно дали понять, что государство располагает весьма ограниченными возможностями для помощи. Обсуждая вопрос возмещения ущерба крестьянам, они тщательным образом разъясняли, что потерпевшие убыток могут рассчитывать лишь на весьма умеренную поддержку. Именно на РСФСР, а не на весь СССР возлагалась ответственность за восстановление южного морского побережья республики. Аналогичным образом и Украинская ССР создала собственный комитет для преодоления кризисной ситуации. Учитывая ограниченность в ресурсах на региональном уровне и тем более ограниченное финансирование, поступающее из Кремля, у РСФСР не было иного выбора, кроме как чрезвычайно осмотрительно распоряжаться доступными ресурсами, а также сразу установить границы своей ответственности. Сдержанность, проявленная РСФСР, входит в противоречие с предполагаемыми П. А. Сорокиным авторитарными тенденциями демократических режимов, реагирующих на кризисные ситуации. После отказа от политики военного коммунизма в начале двадцатых годов и вплоть до заката НЭПа (в период, когда Советский Союз заигрывал с малым бизнесом), ограниченность участия государства вполне объяснима: Сталин еще не преобразил его в вездесущую силу.

И все же реакция на крымское землетрясение в некоторой степени схожа с мерами по преодолению последствий трагедии в Ашхабаде. Очевидно, власти требовалась иллюзия того, что Москва ответственна за восстановление Ашхабада; центральная власть весьма сдержанно подошла к процессу восстановления, не афишируя границ оказанной Туркменистану поддержки. В условиях назревающей холодной войны Советское государство попросту не могло позволить обнаружиться хоть каким-либо пределам собственной власти. Сталин с готовностью отдавал разного рода распоряжения о восстановлении города, но неохотно отряжал серьезные ресурсы или финансирование, большей частью направляемые тогда на проекты по конструированию атомной бомбы. Так что, несмотря на грозный облик высокоцентрализованной сталинской государственной машины, в Ашхабаде ее работа напоминала скорее какофонию крымских мероприятий, чем как по нотам разыгранное восстановление Ташкента.

Спустя восемнадцать лет после Ашхабада и двадцать один год после окончания Второй мировой войны Советский Союз возмужал как экономически, так и политически. Восстановление Ташкента в сущности явило собой радикальный отход от прошлого и пиковый этап в мобилизации ресурсов, брошенных на преодоление последствий капризов стихии. Дипломатическое значение города и необходимость для нового руководства страны публично утвердить свой авторитет уже упоминались, однако очевидно, что это – не единственные причины столь титанических усилий. Если драма чернобыльской ликвидации разыгрывалась главным образом вокруг атомной энергетики и радиации, то процесс восстановления Ташкента носил куда более разнообразный характер. Архитекторы, строители, комсомольцы, ученые, партийные функционеры и многие другие внесли вклад в многолетнее дело преображения узбекской столицы. Москва властно руководила всем процессом, хотя львиная доля планов возникала в процессе обсуждения частных моментов на уровне местной администрации и общественных организаций.

Фактически реакция советского государства отражала как его общие уже достижения на том или ином этапе, так и взгляды его текущих руководителей. Например, прибытие Брежнева и Косыгина в Ташкент на следующий же день после землетрясения было обусловлено не только их собственным желанием, но также и освоением в масштабах страны воздушных путешествий. Такая мобильность руководства выражала все возрастающую физическую мобильность советских граждан в целом. В этом отношении прибытие Брежнева и Косыгина стоит в том же ряду, что и прибытие вслед за ними тысяч рабочих. Аналогичным образом мелодраматично-документальный фильм «Ташкент, землетрясение» в большей степени демонстрировал общую смену приоритетов советского кинематографа шестидесятых, чем сообщал нечто конкретное о стихийных бедствиях и научных характеристиках землетрясений. Фильм запечатлел землетрясение при помощи эстетического инструментария шестидесятых годов. Прибытие комсомола и стройотрядов было связано не столько с преодолением текущей кризисной ситуации, сколько с уже сложившейся практикой отправки молодежи на строительные и восстановительные проекты по всему Советскому Союзу. Так что Ташкент оказался куда более «привычным делом», чем Крым или Ашхабад. Этим и объясняется отсутствие тогда внятной инициативы по созданию отдельного министерского органа для решения подобных чрезвычайных ситуаций. ВЧК под руководством Новикова координировала деятельность различных инстанций, связанных с Ташкентом, но, как подсказывает название комиссии, она была сугубо временной. Реакция на землетрясение подавалась как исключительная в своем роде, хотя правительство просто мобилизовало уже существующие структуры (пусть и с грандиозным размахом). Данный подход к стихийным бедствиям изменился лишь после землетрясения в Армении.

В 1966 году централизованное государство твердо взяло на себя руководство ликвидацией последствий трагедии, но многочисленные организационные просчеты приводили к самым неожиданным ситуациям. Даже в крупнейших событиях, находившихся под прицелом всех СМИ страны (вроде восстановления Ташкента), государство не имело абсолютного контроля над ситуацией. Руководители комсомольских отрядов постоянно отчитывались во всевозможных эксцессах на стройплощадках и отвлекающих факторах вне работ. Ту же ситуацию иллюстрируют и архитектурные споры относительно нового Ташкента. Было бы странно считать, что централизованная бюрократия не сыграла никакой роли в восстановлении Ташкента: посланные Москвой бульдозеры сравняли с землей руины старого города, чтобы выстроить город новый в соответствии с выработанным в Москве градостроительным планом. И тем не менее представления о том, как должен в итоге выглядеть город, были гораздо более разнообразными, чем предусмотренное по плану московских архитекторов. Армии были доверены работы по возведению одного пригорода-спутника – Сергели, союзные республики совместными усилиями строили второй – Чиланзар, а местные архитекторы дискутировали о соотношении старины и новизны, узбекского и советского, советского и западного. Сетования же узбекских архитекторов на беспорядочную планировку новостроек лишний раз указывали на то, что республики нередко предпочитали делать общее дело по-своему.

В этом, впрочем, не следует искать признаки слабости Советского государства, поскольку абсолютный контроль, вполне возможно, и не был изначальной целью. Исследуя российский имперский период, Джордж Яни указывает, что царская автократия в известной степени трансформировала подчиненную ей бюрократию в более эффективный государственный аппарат, основанный скорее на заслугах и образовании, нежели на чинах и регалиях. Поэтому, утверждая, что имперское правительство систематизировало свою бюрократию, он параллельно замечает, что на пользу ей шла также и некоторая бессистемность. Эти области неоднозначности, избежавшие систематизации, давали государству большее пространство для маневра, а удаленным от центра чиновникам – ощущение большей свободы (пусть государство и было готово вмешаться в случае необходимости). Аналогичным образом и дезорганизация на уровне республик не всегда заботила советское руководство.

Первоначальная реакция властей на чернобыльскую катастрофу, казалось, в целом дублировала централизованную реакцию времен Ташкента. Хотя Горбачев уже задумывался об уменьшении роли государства в жизни общества, в Чернобыле оно полностью взяло ситуацию под свой контроль: от пожарных, брошенных тушить пламя ранним утром 26 апреля, и до эвакуации Припяти, от отрядов ликвидаторов и до возведения саркофага – государство организовывало все спасательные операции (неважно, насколько плачевным был результат). Однако такой подход сохранялся недолго и утвердился на долговременной основе разве что на работах, связанных непосредственно с энергоблоком.

Чернобыль придал импульс целому ряду новых процессов в западных регионах Советского Союза. Чрезвычайная ситуация подобного масштаба требовала чрезвычайно централизованного решения, но союзные республики, и в первую очередь Украинская и Белорусская, быстро разработали каждая собственные подходы к очищению своих территорий от радиоактивных элементов и оказанию помощи пострадавшим. Подчеркнутая независимость в решениях соседних республик в итоге также внесла определенную лепту в постепенный распад Советского Союза. На строительство Славутича из различных республик прибывали добровольцы, но их участие носило гораздо более локальный характер в сравнении с Ташкентом. Аналогичным образом протестующих против Крымской АЭС куда больше волновали проблемы полуострова, чем нуждавшийся в помощи север страны, не говоря уж о Белоруссии, о которой и вовсе почти не вспоминали. Словом, каждый регион и вообще каждая заинтересованная сторона – все выдвигали свои собственные требования.

В Армении ситуация вновь переменилась, и не просто оттого, что взрыв на ядерном реакторе отличается от землетрясения. Горбачев наконец усвоил урок, который с легкостью мог бы преподать ему Брежнев: настоящий лидер обязан прибыть на место трагедии. Не поехавший ранее ни в Чернобыль, ни даже в Киев, Горбачев теперь – пусть и под некоторым давлением – прилетел в Армению. Однако появление генсека на улицах тут же выставило его главным виновником происходящего. Горбачев развернул спасательные мероприятия по традиционным советским шаблонам, которые тотчас были начисто сметены новыми веяниями. Даже международная помощь не стала панацеей от всех бед, поскольку с ней был связан ряд новых проблем, зато это был явный сигнал о радикальной смене курса. Землетрясение вынесло в Армении на поверхность столь широкий спектр новых мировоззрений, что провозглашение ею независимости в августе 1990 года ни для кого не стало неожиданностью.

Бедствия редко обладают четкими временными и пространственными рамками. Когда в Киеве в 1966 году автобус рухнул с моста в Днепр, это был отнюдь не изолированный случай, но отражение всей советской системы денежных вознаграждений. После того как Советы, к собственному удовлетворению, справились с восстановлением Ашхабада, жизнь в городе в нормальное русло так и не вернулась. Множество людей уже десятилетиями жило во времянках, и теперь, вдобавок к утрате любимых, им приходилось еще и привыкать к условиям нового города. Ташкентцев же из центра города и частных домов переселяли в пригородные новостройки, а некоторые даже сами перебирались поближе к родственникам – на западные окраины Советского Союза. Переселенцы переносили свои воспоминания в новые сообщества, столь далекие от места бедствия; бедствия укоренялись в памяти, пусть советские чиновники и имели на этот счет иное мнение.

Советские бедствия редко ассоциировались с дипломатическими конфликтами или отзывались международной напряженностью, свойственной холодной войне, но они все же давали понять, что железный занавес – вовсе не непроницаемая стена, как бы в то ни веровали идеологи по обе стороны. Ашхабад и впрямь был сокрыт завесой тайны, а советские строители, мало обеспокоенные вопросами современной архитектуры, не искали вдохновения на Западе. Но уже восстановлением Ташкента в 1966 году Советский Союз ясно и лаконично расписался в собственном восхищении западными мастерами. Ташкентцы, вероятно, и слыхом не слыхивали о Ле Корбюзье или Моше Сафди, но уже вскоре гуляли по улицам города, в которых присутствовал даже не отголосок, но чуть ли не ода западной архитектуре. Советское государство было не готово принять зарубежную помощь и стать членом мирового сообщества экстренного реагирования, но западные черты проявлялись в Ташкенте повсюду. Пожалуй, было бы преувеличением датировать шестидесятыми годами советскую сексуальную революцию, и все же нравы ташкентского комсомола вполне соответствовали тенденциям в Западной Европе и США. Даже в советском кинематографе железный занавес уже не был задернут наглухо. Фильм-катастрофа «Экипаж» был снят в духе «Землетрясения» с Чарлтоном Хестоном в главной роли и «Вздымающегося ада» со Стивом Маккуином. Даже если мы отвергаем идею, что Советский Союз копировал Запад, мы, по крайней мере, можем сделать вывод, что в советских настроениях и поведении во время бедствий присутствовали явные параллели с западными. Многое из этого давно известно – советская культура потребления прекрасно описана многочисленными источниками, но данные соображения позволяют рассмотреть отношение к бедствию как одну из глубинных составляющих ритма советской повседневности.

В советскую эпоху бедствия обладали связью не только с идеалами марксизма-ленинизма, но и с базовыми ценностями многонационального государства; они были тем полигоном, где испытывалась на прочность многонациональная дружба. В Советском Союзе много писали о дружбе народов, но как эта дружба проявляла себя в трудную минуту? В годы НЭПа большевики уделяли большое внимание культурному многообразию, поощряли национальные языки и местные традиции, однако при восстановлении Крыма добровольцы из числа представителей различных советских народов задействованы были мало. Чиновники, конечно, надеялись на помощь со всех уголков Советского Союза, но и не слишком рассчитывали на эффективность подобных призывов. В Ашхабад помощь поступала отовсюду, но особым образом. Роль РСФСР была минимальной, несмотря на то что медицинский и технический персонал прибыл из Москвы и Ленинграда, косвенно подтверждая роль русского народа как старшего брата в дружной семье народов. Ответственность за массовую отправку рабочих в Ашхабад и эвакуацию оттуда детей была неравномерно распределена между союзными республиками. Среднеазиатские республики активно помогали друг другу, а северные и западные скорее просто наблюдали за происходящим со стороны, лишь изредка позволяя себе жест доброй воли в виде поставок материалов или сырья. Сталинское правительство либо вовсе не осознавало политического потенциала стихийного бедствия, либо не видело необходимости в активном участии союзных республик спустя столь малое время после депортации чеченцев и крымских татар в Среднюю Азию.

В 1966 году лозунг о дружбе народов укоренился в советской жизни как в социальном, так и в политическом плане, что позволило брежневскому правительству запросто встроить его в контекст мероприятий по преодолению последствий стихийных бедствий. Незадолго до ташкентского землетрясения «Правда Востока» подводила итоги десятилетия белорусской культуры, а в «Литературной газете» публиковались путевые очерки, в том числе и об Алма-Ате – в статье воспевались русские колонизаторы. И вместе с тем в финансовом отношении чествование белорусской культуры принципиально отличалось от переброски тысяч белорусских рабочих для массового строительства зданий, которые могли возвести и местные работяги. Еще более увеличивала затраты чрезвычайно высокая ротация, когда рабочие непрестанно прибывали и отбывали восвояси. Таким образом, дружба народов вызывала серьезный перерасход средств.

Включение в реакцию на бедствие идеи дружбы народов имело и иные последствия: если ашхабадских детей эвакуировали в пионерлагеря соседних среднеазиатских республик, то ташкентские отправлялись и в Подмосковье, и на Черное море. Развитие транспортной инфраструктуры позволяло перебрасывать граждан по всей стране. Процесс был невероятно хаотичным и сопровождался всевозможными проблемами, но многие ташкентцы так и осели в западных регионах Советского Союза. Наиболее привлекательным такой переезд представлялся тем, кто имел возможность вернуться к живущим на Украине родным, превращая таким образом эвакуацию в репатриацию.

Спустя два десятилетия в Чернобыле дружба народов уже не играла столь значимой роли. В партийной верхушке постепенно свыкались с нарастающим экономическим кризисом и, надо думать, представляли, сколь неподъемным в финансовом отношении стало бы нынче обращение к этой идее. Советская пресса традиционно воспевала героизм «добровольцев», прибывавших со всех уголков Союза, но ответственность за них возлагалась главным образом на три славянские республики – Белорусскую, Российскую и Украинскую. Бригады из Армении и других республик помогали строить Славутич, однако в целом их усилия были довольно ограниченны и никогда громогласно не подхватывались центральной пропагандой.

Взрыв на ЧАЭС был последним случаем, когда дружба народов, пусть и в несколько суженном виде, еще могла быть задействована ради достижения положительного результата. После землетрясения в Армении государство упрямо педалировало эту тему, но политический вес возродившегося национализма быстро обесценил партийные лозунги. Нежизнеспособность этого лозунга давала о себе знать параллельно с падением влияния компартии. Теперь, благодаря иностранной помощи, дружба народов имела смысл лишь на международном уровне.

И в советской, и в российской традиции по вполне понятным причинам государство – как в центральной, так и в региональной своей ипостаси – всегда играло ключевую роль в преодолении последствий природных трагедий. Но Советское государство никогда не обладало полным контролем над землей, на которой располагалось: бедствия в изобилии обрушивались на советские предприятия и природные ландшафты. Пытливый лингвист заметит, что на протяжении почти семидесяти лет Советское государство задавало тон в связанном с бедствиями дискурсе, умело маневрируя по собственному произволению между понятиями «авария» и «стихийное бедствие». Подобная языковая эквилибристика, безусловно, выражала желания самого государства. Однако, как убедительно показал Джон Серль, желания в реальном мире исполняются далеко не всегда [Серль 2004]. И когда являлось очередное несчастье, государство тут же бросалось бороться с ним. Советские руководители придерживались различных подходов, но сколько бы сил ни было брошено на разрешение ситуации, государство все равно оставалось лишь скромным статистом на фоне чудовищной природной силы, с которой оно силилось тягаться.

К сожалению, наше понимание бедствий по-прежнему изобилует лакунами, и нам с трудом удается понять, как они отражались на тех или иных социальных сферах. О дружбе народов уже было сказано выше, и тема эвакуации детей дополняет изучение реакции на бедствия новыми аспектами, тем не менее не исчерпывая всех возможных. Эрик Клиненберг исследовал участь пожилых людей, живших особняком во время аномальной жары в Чикаго; по Советскому Союзу подобные данные отсутствуют. Весьма немногочисленные и потому бесценные источники иногда дают намеки на то, каково приходилось наиболее уязвимым группам во время бедствий; об их дальнейшей судьбе ничего не известно. Определенные ограничения возникают отчасти и из-за нынешних авторитарных режимов в Узбекистане и Туркменистане, насаждающих атмосферу, в которой невозможно высказать собственное мнение. Выжившие после землетрясений в Ашхабаде и Ташкенте и по сей день живут там же, но их истории известны лишь по кратким фрагментам, притом что сбор устных свидетельств издавна является важнейшей составляющей ремесла историка. С наибольшей очевидностью это проявляется в отношении религиозных аспектов землетрясений. Религиозные артефакты и религиозное искусство имеют непосредственное отношение к истории стихийных бедствий; так, после ташкентского землетрясения 1966 года значительно участились призывы обратиться к Корану. Несмотря на ограничения Советского Союза на художественное творчество, можно предположить, что в той или иной форме существует религиозное искусство, изображающее трагедии Ашхабада, Ташкента и не только, конкретные же тому доказательства еще только предстоит обнаружить. После страшного землетрясения 2010 года на Гаити всплеск религиозного искусства заполнил материальный вакуум, в которой оказались жители острова [Cosentino 2012]. К сожалению, подобные данные о Советском Союзе и теперь весьма ограниченны. Следующим важным шагом для исследователей должно стать аккуратное документирование личных историй, прежде чем таковые исчезнут из памяти.

Несмотря на подобные ограничения, мы вполне можем составить график, кривая которого поможет оценить способность государства понимать бедствие как нечто большее, нежели просто геологическое явление. В верхней точке кривой окажется правительство Брежнева. Неудивительно, что по количеству источников ташкентское землетрясение значительно превосходит прочие бедствия; это событие было столь резонансным, что его отголоски еще долго звучали в советской прессе. Ниже на графике окажется руководство РСФСР двадцатых годов. Российские чиновники понимали политическое и социальное значение стихийных бедствий, однако им не удалось мобилизовать массы населения на помощь Крыму и конвертировать бедствие в политический капитал. На нижних точках кривой расположились Сталин и Горбачев. Ашхабад получил сравнительно мало внимания, тогда как и реакция на чернобыльский взрыв, и реакция на землетрясение в Армении вышли из-под контроля. При этом ни в коем случае не следует преувеличивать масштабы государственного контроля – ведь даже в «успешном» 1966 году многие составляющие правительственной реакции попросту валились из руководящих рук Кремля.

Бедствия с легкостью нарушали ритм жизни людей, животных и растений. Безусловно, происходившие в СССР бедствия не были уникальными: в Перу, Японии или США – повсюду в жизненные планы людей вмешиваются то чрезмерно поднявшийся уровень воды, то страшные подземные толчки, то грандиозные ураганы. Как в южных регионах Советского Союза, так и в Лос-Анджелесе животные всегда ощущали дрожь земли задолго до людей, таким образом делясь с ними предчувствием опасности. Как боролись против стихийных бедствий западные страны, боролся с ними и Советский Союз.

Теперь нам следует отвлечься от государства и сказать несколько слов о тех, кто и сегодня сталкивается со стихийными и антропогенными катастрофами. Поскольку окружающая среда постоянно меняется, ни Российская Федерация, ни другие государства бывшего СССР не имеют долгосрочных планов по сдерживанию потенциальных бедствий. Так что граждане и впредь будут находить те или иные нестандартные обходные пути в случае столкновения с каким-либо бедствием. По мере развития медийных технологий будут появляться все новые возможности для самовыражения, позволяя исследователям лучше понять структурные и ничуть не менее важные эмоциональные колебания, сопровождающие различные катастрофы. Ученые все ближе знакомятся с нашей непредсказуемой планетой, но нам никогда по-настоящему не понять сущность бедствий, пока поведение людей рассматривается в отрыве от поведения их сообществ. Надеюсь, что в настоящей работе мне удалось сделать шаг в этом направлении.

