Анастасия Евстюхина

Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца

© Анастасия Евстюхина, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

Cover art © Max Reed, 2022

https://lesathii.com/

https://www.instagram.com/lesathii/

Посвящение

Родная моя Ясонька, Йана, по-прежнему с нежностью вспоминаю я желтыми нитями солнца и зелеными нитями электричек Петербург – Луга вышитое наше лето, коробку теней Ruby Rose с зеркалом, загнутые твои ресницы, лица, которые ты создавала, и картины; разговоры до рассвета о красоте, о книгах, о мужских и женских энергиях, походы в лес голышом, тяжелые серебряные перстни на маленьких пальцах, образы, навеянные тобой. Жаль, больше мы не расчесываем друг другу волосы одной щеткой, не пьем крепкий чай в маленькой кухоньке на Просвещения (ты обнимаешь кружку ладонями, а не держишь за ручку, так никто больше не делает из моих знакомых), не лежим в траве у Муринского ручья, рассказывая друг другу прошлые жизни…

Дорогая моя К., наверно, ни одни подруги на земле никогда не были так близки, как мы с тобой в тот короткий и странный период, когда ты гуляла с парнем, в которого до истерики была влюблена я, и, надо признать, ближе мы уже вряд ли будем; и вряд ли я когда-либо смогу ощущать себя более живой, чем в то лето, ведь тогда мы были юны, распахнуты настежь всему первому, и души наши бегали в легких платьях, продуваемых насквозь космическими ветрами; благодарю тебя за каждый день, за каждую тропку, за каждый солнечный блик на мокром листе после дождя.

Дочь, маленькая моя девочка, тебе нет еще и года, но во многом эта книга родилась благодаря тебе, ради тебя; конечно, может, ты не захочешь ее читать, когда подрастешь, и я не буду настаивать, это твое право, но я бы хотела, чтобы ты прочла. Переосмысление прошлого – диалог с будущим…

Ноябрь

Тая сделала попытку закрыть дверь. Пухлая сильная рука санитарки придержала ручку.

– Я должна видеть, что ты там делаешь.

– Но это же туалет!

– Да. Ты находишься в надзорной палате. За тобой над-зор. Понимаешь?

– Даже гадить, что ли, без надзора не разрешается?

– Сейчас договоришься у меня до успокоительного. Не разрешается. Доктор наказал не оставлять тебя одну.

Впрочем, ты этого заслуживаешь…

Скукожившись, чтобы прикрыться, Тая приспустила шорты и трусы.

Села на унитаз, скрестив руки на коленях.

Санитарка продолжала стоять в дверях, уперев кулаки в крепкие бока.

– Отвернитесь хотя бы…

Еще немного, и Тая расплачется. Она уже не бунтует. Она просит.

– Пожалуйста.

Санитарка горделиво расправила плечи – будто раздулись мехи аккордеона, повернулась боком.

И на том спасибо.

Надзорная палата детского дурдома – блок из трех помещений. Большое квадратное – в него попадаешь сразу из коридора. Здесь четыре койки, ненавистная вечно открытая дверь в туалет, раковина в углу, столы в центре – сюда приносят еду; возле входа сидит днем и ночью неусыпный часовой – узколобая плечистая царица-нянька.

Руки у нее крепкие, как у мужика.

Нянькам нужны крепкие руки – одолевать буйных. Таких как Ленка. Или как Аня Корнева.

И манеры у няньки грубые. И шея, и нос, и пальцы – короткие, толстые, красноватые. Будто она вся наспех из глины вылеплена, в печи закалена. И душа в нее Богом через махонькую дырочку как в свистульку вдунута.

В квадрате спят трое: Аня Корнева – ее койка прямо возле няньки, Ленка и Ира Мальцева – самая младшая.

Аня Корнева – отказная. Так на карте маркером написано.

Ей девять, но говорить она умеет только – бэм, бэм.

Корнева брыкается руками и ногами как опрокинутая лошадь. И иногда у нее судороги.

Стриженая голова Корневой – кокос, у нее были вши.

Целыми днями она повторяет с разными интонациями:

– Бэм! Бэм.

Няньки привязывают ее к кровати на недлинную веревку – чтобы не бродила по палате.

– Бэм! Бэм?!

Ира Мальцева и Ленка с виду не сумасшедшие.

Ира не ест. Ей девять, но она мелкая, как дошколенок.

Няньки говорят, плохо растет, недостаточно витаминов.

– Ты не хочешь есть?

– Не-а.

– Почему?

– Просто не хочу.

– Даже вкусное? Так не бывает!

– Бывает. Мне просто неинтересно есть.

– Я тебе завидую, – вздыхает Тая.

Ленка большую часть времени выглядит как обычно. И можно думать, что с ней всё в порядке, пока однажды не увидишь, как она страшно хохочет, закидывая назад круглую кудрявую голову, и цитирует при этом Апокалипсис. И тогда нянька зовет другую няньку из коридора, потому что в руках у Ленки появляется поистине адская сила.

Один прут в ее металлической кровати согнут, и хочется надеяться, что это не она. Слишком жутко представлять, как такое могло случиться.

Квадрат продолжается двумя продолговатыми палатами, разделенными стенкой, – как две реки из озера вытекают.

В одной из рек – русалки, наяды… Наташка, Светка. Им по пятнадцать, у них длинные волосы. Они расчесывают их, сидя по-турецки на одной кровати. Наташка говорит: беременная она. Светка говорит про любовь. Учитель географии «такой лапочка». Наташка говорит, родители не знают о ребенке. Светка говорит, играли с «географиком» в бутылочку, выпало, поцеловал щеку и висок, ему двадцать пять… Они совсем не похожи на сумасшедших.

Они рады: третья койка-лодочка долго качалась порожняя.

– Твоя, – говорит нянька.

Она ставит пакет с Таиными вещами на тумбочку. Шерстяное клетчатое одеяло сложено квадратом. Подушка стоит углом вверх.

Во второй реке обитает Катя. Ей четырнадцать, и она все время зовет бабушку. Кажется, у нее нет родителей.

– Бабушка. – Среди ночи.

Отчетливо.

Сначала шепотом.

– Бабушка.

Потом громче, до крика.

– Бабушка?!

Катя встает, бродит по темной палате, фонарные тени ветвей плавают по стенам – будто водоросли в толще воды. Катя всегда в рейтузах. Катя ищет.

– Бабушка?!

Приходит нянька. Иногда она просит другую няньку из коридора ей помочь. Они укладывают Катю, умертвляют до утра. Утопленница Катя с полуоткрытыми страшными глазами храпит.

Светка рассказывает: есть простой способ определить, целовался мальчик хоть раз «по-настоящему» или нет, нужно просто ему сказать, что он симпатичный, если покраснеет – нет. Наташка рассказывает: отец ребенка Ринат играл в хоккей на стадионе за школой, Наташка ходила смотреть с подружкой, переглядывались; жили рядом, Ринат свистел под окнами – выходи-жду, валил Наташку на снег, щекотал, хохотали.

Наташкина мама уходила в ларек работать на весь день, и Наташка, кинув портфель и пожевав булки с маслом, шла на двор.

Наташка боится, что о ребенке станет известно, ведь мама велит его убить и доучиваться в школе.

Светка говорит, географ гладил ее коленку.

Тая смотрит на мерклые пятна света, подрагивающие под потолком. «А над нами – километры воды. А над нами бьют хвостами киты…»[1]

Из распахнутого туалета доносится умиротворяющее журчание.

– А у тебя что? – спрашивает Светка.

Август

– Шестерка пик.

Карта лежала рубашкой вверх. Ее тут же перевернули.

– Ничего себе! Угадала!

– Как вы это делаете?

Компания молодых людей – четыре девушки и двое юношей – пережидала дождь на просторном дощатом крыльце дачного дома. С желобков крупного шифера на землю тонкими струйками стекала вода.

– Мистика! Вам надо на «Битву экстрасенсов», по-любому!

Тая и Люся переглянулись, наслаждаясь произведенным впечатлением.

– Единое сознание! У очень близких людей появляется общее энергетическое поле. И один человек часто знает, что думает другой. Потому что мысли все в этом поле…

– Ты-то откуда знаешь, Серега?

– Меня родители таскали с собой к деду, под Лугу куда-то. Там нечего было делать совершенно! Интернета нет, конечно же, Сеть не ловит, в углу только телик маленький с пузатым еще экраном, я смотрел ТВ‐3 от отчаяния уже; там рассказывали.

– По телику чушь мелют. Мои родители давно его выбросили. Спорим, это трюк. Давайте снова. А мы будем следить за девчонками внимательно. Наверняка у них есть тайный язык, и они просто сообщают друг другу карты.

– Захар у нас скептик, – сказала Оксана, – его байками про единое сознание не накормишь.

– Да пожалуйста! Не верите – повторим. Готова, Люсь?

Ребята окружили фокусниц, приготовившись ловить их на горячем.

Перетасовав колоду, Тая выложила на доски квадратом девять случайных игральных карт.

«Медлячок, чтобы ты заплакала, пусть звучат они все одинаково…» – залился мобильный у Сереги.[2]

Нюра приложила палец к губам.

– Ш‐ш-ш, скинь.

Тая и Люся смотрели на карты.

– Запомнила?

Люся кивнула.

Тая собрала карты, перемешала и снова выложила квадратом, но уже рубашками вверх. Люся выбрала одну, запомнила; не показывая подруге, положила на место. Девушки соединили руки и некоторое время не двигались, вглядываясь друг другу в глаза.

– Семь червей! – воскликнула Тая.

– Вторая в верхнем ряду, проверим, – скомандовала Оксана.

Тая открыла карту.

– Семь червей! Семь червей! – захлопала в ладоши Нюра. – Они опять угадали!

– Я не заметил, чтобы они мухлевали, – сказал Серега.

– Ведьмы, – ухмыльнулся Захар, изящно дернув уголком рта, как только он один умел.

– Давайте я попробую с Люсей вместо Таи, – предложила Оксана.

Девушки уселись друг напротив друга. Люся повторила нехитрый цикл манипуляций с картами. Оксана выбрала из квадрата центральную, запомнила, вернула на место.

Девушки соединили руки и взгляды. Все молчали, только дождь шуршал – будто бы кто-то мял конфетные обертки.

– Девять пик, – сказала Люся.

– А вот и нет. – Тая открыла карту. – Валет бубен.

– Давайте еще. Нужна статистика, – нахмурился Серега.

Но и на другой, и на третий раз фокуса не получилось. Люся называла не те карты, которые запоминала Оксана, и наоборот.

– Просто они не настолько близкие подруги, – подытожила Тая с загадочной улыбкой.

Она положила на колени блокнот и взялась за карандаш.

– Рисуешь? Покажи что-нибудь.

Нюра придвинулась к Тае и попыталась заглянуть через ее плечо.

– Я не люблю, когда читают письма, – Тая успела захлопнуть блокнот.

– Что у тебя там такого секретного? – поинтересовался Захар.

– Тебя не касается, – рубанула Тая.

– Дикая ты какая-то сегодня. – Нюра поднялась и подошла к краю крыльца. – Дождь закончился.

Умытый мир блистал. Над волнистой кромкой леса громоздились леденцовые предзакатные облака.

Тая проводила глазами ребят, нырнувших в дым садовой листвы.

– Наконец-то. Мне неуютно, когда слишком много людей.

Она раскрыла блокнот на случайной странице и черной гелевой ручкой принялась рисовать розу. Проводя линию, свежую пасту она размазывала пальцем – создавала тени.

– Да уж… – согласилась Люся. – Когда я ловлю на себе взгляд Оксаны, мне кажется, что она постоянно меня оценивает.

– Так ведь и ты ее оцениваешь, – сказала Тая, облизывая палец, чтобы легче было размазывать линии. – Ты же спрашивала меня после того, как мы вчетвером ходили в баню, у кого лучше фигура – у тебя или у нее.

– Красиво у тебя получается. Мне бы так. Я вот рисовать вообще не умею…

Роза под пальцами Таи один за другим разворачивала лепестки, обретала объем, пышность.

– Я думаю, Оксане нравится Захар.

– Послушать тебя, так весь мир в него влюблен! – с доброй насмешкой заметила Люся.

Тая фыркнула.

– Может, так и есть. Он ведь и тебе нравится? Нравится же? Хоть немного? Особенно эта его ухмылочка в стиле «бэд бой»?

– Да ну тебя! – Люся со смешком отмахнулась.

Рядом с розой на блокнотном листе проявлялся бутон – будто Тая чуткими пальцами стирала белый налет с готовой прекрасной картины.

– Оксана, мне кажется, тайно меня недолюбливает, – вздохнула Люся.

– С чего бы? Ответ очевиден всем, кроме тебя. Она ревнует!

Люся накрыла ладонями уши.

– Ей нравится Захар, – продолжила Тая, – а Захару, кажется, нравишься ты.

– Опять ты съехала на любимую тему. Ехал-болел мне твой Захар.

– Мы же подруги. Отчего ты мне не хочешь признаться?

– Да не в чем признаваться. Вот серьезно! Ты как будто хочешь меня убедить, будто он мне нравится.

– Я давно заметила, как он на тебя смотрит.

– Не. – Люся смущенно хохотнула. – Он на всех так смотрит. Взгляд у него такой. С поволокой.

Роза была почти готова.

– Можно мне поближе посмотреть? – Люся склонилась к плечу подруги.

Тая протянула ей блокнот.

– Смотри. Только страницы не переворачивай. Там дальше… другое.

– Думаешь, Серегина теория единого сознания – полный бред? – спросила Люся, разглядывая рисунок.

– Нет. Отчего же? Ведь мы сами не понимаем, почему угадываем карты. И не понимаем, почему не получается с Нюрой или с Оксаной. Опиши, как это у тебя происходит.

Люся задумалась.

– Не могу. Знание о карте приходит само. Просто приходит, и все. Неведомо откуда.

– Давай я попробую. А ты скажешь, похоже или нет.

Тая уселась на доски скрестив ноги, прикрыла глаза.

– Мы глядим друг на друга, – начала она монотонно, низким голосом, – долго-долго. Пока твои глаза не превращаются в мое небо, а мои – в твое. Пальцы наших рук переплетаются, как корни деревьев. Мы молчим и слушаем дыхание друг друга. Нет больше ни меня, ни тебя. Плавятся невидимые контуры, мы становимся единым целым. Будто бы нас окружает теплое вязкое нечто; у него нет ни цвета, ни формы – никакого знакомого нам свойства. И в нем – в этом субпространстве – появляется карта. Она вращается, как этажерка с открытками в книжном. Я знаю ее. Потому что ты ее знаешь. И больше не осталось ничего в мире, о чем бы знала ты и не знала я.

Тая расслабилась и засмеялась.

– Ну ты даешь. Я бы ни за что так красиво не придумала…

* * *

– Пошли на пятачок.

Ожидая Люсю, расчесывающую волосы, Тая вертелась вокруг одного из столбиков крыльца подобно танцовщице у пилона.

– Кажется, ты похудела.

– Да? – делано удивилась Тая.

Порыв ветра надул на ней длинную юбку, солнечный свет пробился сквозь легкую алую ткань – будто внутри фонарика желаний возникли очертания стройных ног девушки.

– У тебя шикарная фигура…

Тая погасила довольный блеск в глазах. Промолчала – приняла комплимент как должное.

Если бы Люся только знала, чего тебе это стоило.

У подруг имелось любимое место в лесу – пятачок, так они называли его. На пригорке, окруженном рвами времен Отечественной войны, заросшими вереском, брусничником, толокнянкой, стояло удивительное дерево – очень старая, в два обхвата, сосна. Торчащие из земли могучие корни лежали кругом, точно выползшие погреться на солнце змеи. А нижняя часть ствола, практически лишенная коры, гладкая как камень, темно-серая, отшлифованная временем и всеми теми, кто приходил сюда, гладил ее и скоблил от нечего делать, имела выпуклое утолщение, своей формой поразительно точно повторяющее женскую грудь, на нем даже был «сосок» – зачаток наметившейся, но не выросшей в том месте ветви.