Архивы

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации.

РГАНИ – Российский государственный архив новейшей истории.

РГАЭ – Российский государственный архив экономики.

РГАКФД – Российский государственный архив кинофотодокументов.

ЦДАГО – Центральний державний архів громадських об’єднань України.

ЦДАВО – Центральний державний архів вищих органів влади та управління України.

Газеты

Вечерний Ашхабад (Ашхабад).

Вечірній Київ (Киев).

Известия (Москва).

Известия Мордовии (Саранск).

Комсомолец Армении (Ереван).

Комсомолец Донбасса (Донецк).

Комсомолец Узбекистана (Ташкент).

Комсомольская правда (Москва).

Комсомольский гарт (Чернигов).

Красный Крым (Симферополь).

Крымский комсомолец (Симферополь).

Литературная газета (Москва).

Молодь України (Киев).

Московская Правда (Москва).

Наука и религия (Москва).

Новый мир (Москва).

Правда (Москва).

Правда Востока (Ташкент).

Радянська Донеччина (Донецк).

Российская газета (Москва).

Строительная газета (Москва).

Строительство и архитектура Средней Азии (Ташкент).

Строительство и архитектура Узбекистана (Ташкент).

Трибуна энергетика (Зеленый Мыс, Припять).

Туркменская искра (Ашхабад).

Экономика и жизнь.

International Herald Tribune.

Le Monde (Париж).

Neue Zürcher Zeitung (Цюрих).

New York Times.

Times of London.

Soviet Life.

Источники

Абдураззаков, Пулатов 1974 – Абдураззаков У. А., Пулатов Г. П. Город, победивший стихию. Ташкент: Узбекистан, 1974.

Алдылов, Максумов, Турсунов 1970 – Алдылов С., Максумов П., Турсунов Ф. Город, рожденный дважды. М.: Знание, 1970.

Алтунин 1978 – Алтунин А. Т. Формирования гражданской обороны в борьбе со стихийными бедствиями. М.: Стройиздат, 1978.

Алтунин 1985 – Гражданская оборона: учебное пособие / под ред. А. Т. Алтунина. М.: Воениздат, 1985.

Архангельский 1969 – Архангельский В. А. Ташкент – город братства. Ташкент: Изд-во ЦК КП Узбекистана, 1969.

Бабаев 1970 – Бабаев А. Наш Ашхабад. Ашхабад: Туркменистан, 1970.

Баранов 1966 – Баранов Н. В. Основы советского градостроительства. М.: Стройиздат, 1966.

Баум 2006 – Баум Л. Ф. Волшебник страны Оз / пер. Л. А. Салтыковой. М.: Астрель; Харвест; АСТ; Малыш, 2006.

Беляев 2006 – Беляев И. А. Чернобыль: Вахта смерти. М.: ИздАТ, 2006.

Берман 1987 – Берман Б. И. Давайте играть на своем поле // Искусство кино. 1987. № 10. С. 51–60.

Бикмухаметов 1969 – Бикмухаметов Р. Дорога остается. М.: Советский писатель, 1969.

Бовин 2003 – Бовин А. XX век как жизнь: воспоминания. М.: Захаров, 2003.

Бочаров, Кудрявцев 1972 – Бочаров Ю. П., Кудрявцев О. К. Планировочная структура современного города. М.: Стройиздат, 1972.

Булатов 1960 – Булатов М. Особенности и принципы прогрессивного решения планировки и застройки г. Ташкента. М.: б. и., 1960.

Бурштейн 1964 – Бурштейн И. Н. Какова сейсмичность Ташкента? // Строительство и архитектура Средней Азии. 1964. № 4. С. 36–37.

Буханов 1969 – Буханов М. С. Когда брат в беде. Ташкент: Узбекистан, 1969.

Бялькин 2005 – Трагедия и подвиг Ашхабада: документы, материалы и воспоминания очевидцев землетрясения / сост. А. Бялькин. М.: Зарницы, 2005.

Ванке, Микаэлян 1980 – Ванке А. И., Микаэлян В. М. Вопросы проектирования ташкентского метрополитена // Метрополитен и планировка крупнейшего города. Тезисы докладов респ. науч. – техн. конф. (24–26 сентября 1980 г.). Харьков, 1980. С. 50–52.

Васильева 1980 – Васильева В. Это высокое трудное небо // Советский фильм. 1980. № 6. Июнь. С. 13–16.

Вендер 2006 – Чернобыль. Быль и боль / ред. – сост. Д. В. Вендер. Нижний Тагил: Медиа-Принт, 2006.

Вирабян 2008 – Спитакское землетрясение. Зона бедствия вчера и сегодня. Взгляд через 20 лет. Сборник документов / под ред. А. Вирабяна; сост. А. Арутюнян, С. Мирзоян, М. Мартиросян. Ереван: Национальный архив Армении, 2008.

Витгенштейн 2010 – Витгенштейн Л. Философские исследования / пер. Л. Добросельского. М.: АСТ, 2010.

Вовк 2004 – Вовк А. А. Научная мысль опережала технические возможности // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 383–386.

Вольтер 1988 – Вольтер. Поэма о гибели Лиссабона, или Проверка аксиомы: «Всё благо» // Вольтер. Философские сочинения / пер. С. Я. Шейн ман-Топштейн. М.: Наука, 1988. С. 719–723.

Всесоюзный хашар 1968 – Всесоюзный хашар // Советский экран. 1968. № 13. Июль. С. 10–11.

Ганоцький 2006 – Ганоцький В. Чорнобиль – наш біль: жертвам Чорнобиля. Кiровоград: Центрально-Українське видавництво, 2006.

Гладков 1958 – Гладков Ф. В. Цемент // Ф. В. Гладков. Собр. соч.: в 8 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1958.

Гончар 1984 – Гончар О. Черный яр // Черный яр. М.: Правда, 1986. С. 35–46.

Гринберг 1967 – Гринберг Я. Московский театр оперетты: его жизнь, радости и огорчения. М.: Московский рабочий, 1967.

Даль 1956 – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: ГИС, 1956.

Двойченко 1928 – Двойченко П. А. Черноморские землетрясения 1927 года в Крыму // Черноморские землетрясения 1927 года и судьбы Крыма. Симферополь: Крымское государственное изд-во, 1928. С. 77–98.

Достоевский 1973 – Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 6. Л.: Наука, 1973.

Дубровина 1967 – Дубровина Е. И. Землетрясения в Средней Азии. Указатель литературы по сейсмологии и сейсмологическим методам. Ташкент: б. и., 1967.

Заславская 2002 – Заславская Т. И. «Новосибирский манифест» (1983 г.): О совершенствовании производственных отношений социализма и задачах экономической социологии // Социетальная трансформация российского общества. Деятельностно-структурная концепция. М.: Дело, 2002. С. 18–40.

Землетрясение 1960 – Землетрясение у берегов Камчатки в мае– июне 1959 г. М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Землетрясение 1973 – Землетрясение 3 января 1970 года в Боржомском районе. Тбилиси: Мецниереба, 1973.

Землетрясения 1967 – Землетрясения в СССР. М.: Наука, 1967.

Зощенко 1978 – Зощенко М. М. Землетрясение // М. М. Зощенко. Избранное: в 2 т. Т. 1. Л.: ИХЛ, 1978. С. 196–198.

Ильф, Петров 1961 – Ильф И. А., Петров Е. П. Двенадцать стульев // И. А. Ильф, Е. П. Петров. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1961.

Икрамов 1967 – Икрамов К. Гюлистан – цветущий край // Наука и религия. 1967. № 11. С. 29–45.

Ирбутаев 1965 – Ирбутаев И. В махалле Янги-Хаят // Наука и религия. 1965. № 12. С. 7–10.

Карелин 1984 – Карелин Л. В. Землетрясение // Л. В. Карелин. Землетрясение. Головокружение. М.: Советский писатель, 1984.

Катаев 1960 – Катаев В. П. Время, вперед!. М.: Гослитиздат, 1960.

Кичин 1978 – Кичин В. С. Эксперимент, который не состоялся // Советский экран. 1978. № 10. С. 4–5.

Книга памяти 2008 – Книга памяти ликвидаторов последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Донецк: Юго-восток, 2008.

Книга памяти 2011 – Книга памяти к 25-й годовщине аварии на Чернобыльской атомной электростанции. Челябинск: АБРИС, 2011.

Ковалев 2004 – Ковалев С. Г. Боль наша – Чернобыль: Законодательные инициативы, публикации в средствах массовой информации, депутатские запросы, обращения, ответы. Клинцы: Изд-во Клинц. гор. тип., 2004.

Козiрев 2004 – Козiрев Ю. М. Вони захищали свою землю свій народ // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 401–404.

Колокол 2008 – Колокол памяти: к 20-летию Спитакского землетрясения. М.: б. и., 2008.

Корнилов 1970 – Корнилов Н. И. Ташкентский дневник. Ташкент: Узбекистан, 1970.

Коробовцев 1971 – Коробовцев Г. И. Ташкент. «Старый» город, каким тебе быть? // Строительство и архитектура Узбекистана. 1971. № 10. С. 19–26; № 12. С. 21–29.

Коробовцев 1989 – Коробовцев Г. И. Жилище в центре Ташкента – излишество или необходимость? // Социальные проблемы архитектуры Узбекистана: сборник научных трудов. Ташкент: ТашПИ, 1989. С. 3–5.

Коршунов 1930 – Коршунов П. С. Переселение евреев в Крым. Могут ли евреи работать на земле? М.: Изд Центрального правления Озет, 1930.

Косинский 1971 – Косинский А. С. Бухара. Новое строительство в древнем центре // Строительство и архитектура Узбекистана. 1971. № 2. С. 18–27.

Крюков, Ноткин 1966 – Крюков К. С., Ноткин И. И. Реконструкция древних городов и проблемы сохранения памятников архитектуры Узбекистана // Строительство и архитектура Узбекистана. 1966. № 11. С. 28–30.

Кухар 2004 – Кухар В. П. Я низько їм вклоняюся // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 405–407.

Левин 1931 – Левин Я. А. О переселении еврейской бедноты в Крым и Биробиджан. М.: Изд. Центрального правления Озет, 1931.

Львов, Свирин 1968 – Львов Б. Л., Свирин И. П. Радуга над эпицентром. Репортаж из Ташкента. М.: Советская Россия, 1968.

Мамаладзе 1976 – Мамаладзе Т. Пробный камень темы // Искусство кино. 1976. № 9. Сент. С. 70–78.

Манакова 1971 – Манакова В. Н. Архитектура кафе «Голубые купола» и чайханы на бульваре имени В. И. Ленина // Строительство и архитектура Узбекистана. 1971. № 7. С. 33–34.

Маньковская 1971 – Маньковская Л. Ю. О работе секции истории архитектуры, реставрации и охраны памятников, 1967–1971 // Строительство и архитектура Узбекистана. 1971. № 8. С. 20–21.

Маркевич 1928 – Маркевич А. И. Летопись землетрясений в Крыму // Черноморские землетрясения 1927 г. и судьбы Крыма. Симферополь: Крымгосиздат, 1928. С. 64–73.

Масловский 1980 – Масловский Г. Хроники подвига // Советский экран. 1980. № 15. Июль. С. 5.

Матчанов 1972 – Матчанов Н. М. Ташкентский хашар // Новый мир. 1972. 8 авг. С. 205–216.

Мерпорт 1976 – Мерпорт И. А. Новое строительство в Ташкенте. М.: Стройиздат, 1976.

Моисеева 1966 – Моисеева С. Народные традиции и современное градостроительство // Экономика и жизнь. 1966. № 10. С. 78–81.

Мухамедшин 1964 – Мухамедшин А. Ташкент завтра // Строительство и архитектура Средней Азии. 1964. Т. 1, № 10. С. 9–10.

Наливкин 1989 – Наливкин Д. В. Воспоминания об ашхабадском землетрясении 1948 года. Ашхабад: Ылым, 1989.

Неверов 1925 – Неверов А. С. Ташкент – город хлебный. М.: Земля и фабрика, 1925.

Ницше 2009 – Ницше Ф. Ecce homo / пер. Ю. М. Антоновского, И. А. Эбаноидзе // Ф. Ницше. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 6. М.: Культурная революция, 2009. С. 185–284.

Ницше 2012 – Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / пер. Н. Полилова // Ф. Ницше. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 5. М.: Культурная революция, 2012. С. 7–228.

Новиков 2004 – Новиков В. Д. Чорнобильці академії з честю виконали свою місію // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 423–432.

Обручев 1928 – Обручев В. А. Возможен ли провал Крыма // Черноморские землетрясения 1927 г. и судьбы Крыма. Симферополь: Крымгосиздат, 1928. С. 7–15.

Орехов 1970 – Орехов И. М. Великий хашар: На земле ташкентской. Тула: Приокское книжное изд-во, 1970.

Память 2007 – Память о Чернобыле: Нижегородцы – ликвидаторы последствий катастрофы. Н. Новгород: б. и., 2007.

Песков 1966 – Песков В. М. Драма и подвиг Ташкента // Путешествие с молодым месяцем (сборник). Ташкент: Узбекистан, 1966. С. 267–281.

Песков 1968 – Песков В. М. Ташкент 700 дней спустя // Советский фильм. 1968. № 10. С. 4–5.

Песков 1969 – Песков В. М. Путешествие с молодым месяцем. М.: Молодая гвардия, 1969.

Писатели 1928 – Писатели Крыму: Литературный альманах. М.: Изд-во Наркомздрава РСФСР, 1928.

Плахов 1978 – Плахов А. С. В разряженном пространстве // Искусство кино. 1978. № 9. С. 112–123.

Плахов 1980 – Плахов А. С. Все ружья стреляют // Искусство кино. 1980. № 12. Дек. С. 69–79.

Подвиг 1964 – Подвиг на Зеравшане // Советский экран. 1964. № 14. Июль. С. 3.

Походня 2004 – Походня И. К. Все оценили героическую работу наших учёных // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 433–438.

Разлогов 1987 – Разлогов К. Э. Между зрелищем и повествованием // Искусство кино. 1987. № 4. С. 63–67.

Распутин 1994 – Распутин В. Г. Прощание с Матёрой // В. Г. Распутин. Собр. соч.: в 3 т. Т. 2. М.: Молодая гвардия; Вече; АСТ, 1994.

Романов 1924 – Романов П. Землетрясение. М.: б. и., 1924.

Рыжков 2011 – Рыжков Н. И. Премьер. Проект 2017 – миф или реальность? М.: Эксмо, 2011.

Семашко 1928а – Красный Крест во время землетрясения в Крыму // Помогите Крыму! Журнал комитета содействия борьбе с последствиями крымского землетрясения при народном комиссариате здравоохранения РСФСР / под ред. Н. А. Семашко. М.: б. и., 1928. С. 3.

Семашко 1928б – Страхование от стихийных бедствий // Помогите Крыму! Журнал комитета содействия борьбе с последствиями крымского землетрясения при народном комиссариате здравоохранения РСФСР / под ред. Н. А. Семашко. М.: б. и., 1928. С. 14.

Словарь 1941 – Узбекско-русский словарь / под ред. Т. Н. Кары-Ниязова, А. К. Боровкова. Ташкент: Изд-во Узбекистанского филиала АН СССР, 1941.

Словарь 1983–1984 – Русско-узбекский словарь: в 2 т. Ташкент: Главная редакция Узбекской Советской Энциклопедии, 1983–1984.

Словарь 2008 – Узбекско-русский и русско-узбекский словарь / под ред. М. М. Абурахимова. Ташкент: Изд-во «Фан» АН Республики Узбекистан, 2008.

Соболев 1975 – Соболев Р. Меняющийся и неизменный // Советский экран. 1975. № 14. Июль. С. 16–17.

Солженицын 1995 – Солженицын А. И. Чем грозит Америке плохое понимание России // Публицистика: в 3 т. Т. 1. Ярославль: Верхне-волжское книжное изд-во, 1995. С. 336–381.

Сорокин 2010 – Сорокин В. Г. Метель. М.: АСТ; Астрель; Харвест, 2010.

Союз архитекторов 1986 – Союз архитекторов Узбекистана. Сводные отчетные данные о работе правления Союза архитекторов Узбекистана в период между XI и XII съездами архитекторов республики, 1980–1985 гг. Ташкент: б. и., 1986.

Струмилин, Сонин 1974 – Струмилин С. Г., Сонин М. Я. Алкогольные потери и борьба с ними // Экономика и организация промышленного производства. 1974. № 4. С. 30–44.

Тараканов 1992 – Тараканов Н. Д. Две трагедии XX века: документальные повести. М.: Советский писатель, 1992.

Тарасевич 2004 – Тарасевич Ю. И. Ми створили новий метод дезактивації вод, одягу i техніки // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: Документи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 448–451.

Ташкент 1971 – Ташкент – город мира и дружбы. Памятка читателю. Ташкент: б. и., 1971.

Ташкент 1983 – Ташкент – 2000. Ташкент: Узбекистан, 1983.

Ташкентский городской комитет 1938 – Ташкентский городской комитет. О плане реконструкции города Ташкента. Ташкент: Государственное изд-во УзССР, 1938.

Ташкентский институт 1967 – Ташкентский институт инженеров ж.-д. транспорта: Тезисы докладов. Ташкент: б. и., 1967.

Травянко 1968 – Травянко Л. Н. Качественно проектировать и застраивать новые микрорайоны Ташкента // Строительство и архитектура Узбекистана. 1968. № 4. Апр. С. 1–4.

Трифонов 1979 – Трифонов Ю. В. Старик. М.: Советский писатель, 1979.

Хамидов 1966 – Хамидов Н. О махалле и ее влиянии // Наука и религия. 1966. № 6. Июнь. С. 53–54.

Чеботарева 1968а – Чеботарева З. Н. Опыт проектирования экспериментальных микрорайонов-махалля в Ташкенте // Строительство и архитектура Узбекистана. 1968. № 7. С. 11.

Чеботарева 1968б – Чеботарева З. Н. Ташкент в прошлом и настоящем. Ташкент: б. и., 1968.

Чеботарева 1974 – Чеботарева З. Н. В защиту плотной малоэтажной застройки // Строительство и архитектура Узбекистана. 1974. № 11. С. 14–18.

Чеботарева 1976 – Рекомендации по проектированию древесно-кустарниковых группировок для озеленения жилой застройки в городах Узбекистана / под ред. З. Н. Чеботаревой. Ташкент: б. и., 1976.

Чиков, Журавлев 1976 – Чиков Т. М., Журавлев В. И. Место подвига – Ташкент. Ташкент: Узбекистан, 1976.

Чорнобиль 1997 – Чорнобиль. Книга памяті померлих та загиблих внаслідок Чорнобильської катастрофи ліквідаторів, евакуйованих і переселенців, які мешкали в Харківській області. Харкiв: Оригинал, 1997.

Чорнобильська катастрофа 2006 – Чорнобильська катастрофа в документах, фактах та долях людей. Київ: Азимут-Україна, 2006.

Шестопалов 2004 – Шестопалов В. М. Это было колоссальное напряжение физических и творческих сил // Чорнобиль, 1986–1987 рр.: До– кументи і спогади. Роль НАН України у подоланні наслідків Чорнобильської катастрофи. Київ: Академперіодика, 2004. С. 452–461.

Швидковский 1968 – Швидковский О. А. Пути реконструкции древних городов // Строительство и архитектура Узбекистана. 1968. № 10. С. 18–23.

Шимановский 1928 – Шимановский С. В. Сообщение о крымском землетрясении 12 сентября 1927 года // Черноморские землетрясения 1927 г. и судьбы Крыма. Симферополь: Крымгосиздат, 1928. С. 43–49.

Ширванзаде 1958 – Ширванзаде А. М. Намус / пер. Я. Хачатрянца // Избранные произведения: в 2 т. Т. 1. М.: Известия, 1958.

Camus 1956 – Camus R. M. Fabrication industrielle de huit logements par jour dans la région parisienne // Annales de l’Institut technique du bâtiment et des travaux publics. 1956 (mai). T. 101. P. 428–453.

Davidow 1976 – Davidow M. The Soviet Union through the Eyes of an American. Moscow: Novosti Press Agency Publishing House, 1976.

Dictionary 1980 – Uzbek-English Dictionary / ed. by N. Waterson. Oxford: Oxford University Press, 1980.

Furin 1975 – Furin S. Das Pionierlager Artek. Moskau: APN-Verlag, 1975.

Gorbachev 1987 – Gorbachev M. Perestroika: New Thinking for Our Country and the World. New York: Harper and Row, 1987.

Ikonnikov 1975 – Ikonnikov A. Soviet Architecture of Today, 1960s – Early 1970s. Leningrad: Aurora Art Publishers, 1975.

Legasov 1987 – Legasov V. A. The Lessons of Chernobyl Are Important for All. Moscow: Novosti Press Agency Publishing House, 1987.

Mackenzie 1969 – Mackenzie D. Tashkent – Past and Present // Russian Review. 1969. Vol. 28, № 2. P. 207–216.

Nature Protection 1974 – Nature Protection in the Soviet Union. Moscow: Novosti Press Agency Publishing House, 1974.

Peskov 1966 – Peskov V. Tashkent: Catastrophe and Courage // Soviet Life. 1966 (October). № 10. P. 38–45.

Peskov 1976 – Peskov V. This Is My Native Land: A Soviet Journalist’s Travels. Moscow: Progress, 1976.

Savitsky 1966 – Savitsky Y. New Trends in Architecture / Soviet Life. 1966 (March). № 3. P. 42–43.

Shteinbakh 1980 – Shteinbakh V. The Soviet Contribution to the Olympics. Moscow: Novosti Press Agency Publishing House, 1980.

Turkmenistan 1954 – Turkmenistan: Urban Developments // Central Asian Review. 1954. Vol. 2, № 1. P. 76–84.

Wyllie, Filson 1989 – Armenia Earthquake Reconnaissance Report. Special issue of Earthquake Spectra / ed. by L. A. Wyllie Jr., J. R. Filson. 1989.

Библиография

Абдусаматов Х. Ш., Ардылов С. Р. Ташкент в период развитого социализма. Ташкент: Фан, 1983.

Абросимов П. В., Баранов Н. В. Строительство и реконструкция городов. М.: Госстройиздат, 1958.

Аскаров 1991 – Аскаров Ш. Дом и дух старого Ташкента конца XX века // Архитектура и строительство Узбекистана. 1991. № 1. С. 4–8.

Баранов Н. В. Исторические города СССР: Новое и старое. М.: Стройиздат, 1987.

Барановская 2001 – Барановская Н. П. Соціальні та економічні наслідки чорнобильської катастрофи. Київ: Інститут історії України НАНУ, 2001.

Барановская 2006 – Барановская Н. П. Чорнобиль в новітній історії України: влада і суспільство: дисс….д-ра ист. наук. Київ: Ін-т історії України НАНУ, 2006.

Бархин 1974 – Бархин М. Г. Город 1945–1970: Практика, проекты, теория. М.: Стройиздат, 1974.

Бек 2000 – Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну / пер. В. Седельника, Н. Федоровой. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Беневоленский и др. 2010 – Беневоленский В. Б., Мерсиянова И. В., Сидорина Т. Ю., Солодова И. И., Туманова А. С., Якобсон Л. И. Потенциал и пути развития филантропии в России / под ред. И. В. Мерсияновой, Л. И. Якобсона. М.: Изд. дом Государственного ун-та – Высшей школы экономики, 2010.

Богданович, Карапетян 2006 – Чернобыль. Старый Оскол. Тревожная командировка: документально-публицистический сборник / под ред. А. Богдановича, Т. Карапетяна. Старый Оскол: Центр общественных связей ОАО ОЭМК, 2006.

Вайль, Генис 2013 – Вайль П. Л., Генис А. А. 60-е. Мир советского человека. М.: Corpus, 2013.

Горіцький 1998 – Горіцький О. Чорнобиль: післяаварійна програма будівництва. Київ: Іван Федорів, 1998.

Гурьянова, Васильев 2006 – Гурьянова Л., Васильев Д. Мертвая зона.

Города-призраки. СПб.: Вектор, 2006.

Гутнов, Лежава 1977 – Гутнов А. Э., Лежава И. Г. Будущее города. М.: Стройиздат, 1977.

Гущина, Меликов, Могилевец 1981 – Гущина Т. В., Меликов Г. Г., Могилевец В. Н. Хроника истории Ашхабада (1881–1975 гг.) / под ред. Г. Г. Меликова. Ашхабад: Ылым, 1981.

Дэвид-Фокс 2001 – Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период / сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самарский университет, 2001.

Есаулов 2006 – Есаулов А. Чернобыль: летопись мертвого города. М.: Европа, 2006.

Заиров 1982 – Заиров Ш. Ш. Вклад комсомолу України в ліквідацію наслідків Ташкентського землетрусу // Український історичний журнал. 1982. № 9. С. 57–61.

Зияев 1987 – Зияев А. А. Центр Ташкента – прошлое и настоящее. Ташкент: Узбекистан, 1987.

Игнаткин 1964 – Игнаткин И. А. Строительство и архитектура современного Киева // История Киева / под ред. В. Н. Борякина, А. С. Кузнецовой. Т. II. Киев: Изд-во АН УССР, 1964. С. 641–662.

Иконников 1972 – Иконников А. В. Советская архитектура шестидесятых годов. М.: Стройиздат, 1972.

Иконников 1985 – Иконников А. В. Реконструкция центров крупных городов. М.: Знание, 1985.

Кадыров 1990 – Кадыров Ш. Х. Ашхабадская катастрофа: Историко-демографический очерк крупнейшего землетрясения ХХ в. Ашхабад: Туркменистан, 1990.

Кадырова, Бабиевский, Турсунов 1972 – Кадырова Т. Ф., Бабиевский К. В., Турсунов Ф. Ю. Архитектура советского Узбекистана. М.: Стройиздат, 1972.

Кадырова 1976 – Кадырова Т. Ф. Архитектура центра Ташкента. Ташкент: Изд-во литературы и искусства, 1976.

Клычмурадов 1976 – Клычмурадов К. К. Единство армии и народа. Ашхабад: б. и., 1976.

Клычмурадов 1977 – Клычмурадов К. К. Ашхабадское землетрясение и помощь народов СССР. Ашхабад: Ылым, 1977.

Козлов, Мироненко 2005 – Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе / под ред. В. А. Козлова, С. В. Мироненко; отв. сост. О. В. Эйдельман при уч. Э. Ю. Завадской. М.: Материк, 2005.

Козлова 2006 – Козлова Е. А. Неизвестные герои советской эпохи. М.: Советский писатель, 2006.

Конквест 1988 – Конквест Р. Жатва скорби: (Советская коллективизация и террор голодом) / пер. И. Коэна, Н. Май. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Коэн 1988 – Коэн С. Бухарин. Политическая биография: 1888–1938 / пер. Е. Четвергова, Ю. Четвергова, В. Козловского; под ред. И. Е. Горелова. М.: Прогресс, 1988.

Кротов 2003 – Кротов Я. Г. С христианской точки зрения: Передача для радио «Свобода», 2003. URL: http://www.krotov.info/yakov/3_vera/3_radio/2003solovyev.html (в настоящее время недоступна).

Кудайбергенова, Эрметова, Каланов 2008 – Ташкентское землетрясение 1966 года: воспоминания очевидцев / под ред. Г. Кудайбергеновой, В. Эрметовой, К. Каланова. Ташкент: б. и., 2008.

Кудрявцева 1973 – Кудрявцева Г. А. Землетрясения в СССР. Записи ощутимых землетрясений 1965–1967 гг. М.: Наука, 1973.

Кулага 1967 – Кулага Л. Н. Реконструкция городов: опыт зарубежных стран. М.: Изд-во литературы по строительству, 1967.

Лавров 1972 – Лавров В. А. Реконструкция крупных городов. Метод.

Пособие для проектировщиков. М.: Стройиздат, 1972.

Майсурян 2004 – Майсурян А. А. Другой Брежнев, М.: Вагриус, 2004.

Малиа 2002 – Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России. 1917–1991 / пер. А. В. Юрасовского, А. В. Юрасовской. М.: РОССПЭН, 2002.

Мартин 2011 – Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939 / пер. О. Р. Щелоковой. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011.

Медведев 2017 – Медведев Ж. Атомная катастрофа на Урале. М.: Время, 2017.

Мельников 1981 – Хроника истории Ашхабада (1881–1975 гг.) / под ред. Г. Г. Меликова. Ашхабад: Ылым, 1981.

Меньшиков 1990 – Меньшиков С. М. Советская экономика: Катастрофа или катарсис?. М.: ИНТЕР-ВЕРСО, 1990.

Мерсиянова, Якобсон 2010 – Потенциал и пути развития филантропии в России / под ред. И. В. Мерсияновой, Л. И. Якобсона. М.: Изд. дом Государственного ун-та – Высшей школы экономики, 2010.

Митрохин 2003 – Митрохин Н. А. Русская партия: движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Новое 1974 – Новое в этнографических и антропологических исследованиях. Итоги полевых работ Института этнографии АН СССР в 1972 году. М.: б. и., 1974.

Нурмагамбетов, Сыдыков 1990 – Нурмагамбетов А., Сыдыков А. Землетрясение: жизнь можно сохранить! Факты, прогнозы, советы. Алма-Ата: Гылым; Время, 1990.

Орешкин 1990 – Орешкин Д. Б. Аральская катастрофа. М.: Знание, 1990.

Плесневич 1991а – Плесневич Е. В. Кризисы советской архитектуры, или Какая наука нам нужна // Архитектура и строительство Узбекистана. 1991. № 4. С. 6–7.

Плесневич 1991б – Плесневич Е. В. Пространственное мышление – новое или забытое старое? // Архитектура и строительство Узбекистана. 1991. № 1. С. 14–17.

Полян 2001 – Полян П. М. Не по своей воле: История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ – Мемориал, 2001.

Рассказовский и др. 1967 – Рассказовский В. Т. и др. Последствия ташкентского землетрясения. Ташкент: Фан, 1967.

Римша 1975 – Римша А. Н. Город и жаркий климат. М.: Стройиздат, 1975.

Рубаненко 1969 – Рубаненко Б. Р. Направления развития жилищного строительства в СССР. М.: б. и., 1969.

Рубаненко 1975 – Рубаненко Б. Р. Перспективы развития жилища в СССР. М.: Стройиздат, 1975.

Рубаненко 1976 – Рубаненко Б. Р. Жилищное строительство в СССР. М.: Стройиздат, 1976.

Саидбаев 1978 – Саидбаев Т. С. Ислам и общество: опыт историко-социологического исследования. М.: Наука, 1978.

Савельев 1983 – Савельев П. С. Пожары-катастрофы. М.: Стройиздат, 1983.

Серль 2004 – Серль Дж. Рациональность в действии / пер. А. Колодия, Е. Румянцевой. М.: Прогресс-Традиция, 2004.

Смоляр 1972 – Смоляр И. М. Новые города. М.: Стройиздат, 1972.

Соловьев 1967 – Соловьев С. Л. Землетрясение на Сахалине. М.: Наука, 1967.

Сорокин 2012 – Сорокин П. А. Человек и общество в условиях бедствий / пер. В. В. Сапова. СПб.: Мiръ, 2012.

Старовойтова 1987 – Старовойтова Г. В. Этническая группа в современном советском городе: социологические очерки. Л.: Наука, 1987.

Сударикова 1977 – Сударикова А. А. Лучшие произведения советских зодчих, 1973–1974 гг. М.: Стройиздат, 1977.

Тённис 2002 – Тённис Ф. Общность и общество / пер. Д. В. Скляднева. СПб.: Владимир Даль, 2002.

Уломов 1966 – Уломов В. И. Сейсмичность восточной Ферганы. Ташкент: Фан, 1966.

Уломов 1971 – Уломов В. И. Внимание! Землетрясение! Ташкент: Узбекистан, 1971.

Уломов 1972 – Уломов В. И. Сейсмичность западного Узбекистана. Ташкент: Фан, 1972.

Уломов 1974 – Уломов В. И. Новые данные по сейсмологии и сейсмогеологии Узбекистана. Ташкент: Фан, 1974.

Хабермас 2016 – Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы / пер. В. В. Иванова. М.: Весь мир, 2016.

Хасанов 1987 – Хасанов А. Х. Землетрясения: проблемы и суждения. Душанбе: Общ-во «Знание» ТаджССР, 1987.

Холловэй 1997 – Холловэй Д. Сталин и бомба / пер. Б. Б. Дьякова, В. Я. Френкеля. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997.

Шахов 1972 – Шахов А. Т. Ликвидация последствий ташкентского землетрясения, Ташкент: Узбекистан, 1972.

Шквариков 1967 – Шквариков В. А. Градостроительство СССР. М.: Стройиздат, 1967.

Шуков 1986 – Шуков Ю. А. Горьковский метрополитен. Горький: Волго-Вятское книжное изд-во, 1986.

Ярошинская 2006 – Ярошинская А. А. Чернобыль. 20 лет спустя. Преступление без наказания. М.: Время, 2006.

Acot 2006 – Acot P. Catastrophes climatiques, désastres sociaux. Paris: Presses universitaires de France, 2006.

Alderson 1989 – Armenia: The Agony, the Hope / ed. by A. Alderson. London: Express Newspapers, 1989.

Alexander 2000 – Alexander D. Confronting Catastrophe: New Perspectives on Natural Disasters. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Allworth 1990 – Allworth E. The Modern Uzbeks: From the Fourteenth Century to the Present – A Cultural History. Stanford, CA: Stanford University Press, 1990.

Allworth 1998 – Allworth E. The Tatars of Crimea: Return to the Homeland. Durham, NC: Duke University Press, 1998.

Aman 1992 – Aman A. Architecture and Ideology in Eastern Europe during the Stalin Era: An Aspect of Cold War History. Cambridge, MA: MIT Press, 1992.

Ashwin 2000 – Ashwin S. Gender, State, and Society in Soviet and PostSoviet Russia. London: Routledge, 2000.

Autier et al. 1990 – Autier P., Ferir M. C., Hairapetien A., Alexanian A., Agoudjian V., Schmets G., Dallemagne G., Leva M. N., Pinel J. Drug Supply in the Aftermath of the 1988 Armenian Earthquake // Lancet. 1990. Vol. 335, № 8702. P. 1388–1390.

Bacon, Sandle 2002 – Brezhnev Reconsidered / ed. by E. Bacon, M. Sandle. New York: Palgrave, 2002.

Banham 2001 – Banham R. The New Brutalism // As Found: The Discovery of the Ordinary / ed. by C. Lichtenstein, T. Schregenberger. Baden, CH: Lars Müller Publishers, 2001 [1955]. P. 128–135.

Barton 1969 – Barton A. Communities in Disaster: A Sociological Analysis of Collective Stress Situations. Garden City, NY: Doubleday, 1969.

Bater 1976 – Bater J. H. St. Petersburg: Industrialization and Change. Montreal and Kingston: McGill-Queen’s University Press, 1976.

Bater 1980 – Bater J. H. The Soviet City: Ideal and Reality. London: E. Arnold, 1980.

Beissinger 2002 – Beissinger M. R. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Bellat 2014 – Bellat F. Amériques – URSS: Architectures du défi. Paris: Chaudun, 2014.

Benthall 1993 – Benthall J. Disasters, Relief, and the Media. New York: St Martin’s Press, 1993.

Berlioz 1998 – Berlioz J. Catastrophes naturelles et calamités au Moyen Âge. Sismel: Edizioni del Galluzzo, 1998.

Bevir, Boedeker 2002 – Begriffsgeschichte, Diskursgeschichte, Metapherngeschichte / hg. von M. Bevir, H. E. Boedeker. Göttingen: Wallstein, 2002.

Blaikie et al. 1994 – Blaikie P., Cannon T., Davis I., Wisner B. At Risk: Natural Hazards, People’s Vulnerability, and Disasters. London: Routledge, 1994.

Blumenberg 1997 – Blumenberg H. Schiffb ruch mit Zuschauer. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1997.

Bociurkiw 1971 – Bociurkiw B. Religion in the USSR after Khrushchev // The Soviet Union under Brezhnev and Kosygin: The Transition Years / ed. by J. W. Strong. New York: Van Nostrand Reinhold, 1971. P. 135–155.

Bodenschatz, Post, Altrock 2003 – Bodenschatz H., Post C., Altrock U. Städtebau im Schatten Stalins: Die internationale Suche nach der sozialistischen Stadt in der Sowjetunion 1929–1935. Berlin: Braun, 2003.

Bouvard 2005 – Bouvard J. Le métro de Moscou: La construction d’un mythe soviétique. Paris: Ed. du Sextant, 2005.

Bradley 1991 – Bradley J. Volunteer Associations, Civic Culture and Obshchestvennost’ in Russia // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / ed. by E. Clowes, S. Kassow, J. L. West. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. P. 131–148.

Bradley 1995 – Bradley J. Russia’s Parliament of Public Opinion: Association, Assembly and the Autocracy, 1906–1914 // Reform in Modern Russian History: Progress or Cycle? / ed. by T. Taranovski. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 212–236.

Bradley 2002 – Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia // American Historical Review. 2002 (October). Vol. 107. P. 1094–1123.

Briese, Günther 2009 – Briese O., Günther T. Katastrophe: Terminologische Vergangenheit, Gegenwart und Zukunft // Archiv für Begriffsgeschichte. 2009. Vol. 51. P. 155–195.

Brumfi eld 1991 – Brumfi eld W. C. The Origins of Modernism in Russian Architecture. Berkeley: University of California Press, 1991.

Brumfi eld 1993 – Brumfi eld W. C. A History of Russian Architecture. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Burton, Kates, White 1978 – Burton I., Kates R. W., White G. F. The Environment as Hazard. New York: Oxford University Press, 1978.

Calhoun 1992 – Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992.

Carlisle 1991 – Carlisle D. S. Power and Politics in Soviet Uzbekistan: From Stalin to Gorbachev // Soviet Central Asia: The Failed Transition / ed. by W. Fierman. Boulder, CO: Westview Press, 1991. P. 93–130.

Cattell 1976 – Cattell D. T. Soviet Cities and Consumer Welfare Planning // The City in Russian History / ed. by M. Hamm. Lexington: University Press of Kentucky, 1976. P. 257–275.

Celik 1997 – Celik Z. Urban Forms and Colonial Confrontations: Algiers under French Rule. Berkeley: University of California Press, 1997.

Chen 2005 – Chen B. «Resist the Earthquake and Rescue Ourselves»: The Reconstruction of Tangshan after the 1976 Earthquake // Resilient City: How Modern Cities Recover from Disaster / ed. by L. J. Vale and T. J. Campanella. New York: Oxford University Press, 2005. P. 235–254.

Clark 1981 – Clark K. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

Clowes et all 1991 – Clowes, Edith, Sam Kassow, and James L. West, eds. Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Collins 2006 – Collins K. Clan Politics and Regime Transition in Central Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Comrie 1985 – Comrie B. Tense. Cambridge Textbooks in Linguistics. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Comrie 1993 – Comrie B. Aspect: An Introduction to the Study of Verbal Aspect and Related Problems. Cambridge Textbooks in Linguistics. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Comrie, Stone, Polinsky 1996 – Comrie B., Stone G., Polinsky M. The Russian Language in the Twentieth Century. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Corbin 1998 – Corbin A. Village Bells: Sound and Meaning in the 19th Century French Countryside. European Perspectives. New York: Columbia University Press, 1998.

Cosentino 2012 – In Extremis: Death and Life in 21st Century Haitian Art / ed. by D. J. Cosentino. Los Angeles: Fowler Museum at UCLA, 2012.

Cracraft 1988 – Cracraft, James. The Petrine Revolution in Russian Architecture. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Crews 2003 – Crews R. D. Civilization in the City: Architecture, Urbanism, and the Colonization of Tashkent // Architectures of Russian Identity: 1500 to the Present / ed. by J. Cracraft, D. B. Rowland. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 117–132.

Dawson 1996 – Dawson J. I. Eco-Nationalism: Anti-Nuclear Activism and National Identity in Russia, Lithuania, and Ukraine. Durham, NC: Duke University Press, 1996.

Dekel-Chen 2005 – Dekel-Chen J. L. Farming the Red Land: Jewish Agricultural Colonization and Local Soviet Power, 1924–1941. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Dépelteau, Lacassagne 2003 – Dépelteau F., Lacassagne A. Le Bélarus: L’État de l’exception. Sainte-Foy: Presses de l’Université Laval, 2003.

de Tocqueville 2000 —Tocqueville A. de. Democracy in America. New York: Perennial Classics, 2000.

Deutscher 1969 – Deutscher I. Trotsky on Stalin // Heretics and Renegades. London: Jonathan Cape, 1969. P. 78–90.

Dunlop 1983 – Dunlop J. B. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.

Dupuy 2006 – Dupuy J.-P. Tchernobyl, le sarcophage de l’humain // Écologie et politique. 2006. T. 32. P. 17–31.

Egan 2009 – Egan T. The Big Burn: Teddy Roosevelt and the Fire That Saved America. Boston, MA: Houghton Miffl in Harcourt, 2009.

Elias 1992 – Elias N. Time: An Essay. Oxford: Blackwell, 1992.

Elie 2013 – Elie M. «Au centre d’un double malheur»: Le séisme du 7 décembre 1988 en Arménie et l’expulsion des sinistrés azéris de Spitak // Revue d’études comparatives Est-Ouest. 2013. Vol. 44, № 1. P. 45–75.