Тая и Люся проходили по главной улице через садоводство, выросшее на лесистом холме, точно семейство опят на пне, огибали шлагбаум на въезде, пересекали шоссе; в молчании, будто могилу, обходили автобусную остановку с выгоревшей на солнце надписью-граффити «Я люблю Захара М.», спускались и шли вдоль залива по двухколейной, когда-то проделанной трактором дороге, у самого берега – сухой и пыльной, а дальше, в бору, изрытой корнями, усыпанной прошлогодней мягкой бурой хвоей. Прогулка служила поводом остаться вдвоем. Фраза «идем на пятачок» давно превратилась в позывной – когда одна из подруг произносила ее, другая только кивала: поняла, мол, есть разговор.

Тая присела на толстый корень и приветственно провела ладонью по могучему стволу сосны с «грудью».

Люся устроилась рядом и принялась поправлять кремовую розочку, устроенную в треугольном вырезе майки.

– Живая? Я не обратила внимания. Думала, брошка. В вашем саду таких вроде нет.

– Это мне принесли.

– Кто? Захар?

– Да… С братом заходил. На пару минут.

– Розочки дарит! Он на тебя глаз положил, говорю же.

– Не, брось… Они всем соседкам такие розочки выдали. И Нюре с Оксаной тоже. Ездили с утра куда-то на машине и нарвали.

– А мне не подарил. – Тая поджала губы. – Я для него особенная. Неприкасаемая. Других девчонок он и посмешит, и пощекочет, а ко мне на выстрел не подойдет.

– Ты сама себя так ведешь, что к тебе подходить не хочется. Будь я Захаром, не подошла бы. Со стороны виднее. Ты откровенно его игноришь в компании, на все его реплики, обращенные к тебе, отвечаешь односложно или вовсе как-нибудь странно. Вот хотя бы вчера. Ну не хотела ты показывать блокнот, дело хозяйское. Только огрызаться зачем? Может, твои рисунки ему интересны. Захар даже в лице переменился, так ты его отшила.

– Ему все равно. Его не моя реакция огорчила, а то, что он не получил чего хотел. Красивые парни острее реагируют на обломы.

– Он мне сам сказал сегодня, когда я спросила, есть ли для тебя розочка: «Я бы принес, да она мне ладно спасибо не скажет, так ведь еще рожу скривит, точно я ей говно на лопате сунул». Твое поведение выглядит так неестественно! Пожалуй, даже напоминает издевательство.

– Ну и прекрасно! – Тая ехидно наморщила нос. – Пусть думает, что у меня все прошло. Что мне уже пофиг. И все остальные пусть тоже так думают. Пусть поскорее забудут. Нет ничего хуже, чем ловить на себе злорадно-жалостливые взгляды «она в него влюблена, а ему плевать, ах, бедняжечка…».

В устремленном на подругу взгляде Люси читалось искреннее сочувствие. Тая отвернулась, пытаясь одолеть знакомые «иголочки» в носу.

– Я ненавижу жалость, – сдавленно произнесла она. – Когда жалеешь, всегда мысленно ставишь себя выше, а когда жалеют тебя, то, даже если до этого ты крепился, нестерпимо хочется плакать. Жалость делает акцент на слабости. Она убеждает в ней и не помогает, а еще больше затягивает в безнадежность. Потому, прошу тебя, не жалей. Никогда и никого. Это жестоко.

Перестав моргать, Тая сканировала взглядом густой штрихкод далеких стволов – пусть успевшие выступить слезы высохнут до того, как их заметят.

Вдруг нечто бесшумно проскользнуло мимо.

– Белка! – воскликнула Люся. – Смотри! Смотри!

Юркий зверек стрелой взлетел по золотисто-медному стволу сосны почти до самой вершины. Некоторое время девчонки сидели с поднятыми головами, высматривая его среди длинной голубоватой хвои.

Люся достала из кармана «Сникерс», принялась растягивать пальцами края упаковки, чтобы ее открыть.

Тая плавила лакомство неподвижным взглядом.

– Хочешь? – спросила Люся, освободив от упаковки соблазнительно подтаявший толстенький шоколадный брусок.

– Нет, – быстро ответила Тая, отрезав себя этим коротким словом от возможного соблазна.

– Хорошо тебе, – жуя, прокомментировала Люся, – у тебя сила воли. А у меня – ляжки.

Она ущипнула себя за сочную загорелую мякоть бедра. Потом шлепнула в шутку. Здоровая девичья плоть заколыхалась.

Тая молчала, разглядывая на кончике пальца свежую каплю смолы, прозрачную, как желтое стеклышко.

Сила воли… Эх…

Майя Плисецкая говорила: женщина один раз в жизни делает выбор, вкусно есть или хорошо выглядеть.

А ты все никак не определишься.

– Расскажи, как у тебя получилось похудеть? Ты считаешь калории? Или ешь только определенные продукты? Ты совсем не ешь сладости?

– Я мало ем, – уклончиво ответила Тая.

– Ну сколько примерно?

– Да не знаю я! Глупые вопросы ты задаешь!

– Не сердись. Я же ничего такого не имела в виду… Просто хотела узнать. Может, мне тоже…

Тая устыдилась своей вспышки. Подруга ведь не виновата; как и все прочие – родители, одноклассники, шапочные знакомые, которые походя замечали перемены во внешности Таи, – Люся заговорила о еде и диетах не со зла, а потому что не знает.

Ноябрь

Раздача передач. Обычно это происходит через час-другой после обеда – вроде как полдник. Царица-нянька ставит на стол пухлый пакет. Запускает туда свою надувную руку, добывает «Сникерс».

– Твое, – протягивает Наташке.

Наташка мотает головой – не буду, мол.

Светка за нее объясняет:

– Она же беременная. А «Сникерс» вредный. Ей вредное нельзя.

Светка деловито накрывает «Сникерс» ладонью.

– Куда? На место положь! – рычит нянька.

Ире Мальцевой достаются кефирчик «Тёма» и упаковка печенья. Она пододвигает их к себе обеими руками, но в умных карих глазах – никакого энтузиазма. Мальцева же не ест.

Буйная Ленка получает слойку с джемом и апельсин.

Светка – яблоко. Она торжественно меняется передачами с Наташкой. Наташка беременная: ей нужны витамины.

Ленка отдает Наташке свой апельсин.

Тая получает банан и батончик-мюсли.

«Блин… Ты просила йогурты жирности 0,1 %».

«Не злись на маму».

«Охо-хо. Спасибо ей, хоть не купила суперкалорийных шоколадок или булок!»

«Маме нелегко, пока ты здесь. Но она хотя бы делает вид, что понимает тебя».

Можно, конечно, отдать банан Наташке, но нянька смотрит. Другим можно подкармливать беременную, но она, Тая, должна съедать все. Так в карте написано.

В пакете осталась передачка для Корневой: сок и шоколад «Аленка».

Катя жалобно спрашивает:

– Бабушка?

– Ничего не принесла твоя бабушка, сиди, – угрюмо констатирует нянька, почесывая красное ухо.

Она распатронивает корневскую шоколадку, протыкает трубочкой пакет с соком.

– Бэм! Бэм?

– Ешь давай, – нянька запихивает Корневой в рот кусок шоколада так же, как до этого пихала слипшиеся в комки макароны с фаршем.

Вряд ли Корнева понимает различие между тем и другим. Она чавкает, рот ее черен. Нянька пихает ей трубочку. Корнева сперва дует в нее вместо того, чтобы тянуть, – сок брызгает во все стороны.

– Туда надо, а не обратно! Дура, не дуй! Соси!

Хихикает Светка.

Наташка, как лошадь, хрумкает яблоком.

Август

На стене – выцветший ковер с сюжетом «Три богатыря». Фотографии приколоты к нему булавками с головками-горошинами. Черно-белые, цветные. Ветер дует в окно, и они шевелятся – сухие листья древа жизни. Не всех людей на них Тая может назвать. Друзей бабушки, дедушки, родителей. Людей, давно умерших.

Над кроватью Таи бормочет в ночных сквозняках эта пестрая крона.

Незнакомый мужчина и незнакомая девушка в простом белом платье. Позади них – деревянная часовня. На истертой фотографии почти не видно деталей, складки длинной юбки кто-то подрисовал карандашом. Молодожены? Оба держатся старательно, неловко соприкасаются плечами – точно две керамические кружки. Будто им очень важно, как они получатся. Но вспышка застала их врасплох. Понес– ла их лица в будущее детскими, удивленными. Они снимались дважды в жизни. Это прабабушка с прадедушкой. Общие для Люси и Таи. Родители Люсиной прабабушки, Таиной бабушки и еще шестерых детей, прорастивших семейное древо в разных городах, разветвивших его детьми, внуками, правнуками, между собой уже чужими, непохожими…

На скошенной траве расстелены сброшенные куртки. Молодые люди расселись полукольцом – сияя глазами, зубами, счастливыми ямочками на щеках, они передают друг другу термос – привал. Собака, пробежав по переднему плану, оставила вечности лишь заднюю лапу и черную комету смазанного хвоста. На тропинке стоят позабытые корзины с грибами, ведра с ягодами. Это Люсин дедушка, его брат дядя Коля, их племянница Галя, мама Таи и друзья. Угол снимка оторван – тропинка будто бы уходит в другую реальность. Свернув туда, наверное, они могли бы навсегда остаться такими: смеющимися, осиянными зарей жизни. Люсин дедушка не ослеп бы, дядя Коля не сгорел бы у себя на даче, а их племянница Галя не родила бы сына-инвалида.

Налитое белое тело среди темно-серых маков. Воображение румянит кожу, оживляет зелень, зажигает алым каждый цветок. Эта томная красавица, прилегшая подремать на маковом поле, – двоюродная тетя Таи, умершая в тридцать два от женского рака.

Каждая фотография – маленькое окошечко, за которым происходит с кем-то жизнь: ароматы, облака, краски, хрупкие сны. Взглянуть вневременным оком в объектив, всего на миг, пока открыт затвор, как в замочную скважину, и замереть, и надумать, и никогда не узнать, как было на самом деле.

Среди фотографий зачем-то картинка с конфетной коробки фабрики Крупской. «Руслан и Людмила». Так получилось, что над нею больше старых, черно-белых снимков, а внизу – новых, цветных. Будто бы Руслан на коне, с мечом и щитом, как Харон, охраняет условную границу между миром мертвых и миром живых.

Белоголовые голые дети на пляже: глаза-щелочки, засвеченный край.

Люся, Тая. Битвы из-за лопаток, кукол, пластмассового крыла, отломанного от бабочки на колесиках, десятирублевки, найденной в песке, – души, перемешанные в шейкере общего детства. Люсина сестра стоит поодаль, деловито, в белых трусах. Она считает себя слишком взрослой для купания голышом.

Родители Таи и родители Люси собрались вместе, праздновать: кто-то прожил еще один год и не умер. С ними Таина бабушка и ее муж, по-стариковски сюсюкающий, похудевший, тряский, как тонконогая поганка, за полгода до своей кончины. Все сдвинулись к одному углу стола – уместиться в кадре. Помимо лиц, око фотоаппарата, неспособное ничего упустить, увековечило и поредевшие веера ломтиков колбасы, и вскопанные салатницы, и початую банку соленых огурчиков, «своих, с дачи».

Прошлое лето. Лодочная станция. Тая в закатанных штанах, босая, с веслом. Уверенная поза, густой чайный загар. Мокрые волосы – веревочками. Кепка – залихватски наискосок. Никто бы в жизни не подумал, что эта девчонка может считать себя толстой или некрасивой. Да, не худышка. Крепкие ноги, плечи. Женственные бедра…

Прошлое лето. Зацвели стенки колченогих пляжных кабинок, пропахших мочой и застоявшимся бытом советских санаториев. Вечером – мятый лист металла в пятнах ржавчины. Утром – яркое граффити.

Прошлое лето… Играть в Бэнкси было весело, пока не появилась надпись на автобусной остановке. Пока никто не догадывался. Пока Захар не дал понять осторожно, через друзей: ничего не может быть.

Запах девичьей комнаты – теплый, мыльный, пудровый.

В мягких волнах сквозняка чуть заметно покачивается и вертится привязанный к люстре невероятный шар из цветной бумаги – кусудама.

Голова Таи плавает в подушке – яблочко в молоке.

По утрам, еще не окончательно проснувшись, в полудреме, ты ощупываешь свое тело под одеялом. Раньше, чем открываешь глаза. Будто бы что-то могло измениться. Будто бы могло за одну ночь затопить холодным приливом студенистого целлюлита любимые атоллы подвздошных костей, высокий холмик лобковой. Прекрасные четкие линии.

Ты боишься заснуть фигуркой-оригами и проснуться мягкой бесформенной грудой. Ты боишься обнаружить, что нежданно заволокло жиром глубокую чашу живота или затупились острые грани грудной клетки.

Ты ощупываешь.

Твое оригами-тело здесь. Оно пока с тобой. Боже, как это прекрасно. Боже, как ты хочешь это сберечь! Как боишься потерять! Вокруг столько еды… Еда – страх. Еда – боль. Еда – наслаждение.

Когда ты встанешь, родители позовут тебя завтракать. Они будут при тебе намазывать на ломти булки нежный плавленый сыр. Они будут пить густой от сливок кофе с сахаром. Он пахнет так сильно, что воздух в кухне кажется тягучим и сладким. Как карамель.

Ты пройдешь мимо кухни, растягивая воздух-карамель торопливыми шагами, боясь увязнуть и остаться. Ты скажешь родителям, что позавтракаешь у Люси.

Ты должна так сказать.

Если ты сядешь за стол, то не удержишься.

Ты съешь слишком много.

И, чтобы защитить твое оригами-тело…

…тебе придется делать ЭТО.

Тая берет джинсовую сумку через плечо, расшитую бисером, – с нею она не расстается, там ее блокнот, карандаши, мелки, ручки. Баллончик в потайном кармане.

В кухне приемник заикается в полосе помех, отец на Высоцком сделал погромче; закипающий чайник шумит, как ветер в деревьях, уютно позвякивает посуда.

Мама:

– Ой, ну куда, уши закладывает. Да и треск такой.

– Минуту погоди, сейчас песня кончится. Люблю ее.

– Ладно, хорошо хоть не Летов, а то врубаешь на весь двор диски свои в гараже, стыдно…

Мама открывает холодильник:

– Ты колбасу доел? Вчера оставалось полпалки.

Отец:

– Не брал. Наверное, Тая ночью пришла голодная. День-деньской пропадает, ни обеда, ни ужина.

Высоцкий окончательно захлебнулся помехами; отцу не без сожаления пришлось завернуть круглую, как бутылочная пробка, ручку громкости.

– Да брось. Не может девочка столько съесть.

Отец не глядя, невероятно быстро – на автомате – сворачивает салфетку в лотос.

Тая с детства помнит повсюду оригами – невесомые, стремительные, остроугольные фигурки. Любой конфетный фантик в отцовских руках меньше чем за минуту превращался в игрушку – в цветок, в лягушку, в птицу.

Таечкины самолетики летали дальше и быстрее, чем у других ребят.

– Остатки булки тоже куда-то делись, – сетует мама, – и новый пакет печенья.

– Могла сама куда-нибудь сунуть, как из магазина пришла.

Тая крадется на подушечках пальцев, как рысь, мимо приоткрытой двери в кухню. Но у мамы зоркий глаз и ухо востро.

– Таисия! Доброе утро.

– Доброе, мам.

– Куда без завтрака? Опять соседей объедать? Торчишь там постоянно, как голодная собачонка, вот тебя за стол и приглашают – из вежливости. На самом деле никто кормить тебя не хочет. Садись. Поешь дома как следует. А то мне опять за тебя краснеть. Подумают, голодом тебя тут морят.

А когда ты, мама, не краснела?

Маме регулярно приходилось краснеть: перед гостями – за «художественный бардак» в комнате дочери. Перед гостями особенно тщательно распихивались по углам ненужные вещи, подметались неделями не метенные полы, протиралась запыленная мебель.

В простые дни маме было некогда; с девяти до пяти пропадала она в своем загнивающем (физически и морально) НИИ, где в трудно проветриваемых затхлых помещениях, забитых отжившими приборами, на сорок лет задержался воздух эпохи застоя. А потом она уставала.

Маме приходилось краснеть перед учительницей. За огрызок яблока, сунутый в батарею в кабинете математики в начале пятого класса. За побеги с субботников в школьном дворе. За пряди, выкрашенные зеленкой.

Удивительно, что красный цвет не въелся в мамино лицо навечно.

Перед продавщицей, кондукторшей, консьержкой, билетершей в парке аттракционов… Маме приходилось краснеть за Таю везде.

Во всяком случае, так она говорит.

С крыльца послышался деликатный стук по дереву.

– Войдите! – прокричала мама из кухни. – Это к тебе, наверное, председатель. Где шоколадка? Вчера вроде была. «Альпен гольд» – бормотала она вполголоса. – К чаю нечего поставить. Барабашка, что ли, у нас завелся?

Председатель вошел, откинув рукой тюлевую завесу от мух, заменявшую летом дверь.

– Здрасьте, дядь Ген.

Тая просочилась мимо председателя вдоль стены и вынырнула из влажной тьмы коридора, пахнущей домашними консервами, в желтое горячее утро.

* * *

Соседи, как и предрекла мама, завтракали.

Просторное крыльцо под навесом служило летней столовой. Свежие огурцы в салат снимали прямо со «стены» – между бревнами была натянула веревочная сетка – ползучие растения поднимались по ней до самой крыши.

– Садись, я уже скоро! – Люся приглашающе кивнула на свободное садовое кресло.

– Хочешь чего-нибудь? Может, чаю? – предложила Люсина сестра. Ее круглый беременный живот улыбался ситцевыми ромашками.

Домашние оладушки с яблоками. Густая холодная сметана.

Тая опасливо косилась на блюдо в центре стола, где высилась горка круглых, румяных, как детские щечки, оладушек. Цепкий глаз диетчицы приметил на столе и вазочку с шоколадными конфетами, и свежую халу, и мраморную ветчину, и кубики мягкой брынзы.

«Только одну. Всего ОДНУ оладушку. Ты ничего не ела. И потому это совсем не страшно, ОДНА оладушка на завтрак».

«Они пожарены в масле. Они очень калорийные и жирные».

«Но ОДНА – ничего страшного».

«Нет! Нельзя! Даже одну нельзя! ОНО всегда так начинается. ОНО подкупает безопасностью ОДНОЙ оладушки. Съесть оладушку – это пройти по краю пропасти. Ты не сумеешь. Ты опять СОРВЕШЬСЯ…»

– Задумалась, будто замуж зовут. Садись. Я тебе чай наливаю. – Люсина мама решительно выставила на стол еще один прибор.

В каком-то смысле ты ни при чем. Они ведь НАСТАИВАЮТ.

Тая села. Струя кипятка упала в красноватую от крепости заварку. В прозрачной чашке взвился вихрь чаинок.

На блюдце перед Таей возникли две оладушки – широко распахнутые глаза чудовища. Чудовище смотрело на нее испытующим взглядом.

Ты все еще можешь спастись!..

Просто выпей чай.

Чай без сахара.

Без сахара!

Тая тоскливо взглянула на чашку с чаем. И взяла в руку оладушку. И откусила.

Слова «кушать» и «искушение» не случайно похожи…

Нежное тесто, тающее на языке. Распаренные кусочки тертого яблока. Тонкая, как калька, корочка в золотистых кружевных узорах.

Еще один кусочек. И еще. Вот и вторая оладушка исчезла. Тая вспомнила, что не попробовала со сметаной.

ТРИ оладушки. Это нормальная порция нормального человека. На завтрак. ТРИ оладушки – это еще не очень много. Не НАСТОЛЬКО много.

Тая продолжала успокаивать себя до тех пор, пока оладушек не стало восемь. Девятую оладушку она держала в руках. Десятая ждала на общем блюде. Последняя. Тая не хотела портить ее, не убедившись, что остальные уже наелись.

Теперь уже все равно, сколько ты съешь.

Можно навернуть бутерброд с брынзой.

А потом с ветчиной.

И чаю с конфетами попить тоже.

Уже без разницы. Уже и так много.

Уже СЛИШКОМ много.

Ты не сможешь себя простить.

И тебе придется делать ЭТО.

Поэтому чем больше ты съешь сейчас, тем лучше.

Ты испытаешь вкус всей этой еды.

А потом сделаешь ЭТО.

И не растолстеешь!

Помогая после завтрака Люсе убирать посуду, Тая торопила время.

«Уйти сразу было бы жутко невежливо. Дескать, пожрать пришла… Да и сейчас невежливо. Люся подумает, что ты странная».

«Ну и наплевать. Толстеть теперь, что ли? Сделаешь ЭТО и вернешься».

Секунды укатывались с тарелок каплями. Падали солнечными мячиками с яблонь и акаций, что росли в саду перед домом.

Люся выставляла посуду на сушилку.

Пахло хозяйственным мылом.

Тая обернулась, услышав скрип ступеньки крыльца.

– Привет, девчонки!

Захар.

Захар!!!

В животе у Таи подхватило, как при езде по крутым холмам, когда тело отрывается от сидения велосипеда.

Ей нестерпимо хотелось остаться, но она не могла.

Нет ничего важнее, чем сделать ЭТО.

Или есть?

Захар поднялся на крыльцо, по своему обыкновению вальяжно прислонился к столбу, держащему навес. Стильно выбритые виски, длинная челка. Папироса за ухом.

Тая делала вид, что не замечает парня, – старательно протирала клеенку на столе. Клетчатую. Красно-белую.

В желудке противно плюхала горячая тяжесть съеденного.

Надо сделать ЭТО!

Срочно сделать ЭТО!

– Ребят, я скоро вернусь.

Тая спрыгнула с крыльца. Чтобы спуститься по лестнице, нужно было пройти мимо Захара. Он посмотрел ей вслед, пожал плечами.

Убедившись, что никто за ней не наблюдает, Тая побежала по главной аллее садоводства к выходу. В овраге, на каменистом берегу ручья, широким веером впадающего в залив, у нее имелось тайное место. Оно было надежно укрыто со всех сторон, и тут девушка могла не опасаться того, что ее застанут врасплох, спокойно посидеть, глядя на пенистые шлейфы камней, лежащих в воде, отдышаться после, умыться и запить горьковатый привкус желудочного сока.

До чего же мерзкое ощущение!

Когда желудок полон до отказа, учащается пульс, на лбу выступает пот.

Кажется, что есть не захочется уже никогда.

И приходит чувство вины.

За то, что не остановилась вовремя.

За то, что съела СЛИШКОМ много.

За то, что ела вообще.

Чувство вины и… СТРАХ.

Ты ощущаешь, как еда спускается вниз, стекает под кожей. Обволакивает твои бедра. Делает объемнее.

Ты трогаешь их – проверяешь. Один раз. Другой.

Это не от ума.

Ты можешь брать интегралы по частям.

Но перед этим страхом логика пасует.

Ты. Трогаешь. Бедра.

И действительно начинает казаться: они стали больше. Как только ты поела. Сразу. Пальцы погружаются в мякоть бедра. Оно раньше было тверже. Определенно было. Тверже. А теперь оно стало податливым. Будто подтаяло. Потому что под кожей теперь чавкает жижа жирной еды. И тогда приходит она. Па-ни-ка. А потом… некоторое время спустя. Желание освободиться.

Остановить еду. Съесть ее обратно.

Тая встала ногами на два плоских камня. Поблескивая, змеился между ними ручей. Самое неприятное – начать. Дальше – проще.

Чтобы выдержать три перемены по двенадцать блюд на пирах, длившихся целыми днями, отведать соловьиные язычки, беременных зайчих, мышат, запеченных в меду, – лишь песку, затопившему колоннады роскошных триклиниев, ведомо, что еще, – римские патриции прибегали к очищению желудка всякий раз, когда он наполнялся до отказа: засовывая в рот перья павлинов, они вызывали у себя рвоту.

Не она первая.

Склонившись над водой, Тая вставила в рот два пальца. Надавила на корень языка. Раз, другой, третий.

Если ЭТО делать часто, рефлекс утрачивается. И с каждым разом избавиться от еды все труднее. Бывает, не получается вовсе. Тогда вся тяжесть содеянного обрушивается невыносимой виной и обидой. Лежишь, как кит на песке, остаток дня, не в силах пошевелиться от тоски и обжорства…

И толстеешь. Неотвратимо. Толстеешь.

Сладкая горячая струя вырвалась из Таи и упала в ручей.

Получилось!

По воде поплыли кусочки пережеванной ветчины, зеленые и красные чешуйки – бывший салат, рыхлые комочки пережеванной булки, оладий; коричневатая слизь, в которую превратились шоколадные конфеты.

В груди пекло от натуги. Из глаз текли слезы. Но с каждым спазмом крепла болезненная радость внутри.

Ты не растолстеешь!

Не растолстеешь!

Ручей уносил прочь мерзкие частички испорченной еды. Позорные свидетельства Таиной ненормальности, ущербности.

Кажется, все.

Последние два комочка теста вышли очень тяжело. Тае пришлось совать пальцы глубоко и сильно шевелить ими, чтобы вызвать рефлекс.

Она увидела в воде кровь. Опять…

«Стоп. Больше вроде ничего не выходит. Еда внутри кончилась. Спасена!»

«На этот раз. Но впредь надо держаться. Больше делать ЭТО нельзя. Ты же видишь – нельзя!»

Теперь Тая снова нормальная. Она присела, тщательно умылась ледяной водой, вымыла руки, склизкие от слюны и желудочного сока, оглядела покрасневшие костяшки пальцев.

Набрала пригоршню воды, прополоскала рот.

Подняться в гору, перейти шоссе по полустертой зебре возле остановки с надписью «Я люблю Захара М.», оглянуться – между деревьями мятой фольгой блестит поверхность залива – и можно опять жить. После удачного приступа Тая чувствовала себя обновленной, бодрой, очень-очень легкой – шариком, готовым улететь в небо.

Прием пищи вызывает прилив эндорфинов, точно так же как смех, поцелуй, катание на качелях или на лодке. Эндорфины – природные наркотики. Когда их слишком много, организм начинает привыкать. С каждым разом требуется больше и больше эндорфинов – больше и больше еды.

Тая огибает шлагбаум и входит в садоводство.

Возле магазина на лавочке девчонки едят мороженое.

Тая бросает на них снисходительный взгляд, как трезвый на пьяницу, и продолжает путь.

Пища намного опаснее алкоголя, героина и прочих наркотиков: с нею не получится завязать.

Щурясь на солнце, Тая идет по главной улице. Красная юбка на ветру обливает прохладой стройные ляжки и икры.

Никто не знает. Никто не знает.

Захар и Люся все еще на крыльце. Они о чем-то говорят, Люся смеется, кокетливо заправляя за ухо прядь волос.

К груди Таи приливает волна – северная, с острыми льдинками: она так не может. Не может говорить с ним, хохотать, глядя ему в глаза, кокетничать, быть естественной; она не имеет права при нем казаться глуповатой, неудачно шутить… Она должна сохранять достоинство: каменное лицо, прямая спина, рубленые жесты, односложные ответы. Чтобы никто ничего не подумал.

* * *

Листва на деревьях вскипала, кроны ходили ходуном, залив дышал штормовой свежестью, сдувая с берега последних купальщиков, торопливо сгребающих с лежаков вещи; пепельные тучи, похожие на густой дым, обложили небо.

Тая и Люся шли на пятачок.

Упругая духота напрягалась, натягивалась, как струна, до предела. Чтобы вот-вот, через секунду, зазвучать – зазвенеть ливнем.

– Просто обожаю последние минуты перед грозой. Замри.

Тая остановилась сама и жестом остановила подругу.

– Так сумрачно, так тихо. Внимай лесу.

Отчетливо слышалось прерывистое гудение шмеля в зарослях вереска.

Вдалеке над заливом уже маячили молнии, сшивая белыми нитками небо и море. Камушками в порожней телеге катался далекий гром.

– Может, все-таки вернемся? Сейчас как хлынет.

– Ты сама хотела рассказать, о чем вы говорили утром с Захаром. Хлынет – под деревом постоим.

– Нельзя под деревом: молния.

– Я читала про парня, которого молнией шарахнуло, но не убило. У него после этого появились необыкновенные таланты. Он стал невероятно быстро считать в уме. Смог выучить несколько языков. Я тоже так хочу!

– Ты и так талантливая. Не надо тебе молнию.

– Не талантливая. Не получается у меня.

– Что не получается?

– То, что я хочу нарисовать.

– Последнее? В блокноте? То, что ты никому не показываешь?

– Да.

– Покажешь? Я уверена, что мне понравится. Мне всегда нравятся твои рисунки!

– Ладно, самый сносный вариант покажу.

Тая открыла свою джинсовую сумку и достала блокнот. Недолго полистав его, протянула подруге.

Возникнув в дымке небрежных карандашных теней – будто отмывшись от небытия, но не до конца, – на Люсю глянуло лицо Захара.

Удивление, восхищение, немножко зависти. И – секунду спустя – сострадание.

– Очень похоже…

– Серьезно?

– Конечно! И это ведь по памяти. Ты гений, короче.

Люсе теперь очень хотелось восторженными отзывами замылить изначально заявленную тему прогулки – утренний разговор с Захаром.

Тая приняла лестные слова как должное.

– Так о чем вы говорили?

Оттягивать дальше не было никакой возможности.

Люся опустила глаза.

– Извини, не так просто это сказать…

– Он предложил тебе встречаться? – подсказала Тая.

– Да…

– Ну, мать… Тоже мне! Удивила! Я давно замечала, как он на тебя смотрит. И надо было так жеманиться?

– Я думала… тебя это… огорчит. Парень, которого ты рисуешь… хочет гулять… с другой. И эта другая – твоя подруга.

– Те, кого я рисую, для меня – модели. С кем они встречаются, мне плевать. У Захара красивый лоб. И это единственное, что мне в нем интересно. Что же ты сказала? В ответ на предложение?

– Отказала, конечно, – тихо ответила Люся.

– Но почему? – изумилась Тая.

Она ожидала худшего. Не раз уже воображение подсовывало ей романтические клипы, в которых Захар объясняется в любви другим девочкам, дарит им букеты, шоколадки, мягкие игрушки с глупыми глазами. И эти девочки соглашаются. Всегда соглашаются. Как же возможно отказать такому парню? А Тая страдала. Страдала заранее. Страдала настойчиво и регулярно. Будто выплачивала взносы своему большому горю неразделенной любви.

Но, как ни странно, весть об отказе Люси не принесла ей облегчения. Напротив, Тая даже почувствовала неловкость.

– Надеюсь, не из-за меня? – строго спросила она.

– Нет. Я… Я просто не уверена, что хочу.

– Он не нравится тебе? – Тая смотрела с безжалостной прямотой. Люсе очень хотелось отвести взгляд, но она держалась. Если спрятать в такой момент глаза, думалось ей, разве Тая поверит?

– Я не знаю.

– Не уходи от ответа. Не жалей меня. Если ты отказала потому, что боишься сделать мне больно, то мне не нужна такая жертва. Я не имею права ее принять. Я не прощу себе того, что стану помехой вашему чувству.

Тая заметила, конечно, характерный для домашних девочек, надышавшихся до головокружения воздухом классики, книжный пафос в своих словах; она всегда его замечала. Но при всем желании она не смогла бы сейчас сказать ничего другого. Фраза выскользнула легко, словно заготовленная реплика актрисы. Люся сдалась-таки и опустила ресницы; на щеках ее проступил румянец.