Emmanuelli 1991 – Emmanuelli X. Les prédateurs de l’action humanitaire. Paris: Albin Michel, 1991.

Feshbach, Friendly 1992 – Feshbach M., Friendly A. Ecocide in the USSR: Health and Nature Under Siege. New York: Basic Books, 1992.

Filtzer 1986 – Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations, 1928–1941. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1986.

Fitzpatrick 2011 – Fitzpatrick S. Popular Sedition in the Post-Stalin Soviet Union // Sedition: Everyday Resistance in the Soviet Union Under Khrushchev and Brezhnev / ed. by V. A. Kozlov, S. Fitzpatrick, S. V. Mironenko. New Haven, CT: Yale University Press, 2011. P. 1–24.

Forsythe 2005 – Forsythe D. P. The Humanitarians: The International Committee of the Red Cross. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Frachon 1968 – Frachon B. Au rythme des jours: Rétrospective sur 20 années de luttes de la C. G. T. 1955–1967. Paris: Éditions sociales, 1968.

Frolic 1976 – Frolic B. M. The New Moscow City Plan // The City in Russian History / ed. by M. F. Hamm. Lexington: University Press of Kentucky, 1976. P. 276–288.

Fürst 2010 – Fürst J. Stalin’s Last Generation: Soviet Post-War Youth and the Emergence of Mature Socialism. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Gaillard, Le Masson 2007 – Gaillard J.-C., Le Masson V. «Traditional Societies» Response to Volcanic Hazards in the Philippines: Implications for Community-Based Disaster Recovery // Mountain Research and Development. 2007. Vol. 27, № 4. P. 313–317.

Gale, Hauser 1988 – Gale R. P., Hauser T. Final Warning: The Legacy of Chernobyl. New York: Warner Books, 1988.

Gestwa 2010 – Gestwa K. Die Stalinschen Großbauten des Kommunismus: Sowjetische Technik– und Umweltgeschichte, 1948–1967. München: R. Oldenbourg, 2010.

Gilbert 1998 – Gilbert C. Reply to Hewitt // What Is a Disaster? Perspectives on the Question / ed. by E. L. Quarantelli. London: Routledge, 1998. P. 95–98.

Gillespie 2003 – Gillespie D. Russian Cinema. London: Pearson, 2003.

Goldman 2005 – Goldman J. Warsaw: Reconstruction as Propaganda // Resilient City: How Modern Cities Recover from Disaster / ed. by L. J. Vale and T. J. Campanella. New York: Oxford University Press, 2005. P. 135–158.

Goldzamt 1973 – Goldzamt E. Städtebau sozialistischer Länder. Berlin: Verlag für Bauwesen, 1973.

Gorshkov 2008 – Gorshkov B. B. Russia’s Factory Children: State, Society, and Law, 1800–1917. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008.

Goujon 2009 – Goujon A. Révolutions politiques et identitaires en Ukraine et en Biélorussie 1988–2008. Paris: Belin, 2009.

Gould 1990 – Gould P. Fire in the Rain: The Democratic Consequences of Chernobyl. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990.

Graham 1998 – Graham L. R. What Have We Learned about Science and Technology from the Russian Experience?. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998.

Graham 2010 – Disrupted Cities: When Infrastructure Fails / ed. by S. Graham. New York: Routledge, 2010.

Grandazzi, Lemarchand 2004 – Les silences de Tchernobyl: L’avenir contaminé / ed. par G. Grandazzi, F. Lemarchand. Paris: Autrement, 2004.

Gustafson 1981 – Gustafson T. Reform in Soviet Politics: Lessons of Recent Policies on Land and Water. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Gustafson 1989 – Gustafson T. Crisis amid Plenty: The Politics of Soviet Energy under Brezhnev and Gorbachev. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Gutnov 1970 – Gutnov A. E. The Ideal Communist City. New York: G. Braziller, 1970.

Halfi n, Hellbeck 1996 – Halfi n I., Hellbeck J. Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin’s «Magnetic Mountain» and the State of Soviet Historical Studies // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1996. T. 44, № 3. S. 456–463.

Hamm 1976 – Hamm M. The City in Russian History. Lexington: University Press of Kentucky, 1976.

Hamm 1986 – The City in Late Imperial Russia / ed. by M. Hamm. Bloomington: Indiana University Press, 1986.

Hanson 1997 – Hanson S. Time and Revolution: Marxism and the Design of Soviet Institutions. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997.

Hellbeck 2006 – Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Herbert 2001 – Herbert C. Victorian Relativity: Radical Thought and Scientifi c Discovery. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Hériard-Dubreuil, Ollagnon 2004 – Hériard-Dubreuil G., Ollagnon H. De la gestion de l’accident à la réhabilitation des conditions de vie // Les silences de Tchernobyl: L’avenir contaminé / ed. par G. Grandazzi, F. Lemarchand. Paris: Autrement, 2004. P. 57–77.

Hewitt 1983 – Hewitt K. The Idea of Calamity in a Technocratic Age // Interpretations of Calamity from the Viewpoint of Human Ecology / ed. by K. Hewitt. Boston, MA: Allen and Unwin, 1983. P. 3–32.

Hewitt 1995 – Hewitt K. Excluded Perspectives in the Social Construction of Disaster // International Journal of Mass Emergencies and Disasters. 1995. Vol. 13, № 3. P. 317–339.

Hewitt, Burton 1971 – Hewitt K., Burton I. The Hazardousnesss of a Place. Toronto: University of Toronto Press, 1971.

Hewitt 1997 – Hewitt K. Regions of Risk: A Geographic Introduction to Disasters. Harlow, UK: Longman, 1997.

Hoffman, Oliver-Smith 2002 – Catastrophe and Culture: The Anthropology of Disaster / ed. by S. Hoffman, A. Oliver-Smith. Santa Fe, NM: Oxford: School of American Research Press, 2002.

Hopkins 1993 – Hopkins A. T. Unchained Reactions: Chernobyl, Glasnost, and Nuclear Deterrence. Washington, DC: National Defense University, 1993.

Hosking 1980 – Hosking G. A. Beyond Socialist Realism: Soviet Fiction since Ivan Denisovich. London: Granada, 1980.

Hosking 1989 – Hosking G. A. Memory in a Totalitarian Society: The Case of the Soviet Union // Memory: History, Culture and the Mind / ed. by T. Butler. Oxford: Basil Blackwell, 1989. P. 115–130.

Hough 1997 – Hough J. Democratization and Revolution in the USSR, 1985–1991. Washington, DC: Brookings Institution Press, 1997.

Huber 1998 – Huber W. Hauptstadt Moskau: Ein Reiseführer durch das Baugeschehen der russischen Metropole von Stalin über Chruschtschow und Breschnew bis heute. Zürich, 1998.

Huber 2007 – Huber W. Moskau, Metropole im Wandel: Ein architektonisher Stadtführer. Köln: Böhlau, 2007.

Hudson 1994 – Hudson H. D. Blueprints and Blood: The Stalinization of Soviet Architecture, 1917–1937. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Kassof 1965 – Kassof A. The Soviet Youth Program. Regimentation and Rebellion. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965.

Kenez 1992 – Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Kirby 1990 – Kirby A. Nothing to Fear: Risks and Hazards in American Society. Tucson: University of Arizona Press, 1990.

Klinenberg 2002 – Klinenberg E. Heat Wave: A Social Autopsy of Disaster in Chicago. Chicago: University of Chicago Press, 2002.

Koenker, Rosenberg 1989 – Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History / ed. by D. Koenker, W. G. Rosenberg. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Kollman 1999 – Kollman N. S. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Koselleck 2006 – Koselleck R. Begriffsgeschichten. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2006.

Kotkin 1995 – Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.

Kuzio 2000 – Kuzio T. Ukraine: Perestroika to Independence. 2nd ed. New York: St Martin’s Press, 2000.

Lahusen, Kuperman 1993 – Late Soviet Culture: From Perestroika to Novostroika / ed. by T. Lahusen, G. Kuperman. Durham, NC: Duke University Press, 1993.

Legault 2011 – Legault R. The Idea of Brutalism in Canadian Architecture // Architecture and the Canadian Fabric / ed. by R. W. Liscombe. Vancouver: UBC Press, 2011. P. 313–340.

Lemarchand 2002 – Lemarchand F. La vie contaminée: Éléments pour une socio-anthropologie des sociétés épidémiques. Paris: L’Harmattan, 2002.

Lemarchand 2004 – Lemarchand F. Le futur pour mémoire // Les silences de Tchernobyl: L’avenir Contaminé / ed. par G. Grandazzi, F. Lemarchand. Paris: Autrement, 2004. P. 139–155.

Lewin 1988 – Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: University of California Press, 1988.

Libaridian 2004 – Libaridian G. J. Modern Armenia: People, Nation, State. New Brunswick, NJ: Transaction, 2004.

Lindenmeyr 1996 – Lindenmeyr A. Poverty Is Not a Vice: Charity, Society and the State in Imperial Russia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Lovell 2015 – Lovell S. Russia in the Microphone Age: A History of Soviet Radio, 1919–1970. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Manley 2009 – Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

Marples 1986 – Marples D. R. Chernobyl and Nuclear Power in the USSR. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1986.

Marples 1988 – Marples D. R. The Social Impact of the Chernobyl Disaster. Basingstoke: Macmillan, 1988.

Marples 1991 – Marples D. R. The Greening of Ukraine: Ecology and the Emergence of Zelenyi Svit, 1986–1990 // Perestroika from Below: Social Movements in the Soviet Union / ed. by J. B. Sedaitis, J. Butterfi eld. Boulder, CO: Westview Press, 1991. P. 133–144.

Marples 2007 – Marples D. R. Heroes and Villains: Creating National History in Contemporary Ukraine. Budapest: Central European University Press, 2007.

Medvedev 1990 – Medvedev Zh. The Legacy of Chernobyl. New York: W. W. Norton, 1990.

Meinhardt 2004 – Meinhardt M. Der Mythos vom «Alten Dresden» als Bauplan. Entwicklung, Ursachen und Folgen einer retrospektiv-eklektizistischen Stadtvorstellung // Städte aus Trümmern: Katastrophenbewältigung zwischen Antike und Moderne / hg. von A. Ranft, S. Selzer. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 2004. S. 172–200.

Meuser, Börner, Uhlig 2008 – Meuser P., Börner J., Uhlig C. Zwischen Stalin und Glasnost: Sowjetische Architektur, 1960–1990. Berlin: DOM Publishers, 2008.

Mickiewicz 1981 – Mickiewicz E. P. Media and the Russian Public. New York: Praeger, 1981.

Mickiewicz 1988 – Mickiewicz E. P. Split Signals: Television and Politics in the Soviet Union. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Miller D., Miller L. 2003 – Miller D. E., Miller L. T. Armenia: Portraits of Survival and Hope. Berkeley: University of California Press, 2003.

Molotch, Lester 1974 – Molotch H., Lester M. News as Purposive Behavior: On the Strategic Use of Routine Events, Accidents and Scandals // American Sociological Review. 1974. Vol. 39. P. 101–112.

Montaubrie 1996 – Montaubrie A. La presse russe et la catastrophe de Tchernobyl, 1986–1995: Représentations et mémoire. Toulouse: Groupe de recherche en histoire immédiate, 1996.

Morton, Stuart 1984 – The Contemporary Soviet City / ed. by H. W. Morton, R. C. Stuart. Basingstoke: Macmillan, 1984.

Mote 1992 – Mote V. L. BAM after the Fanfare: The Unbearable Ecumene // The Soviet Environment: Problems, Policies and Politics / ed. by J. M. Stewart. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 40–56.

Mumford 1961 – Mumford L. The City in History: Its Origins, Its Transformations, and Its Prospects. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1961.

Nove 1969 – Nove A. An Economic History of the USSR. London: Allen Lane, 1969.

Nove 1989 – Nove A. Glasnost’ in Action: Cultural Renaissance in Russia. Boston, MA: Unwin Hyman, 1989.

Oberg 1988 – Oberg J. E. Uncovering Soviet Disasters: Exploring the Limits of Glasnost. New York: Random House, 1988.

O’dea 2008 – O’dea M. Le mot «catastrophe» / L’invention de la catastrophe au XVIIIe siecle / ed. par A.-M. Mercier-Faivre and C. Thomas. Geneve: Librairie Droz S.A., 2008. P. 35–48.

Officer 2009 – Officer C. B. When the Planet Rages: Natural Disasters, Global Warming, and the Future of the Earth. Oxford and New York: Oxford University Press, 2009.

Oliver-Smith 1986 – Oliver-Smith A. The Martyred City: Death and Rebirth in the Andes. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1986.

Oliver-Smith 2002 – Oliver-Smith A. Theorizing Disasters // Catastrophe and Culture: The Anthropology of Disaster / ed. by S. Hoffman, A. Oliver-Smith. Santa Fe, NM: School of American Research Press, 2002. P. 23–48.

Oliver-Smith 2010 – Oliver-Smith A. Defying Displacement: Grassroots Resistance and the Critique of Development. 1st ed. Austin: University of Texas Press, 2010.

Payaslian 2007 – Payaslian S. The History of Armenia. New York: Palgrave Macmillan, 2007.

Payaslian 2011 – Payaslian S. The Political Economy of Human Rights in Armenia: Authoritarianism and Democracy in a Former Soviet Republic. London: I. B. Tauris, 2011.

Peris 1998 – Peris D. Storming the Heavens: The Soviet League of the Militant Godless. Ithaca: NY: Cornell University Press, 1998.

Petryna 2002 – Petryna A. Life Exposed: Biological Citizens after Chernobyl. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

Pincent 2009 – Pincent G. La réhabilitation des quartiers précoloniaux dans les villes d’Asie Centrale. Paris: L’Harmattan, 2009.

Pipes 1954 – Pipes R. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954.

Pryde 1972 – Pryde P. R. Conservation in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1972.

Putnam 2000 – Putnam R. D. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon and Schuster, 2000.

Qualls 2009 – Qualls K. D. From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Soviet Sevastopol after World War II. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

Quarantelli 1998 – What Is a Disaster? Perspectives on the Question / ed. by E. L. Quarantelli. London: Routledge, 1998.

Quenet 2005 – Quenet G. Les tremblements de terre aux XVIIe et XVIIIe siècles: La naissance d’un risque. Seyssel: Champ Vallon, 2005.

Rabusseau 2007 – Rabusseau R. Les neiges labiles: Une histoire culturelle de l’avalanche au XVIIIe siècle. Geneva: Presses d’Histoire Suisse, 2007.

Raeff 1984 – Raeff M. Understanding Imperial Russia: State and Society in the Old Regime. New York: Columbia University Press, 1984.

Ranft, Selzer 2004 – Ranft A., Selzer S. Städte aus Trümmern. Einleitende Überlegungen // Städte aus Trümmern: Katastrophenbewältigung zwischen Antike und Moderne / hg. von A. Ranft, S. Selzer. Göttingen: Vandenhoeck and Ruprecht, 2004. P. 9–25.

Rassweiler 1988 – Rassweiler A. D. The Generation of Power: The History of Dneprostroi. New York: Oxford University Press, 1988.

Remington 1991 – Remington T. F. Parliamentary Government in the USSR // Perestroika-Era Politics: The New Soviet Legislature and Gorbachev’s Political Reforms / ed. by R. T. Huber, D. R. Kelley. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1991. P. 175–204.

Robbins 1975 – Robbins R. G. Jr. Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York: Columbia University Press, 1975.

Ro’i 2000 – Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000.

Rosenstone 1995 – Rosenstone R. A. Introduction // Revisioning History: Film and the Construction of a New Past / ed. by R. A. Rosenstone. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995. P. 3–14.

Rost 1990 – Rost I. Armenian Tragedy. London: Weidenfeld and Nicolson, 1990.

Roth-Ey 2011 – Roth-Ey K. J. Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011.

Rousselet 2000 – Rousselet K. L’église orthodoxe russe entre patriotisme et individualisme // Vingtième siècle. Revue d’histoire. 2000. T. 66 (avril-juin). P. 13–24.

Rousso 2012 – Rousso H. La dernière catastrophe: L’histoire, le présent, le contemporain. Paris: Gallimard, 2012.

Ruble, Kopp, Brumfi eld 1988 – Ruble B. A., Kopp A., Brumfi eld W. C. Architecture and the New Urban Environment: Western Influences on Modernism in Russia and the USSR: A Special Report. Washington, DC: Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1988.

Rüthers 2007 – Rüthers M. Moskau bauen von Lenin bis Chruscev: Offentliche Raume zwischen Utopie, Terror und Alltag. Wien: Bohlau, 2007.

Rutland 1993 – Rutland P. The Politics of Economic Stagnation in the Soviet Union: The Role of Local Party Organs in Economic Management. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Schmid 2015 – Schmid S. D. Producing Power: The Pre-Chernobyl History of the Soviet Nuclear Industry. Cambridge, MA: MIT Press, 2015.

Schmidt 1999 – Schmidt A. «Wolken krachen, Berge zittern, und die ganze Erde weint»: Zur kulturellen Vermittlung von Naturkatastrophen in Deutschland 1755 bis 1855. Münster: Waxmann, 1999.

Schubert 2012 – Schubert D. The Great Fire of Hamburg, 1842: From Catastrophe to Reform // Flammable Cities: Urban Confl agration and the Making of the Modern World. Madison: University of Wisconsin Press, 2012.

Shearer 1996 – Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1926–1934. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

Shlapentokh 1989 – Shlapentokh V. Public and Private Life of the Soviet People: Changing Values in Post-Stalin Russia. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Shlapentokh 1990 – Shlapentokh V. Soviet Intellectuals and Political Power: The Post-Stalin Era. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

Siegelbaum 1988 – Siegelbaum L. H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Simon 1991 – Simon G. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society / transl. by K. Forster, O. Forster. Boulder, CO: Westview Press, 1991.

Skinner 1976 – Skinner F. W. Trends in Planning Practices: The Building of Odessa, 1794–1917 // The City in Russian History / ed. by M. Hamm. Lexington: University Press of Kentucky, 1976. P. 139–159.

Solnit 2009 – Solnit R. A Paradise Built in Hell: The Extraordinary Communities That Arise in Disaster. New York: Viking Press, 2009.

Spechler 1980 – Spechler D. R. Permitted Dissent in the USSR: Novy Mir and the Soviet Regime. New York: Praeger, 1982.

Starovoitova 1997 – Starovoitova G. Sovereignty aft er Empire: SelfDetermination Movements in the Former Soviet Union. Washington, DC: United States Institute of Peace, 1997.

Starr 2007 – Starr K. California: A History. New York: Random House, 2007.

Steinberg 2000 – Steinberg T. Acts of God: The Unnatural History of Natural Disaster in America. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Stites 1991 – Stites R. Bolshevik Ritual Building in the 1920s // Russia in the Era of NEP / ed. by S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 295–309.

Stites 1992 – Stites R. Russian Popular Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Stites, von Geldern 1995 – Mass Culture in Soviet Russia: Tales, Poems, Songs, Movies, Plays and Folklore, 1917–1953 / ed. by R. Stites, J. von Geldern. Bloomington: Indiana University Press, 1995.

Stone 2012 – Stone D. Policy Paradox. 3rd ed. New York: W.W. Norton, 2012.

Stronski 2010 – Stronski P. Tashkent: Forging a Soviet City, 1930–1966. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010.

Summers 2011 – Summers J. When the Children Came Home: Stories of Wartime Evacuees. London: Simon and Schuster, 2011.

Sunstein 2005 – Sunstein C. R. Laws of Fear: Beyond the Precautionary Principle. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Suny 1993 – Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993.

Suny, Martin 2001 – Suny R. G., Martin T. A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Takuma 1978 – Takuma T. Human Behavior in the Event of Earthquakes // Disasters: Theory and Research / ed. by E. L. Quarantelli. London: Sage, 1978. P. 159–172.

Taubman 1973 – Taubman W. Governing Soviet Cities: Bureaucratic Politics and Urban Development in the USSR. New York: Praeger, 1973.

Taylor 1995 – Taylor C. Liberal Politics and the Public Sphere // Philosophical Arguments. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995. P. 257–287.

Toman 1998 – Toman I. Rossiia i Krasnyi Krest, 1917–1945. Moscow: Mezhdunarodnyi komitet Krasnogo Kresta, 1998.

Treml 1982 – Treml V. G. Alcohol in the USSR: A Statistical Study. Durham, NC: Duke Press Policy Studies, 1982.

Turnerelli 1845 – Turnerelli E. L’incendie de Kazan 1842. St. Petersburg: n. p., 1845.

Utz 2013 – Utz P. Kultivierung der Katastrophe: Literarische Untergangsszenarien aus der Schweiz. Munich: Wilhelm Fink, 2013.

Vale, Campanella 2005 – Vale L. J., Campanella T. J. Introduction: The Cities Rise Again // Resilient City: How Modern Cities Recover from Disaster / ed. by L. J. Vale, T. J. Campanella. New York: Oxford University Press, 2005. P. 3–23.