– Так он нравится тебе? – повторила свой вопрос Тая. Час настал. Она готова была встретиться лицом к лицу со своей болью. Она устремилась ей навстречу, как соловей на шип розы. Она почти желала услышать «да».

– Нет, – ответила Люся.

Удивительно яркая длинная молния пересекла в эту секунду небо; вслед за нею сквозь лес, медленно нарастая, прокатился долгий рычащий гром. Порыв штормового ветра принес первую крупную каплю.

– Бежим! – Люся схватила расслабленную руку подруги и потянула Таю за собой.

Теплая ладонь, ласковое прикосновение. Следующий порыв ветра разметал длинные волосы Люси, до Таи донесся слабый запах шампуня.

Горько-сладкая нежность. Зависть.

Она высвободила руку.

Тае казалось, Люся лжет; слишком трудно ей было поверить, что кто-то может оставаться равнодушным к чарам Захара.

Он, конечно, с виду обыкновенный парень, не студент даже; школу терпел только до девятого. Но если уж ставит Захар себе цель очаровать какую-нибудь девчонку – все, попала… В ход идет фирменная ухмылочка – уголком губ. Взгляд дымный, теплый, влажный, как натопленная баня, с прищуром. Высокий лоб, длинная прядь через него – дугой.

Однако Люся и не думала обманывать подругу. Она действительно не могла разобраться в многоголосии эмоций и порывов, горлопанящих на разные лады в пятнадцатилетней душе беззаботным летом. Это бывает так трудно – понять себя. Отделить собственные побуждения от навеянных, осознанную необходимость от принуждения, интуицию от иллюзии. Захар улыбался, носил букетики придорожных лютиков, полевых гвоздик, люпинов, набрасывал на Люсины плечи куртку по вечерам. Он не был Люсе совершенно безразличен: в ней зарождалось, повинуясь настроению теплых вечеров, закатов, костров, нет, еще не чувство – смутное волнение по отношению к нему. Но чем это волнение было внушено Люсе – ухаживаниями юноши или переживаниями лучшей подруги, – так и останется тайной: две причины переплелись, словно побеги огурца на крыльце, невозможно было отделить одну от другой, и, скорее всего, обе имели место. В дуэте Тая + Люся Тая играла главную роль – постарше, талантливая, яркая; Люся тянулась за нею. Прошлым летом между подругами только и разговоров было, что о Захаре. Посмотрел так-то, сказал то-то, ухмыльнулся, пошутил, проводил. Тая болела Захаром как гриппом, и Люся, вероятно, заразилась – присмотревшись к Захару, она начала находить в нем все больше привлекательных черт, ее к нему по– тянуло.

Люся чувствовала себя виноватой перед Таей; ведь Захар как бы принадлежал Тае, пусть лишь в фантазиях и блокнотах, – но для лучшей подруги и это, по идее, стоп-сигнал. Люся стыдилась своего зарождающегося влечения к Захару и всячески пыталась подавить его в себе, задушить, выкорчевать – но, словно в отместку, оно только разрасталось и крепло, как борщевик, необоримое, глупое, сильное.

Захар продолжал ухаживать, и каждый визит его был для Люси испытанием.

– Давай гулять.

– Нет.

– Не хочешь? Зря. Я же охрененный. У меня даже сердце справа, мне мама говорила.

– Нет.

– Есть какая-то причина, по которой ты не хочешь со мной? Скажи.

– Не могу.

– Почему?

– Это сложно.

– Объясни. Я постараюсь понять.

– Какой ты настырный.

– Ну пожалуйста…

Очаровательная улыбка, которая, со слов Таи, «и стены плавит».

– Не могу!

– Это из-за нее?

Захар редко называл Таю по имени.

– Нет. Другая причина.

Люся спрятала взгляд. Не могла же она пустить коту под хвост все подругины усилия по демонстрации безразличия!

– Какая?

– Сложная причина.

Кольцо разговора замыкалось. С каждым разом оно все сильнее сужалось, стягивалось в узел.

– Наверняка из-за нее.

– Нет.

– Почему тогда не говоришь? У тебя есть кто-то?

– Почти.

– То есть тебе кто-то нравится, но он мямлит и ничего конкретного?

– Вроде того.

– Так и забей. Мямлит – говно, значит, не мужик. Я вот прямо говорю: ты мне нравишься. Давай встречаться.

Пока Люся неустойчиво балансировала на грани между чувством вины и желанием поддаться зарождающемуся чувству, Тая повела себя неожиданно. Вместо того чтобы отваживать подругу от объекта обожания, она – умри, логика! – содействовала сближению Люси и Захара. Ее ревность работала точно огромная лупа.

– Это настоящая любовь. Она сулит вам обоим невероятное счастье. Ты только взгляни. Окунись в его глаза. Я никогда не видела, чтобы парень так смотрел на девушку.

– Ну… не знаю. Ты так говоришь странно. Разве тебя это не задевает?

– Какая разница?! Мы сейчас не обо мне. А о вас. О тебе и о нем! Говорю тебе: я точно знаю. Я вижу. Я чувствую: это судьба!

– Но не могу же я с ним, когда ты…

– Забудь! Не говори больше об этом. И перестань ломаться. Скажи уже ему «да». Не мучай парня. Тем более по глазам твоим ясно, сама рада будешь. Влюбилась ты, мать! Я же вижу.

– Не преувеличивай. Ну если только он совсем немножечко мне симпатичен…

Вечерами Захар долго не уходил: на Люсином крыльце они просиживали до звезд. Тая выходила к качелям, на поляну перед домом, в темноту – делала вид, что оставляет влюбленных наедине. На деле ее молчаливое присутствие, чуть слышный треск веревок поодаль лишь усиливали неловкость между ними.

Лучи далеких прожекторов, как легкие кисти, мазали темное небо над заливом. Запрокинув голову, Тая раскачивалась долго-долго, до тех пор, пока ей не начинало казаться, будто бездна надвигается на нее, падает или она сама падает в бездну… Терялось ощущение пространства. Тая забывала про руки, держащие канаты, про сиденье, про черные контуры садовых деревьев. Она чувствовала себя крохотной частицей, несущейся сквозь космос.

Мю-он-но-е нейтрино.

Произносит Тая негромко, для себя.

«М» и «н» вибрируют, дрожат. Маленькие пружинки.

Качели летают – туда-обратно. В Таиной голове беспорядочно всплывают фразы из познавательного видеоролика про космические лучи, показанного вместо последнего урока физичкой, помешанной на дополнительном образовании и поиске юных гениев среди апатичных жвачных старшеклассников: «Я юрист – значит, физика мне не нужна».

Мюонное нейтрино может пересечь Вселенную без единого взаимодействия.

До Таи доносились приглушенные голоса. Сидя в нескольких шагах, она острее ощущала свое одиночество. С крыльца лился свет фонаря, пятнами падал на листья и на траву, делая их неживыми, бронзовыми.

Хотелось ли Тае подойти? Послушать вместе с Люсей и Захаром музыку на телефоне? Поговорить о пустяках? Допить остывший чай после ужина? Они бы не прогнали. И вряд ли переглянулись бы обидно, поднимись Тая к ним. Люся и Тая – лучшие подруги. У них не может быть причин разлучаться. Никаких причин.

Но Тае не хотелось подходить. Двоих на освещенном крыльце и одинокую девушку на качелях разделяли вовсе не несколько шагов по черной траве – между ними мерцали звезды тысяч галактик… Лететь сквозь которые миллионы лет.

Тая продолжала раскачиваться. До головокружения. До тошноты.

Ты мюонное нейтрино. Ты летишь сквозь Вселенную. Миллионы световых лет. Ты не взаимодействуешь. Тебе это не нужно. И им не нужно. Они два электрона в атоме гелия. Им хорошо. Поэтому гелий – инертный элемент. Электроны держатся друг за друга.

А ты мюонное нейтрино.

Ты всегда будешь одна. Одна.

* * *

Ничто так не вдохновляет на подвиги, как примеры из классической литературы. Тая как раз прочла «Идиота». Впечатления от книг и фильмов обычно долго в ней не утихали, пенились, бродили, как ягодное вино в папиной высокой бутыли, чтобы потом вылиться во что-нибудь очень странное. Тая воображала себя теперь Настасьей Филипповной, а Люсю – Аглаей Епанчиной.

Закатное небо проглядывало сквозь ветви сада красно-оранжевыми пятнами.

На досках пестрели карты. Шестеро завсегдатаев Люсиного крыльца сидели кто на коленках, кто по-турецки. У столба тенью стоял щупленький белокурый юноша в очках – Серега галопом его представил: Олег, студент Серегиной мамы-искусствоведа – и наблюдал происходящее медленными чайными глазами.

Тае нашла его похожим на персонажа любимых бабушкиных комедий.

«Как же его?»

«Шурик!»

«Точно. Шурик!»

Тая мысленно окрестила Олега Шуриком – и тут же забыла о нем.

Тем более секундное возвращение на волне ассоциации в квартиру бабушки не было для нее приятным.

– Ты должна съедать все, даже если тебе не нравится.

– Почему?

– Потому что еда – жизнь, сила. В блокаду мы и щам на голубиных костях радовались! И хлебцу с вазелином. Ты даже представить себе не можешь… Мы с сестренкой – мне три годика, ей пять – по полу ползали, крошки искали, зернышки, как мыши.

И приходилось давиться, из последних сил запихивать в себя вареный желток, который Тая ненавидела и дома, и в школе всегда оставляла на тарелке. Тая вздрагивала от отвращения, глотая желток под неусыпным оком бабушки.

У бабушки надо доедать все. Потому что была война. Телевизор в бабушкиной квартире всегда работал фоном. И если бабушка считала, что там идет что-то хорошее, она заставляла Таю сидеть и смотреть. Так Тая и узнала про очкастого Шурика.

Она усиленно искала для родителей предлоги, чтобы не ехать к бабушке. В последний год, слава ЕГЭ, много врать не приходилось. «Я съезжу после экзаменов, мам. Времени нет».

Карточная игра не слишком увлекала Таю. Ее взгляд подобно ножницам вырезал из происходящего лишь то, что могло так или иначе относиться к Захару, Люсе и их сакральной невоплощенной связи; остальные, лишенные формы, не нужные для Таиной прекрасной аппликации обрезки реальности без сожаления комкались, непознанные.

Играли в подкидного дурака, как толстовская детвора, вне времени, зависнув в уютной янтарной капле дачного вечера – в своем крохотном светлом и теплом шаттле «Юность» среди бескрайней Вселенной, полной чужих холодных звезд.

– В ларьке возле остановки никогда мороженое не покупай. Вечно у этой тетки оно мятое, будто она на нем сидела.

– Я вообще не люблю упакованное. Мягкое люблю, в рожках.

– А я «Экстрем».

– Да, «Экстрем» – тема. У него большой шоколадный конец!

– Шоколадный конец. – Захар значительно поднял палец и усмехнулся.

Смешинку подхватили. Покатилась дальше. Рассыпалась искрами.

Кончался кон. У Люси оставалось карт больше десятка, у Нюры – три карты.

– Твой ход, – поторопил Люсю Серега.

– Не знаю я, чем ходить. У нее одни козыри, чем ни пойди – я проиграю.

– Не глупи, – вмешался Захар, – козыри почти все вышли. Дай сюда!

Захар забрал у Люси полукруглый карточный веер.

– Эх ты, женщина, – картинно вздохнул он, выбрал из веера две карты и положил на доски.

Тысячи холодных игл вонзились Тае в живот от того, как это слово – женщина! – было произнесено. Покровительственно, нежно. Сцена передачи карт обрела романтическую окраску: Захар готов был принять за Люсю ее поражение, он проявлял мужественность, геройство, если угодно – в меру понимания, доступного его поколению, укомплектованному по Маслоу, не знавшему ни горя, ни голода, ни войны, – кастрированное, куцее, но все-таки геройство.

Нюра нахмурилась:

– Нечестно играть за другого человека.

– Какая разница!

Нюра обвела взглядом компанию, точно ища поддержки.

– Да пусть, – махнул руками Серега.

– Кроешь или берешь? – спросил Захар.

Нюра, нахмурившись, придвинула к себе карты. Затем, вздохнув, одну за другой присоединила их к своим трем.

– Вот видишь! – воскликнул Захар, приобняв Люсю за плечи. – Мы еще повоюем!

С удвоенной энергией он принялся рыскать глазами по карточному вееру.

– Так, так. Чем бы ее еще подкормить?

Тая выпала из реальности. Она не видела ничего, кроме его длинных пальцев, пробегающих, как по клавишам, по уголкам карт. Кроме тонкой пряди дугой над его высоким лбом.

Томительное предчувствие боли охватило Таю: сейчас, пока он еще ничей, она может балансировать на тонкой грани между отчаянием и надеждой, может хвататься за обрывки иллюзий, отгораживаясь от очевидного. Но рано или поздно Захар найдет себе подругу. Возможно, Тая станет свидетельницей их объятий, поцелуя. И тогда…

Мир включит боль.

Боль воссияет ослепительно, как пламя взрыва, прокатится по сознанию, выжигая мысли, от края до края.

Она и сейчас есть, но фоном, шепотом. Тая к ней привыкла, как привыкают к ломоте в суставах на перемену погоды, к тяжести в печени после жирной пищи и прочим повседневным медленным спокойным болям.

Но когда у Таи истощится надежда.

Когда истает последняя иллюзия.

Мир включит боль на полную.

И будет крутить ее, пока не сядут Таины батарейки. Пока она не останется лежать на своей кровати неподвижная, отзвеневшая, выплаканная насухо, легкая, как пустая чашечка физалиса, как дохлая муха между оконных рам.

– Девчонки, покажете ваш фирменный карточный фокус? Олег же ни разу не видел!

– Тут тебе не цирк, – отбрила Тая, вырванная из своего стеклянного кокона.

– Если трудно, не стоит, – тихо отозвался скромняга «Шурик».

– Жалко тебе, что ли? – спросил Захар.

– И правда… Нам ведь не жалко. Давай покажем? – сказала Люся.

Подруги сели друг напротив друга.

– Выбери из колоды девять карт, – велела Олегу Тая. – Чтобы вы не думали, будто они какие-нибудь крапленые. Пусть он сам выберет.

«Шурику» вручили колоду. Он покорно вытащил девять карт и отдал Тае. Их разложили квадратом на полу – рубашками вниз. Подруги посмотрели на карты, затем – друг другу в глаза.

– Готова?

Люся кивнула.

Карты собрали, перемешали. Снова разложили квадратом, но уже наверх рубашками. Люся выбрала карту, посмотрела на нее, вернула на место.

Тая взяла подругу за руки.

«Твои глаза превращаются в мое небо, а мои – в твое. Наши пальцы переплетаются, как корни деревьев. Мы молчим и слушаем дыхание друг друга. Нет больше ни меня, ни тебя. Плавятся невидимые контуры, мы становимся единым целым…»

– Дама червей, – произносит Тая. – Замужняя или влюбленная, – добавляет она через секунду.

– На игральных картах никто не гадает. Игральные карты врут. Даже если на них посидела нецелованная, – с видом знатока изрекает Оксана.

– Я шучу. – Голос у Таи веселый, но в глазах сверкает холодный хрусталь печали.

Люся открывает карту.

Выдох.

– Получилось! – радуются Нюра с Оксаной.

Следующей угаданной картой оказывается король треф.

– Поклонник, – комментирует Тая.

Третья карта – десятка пик.

Четвертая – дама бубен.

– Соперница!

Захар смотрит дымно, приторно. Сыто щурится. Он видит не карты, а подтекст.

– Здорово! – тихо говорит «Шурик».

Фокус повторяется по установившейся традиции девять раз. Дважды девочки ошибаются.

– Семь из девяти, – подводит итог Нюра. Она немного огорчена.

– Обычно бывает восемь, – поясняет Олегу Оксана, будто бы оправдывая Люсю и Таю перед гостем.

– Облажались, – говорит Захар с усмешкой.

Ему простят. И это, и много чего другого. Он король треф. Он это точно знает. Дама червей и дама бубен будут трепетать и плакать. Он может выбрать любую из них. А может взять обеих, если захочет.

* * *

Книжные прилавки 90-х буйно цвели всевозможной образовательной, целительной и прочей спасительной литературой. Доморощенные психологи, экстрасенсы, травники делились одним им ведомой, сокровенной правдой о том, как жить, и измученный последствиями гайдаровских реформ народ радостно это хавал. По настоянию Таиного отца бóльшая часть изданий покоилась на веранде, уныло плесневея во влажном и плохо продуваемом углу. Тая любила их перебирать, когда ее в наказание оставляли дома. Пристроившись на стопке книг, читала она об удивительной, безотказной, доступной каждому возможности лечения всех болезней кипяченой мочой, о тонких телах и лунных циклах, о связи даты рождения с судьбой, о толковании сновидений, бесах и энергетических вампирах. Особенно волновало Таю, что в дате ее рождения отсутствовала семерка, указывающая на талант; авторами утверждалось, будто человек без семерок живет очень трудно, ни в чем не имеет успеха, и получить семерки сможет он только в следующем воплощении, если приложит к тому определенные старания. Тае очень обидно было ждать новой инкарнации, талантливой хотелось быть прямо сейчас.

В другой гнутой промасленной книжонке Тая вычитала: когда родители заставляют ребенка насильно съедать все с тарелки, он вырастает человеком, не способным сказать «нет», сделать трудный выбор или поменять свою жизнь, ежели по какой-то причине она его не устраивает. Мама не могла. Она каждый день жаловалась на НИИ, на то, что там одни старухи, обшарпанные стены, застой, алкоголизм и унизительные зарплаты, но другую работу искать даже не пыталась. Тая решила, это потому, что бабушка заставляла маленькую маму съедать желток. И теперь мама так же послушно «съедает» все предложенное жизнью, все неудобства, унижения, несправедливости.

Еще бабушка всю жизнь покупала впрок. Советские дефициты и очереди перевязали-переплели бабушкину душу, обмусолив в ней каждую ниточку, как бабушка сама перевязывала по несколько раз рваные шерстяные носки – даже теперь, в эпоху изобилия, не могла оставить она прежних привычек. На Таю, родившуюся в другом тысячелетии, надевали советские еще колготки, невесть кому предназначавшиеся, возможно, ее маленькой матери: коричневые, грубые, как бумага, в крупный рубчик, с истертой этикеткой-ценой: 1 р. 30 коп. Хранили их столько лет потому, что, некогда запасенные, не надевались они ни разу.

Стоило Тае высказать протест против каких-нибудь старых странных вещей, предлагаемых бабушкой, на нее тут же накатывался холодный, как кэмероновская Северная Атлантика, бабушкин взгляд.

– Ишь, зажрались… Все им не так и не то!

До мозга костей советская бабушка не стеснялась повторять эту фразу теперь, когда в моду вошли понятия «свобода выбора», «психологическое насилие», «личное пространство» и проч., проч., проч.

«Ты сама “съедаешь” неприемлемую ситуацию. Соглашаешься. Подминаешься. Надо бороться, а ты сдаешь позиции. Чем ты лучше мамы?»

«А что ты можешь еще сделать, кроме как сдать позиции? Захар тебя не любит. Ему нужна Люся. И все. Хоть башкой бейся об этот тезис».

«Если долго биться башкой, и стену подвинешь».

«Или башка развалится».

«Эх, не борец ты. Не борец».

– Не думай обо мне! Знаю, это непросто. – Тая сидела на досках скрестив ноги и расчесывала волосы. – Я пытаюсь поставить себя на твое место, и мое сердце разрывается: трудный выбор, невозможный…

Люся перебирала ягоды. Она черпала из корзины горсть черники, дула на нее, чтобы улетел мелкий лесной мусор: листочки, хвоинки; катала пальцами ягоды по ладони, сталкивая вниз сухие, раздавленные; годные – пересыпала в миску.

– Я ведь ему все равно безразлична, – продолжала Тая, – у меня нет шансов, так пусть хоть одна из нас будет счастлива, незачем тебе отказываться от предлагаемого самой судьбой!

– Ты думаешь, я смогу быть счастливой? – подняв глаза, спросила Люся. – Ты бы разве смогла?

– Но я ведь сама тебя прошу.

– Ты будешь страдать…

– Вот не надо решать за меня, ладно? Если я тебе предлагаю, значит, я подумала о последствиях и сочла этот вариант приемлемым для себя. Я снимаю с тебя ответственность за мою боль или не-боль.

– Что, если как-то избежать боли? – робко произнесла Люся. – Можно ведь…

– Нельзя, – оборвала ее Тая. – Боль – данность сансары. Не будет страдать ни одна из нас – будет страдать Захар, что ему не быть со своей любимой. Я лично желаю видеть его счастливым. А ты?

– Я бы хотела, чтобы всем было хорошо.

Тая рассмеялась, с размаху откинув назад волосы.

– А при коммунизме… всем будет хорошо, – изрекла она строчку, не раз слышанную из гулкого чрева папиного гаража. – Коммунизм – это утопия, детка. Всегда один получает то, что было отнято у другого. Можешь ты просто честно ответить мне на вопрос? Ты хочешь с ним встречаться?

Люся молчала, уронив на колени окрашенные черничным соком руки. Она не знала ответа. Она не была уверена. И снова не могла понять: это вина лишала ее уверенности или Захар просто недостаточно ей нравился.

Теперь каждый разговор между подругами, самый отвлеченный, коротенький, рано или поздно вливался ручейком в большую реку – в разговор «о нем».

Они научились «о нем» молчать.

«О нем» дышать, смотреть, улыбаться.

Перед купанием в заливе убирали волосы наверх, закручивали, подкалывали – выпавшие пряди, намокая, становились похожи на острую темную траву.

Апельсиновое варенье заката выкипало из стального ковша залива, тонкими струйками текло между стволами сосен.

Касаясь пакета «Пятерочка», который несла Люся, сухо шуршали ленточки высокой травы по краям узкой поднимающейся в горку тропы; мерно пощелкивали, ударяясь о пятки, задники ее шлепанцев. Тае были приятны эти звуки. Она чувствовала сладостное утомление от купания, прохладу мок– рых завязок на шее, мягкое прикосновение теплого ветра к открытой спине. Взгляд ее лениво плыл за оранжевыми облаками, крадущимися по краю неба, за птицами, скользящими над водой.

– Какие люди!

Захар шел вниз по тропинке, по которой поднимались они. Стоп. Тут не разойтись без случайного прикосновения, обжигающего, точно к железу на солнцепеке, скупого, жалкого, желанного и ненавистного.

«Такие вещи надо предвидеть».

«Куда деться теперь?»

«Некуда деваться».

Люся шла первая, Тая позади.

Захар остановился и, дождавшись девушку, выхватил у нее пакет «Пятерочка».

– Давай понесу.

– Не надо, – робко попыталась она протестовать, – он легкий, там полотенце.

– Ну и что! Давай.

Люся не отпускала пакет, Захар нагло тянул его на себя.

– Дай, тебе говорю!

Вырвав наконец пакет, он развернулся и пошел по тропинке наверх так спокойно и деловито, точно вниз и не собирался.

Люся засеменила следом, розовея от шутливой борьбы и девичьего радостного стыда.

Тая тащилась последней, намеренно отстав на несколько шагов. Руку оттягивал пакет с мокрым комком невыносимо тяжелого полотенца.

Глупое происшествие выросло в разговор, едва подруги остались наедине. Разговоры поднимались деревьями, деревья ветвились – не счесть ветвей, веточек, прутиков…

– Видишь, как он о тебе заботится.

– Не забота это, кривляние одно.

– Пусть так. Но он в это кривляние, как ты говоришь, вкладывает большое обещание. Он как бы говорит: обрати на меня внимание, я буду тебя на руках носить, я не позволю на тебя пылинке упасть, и «ничего тяжелее букета роз» ты поднимать не будешь, если станешь моей подругой.

Тая раскладывала на досках пасьянсы, строгала карманным ножиком обрубок ольхи – вырезала из разветвления сердечко, рисовала в блокноте, попутно уговаривая Люсю уступить не прекращавшему свое наступление Захару. На плотной бумаге возникали мрачные улицы с искаженной перспективой, зловещие спирали из переплетенных голых человеческих тел, деревья с глазами, невиданные существа: кошки-цветы, книги-птицы… Тая рисовала непрерывно, с нажимом обводила контуры предметов, монотонно штриховала тени хищно наточенным грифелем, смягчала их, размазывая пальцем, или углубляла новой штриховкой – в набор этих повторяющихся действий неосознанно вкладывала она владевшее ею напряжение.

– Красиво, – выдыхала Люся, – мне бы так.

– Эх. А может, махнемся? Ты станешь мной, а я тобой?

Люся растерянно улыбалась, Тая возвращала взгляд рисунку.

«Да. Она права. Ты талантливая. Ты яркая. Ты просто классная! Да и фигура у тебя лучше. Пусть она тебе завидует. Хоть в чем-то. Ведь ты ей тоже завидуешь».

«А Захар?»

«Что Захар? Нашла, блин, эксперта. Он просто тебя недооценил».

Удобная мысль. Как платье-трансформер. Можно завязать широкие хвостики в зависимости от ситуации.

Чтобы не чувствовать боли.

Чтобы не сходить с ума.

Тая находила все больше доказательств серьезных чувств Захара к Люсе. Доказательств прямых и косвенных. Спорных и неопровержимых. Странных и обыденных.

Она не упускала ни одного взгляда Захара в сторону подруги, ни одного слова, жеста, шутки. И всякому знаку приписывалось значение. Всякому слову – тайный смысл. Всякой шутке – второе дно.

Воображение Таи, в котором уживались кошки-цветы с персонажами «Идиота», религия с мистикой, передачи о паранормальных явлениях с учебниками физики, рисовало ей нить судьбы, связавшую навек Люсю и Захара.

Нить незримую.

Людям неподвластную…

…ибо ангелами измышленную.

Чем больше страданий причиняла ей мысль о нити и ангелах, тем более очевидной становилась. Тая искала и находила связи между терзавшими ее смутными образами и реальностью, явные и неявные; она начала внимательно прислушиваться к разговорам ребят, хотя прежде презирала сплетни.

– Захар ходит молчаливый и странный, – говорит Нюра.

– Как будто у него какой-то облом, – прибавляет Оксана.

– Мы с ним хотим пару раз сходить грузчиками в магазин, – говорит Серега.

– Они там разве нужны? Магазин-то маленький.

– Иногда, когда поставка.

По хорошенькому личику Оксаны бродят призраки размышлений.

– Захар – и вдруг грузчиком? Странно.

– Он хочет купить кое-кому подарок, – говорит Серега.

Догадка пронзает Таю. Карандаш воображения мигом пробегает по всем контурам. Добавляет штриховки, теней. Черно-белое небытие собирается в фигуры: юноша и девушка, худенькие, как два деревца; склонив голову, он надевает ей на палец колечко.

Боже мой!..

Изображение трескается, разрывается, разлетается обрывками; они кружатся, опадая.

Ангельская нить…

…людям неподвластная.

* * *

Песчаная коса стекала в залив оплывающим воском.

Сосны, валуны в человеческий рост. Желтые струйки пляжа. Дорогое кафе «Фантазия» для туристов.

Можно посидеть на широких деревянных перилах, полюбоваться с высоты мятым атласом ветреного залива. Побродить по песку, попрыгать по камням, лежащим в воде. Повенчаться при свечах-соснах. Поцеловаться неловко, несмело под оранжевым дождем заката. Самое ценное в этом мире не стоит ни гроша.

Люся – босиком на мокром плоском камне, в руке – приподнятый подол юбки. Захар – на песке с телефоном.

– Сделай много, пожалуйста. Я хочу, чтобы было из чего выбрать.

Девушка расправила юбку, подбоченилась, заложила руку за голову. Ветерок добавил романтики – пошевелил распущенные волосы.

– Шик! Звезда инстаграма.[3]

– Да ну, – Люся придирчиво листала фотографии. – Здесь я как будто жирная, надо было попросить меня развернуться немного. А тут юбка пузырем…

– Вам, девчонкам, не угодишь.

Захар стоял совсем близко, до Люси доносился чуждый молодой мужской запах – сигарет, мятной жвачки, отцовского одеколона, он соединялся со сладким гнилостным запахом водорослей, подсыхающих на песке.

– У тебя в волосах паучок, – сказал Захар.

Рука протянулась, повисла в воздухе, застыв возле виска девушки.

– Я сниму, можно?

Пальцы юноши неощутимо пробежали по волнам волос. Почти не касаясь.

Будто бы лимонад зашипел у Люси под кожей. Тысячи мелких пузырьков лопались друг за другом, бежали наперегонки.

Будто бы кто-то повернул реле, добавил миру яркости. Сделал его небывалым, ослепительным.

Она зажмурилась.

Захар осторожно взял ее за плечи.

– Я хочу поцеловать тебя.

Люся чувствовала наполненность момента. Дребезжание пространства. Шелест падающих секунд.

– Можно? – спросил Захар с нежным напором.

«Да» – это просто выдох. Так легко произнести. Позволить облачку воздуха соскользнуть с губ.

Стоп.

Люся поймала свое сердце-бабочку в кулак.

Стоп. Как же Тая?

Что бы она сама ни говорила, она страдает. И будет страдать еще сильнее. Люся, как подруга, не могла закрыть на это глаза.

– Не надо, – сказала она. Шажок назад – в безопасный круг личного пространства.

– Блин! Вечно эта кикимора все портит, даже если ее нет рядом! – шепотом выругался Захар себе под ноги.

– Что ты сказал? – Люся не расслышала.

– Ничего, – сумрачно бросил он. – Извини, если что.

– Не обижайся…

Люся чувствовала досаду парня, ей не хотелось оставлять все так – оборванной нотой, прижатой внезапно струной. В ней что-то зарождалось к нему, как бы она ни противилась, ни боролась.

Как же Тая? – шептала совесть.

Люся не может углубить боль лучшей подруги. Она не способна на предательство. Ведь нет?

Что тогда делать? Вероятно, Люся так бы и не сделала выбор, если бы не глупая размолвка между подругами.

Отмечали день рождения Люсиной старшей сестры: наскоро собрали в саду стол из досок, накрыли его клеенчатой скатертью. В считанные минуты на ней возведен был город: столпились ритуальные бутылки с сивушными джинами, стаканы, баночки, вазочки с «фу какой гадостью» – домашними заливными, солениями и маринованиями; расцвели клумбы салатов, разбежались завитки сырных и колбасных нарезок.

Еда – точка фокуса любого праздника.

Еда. Великая и ужасная.

Почему?

Почему люди все сопровождают едой? Рождение. Поступление и выпуск. Подписание, покупка, продажа, получение, ремонт… Соединение двоих в семью. Даже смерть стараются ЗАЕСТЬ.

Столы, столы, столы…

Бесконечная вереница накрытых столов – жизнь – как между зеркалами.

Тая долго раздумывала, прежде чем взять первый кусок.

Каждая трапеза – маленький роман. Свидание.

Сначала нужно присмотреться. Выбрать самое вкусное на вид.

Нужно быть абсолютно уверенной, что ты хочешь ИМЕННО ЭТО.

Иначе и есть не стоит.

Кусок должен нравиться внешне. Ты же не пойдешь в кино со страшным парнем?

Тая собиралась поесть «как человек». Она искренне не хотела бежать к ручью. Она устала: в последнее время слишком часто прибегала она к излюбленному способу ликвидации последствий обжорства. Приходилось даже в жару носить кофточки с длинными рукавами – в них легко прятать знак Рассела, покрасневшие стертые костяшки пальцев.[4]

Если съесть что-то неприглядное или показавшееся невкусным, если доесть из вежливости или экономии, когда не хочешь, – придет чувство вины.