Valkenier 1977 – Valkenier E. K. Russian Realist Art: The State and Society – The Peredvizhniki and Their Tradition. Ann Arbor, MI: Ardis, 1977.

Verluise 1995 – Verluise P. Armenia in Crisis: The 1988 Earthquake / transl. by L. Chorbajian. Detroit, MI: Wayne State University Press, 1995.

Virilio, Alexievitch 2004 – Virilio P., Alexievitch S. Être témoins de cet accident du temps // Les silences de Tchernobyl: L’avenir contaminé / ed. par G. Grandazzi, F. Lemarchand. Paris: Autrement, 2004. P. 158–166.

Waldherr 1997 – Waldherr G. H. Erdbeben. Das aussergewöhnliche Normale. Zur Rezeption seismischer Aktivitäten in literarischen Quellen vom 4. Jahrhundert v. Chr. bis zum 4. Jahrhundert n. Chr. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1997.

Walter 2010 – Walter F. Katastrophen: Eine Kulturgeschichte vom 16. bis ins 21. Jahrhundert / Übersetzung von D. Butz-Striebel, T. Lejoly. Stuttgart: Philipp Reclam jun., 2010.

Ward 2009 – Ward C. J. Brezhnev’s Folly: The Building of BAM and Late Soviet Socialism. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009.

Weiner 1999 – Weiner D. A Little Corner of Freedom: Russian Nature Protection from Stalin to Gorbachev. Berkeley, CA: University of California Press, 1999.

Wenger 1978 – Wenger D. E. Community Response to Disaster: Functional and Structural Alterations // Disasters: Theory and Research / ed. by E. L. Quarantelli. London: Sage, 1978. P. 17–48.

White 1996 – White S. Russia Goes Dry: Alcohol, State, and Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Wilson 1997 – Wilson A. Ukrainian Nationalism in the 1990s: A Minority Faith. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Wortman 1995 – Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

Youngblood 1992 – Youngblood D. Movies for the Masses: Popular Cinema and Soviet Society in the 1920s. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Youngblood 1995 – Youngblood D. Repentance: Stalinist Terror and the Realism of Surrealism // Revisioning History: Film and the Construction of a New Past / ed. by R. A. Rosenstone. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995. P. 139–154.

Youngblood 2007 – Youngblood D. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence: University Press of Kansas Press, 2007.

Zarecor 2008 – Zarecor K. Elman. The Rainbow Edges: The Legacy of Communist Mass Housing and the Colorful Future of Czech Cities // Without a Hitch: New Directions in Prefabricated Architecture / ed. by P. Clouston, R. K. Mann, S. Schreiber. Amherst: University of Massachusetts, 2008. P. 238–245.

Zeynalov 2011 – Zeynalov F. Le conflit du Haut-Karabakh: Une paix juste ou une guerre inévitable. Paris: L’Harmattan, 2011.

Zopfi 1996 – Zopfi E. Kilchenstock. Zürich: Limmat Verlag, 1996.

Zubok 2007 – Zubok V. A Failed Empire: The Soviet Union in the Cold War from Stalin to Gorbachev. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2007.

Zubok 2009 – Zubok V. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2009.

Иллюстрации

2.1. Новый «стандартный» жилой дом в Ташкенте, 1949 год.

3.1. Отряд строителей из Южной Украины прибывает в Ташкент, 1966 год.

4.1. Карикатура в статье О. А. Швидковского, иллюстрирующая проблематику градостроительной реконструкции.

4.2. Фоторепортаж с реконструкции в Сергели.

5.1. Пикет на обочине. На заднем плане видны корпуса атомной электростанции.

6.1. Коллаж, иллюстрирующий коллективную помощь украинцев пострадавшим от землетрясения.

Примечания

1

Разлом между тихоокеанской и североамериканской плитами протяженностью более 1300 км. – Примеч. пер.

2

Позже он сыграет Ромео в ленте «В бой идут одни “старики”». – Примеч. пер.

3

Джеймс Оберг составил каталог различных катастроф, не помещая их, однако, в сопутствующий социокультурный контекст. См. [Oberg 1988].

4

См. следующие работы на французском и немецком языках: [Beck 1986; Waldherr 1997; Schmidt 1999; Quenet 2005; Acot 2006; Beck 2007; Briese, Günther 2009; Walter 2010; Utz 2013]. Исключение составляют работы о землетрясении в Армении Марка Эли [Elie 2013] и Дональда и Лорны Миллер [Miller D., Miller L. 2003: 14].

5

Мицкевич решительно отделяет Горбачева от его предшественников. См. [Mickiewicz 1988: 136–137].

6

О социокультурных различиях см. [Lahusen and Kuperman 1993; Stites, von Geldern 1995; Clark 1981]. О жизни в советском провинциальном городе см. [Kotkin 1995].

7

Например, «Кавказская пленница» Л. И. Гайдая, «Белое солнце пустыни» В. Я. Мотыля (Мосфильм, 1970), «Ирония судьбы, или С легким паром!» и «Вокзал для двоих» Э. А. Рязанова (Мосфильм, 1975 и 1982).

8

Lukas A. J. Old Uzbek City Is Enjoying a New Day in the Sun // New York Times. 1966. 1 October.

9

Ср. с описанием атмосферы строжайшей секретности в Китае после таншаньского землетрясения 1976 года: [Chen 2005].

10

Ташкент, землетрясение. Реж. М. К. Каюмов. Киностудия документальных и научно-популярных фильмов Узбекистана, 1968. Фильм хранится в Российском государственном архиве кинофотодокументов (РГАКФД), № 20776.

11

С 1960 по 1980 год по заказу Госстраха было снято более 50 подобных фильмов, пускавшихся перед основным сеансом. – Примеч. пер.

12

После распада СССР – депутат Госдумы и член Совета Федерации РФ. – Примеч. пер.

13

Моисеева Л. Это 26 апреля // Трибуна энергетика. 1988. № 38. Окт.

14

«Вне текста» (фр.), то есть нечто, разумеющееся откуда-то еще.

15

См. также [Oliver-Smith 1986].

16

«История понятия» (нем.). – Примеч. пер.

17

Event в английском, événement во французском, evento в итальянском и испанском и так далее. Ср. недавнее появление «ивента» и в русском языке. – Примеч. пер.

18

То есть «технически» как раз то, что описывается русским словом «окно» – «зрячее за событием», «око дома». – Примеч. пер.

19

Цит. по: [Klinenberg 2002: 16] (курсив мой). См. также [Steinberg 2000].

20

Так, Аллен Бартон начинает свой классический труд об обществе в период бедствия с описания урагана, произошедшего в Арканзасе в 1952 году. См. [Barton 1969: 3–10].

21

Герой казахского кинофильма «Ангел в тюбетейке» (реж. Ш. К. Айманов, 1968 год, киностудия «Казахфильм») роняет на пол тяжелую гирю, на что разбуженный сосед снизу, видя трясущуюся на потолке люстру, тут же восклицает: «Землетрясение!»

22

Хэнсон проводит различение рационального и харизматического времени; суть этого последнего состоит в том, что лидер оказывается выше обыденных представлений о времени, а потому он вправе преображать и упорядочивать события.

23

«Полужизни», англ. half-life. – Примеч. пер.

24

Подробное объяснение категории глагольного вида и различий между совершенным и несовершенным видами см. в [Comrie 1993]. См. у него же работу Tense — о глагольных временах. О тонкостях и нюансах русского языка в двадцатом столетии см. сборник [Comrie, Stone, Polinsky 1996].

25

О роли языка в советской истории см. [Halfi n, Hellbeck 1996]. См. также введение в [Hellbeck 2006].

26

В английском языке различаются понятия disaster (бедствие, катастрофа) и emergency (чрезвычайная, аварийная ситуация). Деннис Венгер отмечает: «В отличие от “бедствия”, “аварийная ситуация” не отображает стадию полномасштабного кризиса. В подобных случаях имеют место события, требующие реакции традиционных структур управления; однако должным образом регламентированные системы антикризисного управления при помощи отработанных механизмов способны адекватно на эти события реагировать». К примеру, местная пожарная служба способна отправить команду тушить загоревшийся дом, но для тушения лесного пожара потребуются уже иные службы и меры. См. [Wenger 1978: 27]. Аллен Бартон определяет бедствие как «часть более широкой категории коллективных стрессовых ситуаций. Коллективная стрессовая ситуация возникает тогда, когда многие члены социальной системы не получают от нее ожидаемых условий жизни», см. [Barton 1969: 38] (курсив оригинала).

27

По меньшей мере до XVII века слово «катастрофа» в английском и французском языках носило театральные и поэтические коннотации. См. [O’dea 2008: 36–37]. Подробное исследование этого понятия в германских языках см. в [Briese, Günther 2009].

28

См. у Даля в «Толковом словаре живого великорусского языка» (статья «Беда»): «Бедствие более относится к известному случаю: неурожай, повальные болезни, бури, наводнения [и иные] бедствия» [Даль 1956, 1: 151]. См. также статью «Стихия» [Даль 1956, 4: 325].

29

Эллен Мицкевич говорит, что о землетрясении 1985 года в Кайраккуме (Таджикистан) писали как об аварии. Данное утверждение представляется в высшей степени сомнительным, однако если все так, то это – один из весьма редких примеров подобного словоупотребления. См. [Mickiewicz 1988: 137]. Потенциально уникальный случай имел место в 1980 году: в обзоре на одну киноленту рецензент в одном и том же предложении употребил слова авария, стихия и катастрофа. Такое тесное соседство встречается крайне редко и стало уместным, вероятно, лишь благодаря вымышленному, кинематографическому контексту. См. [Масловский 1980].

30

Слово авария родственно немецкому Havarie и имеет, по всей видимости, арабское происхождение.

31

Происшествие в Чернобыле называли также и несчастным случаем, из-за чего некоторые исследователи выражали обеспокоенность. См. [Lemarchand 2004: 170].

32

Анализ попыток контролировать дискурс о чикагской жаре 1995 года см. в [Klinenberg 2002: 23].

33

Цит. по: [Stone 2012: 218].

34

О переходе от «братства» к «дружбе» см. [Мартин 2011: 432–460].

35

См. например, [Suny 1993; Hosking 1980: 50–83; Simon 1991; Pipes 1954].

36

См. [Rabusseau 2007; Utz 2013: 115–147]. Лавины также нередко упоминались в советской литературе и кинематографе: можно вспомнить, к примеру, фильм «Отель “У погибшего альпиниста”» (режиссер Г. Е. Кроманов, 1979 год, Таллинфильм, Ленфильм), снятый по повести братьев Стругацких (1969), где все действие развивается на фоне схода лавины.

37

Данная тема подробно разобрана в [Meuser, Börner, Uhlig 2008].

38

О Днепрогэс см. [Rassweiler 1988: 142]. О БАМе см. [Ward 2009].

39

Философское объяснение теории общества Локка см. в [Taylor 1995]. Подробный разбор концепции Хабермаса см. в [Calhoun 1992].

40

Православная церковь, к примеру, собрала огромное количество вещей. См. Церковь объявила сбор вещей для пострадавших // Известия Мордовии. 2010. № 8. Апр.

41

Это один из ключевых вопросов, которыми задается Роберт Патнэм в своей работе о последних изменениях формата волонтерской работы в США. См. [Putnam 2000].

42

Среди прочих работ по данной теме см. [Lindenmeyr 1996; Bradley 1991].

43

Речь идет главным образом о Союзе воинствующих безбожников – добровольной организации, существовавшей с 1921 года. – Примеч. пер.

44

См. также [Вайль, Генис 2013].

45

Данлап признает, что подобные общества порой доставляли режиму изрядные проблемы, однако не торопится связать их напрямую с ценностями гражданского общества. См. [Dunlop 1983: 63–92].

46

См. также описание восстановления польской столицы при социализме в [Goldman 2005].

47

Поэма о море. Режиссеры А. П. Довженко, Ю. И. Солнцева. Мосфильм, 1958. Довженко скончался в 1956 году, и работу над фильмом завершила его жена.

48

По поводу архитектуры см. [Hudson 1994].

49

Весьма интересный анализ отношения Троцкого к Сталину представлен в рецензии Исаака Дойчера на биографию Сталина, написанную в конце жизни Троцким. См. [Deutscher 1969].

50

Разрушения в районе Алупки // Правда. 1927. 15 сент.

51

Официальное сообщение // Красный Крым. 1927. 24 сент. В пародийном ключе эти слухи ретранслировали в «Нью-Йорк таймс». См. Quakes in Crimea Drive Nepmen Away // New York Times. 1927. 25 September.

52

Базовые принципы данной шкалы приведены Ю. М. Ростом [Rost 1990: 193], а ныне они широкодоступны благодаря Интернету. Со времен крымского землетрясения шкала претерпела ряд изменений, но основная ее идея осталась прежней: во-первых, землетрясение оценивается относительно его воздействия на жизнедеятельность человека; во-вторых, нижняя градация описывает воздействие на человека, а верхняя – на строения. См. также [Уломов 1971: 56–60]. Уломов приводит шкалу Медведева – Шпонхойера – Карника (MSK-64), разработанную в 1964 году: шкала устроена в духе своих предшественниц и также учитывает воздействие землетрясения на людей и строения.

53

В первую очередь, конечно, о Бухарине, арестованном в 1937 году. – Примеч. пер.

54

Испытание «изделия 501», известного под обозначением РДС-1 (реактивный двигатель специальный), состоялось 29 августа 1949 года. – Примеч. пер.

55

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 213–220.

56

Фильм снят по одноименному роману А. М. Ширванзаде. Действие происходит в азербайджанском городе Шемахе (Шемахы): в 1859 году здесь произошло мощное землетрясение, от которого город так никогда и не оправился, поскольку в соседнем Баку началась нефтяная лихорадка. Иными словами, Шемаха являет яркий пример города, который так и не восстал из пресловутого пепла. См. [Ширванзаде 1958: 123–137].

57

Роман был дописан вскоре после землетрясения. Паника также ярко изображена и в экранизации Л. И. Гайдая 1971 года; в ту пору брежневскому правительству совсем не нравилась ассоциация бедствия с паникой.

58

Плоды паники // Красный Крым. 1927. 14 сент.

59

Правительственное сообщение // Красный Крым. 1927. 13 сент.

60

Кого-то паника заставила посреди ночи выпрыгнуть из окна, кому-то сделалось дурно, а некий рабочий просто повесился после первого толчка. – Примеч. пер.

61

На помощь всесоюзной здравнице // Красный Крым. 1927. 24 сент.

62

Выражение Троцкого. – Примеч. пер.

63

Об экономике времен НЭПа см. [Nove 1969: 115, 117].

64

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 45–46.

65

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 89.

66

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 84–85.

67

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 228.

68

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 243–244.

69

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 92.

70

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 138. При этом дебаты о страховании от общественности не скрывались: чиновники хотели сделать добровольное страхование обязательным, благодаря чему появились бы средства на случай любого стихийного бедствия. См. [Семашко 1928б: 14].

71

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 86.

72

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 78.

73

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 77.

74

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 176; Оп. 12а. Д. 305. Л. 79.

75

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 36.

76

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 12а. Д. 305. Л. 81; Оп. 11б. Д. 2407. Л. 187.

77

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 67.

78

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 52. О введении Сталиным в обиход понятия «дружба народов» см. [Мартин 2011: 603–604]. Он, впрочем, говорит об этом понятии как о метафоре, но так ни разу и не поясняет чего (вероятно, оттого что это не метафора).

79

Дагестан отправил в Крым 3 вагона стекла // Красный Крым. 1927. 20 окт.; Помощь Белоруссии // Красный Крым. 1927. 21 окт. См. также: ЦДАВО. Ф. 452. Оп. 1. Д. 1. Л. 71.

80

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 64.

81

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 150.

82

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 4017. Л. 3.

83

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 291–292.

84

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 338.

85

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 1. Д. 617. Л. 52, 125.

86

ЦДАВО. Ф. 452. Оп. 1. Д. 1. Л. 51.

87

ЦДАВО. Ф. 452. Оп. 1. Д. 1. Л. 88.

88

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 218–219.

89

См. также [Dekel-Chen 2005; Левин 1931].

90

Впервые полномасштабное обсуждение неравномерного расселения народных масс состоялось в 1927 году на Первом Всероссийском совещании работников по переселенческому делу. См. [Полян 2001: 58–59].

91

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 229.

92

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 242.

93

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 219.

94

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 229.

95

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 11б. Д. 2407. Л. 177. См. также: Возможна ли новая катастрофа в Крыму // Правда. 1927. 20 сент.; [Обручев 1928].

96

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 234.

97

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 250.

98

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 32. Д. 23. Л. 157.

99

Геродот описывал землетрясения и в иных контекстах. К примеру, он упоминает о греческих солдатах, после землетрясения, случившегося перед Битвой при Саламине, возносивших молитвы богам, надеясь, что таким образом привлекут их на свою сторону в сражении (Книга VIII, 64). См. [Waldherr 1997: 112].

100

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 1. Д. 38. Л. 81.

101

Что показало правительственное обследование южного берега // Красный Крым. 1927. 10 дек.

102

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 22. Д. 2782. Л. 6.

103

По условиям соглашения союзников, Германия была разделена на следующие зоны: восточная контролировалась СССР, а юго-западная, северо-западная и западная – США, Великобританией и Францией соответственно. – Примеч. пер.

104

Американский дипломат; в 1952 году – посол в СССР. – Примеч. пер.

105

О первых советских испытаниях атомной бомбы см. [Холловэй 1997: 283–296].

106

См. снимки в [Кадыров 1990].

107

О землетрясении в районе г. Ашхабада // Правда. 1948. 7 окт.

108

В правительственной комиссии Совета Министров СССР по ликвидации последствий землетрясения в районе города Ашхабада // Правда. 1948. 9 окт.; О мерах помощи населению, пострадавшему от землетрясения в г. Ашхабаде // Там же; О мерах помощи населению, пострадавшему от землетрясения // Правда. 1948. 10 окт.

109

Землетрясение в Иране // Правда. 1948. 8 окт.

110

Первоочередные мероприятия правительства Туркменской ССР по ликвидации последствий землетрясения // Правда. 1948. 11 окт.

111

См. свежие попытки установить реальное число жертв в [Кадыров 1990].

112

200 Killed by Quake in Famed Iranian City // New York Times. 1948. 7 October.

113

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 43. Д. 705. Л. 360.

114

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 43. Д. 705. Л. 359.

115

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 50a. Д. 586. Л. 15.

116

См. фоторепортаж «Туркменской искры» от 24 ноября 1948 года о прибытии партии древесины из далекой республики.

117

Тунин В. Одна семья // Туркменская искра. 1948. 20 окт.

118

Спасибо старшему брату // Туркменская искра. 1950. 15 февр.

119

Сталинская дружба народов // Туркменская искра. 1948. 22 окт.

120

Вплоть до 1937 года – высший (после Всероссийского съезда Советов) орган законодательной власти РСФСР. – Примеч. пер.

121

ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 122. Д. 368. Л. 21–22.

122

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 57а. Д. 65. Л. 8.

123

Строители Узбекистана помогают восстанавливать Ашхабад // Туркменская искра. 1949. 8 июня.

124

См. Первоочередные мероприятия правительства Туркменской ССР по ликвидации последствий землетрясения // Правда. 1948. 11 окт.

125

Сделаем Ашхабад еще краше, чем прежде // Туркменская искра. 1949. 9 марта; Ручкин И. Так ли городской совет должен руководить восстановлением Ашхабада? // Туркменская искра. 1949. 19 марта.

126

Ручкин И. Так ли городской совет должен руководить восстановлением Ашхабада?

127

Собрание партийного актива г. Ашхабада // Туркменская искра. 1949. 13 авг.

128

Говорят передовики строек Ашхабада // Туркменская искра. 1949. 14 окт.

129

Великжанин В. Ашхабадпроект «проектирует» // Туркменская искра. 1950. 7 мая.

130

Дронов В. О контроле за строительством в Ашхабаде // Туркменская искра. 1950. 17 нояб.

131

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 51. Д. 3100. Л. 165, 167. Стоит заметить, что пятью годами ранее данный коэффициент был понижен в целях снижения строительных затрат. См.: В сейсмоопасной зоне // Вечерний Ашхабад. 1989. 8 авг.

132

См. [Aman 1992: 56].

133

См., например, [Клычмурадов 1977].

134

Ручкин И. Указ. соч.

135

Гайдай Л. Строго соблюдать типовые проекты // Туркменская искра. 1950. 26 марта.

136

Шерменев М. Страховое возмещение пострадавшим от землетрясения // Туркменская искра. 1948. 28 нояб.

137

Рахманов А. Хошар затягивается // Туркменская искра. 1948. 28 нояб.

138

Стрункина Н. Пенсионерка: 40 лет в бараках // Вечерний Ашхабад. 1989. 13 сент.