И придется идти делать ЭТО.

Потому еда, которой позволено будет остаться внутри, выбирается так придирчиво, так осторожно.

И не дай бог почувствовать тяжесть в желудке.

Значит, съедено слишком много.

Те, кто советует вставать из-за стола слегка голодным, воистину мудры.

Если в желудке будто бы лежит чугунный шар – надо идти делать ЭТО.

Как бы ни было страшно. Как бы ни было стыдно.

Иначе еда мерзкими теплыми струйками поползет под кожей.

Чтобы навсегда остаться внутри.

Попробовав несколько закусок, Тая поняла, что приближается к той самой черте. Когда нужно либо немедленно выйти из-за стола, либо пуститься во все тяжкие. Чтобы потом, тяжело дыша, умывать в ручье покрасневшее лицо, полоскать рот ледяной водой, от которой сводит зубы, снова и снова, пока не исчезнет окончательно противный, кисло-горький привкус рвоты.

В последний раз.

Ловушка захлопнулась.

Стыдясь просить, чтобы ей подали, Тая сама тянулась через весь стол – положить себе пятую добавку или попробовать то, что еще не успела попробовать. Украдкой она оглядывалась – не замечает ли кто ее неестественного аппетита. На ее счастье, все были поглощены своими порциями и разговорами. Желали здоровья имениннице и чаду, до поры поглощающему закуски через пуповину. Хлопали по плечу смущенного вот-вот-папашу. Обычно люди за праздничным столом не провожают ревниво глазами куски, исчезающие в чужих ртах.

Нормальные люди, конечно.

Ты никогда не будешь нормальной.

Еда навечно останется твоим проклятьем.

Когда отяжелевшая, раскрасневшаяся, осоловелая Тая сгрузилась наконец мешком со стула, на котором сидела, гости начинали постепенно расходиться.

Под шумок собиралась исчезнуть и она, ненадолго, разумеется, а потом вернуться и помочь Люсе убрать посуду.

Но подруга остановила ее.

– Не уходи, пожалуйста, – попросила Люся. – Если ты будешь здесь, он не станет говорить об этом.

– Я скоро вернусь, – в голосе Таи прорезались раздраженные нотки, она нетерпеливо постукивала подошвой сандалии, точно опаздывала куда-то и пережидала досадную задержку. – У меня голова заболела, мне нужно пройтись.

– Давай вместе, я не хочу тут оставаться, – по-прежнему просительно произнесла Люся.

– Нет, – отрезала Таисия, – мне нужно побыть одной.

Люся почувствовала: между ними будто бы что-то обрывается – тонкие шелковые ниточки – одна, вторая, третья.

– Я буду молчать, обещаю.

– Ты не понимаешь? Бывают такие моменты, когда человек хочет остаться один! Совсем! И он имеет на это право, черт возьми!

Переполненный желудок тяготил Таю; от съеденного ей было жарко и нервно – каждая секунда промедления усугубляла тревожное бессилие перед законами жира: наверняка он уже пытался начать всасываться, чтобы портить живот, талию, бедра…

Тая настолько поглощена была в этот момент своей пищевой драмой, что от нее ускользнули отчаянные попытки Люси уйти от соблазна, уцепившись за якорь дружбы.

– Тая… Мне кажется, ты не понимаешь… Как важно мне сейчас… выдержать.

Еда.

Все это убийственное количество пропитанных майонезом салатов, закусок, сальных прохладных копченостей и склизких пряных солений. Еда! Она уже начала всасываться в кровь.

Нужно спешить. Иначе будет поздно. Иначе еда успеет превратиться в жир. В жир.

В ЖИР!

Что ты стоишь?

– Что выдержать? Томный взгляд мистера «Мне невозможно сказать “нет”»? – от злости Тая незаметно впилась в свободный край свисающей скатерти.

Люся смотрела на подругу широко раскрытыми глазами – будто бы, повиснув над пропастью, пыталась уцепиться растопыренными пальцами за скалу.

Взмах ресниц – пальцы начинают скользить.

Еще один взмах.

Тая нетерпеливо сопит, мнет скатерть.

Скажи уже ей что-нибудь. Что угодно. Плевать. Главное, чтобы она не помешала тебе ОСВОБОДИТЬСЯ.

Или ты хочешь, чтобы все эти жирные салаты стали тобой?

– Захар… Я боюсь. Вдруг я отвечу ему «да»?

– Ну и пожалуйста, – сорвавшись на резкий тон, заявила Тая. – Только оставь меня сейчас, ладно?!

Люся понятия не имела о том, что такое булимия. Никогда прежде не сталкивалась она с больными этой чумой эпохи глянца и изобилия и просто не могла знать: любой человек, даже самый близкий, дорогой, превращается в злейшего врага, окажись он намеренно или невольно помехой ритуалу обжорства и последующего очищения. Реакция Таи показалась Люсе странной и неуместно грубой. Она обиделась.

Тая отошла от стола и, с трудом сдерживаясь, чтобы не припустить бегом, направилась к калитке. Выйдя со двора, она отмахала, оглядываясь, пару сотен шагов – пытаясь сохранить достоинство. Завернув за угол и убедившись – никого из знакомых не видно поблизости, она побежала.

Полный желудок болтался в ней, как камень на нитке. Быстро запыхавшись, Тая вновь перешла на шаг.

Такую – суетливую, потную, в пыльной юбке и с лихорадочным блеском в глазах – увидел ее стоящий на крыльце магазина Олег-«Шурик».

– Привет, – нерешительно бросил он в ее сторону.

Слово вылетело как легкий воланчик, как солнечная пушинка.

– Привет, – выдавила она сквозь неровное дыхание.

– Ты это… куда? Так торопишься…

Вот остолоп! Нашел что спросить! Как они все задолбали! Отстаньте! Отвалите!

– Никуда! К черту на рога! – плевком полетел ее ответ через плечо.

Ты не хочешь никого видеть.

Ты ставишь жизнь на паузу.

Потому что сейчас не время жить.

Сейчас время делать ЭТО.

Вот уже ворота.

Шоссе.

Битое блюдце залива между деревьями.

Совсем немного осталось.

Тяжело дыша, Тая взбиралась на холмики и катилась под горки – неприятный сытый жар распирал ее изнутри, лез наружу красными пятнами, липкими каплями.

Жизнь на паузе.

Давай быстрее.

Сейчас нет ничего, кроме горячего шара жирной еды в твоем животе. Шара, который должен быть в муках рожден тобою через рот. И только тогда ты посмеешь отжать паузу.

Когда разрешишься от своего бремени.

Тая в последний раз оглянулась, перед тем как спуститься в овраг, убедилась – никто не наблюдает за ней.

Черпая сандалиями мелкие камушки, поспешно она спустилась к ручью.

* * *

Раз!

Два!

Струйки сбегали по щекам, капли падали с лица в вырез футболки. Три. Умываться. Черпать холодную воду пригоршней. Четыре. Прикладывать мокрые ладони к щекам. Пять! Пока горячее натруженное лицо не остынет.

Тая достала карманное зеркальце, поправила волосы, критически себя осмотрела.

Покрасневшие белки глаз – будто ревела.

Припухшие губы и нос.

Страшилище.

Нечего было опять обжираться. Сама виновата. За все надо платить.

Не фонтан, конечно, но покатит. Пора двигать в обратный путь. Авось само все придет в порядок.

Тая вздохнула, убрала зеркальце.

Полезла из оврага наверх. В ажурной раме листвы: гладкая голубень и пушистые облака – нежнейшее руно, из какого вяжут крестильные рубашечки для угодивших в райские кущи.

По течению ручья плывут, отдаляясь друг от друга, частички испорченной еды.

Золотистая вода сплетается косами, закручивается локонами возле камней.

Во влажном песке блестят следы сандалий.

Пауза отжата. Тая пристально разглядывает каждый кадр своей жизни. Выпрямив спину гордо, идет она вдоль шоссе ко входу в садоводство.

Незнакомая компания парней попадается навстречу. Кто-то из них свистит ей вслед.

Тая идет вперед.

Не оборачивайся.

Спина – прямее. Шаги – легче, звонче. Не иди – танцуй. Не иди – лети.

Обернешься – они поймут: ты земная. А значит, возможен дальнейший диалог. Можно крикнуть, какие классные у тебя титьки. Какая рабочая задница. Можно подойти и дернуть в шутку за юбку. Ну или что-нибудь в этом духе.

Потому – не оборачивайся.

Богини не идут на свист.

Переходя шоссе напротив автобусной остановки, Тая каждый раз упиралась взглядом в надпись «Я люблю Захара М.».

Тонкие подтеки красной краски, точечки мелких брызг. Кровавый шрам на железе.

Ну зачем? Зачем…

У Таи заныло в груди. Она отвернулась.

Главная дорога садоводства сухо пылила, покрывала пальцы в сандалиях сероватой пудрой.

Вечер был прозрачен и тих, по стеклянному небу неторопливо катилась жемчужина-луна.

Стараясь не скрипеть калиткой, Тая проскользнула во двор – будто бы никуда и не уходила.

Посуду уже убрали.

На крыльце торчала привычная с начала лета компания: Нюра с Оксаной, Серега, Захар, Люся и прилепившийся к ним молчаливый Олег-«Шурик». На столе стояли трофеи, оставшиеся после взрослых посиделок: несколько картонных пакетов дешевого вина, початая бутылка мартини, общипанная гроздь винограда, оливки, сыр на тарелке, накрытый сверху пакетом от мух, остатки салатов в майонезных ведерках.

Выглядело все это небрежно и совершенно не внушало аппетита.

Ноутбук в затертых наклейках – неожиданный предмет на столе.

Ребята по очереди усаживались играть.

Играющий трепетал, стремясь продлить свою партию, не потерять жизнь, ведь тогда игра перейдет другому.

Остальные, нависнув над игроком дышащей тучей, давали советы космической ценности.

Из контекста следовало, что ноутбук принес Олег-«Шурик».

– Хочешь поиграть? – спросил он сразу, увидев Таю. – Новичкам вне очереди!

– Не-а, – самовластно протянул Захар, – сейчас Люся будет играть. Пусть ждет своей очереди.

– Да не хочу я играть! С чего вы взяли, что мне это надо?!

– Ноутбук вообще-то мой, – попытался восстановиться в правах Олег-«Шурик».

Но Захару-то что. Захар – король треф.

Он величественно проигнорировал замечание Олега и, приобняв невзначай, пропустил Люсю к ноутбуку.

– Садись, детка.

Король треф сказал.

Дама червей – замужняя или влюбленная – сделала.

Люся села. Смущаясь, загорала она в лучах самодовольной улыбки Захара. Тая в этих же лучах – плавилась. Как масло на солнце. Лицо становилось теплым, мягким. Взгляд стекал вниз, к ногам.

Не смотреть на него.

Это слишком больно.

Люся начала игру.

Склонившись над нею, Захар наблюдал за мечущимся по экрану человечком.

Не смотреть!

Прядь, свисающая со лба дождевой струйкой. Костяшки пальцев, постукивающих в нетерпении по столу.

Если бы можно было это все в точности изобразить!..

Если бы…

– Я сама. Не играй за меня!

– Я пройду тебе сложный участок…

– Тогда какой смысл? – спросил Олег.

Ему не ответили.

Вырожденное рыцарство спокойного времени. Снова оно! Древний мужской инстинкт, пробившийся сквозь плотную шкуру информационных наслоений. Защитить любимую от нарисованных зомби. От снарядов, летящих из-за границы экрана. От кошмаров чужого воображения. От продукта дизайнеров и программистов.

А кто тебя защитит?

От проигрыша в подкидного дурака?

От погибели в цифровой реальности?

Где твой рыцарь?

Вино было выпито, кто-то предложил смотреть фильм: под предлогом необходимости всем пыриться в небольшой экран единственного ноутбука так удобно прижаться невзначай к хорошенькой соседке! И темнота не выдаст: для полного погружения выключат матовую лампу над крыльцом; стихнет звук мотыльков, неровный, нежный, напоминающий клацание клавиатуры.

Тая заскучала на середине, оглядела украдкой обрызганные жидкими отсветами монитора лица товарищей: взглянув в сторону Люси, сидевшей рядом с Захаром, заметила – та склонила голову парню на плечо. Легкое движение, ни к чему не обязывающий, вполне дружеский жест, выражение доверия. Ночь, чашка вина, девушка чувствует усталость, дрему – и вот рядом теплое плечо, в принципе даже неважно чье – голова сама находит его. Именно так и было, наверное. Расслабившись, Люся оперлась на Захара невольно, без умысла; ему, однако, выгодно было расценить это как изящный намек, как принятое предложение – его рука окружила ее талию.

Свершившееся в темноте не было еще до конца очевидно и самим вершившим – Захар оставался робок, сумерки его намерений сгущались медленно, пальцы были воздушны, мысли плавали в Люсином аромате; Люся задремывала…

В глазах Таи пожаром заметалось отчаяние. Она ощутила – холодно и нежно вошла в сердце длинная игла прозрения.

Тая не могла больше сидеть на месте. Эмоции рвали тело, тянули в разные стороны, как голодные собаки найденную падаль.

Она завертелась, сюжет безвозвратно ускользнул от ее внимания, продолжать смотреть мигом поблекший фильм сделалось невозможно.

– Что-то случилось? – участливо шепнул Олег-«Шурик».

– Нормально все, – цыкнула она.

– Не видно? Давай местами поменяемся.

С первой минуты, едва он ее увидел под козырьком Люсиного крыльца – яркую, резковатую, с большими загадочными глазами и маковым мягким ртом, – Тая пустила сердце Олега вскачь.

И все уже начали осторожно ухмыляться об этом, косить глаза – Тая ничего не видела и не слышала. Поглощенная полноэкранной разверткой своей шикарной боли, не замечала она ни долгих взглядов юноши, ни его попыток заговорить или подсесть. Любуясь в лорнет рыцарем на арене, близорукая дама бубен не замечала того, кто готов был подать ей упавшую булавку.

Король треф, восседающий на коне своей победы (к середине фильма она стала ему очевидна), был прекрасен как никогда: сверкающие ножи линий, которые могла бы провести Тая, рисуя его лицо, резали ей сердце, впивались в ее мозг.

– Мне душно, – сказала она, поднимаясь.

– Тебя проводить?

Поспешность – оплошность. Олег в темноте не заметил низенький стул, громко споткнулся – девочки в углу прыснули в ладони.

Тая соскользнула с крыльца в сад, не обратив внимания на нечаянно учиненный переполох. Музыка из фильма качалась над деревьями, поднималась, растворяясь в темно-синем глубоком небе.

Линии врезались в сердце, как в пальцы врезаются прочные капроновые нитки, когда пытаешься их отрывать, не имея под руками ножниц.

Тая глотнула воздух – раз, другой, – и внезапно черные молнии заметались перед глазами, земля будто бы стала неустойчивой, накренилась; Тая почувствовала: она неудержимо скользит куда-то, падает, прямо в небо, где звезды кружатся, как частички пережеванного салата в водовороте ручья.

Я мюонное нейтрино.

Я несусь сквозь Вселенную.

Миллиарды лет…

Тая упала бы, если бы не нашедшийся рядом Олег, удержавший ее за плечо.

– Ты в норме?

– Вроде.

Тая поспешила избавиться от поддерживающей руки. Ночной ветер глухим шелестом пробежал по клавишам листвы.

Олег оглянулся – на темном крыльце вздрагивали блеклые голубоватые пятна экранного света.

Не дождавшись благодарности, он попятился в глубину сада, чтобы, оставшись незамеченным, проводить девушку хотя бы слухом, жадно ловящим звуки ее шагов.

Что, если ей снова потребуется помощь?

Однако Тая будто не собиралась никуда уходить.