139

Восстановление Ашхабада – кровное дело Комсомола // Туркменская искра. 1949. 29 апр.

140

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1100. Л. 57.

141

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1100. Л. 55.

142

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1100. Л. 60.

143

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1100. Л. 78–82.

144

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1218.

145

Ашхабад // Туркменская искра. 1948. 7 нояб.

146

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 2. Д. 1218. Л. 130, 192.

147

В английской историографии тема эвакуации детей выглядит достаточно противоречивой. Оптимистичную оценку тех событий см. в [Summers 2011]. Более трагикомическая точка зрения высказывается, к примеру, в подкасте «The Wrong Label» Кэти Химз для BBC (URL: http://www.bbc.co.uk/radio/ player/b010t6h0 (дата обращения: 25.10.2020)). Историю эвакуации испанских детей в СССР во время Гражданской войны в Испании см. в документальной ленте Хайме Камино «Дети России» (Jaime Camino. Los Niños de Rusia. 2001).

148

Children in War-Time: Has Evacuation Failed? // Times of London. 1940. 30 January.

149

См., например, интернет-публикацию воспоминаний Е. К. Никонова, которому было тогда 10 лет (глава 1.5, «Ашхабадское землетрясение»). URL: https://memoclub.ru/2019/06/chast-1-nachalo/ (дата обращения: 12.01.2021). – Примеч. пер.

150

Кадыров Ш. Тайна 48-го года // Вечерний Ашхабад. 1989. 27 июля; Он же. Нужна правда // Вечерний Ашхабад. 1989. 1 февр.

151

Баллыев К. Вечная весна расцветает в душе народа // Нейтральный Туркменистан. 1998. 5 окт.

152

Wetz J. Le rencontre indo-pakistanaise de Tachkent: M. Kossyguine a réuni mardi matin M. Shastri et le maréchal Ayoub Khan avant l’ouverture de la séance plenière // Le Monde. 1966. 5 janvier.

153

Lukas J. A. Ayub and Shastri Arrive in Soviet: Meet Today at Tashkent on 18-Year Kashmir Dispute // New York Times. 1966. 4 January.

154

Учебно-религиозное заведение у мусульман (ср. семинарии, иешивы). – Примеч. пер.

155

Lukas J. A. Old Uzbek City Is Enjoying a New Day in the Sun // New York Times. 1966. 9 January.

156

Wetz J. Le conflit indo-pakistanais: Le succès de la conférence de Tachkent dépend des «suggestions» que les Russes pourraient faire sur le Cachemire // Le Monde. 1966. 6 janvier. Тот же корреспондент, заметив в новом «Детском мире» модели поездов, предположил, что нынешние переговоры столь же легко могут сойти колеи. См. Wetz J. À la conférence indo-pakistanaise de Tachkent: M. Kossyguine confère longuement avec les deux protagonistes toujours en désaccord sur l’ordre du jour des travaux // Le Monde. 1966. 8 janvier.

157

Также см. научный анализ ташкентского землетрясения: [Уломов 1971].

158

Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин в Ташкенте // Правда. 1966. 27 апр.

159

До 1966 года Брежнев занимал должность первого секретаря партии; на упомянутом съезде были приняты изменения в Устав КПСС, согласно которым возвращалась должность генерального секретаря (упраздненная вскоре после смерти Сталина, с именем которого она зачастую и ассоциируется).

160

Речь, озаглавленная «С Ташкентом – вся страна», приведена в сборнике: [Архангельский 1969: 11–16].

161

Амлинский В. Землетрясение и люди // Литературная газета. 1966. 17 мая.

162

По совместительству – председателя Государственного комитета СССР по делам строительства. – Примеч. пер.

163

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 4912. Л. 69.

164

О цензурном законодательстве см. РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 141.

165

Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин в Ташкенте // Правда. 1966. 27 апр.; Землетрясение в Ташкенте // Там же.

166

Их имена называет народ // Правда Востока. 1966. 27 апр.; Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин в Ташкенте // Там же; До новых встреч, Беларусь // Там же.

167

Ляскало И. И все же человек сильнее // Правда Востока. 1966. 29 июня.

168

Кринитский В., Арнаутов М. Дни, полные мужества // Правда Востока. 1966. 8 июля.

169

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 1.

170

Тюпаев М. Мы видели вашу столицу // Правда Востока. 1966. 4 мая.

171

Ильхамов П. Лучи дружбы – с голубого экрана // Правда Востока. 1966. 4 мая.

172

Грибачев Н. Ташкент в мае // Правда Востока. 1966. 17 мая.

173

Яхьяев Х. За образцовый общественный порядок // Правда Востока. 1966. 14 мая.

174

Рубанов М. И зорче, и строже // Правда Востока. 1966. 31 мая.

175

Спекулянта – по рукам! Рейд по рынкам Ташкента // Правда Востока. 1966. 12 июля.

176

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 58. Д. 4172. Л. 87.

177

Нынешнего Мариуполя. – Примеч. пер.

178

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 1271. Л. 126.

179

Госстраховский вексель. Наши интервью // Правда Востока. 1966. 8 июня.

180

Госстраховский вексель // Правда Востока. 1966. 18 июня.

181

Дружеская помощь Ташкенту // Строительная газета. 1966. 20 мая; Ташкенту – ключи от братского миллиона // Строительная газета. 1966. 22 мая; Героические будни строителей Ташкента // Строительная газета. 1966. 1 июня; Ветров А., Зотов В. Фронт и тыл // Строительная газета. 1966. 13 июля.

182

Фаянс В. Ташкент – это экзамен // Строительная газета. 1966. 6 июня.

183

Крюков К. Сохранить архитектурные памятники Ташкента // Строительная газета. 1967. 22 февр.

184

См. Волгин Л. Встреча в Ташкенте // Литературная газета. 1966. 6 янв.; Якубов А. Во имя дружбы братских культур // Литературная газета. 1966. 20 янв.

185

То есть вплоть до 1854 года, когда по указу Николая I было начато возведение укрепления Верного (ставшего затем и названием города – Верный) на левом берегу реки Малой Алмаатинки. – Примеч. пер.

186

Алимжанов А. Алма-Ата: Отсюда степь начинается // Литературная газета. 1966. 13 янв. См. также статью: Шацков В. Владивосток: На краю земли // Литературная газета. 1966. 22 янв.

187

Амлинский В. Землетрясение и люди // Литературная газета. 1966. 19 мая.

188

16 июня 1964 года на острове Хонсю произошло землетрясение силой 7,5 балла, в результате которого погибло 26 человек и еще около полумиллиона лишились крова. – Примеч. пер.

189

Братская помощь Ташкенту // Литературная газета. 1966. 25 июня; Хмелик А. Дети Ташкента // Литературная газета. 1966. 30 июня.

190

Е. К. Никонов вспоминает: «Мама рассказывала, что из городских властей предлагали ей отправить меня вместе с другими ашхабадскими детьми, пережившими землетрясение, на некоторое время на отдых в пионерлагерь Артек в Крыму, но она так испугалась расстаться со мной хоть на миг, что категорически отказалась от предложения». URL: https://memoclub. ru/2019/06/chast-1-nachalo (дата обращения: 12.01.2021). – Примеч. пер.

191

РГАКФД. № 20776. Ташкент, землетрясение. Режиссер М. К. Каюмов. Киностудия документальных и научно-популярных фильмов Узбекистана, 1968.

192

Эта статья была также опубликована под заголовком «Драма и подвиг Ташкента» в «Правде Востока» от 19 мая 1966 года.

193

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 31.

194

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6172. Л. 1.

195

В Ташкенте все спокойно // Комсомолец Донбасса. 1966. 29 апр.; Рекордсмены подземных горизонтов // Комсомолец Донбасса. 1966. 1 мая.

196

То есть «Советская» (Рада – Совет). – Примеч. пер.

197

Робітникам и робітницям, інженерно-технічним працівникам і службовцям шахти імені Румянцева Донецької області // Радянська Донеччина. 1966. 30 квiтня (апреля).

198

Согласно официальным документам, всего при землетрясении погибло тринадцать человек. См. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 267. Л. 1. Эрик Клиненберг замечает, что, несмотря на то что жертв чикагской жары 1995 года было больше, чем при землетрясении в Сан-Франциско в 1989 году, о жаре писали и говорили меньше. Такое различие он объясняет отчасти тем, что погибшие от жары принадлежали, как правило, к обособленным социальным группам. См. [Klinenberg 2002: 17].

199

После трагического крушения трамвая во Львове в 1972 году чиновники докладывали, что никаких провокаций во время похоронных мероприятий не происходило. См. ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 718. Л. 86.

200

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 4554. Л. 40–41.

201

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 4554. Л. 42–43.

202

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 141. О цензурных ограничениях см. также [Mickiewicz 1981: 54].

203

То есть иностранным корреспондентам. – Примеч. пер.

204

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 138.

205

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 139. См. Гольцов В. Подвиг в небе: Рассказ о мужестве и мастерстве экипажа самолета Виктора Мостового // Правда. 1963. 15 окт. См. также: Невероятные приключения итальянцев в России. Режиссеры Э. А. Рязанов, Ф. Проспери. Мосфильм, Dino de Laurentiis Cinematografica, 1973; Экипаж. Режиссер А. Н. Митта. Мосфильм, 1979. «Экипаж» не был первым советским фильмом-катастрофой: еще в 1962 году Г. Г. Никулин снял ленту («713-й просит посадку», Ленфильм, 1962) о трансатлантическом рейсе, на котором происходит теракт; впрочем, тогда речь шла о западном, а не о советском самолете. В том же духе, что и «Экипаж», был снят фильм «Тревожное воскресенье» (режиссер Р. Ю. Фрунтов, Мосфильм, 1983) об отважных пожарных, ликвидирующих очаг пожара в порту; но и там загоревшийся танкер также был иностранным.

206

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 140. Спустя двадцать пять лет Олесь Гончар написал об этой трагедии повесть «Чорний Яр».

207

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 141. Этот же вопрос поднимался и во время чернобыльской катастрофы – тогда о возможностях ее освещения в прессе высказывался первый секретарь ЦК компартии Украины В. В. Щербицкий. См. ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 2995. Л. 71.

208

Живет такой парень. Режиссер В. В. Шукшин. Киностудия имени М. Горького, 1964. Роль Пашки в фильме играет молодой Л. В. Куравлев. Также тема спасательных работ фигурирует в фильме 1955 года «В квадрате 45» (режиссер Ю. М. Вышинский, Мосфильм).

209

Уже в следующем году Горюнова перевели из ТАСС, назначив послом в Кению.

210

Ляскало И. И все же человек сильнее // Правда Востока. 1966. 29 июня.

211

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 1.

212

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 125.

213

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 45. Д. 5343. Л. 87–88.

214

ГАРФ. Ф. A-259. Оп. 45. Д. 5343. Л. 89, 91.

215

В атмосфере теплоты и взаимопонимания: Отъезд президента Франции в Новосибирск // Правда. 1966. 24 июня.

216

Касательно прессы в целом Дэвид Александер полагает, что «телевидение вполне умеет включать и выключать общественное мнение, словно кран с водой». См. [Alexander 2000: 139–140].

217

Цит. по: [Steinberg 2000: 26].

218

Violent séisme à Tachkent. MM. Brejnev et Kossyguine sont allés sur place // Le Monde. 1966. 27 avril.

219

La terre a tremblé de nouveau à Tachkent // Le Monde. 1966. 28 avril.

220

ГАРФ. Ф. A-596. Оп. 1. Д. 2035. Л. 107.

221

ГАРФ. Ф. A-596. Оп. 1. Д. 2035. Л. 109.

222

ГАРФ. Ф. A-596. Оп. 1. Д. 2035. Л. 120.

223

Рассказ не вошел в исправленное англоязычное издание. Сам же английский перевод рассказа основан на варианте под названием «Отечество» (1972) из первого издания сборника – см. [Peskov 1976].

224

Cм. также [Абдураззаков, Пулатов 1974].

225

Первое в концепции «чистой социологии» понимается через единение и содружество, то есть «естественную волю», в то время как второе – через единство прагматических целей и «рациональную волю». См. [Тённис 2002]. – Примеч. пер.

226

Академический узбекско-русский словарь уже в 1941 году широко трактовал хашар как «общественную взаимопомощь». См. [Словарь 1941: 723]. В современном же академическом словаре к этому добавлено еще определение «добровольная» (общественная взаимопомощь при каких-либо работах), а также упомянуто об ироничном значении слова – «помочь» съесть, уничтожить (чью-либо пищу). См. [Словарь 2008: 299]. Что примечательно, в двухтомном словаре 1983–1984 годов нет ни единого упоминания о хашаре. В гнезде «общественный» [Словарь 1983–1984, 1: 706] «помощь» отсутствует, в гнезде «помощь», в свою очередь, также не сказано [Словарь 1983–1984, 2: 137], что таковая может быть общей, общественной, взаимной и проч., – равно как и сама «взаимопомощь», «взаимовыручка» [Словарь 1983–1984, 1: 113, 112]. Оксфордский узбекско-английский словарь определяет хашар как «взаимопомощь крестьян на сельскохозяйственных работах». См. [Dictionary 1980: 174].

227

Данное различение критично, к примеру, для Юргена Хабермаса. См. [Хабермас 2016].

228

С 1996 года вместо Музея дружбы народов в здании расположен Музей олимпийской славы. Монумент Мужества представляет собой композицию, состоящую из расколотого трещиной куба из черного лабрадора (с вырезанным на одной грани циферблатом, показывающим время землетрясения, и его датой на другой) и скульптурной группы – женщины с ребенком и мужчины, защищающего семью от надвигающейся беды – трещины, идущей от куба к семье. – Примеч. пер.

229

Стелы вокруг скульптуры символизировали Москву, Ленинград и союзные республики. При этом статую мужчины отливали в Москве, а женщины с ребенком – в Ленинграде. – Примеч. пер.

230

Вчера в Ташкенте в торжественной обстановке открыт монументально-скульптурный комплекс // Правда Востока. 1976. 21 мая.

231

Об изменчивом характере борьбы политических кланов в Средней Азии см. [Collins 2006].

232

Прощай, зелень лета. Режиссер Э. Ишмухамедов. Узбекфильм, 1985.

233

Столица дружбы и тепла. Режиссер С. Исхаков. РДК-Фильм, 2011.

234

Также темы времени мимоходом касается и Орехов в [Орехов 1970: 7].

235

О важности времени в социальном контексте см. [Elias 1992].

236

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6347. Л. 31, 33, 39.

237

Опубликованном в 1932 году. – Примеч. пер.

238

К концу следующего десятилетия объявилась и «радикально смелая» идея: в 1937 году было выдвинуто предложение переименовать Москву в Сталинодар. Сталин от идеи наотрез отказался. – Примеч. пер.

239

Выполненный Э. Филипповой и О. Леонтьевой перевод главы «Говорить по-большевистски» был опубликован в антологии [Дэвид-Фокс 2001: 250–328]. – Примеч. пер.

240

Цит. по: [Frolic 1976: 276].

241

Об архитектуре двадцатых годов см. [Hudson 1994].

242

Параллели с западной архитектурной традицией отмечены в статье [Плесневич 1991].

243

Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК) прикладывало массу усилий по спасению архитектурных сокровищ Советской страны. См. [Dunlop 1983: 66–85].

244

См. [Banham 2001] – о роли цемента в современной практике. Также см. [Legault 2011].

245

Генеральный план города перерабатывался в 1938, 1954 и 1964 годах, а затем и в 1967 году.

246

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2822. Л. 46.

247

См. сноску 6 к главе 2. – Примеч. пер.

248

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 264. Л. 4.

249

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 264. Л. 11.

250

См. об этом в [Stronski 2010].

251

Благов С. Ключи от городских ворот // Правда Востока. 1966. 22 мая. Данный феномен нельзя назвать сугубо советским: скажем, после разрушения Дрездена в ходе британских авианалетов уцелевшие здания также пошли на снос, чтобы не мешать строительству нового социалистического города. См. [Meinhardt 2004: 181].

252

Схожим образом рассуждали не только советские власти: после землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году Дэниел Хадсон Бернем, автор нового плана, поданного накануне трагедии, спешно вернулся в город из Парижа, настаивая на «не терпящем отлагательства принятии» его проекта радикального обновления города; в итоге власти все же решили придерживаться изначального градостроительного плана, см. [Starr 2007: 176].

253

Мукимов Ю. Ташкент. Таким он будет // Правда Востока. 1967. 15 авг.

254

Душкин И. (фотограф). Неизгладимое впечатление произвело на дипломатов… // Правда Востока. 1967. 19 мая.

255

Правда Востока. 1967. 23 июня.

256

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 6. Л. 88–90.

257

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 77. Л. 98.

258

Чиновник по иронии завершает разговор выводом, что «с таким же успехом Пугачев мог попасть в Москву и через Ташкент». – Примеч. пер.

259

Опекун. Режиссеры А. С. Мкртчян, Э. Э. Ходжикян. Мосфильм, 1970.

260

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 41. Л. 25.

261

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 265. Л. 79. Заметка предназначалась для «Науки и жизни», но к печати так и не была допущена.

262

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 265. Л. 70.

263

ГАРФ. Ф. A-639. Оп. 1. Д. 6. Л. 146. Гостиницу снесли в 2006 году.

264

Цит. по: [Legault 2011: 321].

265

Подробно данная тема разобрана в [Bellat 2014]; о Ташкенте см. с. 216–220.

266

Схожие дома строились во многих странах Восточной Европы, см. [Zarecor 2008].

267

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 102–103.

268

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 95.

269

Данная тема раскрыта в поэтико-комедийном ключе в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» (режиссер Э. А. Рязанов, Мосфильм, 1975).

270

Коробовцев цитирует Рагона по интервью, напечатанному в «Литературной газете».

271

В том числе личный сад. – Примеч. пер.

272

Московские параллели с Моше Сафди также упоминаются в работе [Bellat 2014: 222].

273

Здесь бьется сердце Ташкента // Правда Востока. 1967. 11 июня.

274

О размерах и функциях махалли см. [Моисеева 1966].

275

Коробовцев ссылается на Ле Корбюзье по поводу необходимости строить высотные здания. См. [Коробовцев 1971, 10: 22–23].

276

Обсуждение западного влияния см. в [Meuser, Börner, Uhlig 2008: 27].

277

О присутствии представителей духовенства в махалле см. [Ro’i 2000: 333–334, 342].

278

О насаждении атеизма в брежневскую эпоху и другие периоды см. [Bociurkiw 1971]. Вместе с тем наблюдался и рост религиозного активизма.

279

Традиционное название крепости в центральной части старых арабских городов (ср. «кремль»). – Примеч. пер.

280

Аулов А. Ташкент многоэтажный // Правда Востока. 1967. 7 июля.

281

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 4912. Л. 3.

282

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 5342. Л. 25.

283

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 4912. Л. 4.

284

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 4912. Л. 23. О вмешательстве центральной власти в экономику регионов и негативных последствиях такового см. [Rutland 1993: 49–72].

285

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 67.

286

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 266. Л. 117.

287

ЦДАВО. Ф. 4906. Оп. 4. Д. 2315. Л. 57, 54, 56. Власти РСФСР также высказывались по поводу высокой стоимости работ ввиду сейсмической активности. См. РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 58.

288

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 47.

289

ЦДАВО. Ф. 4906. Оп. 4. Д. 2315. Л. 52.

290

ЦДАВО. Ф. 4906. Оп. 4. Д. 2324. Л. 18–19.

291

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 53, 41–49.

292

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 127, 132.

293

ТЭИС, ныне – ТУИТ (Ташкентский университет информационных технологий имени Мухаммада аль-Хоразмий). – Примеч. пер.

294

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 99.

295

О перебоях в поставках в тридцатые см. [Filtzer 1986: chap. 7].

296

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 201.

297

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 24–28.

298

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 120.

299

Еще бо́льшая ротация имела место на грандиозной стройке БАМа, что повышало путевые расходы и снижало внимание рабочих к деталям плана. См. [Mote 1992: 53].

300

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 200.

301

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 121.

302

Таубман приводит слова главы администрации Червонограда о стройбригадах: «Они заняты лишь подсчетом условных квадратных метров; им дела нет, растет ли вокруг построенных ими домов хоть клочок живой травы».

303

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 265. Л. 152–153.

304

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 40–42.

305

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2687. Л. 157.

306

М. Давидоу родился в 1913 году. Его семья перебралась в Америку еще до Октябрьской революции (всеми горячо поддержанной). Работал в ежедневнике Коммунистической партии США «Daily Worker», а в начале семидесятых приехал собкором в СССР. – Примеч. пер.

307

Планировка в регулярной сетке восходит к рационализму XVIII столетия в архитектуре Просвещения. В контексте России отличным примером подобной градостроительной идеи является Одесса. См. [Skinner 1976: 141].

308

Вслед за упоминавшимся ранее нью-йоркским Левиттауном пионер американского домостроения Уильям Левитт (кстати, потомок эмигрантов из России) выстроил и второй – в округе Бакс штата Пенсильвания.

309

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 101. Д. 351. Л. 5.

310

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 228.

311

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2822. Л. 22.

312

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2822. Л. 15.

313

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2822. Л. 16.

314

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 1570. Л. 15, 17.

315

Крюков К. Сохранить архитектурные памятники Ташкента // Строительная газета. 1967. 22 февр.

316

Солженицын говорил о «брежневском бульдозере» как о стремящемся «соскрести Россию с лица земли». См. [Солженицын 1995: 353].

317

Бульдозер, рушащий деревенские хаты, фигурирует также в картине А. П. Довженко и Ю. И. Солнцевой «Поэма о море» (Мосфильм, 1958).

318

Львов Б. В чем не виновата стихия // Строительная газета. 1966. 9 сент.

319

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 58. Д. 3215. Л. 71.

320

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 58. Д. 3215. Л. 47.

321

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 58. Д. 3215. Л. 68.

322

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 58. Д. 3215. Л. 29, 31.

323

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6348. Л. 46. Водитель отрицал, что деньги являлись его главным мотивом, но признавал, что получил три рубля.

324

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6347. В крохотной заметке на третьей странице об аварии сообщил «Вечірній Київ» (26 апреля 1967 года). Заметка скупо уведомляла, что произошло дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом, а также что для его расследования уже назначена специальная комиссия.

325

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6347. Л. 12.

326

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 24. Д. 6347. Л. 10.

327

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 1269. Л. 157–158.

328

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 1269. Л. 159.

329

Столица дружбы и тепла. Режиссер С. Исхаков. РДК-Фильм, 2011.

330

Там же.

331

Там же. В 1968 году вышла одноименная экранизация книги Неверова: Ташкент – город хлебный. Режиссер Ш. С. Аббасов. Узбекфильм, 1968.

332

ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 45. Д. 6060. Л. 8.

333

При строительстве БАМа подобный акцент на добровольцах не делался. О компенсации см. также [Rassweiler 1988: 100–102].

334

Это вылилось в серьезный перерасход. См. ЦДАВО. Ф. 4906. Оп. 4. Д. 2324. Л. 54.

335

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2482. Л. 7.

336

В строительстве нового Ташкента активное участие принимают студенты учебных заведений столицы республики // Комсомолец Узбекистана. 1966. 21 мая.

337

Комсомолец Узбекистана. 1966. 31 мая.

338

О комсомольцах при строительстве Днепрогэс см. [Rassweiler 1988: 170–172].

339

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 132а. Л. 1–3.

340

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 358а. Л. 9.

341

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 355. Л. 3, 29–30.

342

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 39.

343

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 355. Л. 31.

344

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 355. Л. 33.

345

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 356. Л. 6–7.

346

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 10, 94–95.

347

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 9. О доступности алкоголя, о негативных последствиях его потребления и росте спроса начиная с шестидесятых см. [Treml 1982]. См. также [Струмилин, Сонин 1974].

348

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 914. Л. 31.

349

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 914. Л. 6.

350

О недостатке технического опыта в послевоенные годы см. [Fürst 2010: 52].

351

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 914. Л. 116.

352

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 35.

353

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 356. Л. 17.

354

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 49, 73.

355

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 58.

356

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 3838. Л. 72, 79.

357

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 44.

358

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 356. Л. 18.

359

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 249. Л. 21.

360

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 137. Л. 32. Установить количество явившихся на следующий воскресник не удалось.

361

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 137. Л. 36.

362

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 136. Л. 21.

363

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 136. Л. 34.

364

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 356. Л. 82.

365

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Д. 356. Л. 14.

366

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 59. Д. 3. Л. 7.

367

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 194.

368

РГАЭ. Ф. 339. Оп. 3. Д. 2470. Л. 119–120.

369

Приглашаем к Черному морю // Правда Востока. 1966. 27 мая.

370

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 62.

371

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 267. Л. 82.

372

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 195.

373

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 134.

374

ЦДАВО. Ф. 1. Оп. 31. Д. 3046. Л. 98.

375

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 58.

376

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 2608. Л. 11.

377

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 170.

378

ЦДАВО. Ф. 1. Оп. 31. Д. 3046. Л. 28.

379

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 1715. Л. 53.

380

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 13. Д. 2608. Л. 13, 69.

381

Ташкентские ребята в Подмосковье // Комсомолец Узбекистана. 1966. 12 июня.

382

Братская помощь Ташкенту // Литературная газета. 1966. 25 июня.

383

Грузия: «Ташкент» в «Руставели» // Комсомолец Узбекистана. 1966. 14 авг.

384

Хмелик А. Дети Ташкента // Литературная газета. 1966. 30 июня.

385

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 100. Д. 214. Л. 6.

386

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 51. Л. 49.

387

В результате агадирского землетрясения погибло около 15 000 человек, еще 12 000 сильно пострадало; без крова осталось более 35 000 человек. – Примеч. пер.

388

Ташпулатов Ш. Землетрясение и религия // Правда Востока. 1966. 25 окт.

389

Соответственно, страшнейшие грехи в исламе – куфр (неверие) и иртидад, ридда (вероотступничество). Из того, что кара за них не отложена Аллахом до Судного дня, но пала на головы грешников уже теперь, можно предположить, что проповедник придерживался радикальных идей хариджизма. Песков, кстати, описывает отличную сцену, в которой старик мусульманин говорит о своем разрушенном жилище: «Аллах помогал строить – Аллах взял». См. [Песков 1966: 25]. – Примеч. пер.

390

Изаттулаев Р. Как я воюю с религией – заметка атеиста // Правда Востока. 1966. 8 дек.

391

Бабаджанова Р. Атеисты в наступление // Правда Востока. 1967. 13 янв.

392

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 60. Д. 24. Л. 76.

393

Об обрядовой жизни после хрущевской антирелигиозной кампании см. [Ro’i 2000: 489–508, NB 508].

394

Колобов Г. Первыми к финишу // Правда Востока. 1967. 22 июля.

395

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 1269. Л. 79, 87.

396

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 140. Д. 291. Л. 27; ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 144. Д. 309. Л. 1.

397

Моисеева Л. Это 26 апреля // Трибуна энергетика. 1988. № 38. Окт.

398

История кино, несомненно, является яркой и динамичной областью, но она основывается, подобно истории живописи, преимущественно на визуальных образах. Об истории и кинематографе см. [Rosenstone 1995].

399

О телевидении в СССР см. [Stites 1992: 168–170].

400

Намус. Режиссер А. И. Бек-Назаров. Арменкино, Госкинпром Грузии, 1925.

401

Несмотря на пристальное внимание к творчеству Довженко, данный фильм прошел незамеченным, и, скажем, Питер Кенез в своей истории советского кино о нем не упоминает вовсе. См. [Kenez 1992]. Что, впрочем, вполне может быть обусловлено труднодоступностью ленты на момент написания; ныне же фильм доступен в Интернете.

402

К слову, так и озаглавленный доклад Брежнева на XXVI съезде открывался ленинским утверждением, что партия к тому же – «ум, честь и совесть нашей эпохи». – Примеч. пер.

403

Ее строительство началось в 1963 году, а ввод в эксплуатацию происходил как раз одновременно со съемками фильма (1974–1976). – Примеч. пер.

404

Хроника ночи. Режиссер. А. В. Спешнев. Беларусьфильм, 1972; Когда дрожит земля. Режиссер А. Б. Косарев. Мосфильм, 1975.

405

Экипаж. Режиссер А. Н. Митта. Мосфильм, 1979.

406

Как отмечает Д. Янгблад, «кино в качестве медиума-посредника плохо приспособлено для передачи фактической информации, если, конечно, оно не готово поступиться своими эстетическими императивами». См. [Youngblood 1995: 140].

407

Прорыв. Режиссер Д. И. Светозаров. Ленфильм, 1986.

408

Под воздействием толщ грунта-плывуна произошел прорыв стен тоннелей между станциями «Лесная» и «Площадь Мужества». В результате на поверхности образовались провалы и трещины в стенах зданий. Стоит отметить, что необходимый для ликвидации размыва жидкий азот в Ленинград поставляли заводы со всего СССР. – Примеч. пер.

409

Художественный взгляд на крымское землетрясение мелькает в экранизации «Двенадцати стульев» Леонида Гайдая (1971); сцена кинофильма следует описанию Ильфа и Петрова. См. [Ильф, Петров 1961: 369–371].

410

РГАКФД. № 18100. Землетрясение в Ялте. 1927.

411

РГАКФД. № 8449. Землетрясение в Ашхабаде. 1948. Часть 2.

412

Эта рука рифмуется в фильме с дальнейшим крупным планом руки советского архитектора на плане восстановления города. Стоит также заметить, что Советский Союз построил в Югославии завод крупнопанельного домостроения, торжественный пуск которого состоялся в годовщину трагедии (к которой и был приурочен фильм). – Примеч. пер.

413

РГАКФД. № 19485. Скопье – город трагедии и братства. 1964.

414

Землетрясение в Ашхабаде. Часть 2.

415

Землетрясение в Ашхабаде. Часть 5.

416

И, соответственно, коммунизм, каковой – по Ленину – «есть советская власть плюс электрификация всей страны». – Примеч. пер.

417

Землетрясение в Ашхабаде. Часть 5.

418

Землетрясение в Ашхабаде. Часть 2.

419

Землетрясение в Ашхабаде. Часть 5.

420

Ручкин И. Указ. соч.

421

РГАКФД. № 7039. Новости дня. 1951. №. 31. Ср. те же мотивы спустя 15 лет: Новости дня. 1967. № 30.

422

РГАКФД. № 21039. По Советскому Союзу. 1964. № 5.

423

РГАКФД. № 30795. Пока гром не грянет… Режиссер С. Хейфец. 1989.

424

РГАКФД. № 29979. Землетрясение. Режиссер В. П. Трошкин. 1988. Часть 6; РГАКФД. № 30795. Пока гром не грянет… Режиссер С. Хейфец. 1989.

425

РГАКФД. № 18909. Наводнение в Приморском крае. 1950.

426

Девять дней одного года. Режиссер М. И. Ромм. Мосфильм, 1961; 713-й просит посадку. Режиссер Г. Г. Никулин. Ленфильм, 1962.

427

Дальнейшая судьба фильма «Семь красавиц» неизвестна.

428

РГАКФД. № 20776. Ташкент, землетрясение. Режиссер М. К. Каюмов.

429

Последняя статья была перепечатана в «Комсомольской правде» и вышла ровно два года спустя после землетрясения.

430

Ташкент, землетрясение. Часть 2.

431

Аэропорт. Режиссеры Джордж Ситон, Генри Хэтэуэй. 1970; Землетрясение. Режиссер Марк Робсон, 1974; Вздымающийся ад. Режиссер Джон Гиллермин, 1974. Сказанное, конечно, вовсе не означает, что американские режиссеры видели фильм «Ташкент, землетрясение».

432

Невероятные приключения итальянцев в России. Режиссер Э. А. Рязанов, 1974.

433

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 235. Л. 139.

434

Исключение составляет картина под названием «За пять секунд до катастрофы» (режиссер А. Е. Иванов. Киностудия им. А. П. Довженко, 1978), но главные герои там – иностранцы, а значит, Советский Союз никак не был связан с грядущей катастрофой. Кроме того, фильм относится скорее к жанру научной фантастики. См. рецензию Валерия Кичина: [Кичин 1978].

435

Медео – дни и ночи мужества. Режиссер А. Г. Нугманов. Казахфильм, 1973.

436

Когда дрожит земля. Режиссер А. Б. Косарев. Мосфильм, 1975. Сюжет с угрозой обрушения скалы встречался и ранее: в тридцатые годы та же опасность нависла над швейцарской коммуной Линталь. Социальные, экономические и политические аспекты потенциальной – но так и не случившейся – катастрофы подробно описаны в книге [Zopfi 1996].

437

Цит. по: [Мамаладзе 1976: 73].

438

Комиссия по расследованию. Режиссер В. В. Бортко. Ленфильм, 1978.

439

34-й скорый. Режиссер А. И. Малюков. Мосфильм, 1981; Тревожное воскресенье. Режиссер Р. Ю. Фрунтов. Мосфильм, 1983.

440

Более поздние фильмы-катастрофы разбираются в статье [Берман 1987].

441

Название военной доктрины армии США, нацеленной на достижение скорейшего преимущества в ходе иракской кампании. – Примеч. пер.

442

В интервью, данном уже в 2008 году, режиссер картины А. Н. Митта рассказал, что «уговорил Сашу Яковлеву показать свое прекрасное тело» для задуманной им сцены, которую, однако, в фильм включить не позволили. См. В. Кичин. Когда б вы знали, из какого сюра // Российская газета. 2008. 28 марта.

443

РГАКФД. № 22020. Ашхабад. 1949. Часть 1.

444

Отсылка к этой трагедии встречается в фильме «Отель “У погибшего альпиниста”» (режиссер Г. Е. Кроманов. Таллинфильм, Ленфильм, 1979).

445

A Soviet Film Maker at Chernobyl in ’86 is Dead of Radiation // New York Times. 1987. 30 May.

446

РГАКФД. № 31506. Советский воин. 1989. Часть 4; РГАКФД. № 30521. Возьму твою боль. 1989. Часть 1; РГАКФД. № 30796. Пока гром не грянет… 1989. Часть 1.

447

РГАКФД. № 31598. Железнодорожная катастрофа в Башкирии. 1989. Часть 1.

448

РГАКФД. № 31370. След. 1990. Части 1 и 2.

449

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 2870. Л. 3. О более ранних ошибочных радиооповещениях см. [Lovell 2015: 39].

450

На Кременчугской ГЭС, с Киевской и еще четырьмя станциями составляющей единый гидроузел на Днепре. – Примеч. пер.

451

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 2870. Л. 15.

452

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 2870. Л. 8.

453

Как уже отмечалось, взрыв на Чернобыльской АЭС произошел в один день с ташкентским землетрясением с разницей в двадцать лет. К слову, если углубиться в детали, то можно найти совпадение и в минутах: землетрясение случилось в 5:23 утра, а взрыв – в 1:23. По странному совпадению, за прошедшую «до времени» землетрясения разницу в четыре часа (к 5:26 утра) на четвертом энергоблоке удалось ликвидировать вспыхнувший в результате взрыва пожар. – Примеч. пер.

454

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 53. Д. 88. Л. 1; [Marples 1986: 141].

455

Пример анализа, «изолирующего» Чернобыль в контексте Советского Союза: [Lemarchand 2002].

456

В изданных вскоре после распада СССР записках очевидца событий генерал-майора Н. Д. Тараканова эти две катастрофы рассматриваются параллельно. См. [Тараканов 1992].

457

Легасова «вряд ли можно заподозрить в верноподданнической любви» к партии – пишет о нем Рыжков [Рыжков 2011: 170]. – Примеч. пер.

458

О монтаже и цензуре см. [Marples 1988: 136]; A Soviet Film Maker at Chernobyl in ’86 Is Dead of Radiation // New York Times. 1987. 30 May.

459

Медицинская сторона трагедии также подробно изучена, ввиду того что здоровье детей, подвергшихся воздействию радиации, очень быстро сделалось проблемой глобального масштаба. См. [Gale, Hauser 1988].

460

О развитии атомной промышленности см. [Schmid 2015].

461

Схожий вывод см. в [Schmid 2015: 138].

462

Документ № 9: Повідомлення УКДБ УРСР по м. Києву та Київській області до Другого Головного управління КДБ СРСР та 2-го Управління КДБ УРСР про аварійну зупинку 9 вересня 1982 р. енергоблока № 1 Чорнобильської АЕС. 10 сентября 1982 года. URL: http://cdvr.org.ua/sites/default/files/archive/ Z_arkhiviv_16.pdf (дата обращения: 18.01.2021).

463

Документ № 10: Повідомлення УКДБ УРСР по м. Києву та Київській області до КДБ СРСР та КДБ УРСР про попередні результати розслідування причин аварійної ситуації, що склалася на Чорнобильській АЕС 9 вересня 1982 р. 13 сентября 1982 года. URL: http://cdvr.org.ua/sites/default/files/archive/ Z_arkhiviv_16.pdf (дата обращения: 18.01.2021).

464

Документ № 11: Інформаційне повідомлення КДБ УРСР до ЦК КПУ про аварійну зупинку 9 вересня 1982 р. енергоблока № 1 Чорнобильської АЕС. 14 сентября 1982 года. URL: http://cdvr.org.ua/sites/default/files/archive/Z_arkhiviv_16.pdf (дата обращения: 18.01.2021).

465

Документ № 13: Доповідна записка начальника УКДБ УРСР по м. Києву та Київській області голові КДБ УРСР про радіаційну обстановку, що склалася у районі розташування Чорнобильської АЕС внаслідок аварії 9 вересня 1982 р. 30 октября 1982 года. URL: http://cdvr.org.ua/sites/default/files/archive/ Z_arkhiviv_16.pdf (дата обращения: 18.01.2021).

466

Документ № 14: Доповідна записка голови КДБ УРСР першому секретарю ЦК КПУ про радіаційну обстановку, що склалася у районі розташування Чорнобильської АЕС внаслідок аварії 9 вересня 1982 р. 5 ноября 1982 года. URL: http://cdvr.org.ua/sites/default/files/archive/Z_arkhiviv_16.pdf (дата обращения: 18.01.2021).

467

Доклад Заславской был сразу же запрещен к публикации, однако по настоянию ученого сообщества, оценившего изложенные в нем новаторские идеи, был разрешен выпуск «служебного» тиража в несколько десятков копий, тут же разлетевшегося по академическим центрам страны. Рукописные и иные несанкционированные копии изымались КГБ, что, впрочем, не помешало переправить текст за пределы страны, где он и был окрещен «Новосибирским манифестом». Текст, по замыслу самой Заславской нацеленный помочь существующему строю, вмиг обратился разящим его орудием пропаганды. – Примеч. пер.

468

Она началась еще прежде эвакуации. – Примеч. пер.

469

Детальный анализ взрыва см. в [Marples 1986; Medvedev 1990].

470

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 53. Д. 88. Л. 1.

471

О чернобыльских пожарных см. [Marples 1986: 129].

472

То есть механически и химически устранить радиоактивное загрязнение. – Примеч. пер.

473

Проект саркофага над четвертым энергоблоком был назван «Укрытием». После окончания работ «Укрытие» неоднократно укрепляли, несмотря на расчетные несколько десятилетий его непрерывной службы. В 2007 году было принято решение надстроить поверх саркофага так называемый «конфайнмент» – защитную оболочку. Сроки сдачи многократно сдвигались, и работы были завершены лишь к 2019 году. – Примеч. пер.

474

О памяти в контексте тоталитаризма см. [Hosking 1989].

475

А. А. Вовк указывает, что АН УССР играла ключевую роль во всех научных мероприятиях. См. [Вовк 2004: 384].

476

В итоге власти решили не достраивать пятый и шестой энергоблоки АЭС, но сделали все возможное, чтобы перезапустить уже построенные. 1 октября 1986 года состоялся запуск первого энергоблока; 5 ноября – второго; с пуском третьего энергоблока вышла некоторая заминка, но вскоре (24 ноября) был запущен и он. Украинское правительство навсегда остановило Чернобыльскую АЭС 15 декабря 2000 года.

477

И. А. Беляев – д-р техн. наук, на то время был заместителем руководителя Министерства среднего машиностроения в Чернобыле. Министром же тогда был как раз Ефим Павлович. Чуть выше приведенная фраза поясняется так: «Он для нас был генералиссимусом, отцом всех Средмашевцев». – Примеч. пер.

478

См. например, [Память 2007; Книга памяти 2011].

479

29 сентября 1957 года на химкомбинате «Маяк», расположенном в закрытом городе Челябинск-40 недалеко от Кыштыма, в результате отказа системы охлаждения произошел мощный взрыв емкости с радиоактивными отходами (кыштымская авария). – Примеч. пер.

480

«…пыхтевшего, – вспоминает о реакторе И. А. Беляев в одном из интервью, – как котел и периодически выбрасывавшего то, что в него сбрасывалось с вертолетов на первом этапе ликвидации аварии, но уже с высокой степенью радиационной зараженности. Таким образом, ее поступление было постоянным. Эти частицы не уходили, мы дышали ими постоянно». – Примеч. пер.

481

Примеры запросов на увеличение поставок энергии в Одессу и другие украинские города в шестидесятые годы см. в: ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 1269; Ф. 1. Оп. 24. Д. 6030.

482

Джейн Доусон утверждает, что протесты в Крыму также имели националистический подтекст. См. [Dawson 1996: 143–161].

483

См. примеч. 14 к главе второй. – Примеч. пер.

484

Крым – в Красную книгу // Крымский комсомолец. 1988. 14 мая.

485

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2474. Л. 46.