Это выглядело нелогично: решительно зашагав по направлению к калитке, она вдруг остановилась и немного вернулась назад. Задрала голову. Чахлый лунный свет удачно выбелил ее личико. Точно кроха-дочь на отца, глядела она в небо.

– Какого дьявола? – сказала она вдруг, топнув ногой.

Тишина и темнота не требовали притворства; Тая расслабилась, отдыхая от непрерывно сменяющих друг друга личин – спокойствия, вежливости, безразличия.

Боясь шевелиться в своем укрытии, Олег не сводил с девушки глаз. Тая поражала его, он находил ее странной; в ней было что-то пугающее, настораживающее, лишающее решимости к ней подойти, но тем не менее с каждой минутой хотелось подойти все сильнее.

Что он ей скажет?

Что можно сказать девушке, ради которой засел в кустах как дурак: промокли кроссовки, затекла спина, а все равно ни черта не делаешь, не двигаешься ни прочь, ни навстречу, а просто подвисаешь на том, с каким выражением она глядит в небо?

Мысленно Олег перебирал варианты и один за другим их отметал, как неподходящие корни уравнения: «ты необыкновенная» – тривиальное решение, она это и без него знает; «ты красивая» – слишком уж смело, кто он такой, смешной ботаник, где ему брать быка за рога; «знаешь, я тоже люблю звезды» – тоже не то, скользкое начало, легко попасть впросак, если окажется, что она знает о видимой Вселенной больше.

Но она же необыкновенная. И такая красивая.

Эх. Какие еще слова говорятся в таких случаях?

Олег-«Шурик» не мог знать, сколь напрасны его усилия. Делали бы мы хоть что-то, если бы заранее знали, что это бессмысленно?

Тая пребывала в светозвуконепроницаемом прозрачном кубе своих обольщений.

Линии резали ей сердце.

Сорвавшись вдруг с места, она хлопнула калиткой, побежала, царапая лунной тенью ночные заборы.

Домой. К своим карандашам. К желанному облегчению. От боли-любви, что просилась наружу подобно тяжелому кому пищи, принятой телом, но отвергнутой умом.

Прокравшись мимо спящих родителей, она включила свет. Села на кровать по-турецки, развернула блокнот, откинула назад использованные страницы. Взяла карандаш. Два других зажала во рту.

Линии, что резали сердце, вспороли белизну бумаги, завились, взялись друг за друга, срослись, успокоились, легли теплыми лозами на лист блокнота. На них вызрели сочными виноградинами блики и тени.

И достался Захар сам себе – ни мертвый, ни живой, ни чужой, ни свой. Увиденный влюбленными глазами, странно прекрасный, нечеловечески идеальный…

* * *

Посиделки затянулись до утра, до той поры, когда сумерки начали постепенно терять насыщенность, точно разбавляемый водой чай, небо сделалось ровным, бледно-серым, будто бы твердым на ощупь – как алюминиевый ковш, а на траву и листья бархатной пудрой легла роса. Словно приставшая к краям ковша золотистая крупа, поблескивали редкие утренние звезды.

Зябко ежась от предрассветной сырой прохлады, сидящая на крыльце молодежь, сонно кутаясь в пледы, вынесенные гостеприимной Люсей из дома, не расходилась лишь потому, что слишком уж не хотелось от утомления подниматься с нагретых мест и выходить в свежесть утра – будто нырять в холодную воду. Девочки откровенно зевали, склоняли головы друг другу на плечи.

Между Захаром и Люсей так и не случилось объяснений – они просидели в обнимку до рассвета, за них говорили тела: слепые, теплые, обсыпанные мелкой крупой мурашек предвкушения, доверчиво влекомые навстречу неудержимой силой.

Простившись с юношей, Люся медленно раздевалась в своей комнате. Стаскивала пропахший сигаретами свитер, заплатанные дачные джинсы.

Постепенно остывали ожоги-пятна, оставленные на ее талии руками Захара. И приходило осознание содеянного.

Тая?

Как же Тая?

Все эти часы Люся была будто в чаду, оглушенная вином, темнотой, голубыми отсветами экрана, чужими руками. Она позволила себе поплыть по течению, она забыла думать.

Да, вчера они немного повздорили. Тая обидела ее. Но это же такая мелочь!

Тая.

Таечка…

Дребезжащая тревога, подобная комару над ухом, не оставляла Люсю – она ворочалась на кровати. За окнами в предрассветном полусвете вырисовывались силуэты садовых яблонь, мячиком на носу дельфина показывалась над волнами сосновых вершин полная луна.

* * *

Проснувшись, Тая лежала, путешествуя взглядом по стене с фотографиями.

Дети на пляже, головы-одуванчики. Песочная крепость у воды.

В тот день они поссорились из-за фенечки – браслета в виде толстой, полой, сомкнутой в кольцо трубки из бисера. Он был такой нежно-шероховатый, этот браслет, если водить по его поверхности подушечкой пальца. Белый, бледно-розовый, розовый, ярко-розовый, темно-розовый, малиновый – неуловимо, как в небе, цвета переходили один в другой. Мягко, лунно искрились туго стянутые друг с другом тонкой леской мелкие стеклянные шарики. Много-много-много…

Знакомая девочка подарила браслет Люсе – Тая влюбилась в него, невыносимо, до слез, до желания разрезать. Несколько дней подряд она клянчила у Люси браслет, но Люся оставалась непреклонна – «подарочки не передарочки».

Ожившие дети на пляже играют в пиратский замок.

Тае не играет – она думает о браслете.

Разрешение фотографии не позволяет разглядеть, на запястье Люси болтается нечто чуть темнее кожи – но Тая помнит: это та самая фенечка!

Фото рядом – Люся едва научилась уверенно ходить, Тая с плюшевым медведем – из-под голубого платьица с рюшами торчат поцарапанные коленки.

Как мелодия с первых нот, с одного взгляда на фотографию вспоминается: Люсина мама, укладывая полуторагодовалую Люсю на дневной сон, иногда просила трехлетнюю Таечку: сходи посмотри, не проснулась ли.

И Таечка кралась, точно с сачком к сидящей на цветке бабочке, по прихожей, стараясь не скрипеть досками, к двери со стеклянной вставкой, завешенной тюлем.

Медленно, осторожно Таечка отодвигала краешек тюля, точно даже это беззвучное движение могло спугнуть сон маленькой подруги, утыкалась носом в холодное стекло, вглядывалась в полумрак комнаты.

Обычно все было тихо и неподвижно.

Просыпаясь, Люся садилась или вставала в кроватке – начинала копошиться.

– Спит, – уверенно и гордо сообщала Таечка, возвращаясь.

Дрожащий голубоватый свет. Люсина голова на плече Захара.

Осознание потери холодом прихлынуло к груди.

Она же подруга.

Она клялась, что этого не хочет.

Не верилось, что она на это способна.

Что она сделает. Согласится.

Ревность и тоска по привычной близости встретились – как сода и уксус на столовой ложке, когда бабушка готовила оладьи. Тая колебалась.

Ей хотелось как ни в чем не бывало сразу с постели побежать к Люсе: вскочить одним прыжком на крыльцо, трижды стукнуть в дверной косяк. Видеть подругу, говорить с нею, брызгаться и швыряться пеной в просторной сосновой бане, меняться одеждой, сидеть на досках по-турецки, гадая на картах…

Кислота обиды не смогла разом растворить прочный остов общего детства.

* * *

Люся сидела на веранде одна, читала книгу. Стол украшал шаровидный свежий букет – всеми яркими ротиками раскрытых соцветий кричал он о молодой крепкой любви, во имя которой был создан. Заметив этот букет издалека, Тая ощутила неприятное электричество в позвоночнике – тотчас захотелось ей развернуться и уйти: не видеть-ненавидеть, делать-вид-что-все-ок, отрицать, не желать смиряться.

Но она подавила приступ малодушия.

Разве не желание объясниться с лучшей подругой привело ее сюда?

Люся, услышав шаги в саду, отвлеклась от книги. Под аркой яблоневых веток – знакомый силуэт.

Сердце зачастило – вчера только Люся мечтала, чтобы Тая сделала первый шаг к примирению, а теперь… От волнения, казалось ей, не сможет она сложить верно слова: важные – в основание, обыкновенные – на них, красивые – по верху, и рухнет башня невысказанного, как дженга, разлетится; и ничего не прояснится, только запутается.

Реальность все упрощает. Невозможно вечно воображать сценарии и бояться нарушить молчание.

Вязкий мед «сейчас» рано или поздно стечет с ложки, оборвется тонкая, как нить, струйка.

– Ну как?

Спросила Тая.

Затянувшаяся пауза подсказала ей, что Люся не поняла вопроса. Или не знает, что сказать.

– Вы целовались хоть?

Тая осталась верна своей беспощадной остроугольной манере.

Выстрел попал в цель.

Люся не смогла отгородиться от оголтелой искренности.

– Еще нет, – призналась она, смущенно хохотнув.

Дальше стало проще.

Замок был сбит, и слова – вопросы, утверждения, отрицания – посыпались, покатились горошинами по дереву.

Будто бы все стало как прежде.

Отношения между подругами не только восстановились – они вышли на новый уровень.

После того, что случилось, между Люсей и Таей добавилось запредельных, пронзительных, дребезжащих нот, точно дружба была гитарой и теперь кто-то подтянул колки на грифе так, что все струны зазвучали на октаву выше.

Степень откровенности между ними стала прямо-таки чудовищной, шокирующей.

– Скажи мне, что ты чувствуешь, когда он целует тебя? – задумчиво разглядывая губы подруги, спросила Тая. – Не смотри на меня так, будто я свихнулась, я правда хочу это представить себе.

И все-таки сделка не была честной.

Если Люся вычерпывала душу до дна, рассказывая подруге о своих переживаниях, то у Таи оставалась как минимум одна тайна – ручей.

Такое не говорят никому.

В этом можно признаться разве только на анонимном форуме вроде вуман. ру, где один раз подписываешься любой комбинацией знаков, хоть бессмысленной, и, оставив ехидный комментарий, растворяешься в небытии, чтобы потом забавы ради заглянуть неделю спустя – налетело ли флуда.

В этом можно признаться в закрытой группе ВК, где сидят такие же – несчастные, нервные, помешанные, делятся на стенке исповедями «во грехах» – кто сколько съел; новыми зверскими диетами (восемь стаканов воды, лимон и три дольки черного шоколада на весь день); создают марафоны для взаимной поддержки (сухое голодание с понедельника и т. д.); выкладывают фотки (уродливые, кривые кадры без ретуши, без лица, без нормального освещения – тощие, колесиком, ножки в зеркале, впалые голодные животы, ребра, ребра, ребра…).

В этом можно признаться в автобусе или в очереди человеку, которого никогда больше не увидишь.

Но не лучшей подруге.

Наедаясь булки с маслом, жареной картошки, макарон с кетчупом, колбасы, шоколада, орешков, запивая все это сладким чаем, суетливо заглатывая огромные куски, постепенно переставая получать от этого всяческое удовольствие, ощущая вину и отвращение, Тая набивала себя до отказа, как ленивая хозяйка кухонную мусорку, – и сгорбившись, стараясь не попадаться никому на глаза, семенила вдоль залива, между валунами, к своему тайному месту.

Если раньше Тая тщательно выбирала еду для своих пиров, съедая перед «очищением» только любимое, вожделенное, запретное, то сейчас качество и вкус пищи не всегда уже имели значение. Тая могла съесть кастрюлю пресной овсянки или слизистого супа из брокколи.

В буддизме есть учение о шести мирах: богов, асуров (демонов), людей, животных, адских существ (нараков) и претов (голодных духов); вечность за вечностью, ни на миг не переставая, преты страстно желают пищи, питья, плоти – недостатка у них нет ни в чем. Вытягивая тощие шеи, пристанывая от жадности, непрестанно поглощают они и пищу, и воду, не умея насытиться, не имея сил остановиться.

Со стыдом и гневом Тая разминала во рту огромные безвкусные комки еды, пытаясь ею вытеснить, вытолкнуть из себя отчаяние.

Переродиться после смерти в прета – это карма, воздаяние за невыдержанность, за поклонение продуктам, вкусу, запаху, аппетиту и сытости.

Тае не нужно умирать и перерождаться, чтобы попасть в жуткий мир голодных духов, – она уже там. При жизни.

– Что же ты чувствуешь, когда он целует тебя?

Люся смущалась, пыталась подыскать слова, годные для описания неописуемого, выражения невыразимого.

– Что язык теплый, чувствую. Мокро – чувствую.

Обе хихикали, смех тренькал, подрагивал – хрусталем в серванте при легком землетрясении.

Случалось, Тая Люсю или Люся Таю, подойдя без предупреждения со спины, обнимала вдруг, ни с того ни сего, – на глазах у обеих поблескивали при этом тонкие пленки некстати выступивших слез.

* * *

Нюре и Оксане хотелось зрелищ. Обе знали, что происходит, обе безотказной женской чуйкой угадали, где горяченькое; обе ждали-хотели: вот-вот случится какая-нибудь сценка – не таскание друг друга за волосы, конечно, но хотя бы смачный обмен колкостями. Хотели-ждали Нюра с Оксаной девчоночье злорадство потешить: вот-вот порвутся струны гитары-дружбы, не выдержат бесшабашной игры. Весело было им и невтерпеж – ну когда же? когда? – а Тая и Люся продолжали ходить вдвоем и обниматься как ни в чем не бывало.

По четвергам топилась баня.

Золотые голые девчонки птицами на провода садились на сосновые лавочки. Ковшиком на длинной ручке черпала какая-нибудь воду в чугунном баке, озорным движением швыряла на камни. Шипела, клокотала печь, поднималась волна пара и ухала с потолка вниз, струилась вокруг голов, плеч, грудей, тяжелела, ложилась мелкими капельками на блестящие бока, ляжки, икры.

Как колечко по дереву, катился девчоночий беззаботный смех.

И тут Тая радовалась: лучилась она под перекрестными завистливыми взглядами – ни у кого нет такой фигурки! Сплыла с Оксаны корона первой банной красавицы – сто семьдесят два сантиметра пятьдесят шесть килограммов. Корона покружилась в воздухе, будто бы взвешивая всех на глаз, и выбрала Таю – сантиметров в ней было примерно столько же, а вот килограммов – уже меньше. С недавних пор.

Обсуждали Кристину, девушку из соседнего садоводства.

– У нее, прикиньте, в профиле ВК написано в графе «Обо мне»: S‐класс, – щебетала Оксана.

– Соригинальничала, блин. Себя не уважать – писать такое.

– Да никакой она не S‐класс, дешевка обыкновенная. В прошлом году выпила банку джина с тоником, с нашими парнями купаться пошла и перед ними потом дефилировала в мокром белье, которое просвечивать стало. Серега мне даже видео показывал.

– Будь у меня такая фигура, я бы не разделась, она килограммов шестьдесят весит, – выступила Тая, гордая своими выступающими ключицами, ребрами. Она любовно поглаживала мочалкой голодный ввалившийся живот.

Перед баней пришлось сходить к ручью. До сих пор саднило горло, но приобретенная невесомость пустого желудка, она считала, стоила того.

– Кристинка без комплексов, – заметила Люся, – я бы тоже не разделась ни за что. А она так спокойно сняла с себя все и пошла. Я тоже видео смотрела. И, знаете ли, красиво она двигается, шестьдесят там или не шестьдесят. Потому парни все и сидели – штаны колом, и зырили, и видео потом друг другу кидали. Она не думала о том, как выглядит. И выглядела офигительно. А когда пыжишься изо всех сил, стараешься что-то из себя изобразить этакое, выглядишь обычно дурой.

– Точно, – вспомнила Оксана, – я как-то с классным парнем познакомилась. В библиотеку пришла ненакрашенная. И с немытой башкой.