486

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 54.

487

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 57.

488

Зданиям было всего около десяти лет: поселок был основан в 1978 году специально для строителей АЭС. – Примеч. пер.

489

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 58.

490

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 74.

491

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2583. Л. 77.

492

Стоит отметить, что всего комиссий было шесть (причем две последние были организованы прокуратурой и КГБ). Шашарин и Абагян входили во вторую, а Прушинский – в третью. Акт второй комиссии третья подписать отказалась, выдвинув собственную версию причин катастрофы. Таким образом, расследование зашло в тупик. Ввиду необходимости представить отчет МАГАТЭ власти были вынуждены заменить научное заключение дефакто политическим документом, выработанным группой ученых Курчатовского института по настоянию ЦК. – Примеч. пер.

493

Оппозиция в научной среде существовала, безусловно, задолго до Чернобыля – начиная уже с двадцатых годов. См. [Graham 1998: 105].

494

Анисимов Ю. Мы решительно против! // Крымский комсомолец. 1988. 13 авг.

495

Замятин Ю. Крым и АЭС несовместимы // Крымский комсомолец. 1989. 9 сент.

496

Ноздрачев Н. Минеры из Минатомэнерго // Крымский комсомолец. 1989. 22 июля.

497

Шувайников С. Крымская АЭС: Эпицентр проблем // Крымский комсомолец. 1989. 21 янв.

498

Шувайников С. Крымская АЭС на весах сейсмологов // Крымский комсомолец. 1988. 26 нояб.

499

Свершившийся факт (фр.). – Примеч. пер.

500

Борисенко Л. С. Предсказуемо ли землетрясение // Крымский комсомолец. 1989. 25 марта.

501

Дошедшая до АЭС волна оценивается в 6,25 балла по шкале Рихтера. – Примеч. пер.

502

Канин Ю. Судьба Армянской АЭС // Крымский комсомолец. 1989. 7 янв.

503

Братская помощь // Крымский комсомолец. 1988. 17 дек. Ср.: Братская помощь Ташкенту // Литературная газета. 1966. 25 июня.

504

См. также: Козуб А. Нестороннім вхід… заборонено // Молодь України. 1989. 2 листопада; [Marples 1991].

505

См., например: Шувайников С. Крымская АЭС на весах сейсмологов.

506

Об украинских историках, связывавших обе трагедии воедино как примеры угнетения украинского народа в советское время, см. [Marples 2007: 4, 20].

507

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3166. Л. 97.

508

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 678. Л. 83.

509

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3346. Л. 22.

510

В 1990 году украинские коммунисты обратились в ЦК с петицией о закрытии Ровенской АЭС из-за обнаружившихся карстовых пустот. См. ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2816. Л. 136.

511

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3346. Л. 24–27.

512

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2671. Л. 1.

513

Подобные сомнения высказывались и ранее. См. ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2291. Л. 47; [Marples 1986: 85].

514

Реактор большой мощности канальный – тип реакторов, устанавливавшихся на советские АЭС с 1973 года. – Примеч. пер.

515

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2671. Л. 51.

516

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2671. Л. 53. Идея заключалась в развитии альтернативных источников энергии (воды, угля и пр.) с использованием в этих целях уже построенных корпусов АЭС.

517

Barringer F. From Children of Chernobyl, Stories of Flight and of Fears // New York Times. 1986. 5 June.

518

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2338. Л. 2.

519

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2338. Л. 7–8.

520

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 2009. Л. 95, 124.

521

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2927. Л. 82.

522

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2942. Л. 39.

523

Радченко Ю. Политика милосердия // Молодь України. 1990. 10 березня.

524

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2927. Л. 83. О Фиделе Кастро см. статью: Шевчук Л. Тепло, турбота і банани // Молодь України. 1990. 28 квітня.

525

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2927. Л. 82–83.

526

Цит. по: [Marples 1986: 169].

527

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3165. Л. 15.

528

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3165. Л. 17.

529

Щербонос В. Осняківська трагедія: біль, мужність, пам’ять // Комсомольский гарт. 1989. 25 березня.

530

Радченко Ю. Самотнє дерево не приживається // Молодь України. 1989. 26 жовтня.

531

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Л. 3837. Л. 2.

532

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Л. 3837. Л. 2, 9.

533

ЦДАГО. Ф. 7. Оп. 20. Л. 3837. Л. 3.

534

Ми повинні бути мудрі серцем… Ленінакан: п’ять місяців після трагедії // Молодь України. 1989. 23 травня.

535

О Славутиче в наши дни см.: Wechlin D. 30 Jahre nach Tschernobyl: Die sterbende Stadt der Liquidatoren // Neue Zürcher Zeitung. URL: http://www.nzz.ch/international/europa/die-sterbende-stadt-der-liquidatoren-ld.15314 (дата обращения: 20.01.2021).

536

А именно: УССР, РСФСР, Литовской, Латышской, Грузинской, Азербайджанской, Эстонской и Армянской ССР. – Примеч. пер.

537

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 53. Д. 19. Л. 3.

538

Наша общая беда // Правда Востока. 1986. 28 мая.

539

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2672. Л. 3.

540

«[То были] наиболее добротные, наиболее современные дома, [которые] даже по истечении сорока пяти лет выглядят как новенькие». – Примеч. пер.

541

См. c двадцатой минуты в фильме С. Исхакова «Столица дружбы и тепла».

542

См. фотографии, представленные в конце монографии: [Горіцький 1998]; Свинчук В. Таким он будет // Трибуна энергетика (Зеленый мыс). 1987. 10 марта.

543

О серьезных проблемах, возникших при строительстве города, см. [Marples 1988: 225–238].

544

Торчишник В. Экзаменует Славутич // Трибуна энергетика (Зеленый мыс). 1987. 26 мая.

545

Мижень И. Накануне новоселья // Трибуна энергетика. 1987. 15 сент.; Дай название улице // Трибуна энергетика. 1987. 17 нояб.

546

Недилько И. Соловьиный бетон Славутича // Трибуна энергетика. 1987. 9 июня. Стихи приведены на последней странице «Трибуны энергетика» за 14 июля 1987 года.

547

Комиссаров С. Будни города молодых // Трибуна энергетика. 1988. 13 сент.

548

О положительном значении Славутича спустя пятнадцать лет см. Brzezinski M. The Silver Lining in Chernobyl’s Cloud // New York Times. 2000. 3 September. Sunday Magazine. № 40.

549

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2815. Л. 137.

550

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3089. Л. 34.

551

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 25. Д. 3346. Л. 4.

552

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2612. Л. 26.

553

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2338. Л. 13. Тот же документ хранится и в РГАНИ: Ф. 89. Оп. 53. Д. 34. Л. 12.

554

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 2026. Л. 209.

555

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2943. Л. 99–100.

556

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2943. Л. 35.

557

Любченко С. Сбоев в работе не будет // Трибуна энергетика. 1987. 20 янв.

558

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2848. Л. 156.

559

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2870. Л. 16.

560

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2848. Л. 156.

561

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2482. Л. 7.

562

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2816. Л. 76.

563

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2816. Л. 90.

564

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1311. Л. 110–111.

565

Подробнее о льготах для стахановцев см. [Siegelbaum 1988: 187–188].

566

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2612. Л. 8–9.

567

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2671. Л. 17.

568

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2671. Л. 20.

569

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1312. Л. 88.

570

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1312. Л. 88.

571

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1311. Л. 8.

572

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 153.

573

Двенадцать тысяч – число примерное.

574

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2612. Л. 63.

575

Что, к слову, прямо следует также из пункта 2.5 Устава, заявляющего одной из целей Союза «добиваться полной гласности и информированности населения страны о чернобыльской трагедии и ее последствиях, а также о других авариях на атомных объектах». – Примеч. пер.

576

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2612. Л. 71.

577

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2815. Л. 39.

578

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2815. Л. 30.

579

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2815. Л. 31.

580

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 103.

581

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 271, 273.

582

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 208.

583

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 91.

584

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9739. Л. 343.

585

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 107.

586

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 298.

587

О чувствительности к выбору лексики см. ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 58, 157.

588

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1311. Л. 18–19.

589

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 60.

590

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 35.

591

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 160.

592

ГАРФ. Ф. Р-9654. Оп. 7. Д. 815. Л. 143–144.

593

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 9744. Л. 279. Позже поступило еще предложение сделать некоторые из покинутых деревень в тридцатикилометровой зоне достоянием ЮНЕСКО. См. [Lemarchand 2004: 143].

594

Эти города были заброшены уже после распада СССР.

595

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2810. Л. 5–9.

596

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2810. Л. 16.

597

Полное название: Государственная комиссия Совета Министров СССР по чрезвычайным ситуациям. В современной России – Министерство Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий (МЧС).

598

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1292. Л. 95, 97.

599

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1292. Л. 141.

600

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 163. Д. 1292. Л. 131.

601

С 1971 года уполномоченного руководить гражданской обороной. – Примеч. пер.

602

Так называемая чернобыльская пыль – мельчайшие (20–100 мк) частички с высокой удельной активностью, легко разносимые ветром и вдыхаемые человеком. – Примеч. пер.

603

В зоне отчуждения. – Примеч. пер.

604

Общий обзор истории конфликта см. в [Suny 1993: 132–138]. Анализ с точки зрения азербайджанской стороны см. в [Zeynalov 2011].

605

Цит. по: [Miller D., Miller L. 2003: 14].

606

О французской помощи Спитаку см. [Verluise 1995].

607

Вслед за этим был создан комитет «Карабах», в который входили (подобно описанным выше событиям вокруг Крымской АЭС) как умеренные и радикальные активисты, так и представители местной интеллигенции – писатели, ученые и проч. – Примеч. пер.

608

Нагорно-Карабахская автономная область. – Примеч. пер.

609

Как отмечает Фазиль Зейналов, азербайджанские члены Совета голосование проигнорировали. См. [Zeynalov 2011: 198–203].

610

Несколько иной точки зрения придерживается Зейналов. См. [Zeynalov 2011: 201]. Об армянских погромах азербайджанцев см. [Beissinger 2002: 298] (Байссингер отмечает сомнительность данных обеих сторон).

611

Вроде учреждения поста президента СССР и т. п. – Примеч. пер.

612

О Верховном Совете СССР и его неоднозначном отношении к демократическим институтам см. [Remington 1991].

613

Андреева Н. Не могу поступиться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта.

614

Резолюция «О гласности» содержала, к примеру, примечательную формулу, согласно которой нельзя было использовать гласность в целях «манипулирования гласностью»: недопустимо использование гласности в ущерб интересам Советского государства, общества, правам личности, для проповеди войны и насилия, расизма, национальной и религиозной нетерпимости, пропаганды жестокости и распространения порнографии, а также манипулирование гласностью. – Примеч. пер.

615

Слова Г. И. Герасимова (пресс-секретаря Горбачева) из его беседы с Джерри Хафом. См. [Hough 1997: 206]. То же высказывание приведено в [Beissinger 2002: 92]. – Примеч. пер.

616

Barringer F. Thousands Feared Dead in Soviet Caucasus Quake // New York Times. 1988. 8 December.

617

Keller B. Soviet Press Calls the Rescue Effort Bungled and Inept // New York Times. 1988. 13 December.

618

Рыжков полагает, что Горбачев не слишком спешил оказаться на месте трагедии. См. [Рыжков 2011: 216].

619

Keller B. Amid the Rubble, Armenians Express Rage at Gorbachev // New York Times. 1988. 12 December.

620

Keller B. Soviet Press Calls the Rescue Effort Bungled and Inept.

621

Guetta B. Spitak, ville-tombeau // Le Monde. 1988. 16 décembre.

622

Еще феврале 1986 года целый ряд влиятельных армян – членов ЦК, крупных ученых – подписали обращение руководителя карабахского движения Игоря Мурадяна к Горбачеву. «Паломничество» результатов не принесло, и летом 1987 года карабахские активисты провели массовый сбор подписей в поддержку миацума – воссоединения. 1 декабря делегация из Карабаха передала в московский ЦК около 80 тысяч подписей. Четкой реакции на неофициальный референдум, впрочем, также не последовало (как и на следующее обращение к генсеку в январе 1988 года – уже после декабрьского землетрясения), что еще более накалило ситуацию. – Примеч. пер.

623

Вскоре после землетрясения начались аресты активистов, обвиненных в организации беспорядков и разжигании национальной вражды. В несколько первых дней после трагедии республикой де-факто управлял комитет, организовавший штаб помощи в здании местного Союза писателей. Мнение, что комитет был заинтересован в панике и сеял слухи вроде взрыва атомной бомбы, высказывает в своей книге и Рыжков [Рыжков 2011: 218]. – Примеч. пер.

624

Цит. по: Keller B. Amid the Rubble; [Benthall 1993: 113].

625

Keller B. Amid the Rubble. См. также [Рыжков 2011: 218].

626

Manifestations à Bakou: «Le châtiment d’Allah» // Le Monde. 1988. 11 décembre.

627

Keller B. Amid the Rubble.

628

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 278. Л. 67.

629

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 282. Л. 13.

630

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 1569. Л. 8.

631

Андронаки В. Воскресенье // Крымский комсомолец. 1989. 19 авг.

632

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2833. Л. 34, 38.

633

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 32. Д. 2814. Л. 37–38.

634

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 1926. Л. 17.

635

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 1926. Л. 23.

636

ЦДАВО. Ф. 2. Оп. 15. Д. 1926. Л. 30.

637

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 282. Л. 47–48. 23 января 1989 года в Гиссарской долине на западе Таджикской ССР произошло землетрясение магнитудой 5,5 балла (в эпицентре толчки достигали 7 баллов). О бедствии оперативно сообщила «Правда», в дальнейшем освещавшая и восстановительные мероприятия. См. Латифи О. В Гиссаре после стихии // Правда. 1989. 25 янв.

638

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 277. Л. 186.

639

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 282. Л. 62.

640

Сидоров О., Западалов Ю. Подумаем о милосердии вместе // Московская правда. 1990. 13 февр.

641

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 282. Л. 142.

642

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 281. Л. 56.

643

Вопрос ребром: будем надеяться? // Комсомолец Армении. 1989. 18 марта.

644

Дома предназначены для местных жителей // Комсомолец Армении. 1989. 15 апр.

645

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 280. Л. 6.

646

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 79–80. Оставшиеся рабочие были этническими армянами из Баку, которым нельзя было возвращаться домой из-за погромов. Их мнением никто особо не интересовался.

647

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 5–6.

648

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 263. Л. 34.

649

Не оставим братьев в беде // Правда. 1988. 9 дек.

650

Наш скромный вклад // Комсомолец Армении. 1989. 1 янв.

651

Мы поедем строить! // Комсомолец Армении. 1989. 24 апр.

652

Членами этой основанной в 1988 году организации были многие известные деятели культуры армянского происхождения, жившие в Латвийской ССР. – Примеч. пер.

653

На новом месте // Комсомолец Армении. 1989. 28 марта.

654

В фонд «Дети Армении» // Комсомолец Армении. 1989. 13 апр.

655

Бужкевич М. Вызов разуму и чести // Правда. 1988. 16 дек.

656

К тому времени, не считая небольших моноэтнических поселений вроде описанного далее, сопоставимое число армян и азербайджанцев сохранялось лишь в Нагорном Карабахе и составляло около 77 и 22 % соответственно. От общего же населения Армянской ССР азербайджанцы тогда составляли около 2,5 % (по сравнению с 5,3 % в 1979 году); при этом в Ереване, где некогда преобладало азербайджанское население, его доля упала с 2,3 % в 1979 году ниже 0,1 % к 1989 году. – Примеч. пер.

657

Откуда, еще ранее – также ввиду погромов, связанных с Карабахским конфликтом, – были вынуждены бежать несколько сотен армянских семей. – Примеч. пер.

658

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 2093. Л. 6.

659

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 2093. Л. 7–12.

660

В результате погибло трое азербайджанцев. – Примеч. пер.

661

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 272. Л. 9.

662

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 272. Л. 22.

663

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 272. Л. 93.

664

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 272. Л. 2.

665

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 180. Л. 49.

666

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 180. Л. 56.

667

Вплоть до распада СССР – экономический советник Горбачева. Был одним из подписантов обращения по поводу статуса НКАО (см. примеч. 19 к этой главе) и открыто высказывался по теме в западной прессе. – Примеч. пер.

668

Г. В. посвятила много лет изучению межэтнических конфликтов. См., например, ее работы: [Старовойтова 1987; Starovoitova 1997].

669

То есть борт Горбачева. – Примеч. пер.

670

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 172–173.

671

Guetta B. «Le monde entier» sur l’aéroport d’Erevan // Le Monde. 1988. 16 décembre.

672

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 174.

673

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 175.

674

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 171.

675

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 1714. Л. 3.

676

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 1714. Л. 18.

677

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 1714. Л. 21.

678

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 262. Л. 192.

679

Зафесов Г., Моисеев А. Братская солидарность острова Свободы // Правда. 1988. 11 дек.

680

Колесниченко Т. По маршруту Лондон – Ереван // Правда. 1988. 11 дек.

681

Никифоров В. За доброту мысли и чувств: процесс гуманизации международных отношений набирает силу // Известия. 1989. 1 мая.

682

Пральников А. Проверка горем: трагедия Армении – год спустя // Московские новости. 1989. 10 дек.

683

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 277. Л. 45.

684

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 150. Д. 279. Л. 40. Подобная же ситуация имела место и с финской помощью, см. [Вирабян 2008: 495–496].

685

Именно Тэтчер и приводит в пример Рыжков, размышляя о том, что Горбачев вообще не слишком любил посещать места трагедий – чему Армения стала исключением (вылившимся в том числе и в прилюдную склоку генсека с карабахскими активистами). – Примеч. пер.

686

Dejevsky M. Tour Cut Short as Thatcher Is Mobbed in Earthquake City // Times of London. 1990. 11 June.

687

Речь идет о той самой улице, где расположена открытая Тэтчер школа (ул. Маргарет Тэтчер, 1). – Примеч. пер.

688

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 974. Л. 33–34.

689

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 974. Л. 36.

690

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 974. Л. 55, 66. Проблема была общей для любой гуманитарной помощи. См. [Emmanuelli: 191].

691

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 974. Л. 56.

692

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 1049. Л. 22. Архив репортажей о Советском Красном Кресте см. в: ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 1062.

693

ГАРФ. Ф. Р-9501. Оп. 14. Д. 1049. Л. 25, 78.

694

Красный Крест традиционно связан с государственными структурами, не являясь при этом их частью, что делает «негосударственную» позицию организации несколько неоднозначной. См. [Benthall 1993: 147]. Как замечает Джонатан Бентхолл, Красный Крест «вообще не стоит всерьез сравнивать с прочими НГО – ведь он в известном смысле даже не НГО вовсе, поскольку все полномочия организации вытекают из решений, принимаемых как раз государством».

695

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 2017. Л. 2–3.

696

По самым оптимистичным подсчетам, число погибших составило около 35 000. – Примеч. пер.

697

Иран был благодарен за международную помощь, однако принимал ее не без предварительного обсуждения. См. Iran: «Une épreuve envoyée par Dieu» tandis que le bilan du séisme s’alourdit, les autorités de Téhéran sont divisées sur l’aide étrangère // Le Monde. 1990. 25 june.

698

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 2017. Л. 13.

699

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 162. Д. 2017. Л. 38–39.

700

Колесников А. Водный Чернобыль // Новая газета. 2012. № 80. 20 июля. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2012/07/18/50643-vodnyy-chernobyl (дата обращения: 23.01.2021).

701

Barry E. Russia, Shift ing from Soviet Ways, Hesitantly Welcomes Volunteers in Flood Zone // New York Times. 2012. 15 July.

702

Pabst V. Die Furcht des Kremls vor den Bürgern // Neue Zürcher Zeitung. 2012.

703

August. Процитированный пассаж поразительно рифмуется с определением, данным Джозефом Брэдли царской России. См. [Bradley 2002].

704

Имеется в виду промежуток времени от декрета «О печати» 1917 года и до принятия закона «О печати и других средствах массовой информации» в 1990 году. – Примеч. пер.

Content

Найджел Рааб
И всё содрогнулось… Стихийные бедствия и катастрофы в Советском Союзе

Благодарности

Введение

1. Понятие бедствия

Часть первая. Беспорядок в упорядоченном сталинском мире

2. Крымский полуостров в сентябре 1927 года и Ашхабад в октябре 1948 года

Часть вторая. Мобилизация советского общества при Брежневе

3. Апрель 1966 года: Ташкент на первых полосах

4. Апрель 1966 года: улицы Ташкента

Интерлюдия. Изображение советских катастроф в 1945–1986 годах

Часть третья. Старые меры в новом горбачевском мире

5. Апрель 1986 года: Чернобыль

6. Декабрь 1988 года: Армения

Заключение

Архивы

Газеты

Источники

Библиография

Иллюстрации

Примечания