Ой, сладость… Как же приятно течет по позвоночнику шипучка этих легких девичьих сплетенок! Щиплется – дразнится. И растет под сердцем щекотное деревце – я-то не такая, я-то не такая. Я‐то худенькая. Я‐то одетая. Я‐то тоник с джиннами не пьющая.

Тая знает про себя: я банная королева.

С наслаждением вдыхает она запах сосновых досок и горячих камней.

Хорош-ш-ш-ш-шо.

Ноябрь

В дурдоме банный день. Один раз в неделю няньки приводят всех в просторную холодную комнату с большими окнами. Тут стоят две советские чугунные ванны на ножках.

Няньки включают воду и приказывают девочкам становиться в очередь. Они грубо мылят волосы большими красными руками. Пускают колючие струи душа на тела, не разбираясь – горячо-холодно, больно-приятно. Им надо перемыть все отделение. Как посуду в ресторане после закрытия. Они работают. Трут мочалками меняющиеся спины, шеи, ляжки.

Аня Корнева бьет руками по стенкам ванны.

– Бэм! Бэм! Бэм!

Она всегда это кричит.

И от радости, и от ужаса, и от боли.

Она не понимает, что с нею делают, зачем…

Вода летит во все стороны.

– Бэм! Бэ-э-эм!

– Да заткнись ты, идиотка! – в сердцах восклицает нянька, грубо намыливая Корневой голову. – Как ты задолбала уже всех!

– Бэм! – восклицает несчастная, вновь взрывая воду растопыренными пальцами.

Она – банная королева.

У нее – совершенное оригами-тело.

Так думает Тая, вцепляясь ревнивым взглядом в торчащие корневские позвонки, в ребра, в детские квадратные коленки.

Тая почти завидует.

Корнева не понимает про еду, про вкус, про запах, про тающие на языке кусочки; не понимает она и про калории – ей что пресная манная каша, что пирожные.

– Бэм!

Нянька с остервенением мочалит тощую корневскую спинку.

Корневой не нужна утонченная красота оригами-тела. Корневой плевать на титул банной королевы. Она к ним преступно равнодушна.

Призрачная корона огорченно качается над всклокоченной мокрой головой несчастной дурочки и исчезает.

– Она такая худая, – не выдерживает Тая, делясь болью завистливого любования со стоящей рядом Мальцевой.

– Конечно! Ты что думаешь? Няньки ее передачки иногда жрут. Я сама видела. И припадки у ней часто. Мечется она как зверь.

– Бэм! – восклицает Корнева, швыряя воду.

– Идиотка, – беззлобно повторяет нянька. Здесь это не оскорбление, а диагноз. Нянька ополаскивает Корневу, как машину на бесконтактной мойке – прицельно направляя жесткие, как наждак дерущие кожу струи душа.

Тая – следующая.

Прикрывая наготу краями куцего казенного полотенца, она подходит к ванне.

– Ну, чего стоишь-мечтаешь, залезай!

Нянька выдирает из рук у Таи полотенце. Последний гарант ее личной неприкосновенности и достоинства.

Тая остается голая под прицелом нескольких пар глаз.

– Садись, – говорит нянька.

– Я сама могу помыться, – шепчет Тая.

– Не положено.

Тая садится в холодную скользкую ванну. На нее направляют наждачный душ. Чужие руки быстро и больно трут ей спину.

Банная королева. Банная королева. Шах банной королеве.

Тая мнет мокрыми губами это странное глупое сочетание слов.

Чтобы не заплакать.

Здесь нельзя. Ни за что нельзя.

Август

Хорош-ш-ш-ш-шо.

Шипят, отдавая жар, влажные камни.

Окатив друг друга из тазов, голые блестящие девчонки выходят в предбанник.

Запахивая крылья полотенец, садятся рядком на лавку.

– Может, покажете свой фокус?

Хотят-ждут Нюра с Оксаной, чтобы гитара-дружба задребезжала перетянутыми струнами жалко, фальшиво.

– А давай! – Тая и Люся переглядываются.

Много-много раз повторенные действия – перемешать, разложить, собрать, перемешать, разложить снова – руки делают без помощи ума; ум созерцает мокрые девчоночьи головы, склоненные над картами, полотенца, съезжающие с гладких плеч, пасмурный летний день в небольшом окне, подоконник, заставленный шампунями и заваленный старыми, стоящими колом мочалками.

Блям. Блям.

Капли с волос Таи падают на лежащие карты.

– Запомнила?

Люся кивает, кладет свою карту на место, девочки берутся за руки.

Дзын-н-нь… дзын-н-нь…

Вот-вот лопнут струны гитары-дружбы.

«Мы глядим друг на друга. Долго-долго. Пока твои глаза не превращаются в мое небо, а мои – в твое. Пальцы наших рук переплетаются, как корни деревьев. Мы молчим и слушаем дыхание друг друга. Нет больше ни меня, ни тебя. Плавятся невидимые контуры, мы становимся единым целым.

Ты знаешь карту.

Поэтому я тоже знаю карту.

Шесть пик? Ведь шесть?

Ты знаешь, каковы его губы на вкус.

Поэтому и я знаю…»

– Шесть пик, – произносит Тая.

Карту открывают – ко всеобщему удивлению.

– Угадали!

И так повторяется еще восемь раз.

– Девять из девяти! Неужели!

– Обалдеть…

– Давайте еще раз. Последний. Спорим, десять подряд они не угадают. Это просто немыслимо. – Оксана хмурит капризный нос.

Она не верит.

Внимательно выбирает из колоды Оксана все намокшие, помятые, с прилипшими мусоринками, потертые – любые карты, имеющие хоть малейшие отличительные особенности. Нюра помогает ей.

Безликие оставшиеся послушно ложатся квадратом.

Люся запоминает карту.

Тая берет ее за руку.

– Отпусти, – просит Оксана, – попробуйте без рук. Вдруг у вас там какой-нибудь язык прикосновений, откуда мы знаем…

– Ладно, – Тая неохотно выпускает руку подруги. Без тепла знакомых пальцев, без чуткой нежности ладони – будет трудно.

Тая и Люся встречаются взглядами. Проходит несколько мгновений.

С потолка свешивается паучок. Его невесомая нить зыбко серебрится в свете окна.

Оксана сдувает паучка – не мешай!

Раз… Два… Три…

Мы смотрим друг другу в глаза.

…как корни деревьев.

Твои глаза… моим небом.

Тесный предбанник начинает вращаться, быстрее, быстрее, как чертово колесо в парке аттракционов, уже ничего не видно – только чернота и мерцания, туманные, чуткие, далекие.

«Ты знаешь, каковы его губы на вкус?»

Мерцания становятся звездами. Видимая Вселенная. Миллионы световых лет…

«Ты знаешь».

Переливающееся изображение карты постепенно собирается из крохотных сияющих точек.

«Поэтому я тоже знаю».

«Я это знаю».

– Король треф, – говорит Тая.

И – не ошибается.

* * *

– На втором этаже у нас нашелся сундук с какими-то вещами, – сказала Люся. – Родители комнату освобождают для сестры, хотят выбросить, нам разрешили посмотреть.

– Огонь идея, обожаю старье, оно так вдохновляет.

Тая по обыкновению рисовала в блокноте. Обнаженная женщина стояла спиной у кромки воды: застенчивая купальщица занесла ногу для небольшого шага вперед и чуть повернула голову, будто бы заметила того, кто смотрит на нее сквозь поверхность бумаги – видимую границу ее монохромного мира. На спине красавицы змеилась толстая, расплетенная наполовину коса.

– Меня, что ли, рисуешь? – осторожно спросила Люся.

– С чего ты взяла?

– Такой зад большой…

– Ты себе льстишь. Ее зад велик даже для тебя.

В проскользнувшей улыбке подруги Люсе почудилось скрытое злорадство.

– Так что, идем на чердак?

Поднялись по скрипучей лестнице. Мошкарой вилась пыль в тонких, как спицы, потоках света, бьющих сквозь щели.

На бревенчатой, крепко пахнущей землей стене на ощупь нашли скрипучую дверь в чердачную комнату. Некогда просторная, она была плотно заставлена грузной пыльной мебелью, ящиками, завязанными пакетами.

Ржавая железная кровать, перекошенный комод без ручек, мутное зеркало в широкой деревянной раме – подобно фотографиям в комнате Таи, эти предметы могли бы рассказать немало. Но они молчали.

В одном из ящиков были игрушки. На самом верху лежала выцветшая пластмассовая бабочка с единственным, некогда алым, а теперь бледно-рыжим крылом.

– Помнишь, как мы ее сломали? Сидели в песочнице и тянули друг на друга, пока крыло не оторвалось.

Сундук полон был до краев странными вещами с кисловатым прохладным запахом времени. Там были чьи-то мятые кофты и платья, холстинковые, штапельные, жаккардовые, льняные, из блестящей шершавой, как стрекозиное крыло, органзы; стоптанные туфли, тяжелые кожаные ремни, длинные юбки, уродливые прямоугольные шерстяные пальто, меховые шапки, завернутые в газеты, ножны от кортика с дарственной надписью, военно-морская фуражка, погоны, медаль в коробочке без крышки, потертый кошель-гармошка с билетом на ленинградский трамвай в одном из отделений – мужское, женское, непонятного назначения; детские чешки в мешке, сразу несколько пар, совершенно новых, с пожелтевшим чеком.

– Хлама-то сколько!

Вся советская эпоха, от большевиков до Горбачева, вместилась в этом сундуке, чтобы пройти теперь перед снисходительными детскими глазами мрачной вереницей отживших вещей.

На самом дне сундука что-то зашуршало.

Плотный пакет. В пакете – калька.

– Ну-ка, ну-ка.

Тая извлекла находку. В нетерпении надорвав кальку, она нащупала под нею нежное, плотное.

– Что-то интересное.

– Дай взглянуть, – склонилась Люся.

– Идем к свету.

Бережно проложенная калькой материя была несколько раз обернута вокруг обыкновенной кухонной скалки.

– Дела…

Шаловливое солнечное пятно выглянуло из-за широкого плеча мрачного шкафа, что загораживал окно. Глазам девочек предстало белое простое платье, отделанное бисером и кружевами.

– Ух ты!

– Я вспомнила! У меня фотка в комнате висит. Черно-белая еще. В этом платье прабабушка за прадедушку замуж выходила.

Люся бережно взяла у Таи холодную струйку гладкого полотна.

– Как думаешь, шелк?

– Попахивает склепом, конечно. Восторг просто!

– Кружево ручной работы, как тебе кажется?

– А как еще? Тогда купить было негде, а порой и не на что. Это мы неумехи, нас бутики избаловали. Как любит бабушка моя говорить – зажрались…

Тая погладила кружево, задумчивые глаза ее поймали жемчужные блики.

– Прабабушка твоей ровесницей была, когда венчалась. Может, примерим?

– Ты что! Оно же может разорваться, – запротестовала Люся. – Да и примета наверняка нехорошая – надевать подвенечный наряд покойницы. Давай положим его на место и не будем трогать.

– Ужастиков ты, мать, пересмотрела. Не хочешь – я мерить буду. Не боюсь я привидений.

На крыльце при ярком свете обнаружилось: платье не было просто белым, оно имело удивительно мягкий, теплый оттенок, как домашнее масло.

Люся продолжала сочиться восторженными ахами-охами, разглядывая горловину и рукавчики.

Она уже сто раз пожалела о своем решении отказаться от примерки.

Узоры на кружеве вышиты были мельчайшим бисером и стеклярусом. Прошедшие годы в один миг утратили власть над красотой, когда заиграли в бесчисленных стеклянных капельках свежие искры солнца.

– Свадьба была незадолго до Октябрьской революции.

– Откуда ты знаешь?

– На фотке дата есть. На обратной стороне – 2 июля 1917.

Тая расправила платье на вытянутых руках, длинная юбка качнула воздух, моргнули глазки бисера.

На миг промелькнули в переливах сверкающей белизны коридоры Зимнего, полные напряженного густого воздуха перемен, качнулись в тумане силуэты Ростральных колонн.

Трепетное и печальное чувство охватило Люсю.

– Может, все-таки не надо…

– Поможешь мне застегнуть. – Тая решительно сняла через голову футболку.

Подчинившись властной интонации подруги, Люсин протест закис.

Скользкое полотно ласково окутало тело. Даже затхлый запах сундука, тронувший ткань, и выраженные следы складывания не могли испортить Тае праздника обновы, что приходит к каждой девушке, считающей себя хоть немного красивой, когда она примеряет незнакомое платье.

Люся бережно застегнула на спине подруги полтора десятка мелких пуговок, аккуратно спрятанных под планку, расшитую бисером и стеклярусом.

Слегка приподняв подол, чтобы не зацепился ни за что на деревянном полу, Тая сделала несколько шагов.

Оранжево-розовое закатное небо склонилось над кронами яблонь. Великолепная тонкая ткань нежно засияла в золотистом вечернем свете. Перламутровыми переливами заиграли бисерные узоры.

Если бы Люсе пришло на ум, то она бы могла сказать, что Тая, стоящая на краю крыльца с закинутой на спину косой, в дореволюционном платье, будто бы сошла с картины Глазунова «Канун».

Нечто тревожно-торжественное было в ее длинном силуэте, в посадке головы, в осанке.

Люся ничего не сказала. Она почувствовала, как ее глаза наполняются слезами от завистливого восхищения, ядовитого обожания. Не сдержавшись, она глухо шмыгнула носом.

Тая обернулась, нарушив детской живостью движения величественную композицию картины.

– Эй, Люсь… Ты что? Плачешь?

В первый миг она опешила: сквозь все прочие чувства (гордость, злорадство) на волю вырвалась нежность, именно нежность.

– Вот дурочка!

– Ты така-а-а-ая краси-и-и-вая… – Люся снова всхлипнула. – Я никогда… я никогда.

Тая не знала, что сказать. Спорить ли, согласиться… В их незримой битве не было ни победителей, ни побежденных. Каждая получила свой приз, пусть и не тот, который желала для себя.

Тая была банной королевой. Единственной и бесспорной.

И только что состоялась, по-видимому, коронация. А у Люси был Захар.

Трефовый Захар.

– Ну не надо, не надо… – Тая подошла, привлекла Люсю к себе и поцеловала несколько раз ее голову, пахнущую заливом, лесом, затяжными кострами на берегу.

– Я так тебе завидую, – горячо призналась Люся, – если бы ты знала, как сильно! Ты талантливая! Красивая. А я… Зависть – это грех, понимаешь. Каждый вечер перед сном я молюсь Богу, чтобы он мне помог больше не завидовать, чтобы облегчил душу. Я молюсь, чтобы у всех все было хорошо, даже у тех, кому я не нравлюсь, кто меня чем-то обидел. Я молюсь, чтобы простить их всех и больше не думать о плохом, которое мне от них пришло.

– Я тоже тебе завидую, – быстро сказала Тая.

В бархатном драгоценном свете заката стояли они на крыльце, сжимая друг друга в объятиях, и звенел над ними угасающий день; где-то хлопали двери и окна, висели в воздухе ленивые комары, яблоками и шашлыками пахли августовские дачи; тихо гудело за садами шоссе.

* * *

Минула неделя этой томительной близости; Люся старалась поровну разделить свое внимание между Захаром и Таей, чтобы та не чувствовала себя покинутой.

Подруги привыкли проводить вместе дни напролет: в купаниях, долгих прогулках в светлом, высоком, сизо-рыжем бору, в медлительной болтовне знойными, густыми, яркими, как желтки яиц, послеобеденными часами, в совместном устройстве быта; вместе с Люсей часто они что-то мыли, стряпали, работали в огороде по поручению родителей, читали сидя бок о бок – каждая свое.

Теперь Тае чаще приходилось бывать одной. Хотя она считала себя самодостаточной, умело находила чем заняться, шила, рисовала, но… Не хватало, чтобы рядом кто-то сидел, стоял, ходил, заглядывая через плечо, смотрел – да! – Таю порой это раздражало, она делала замечания, она фыркала и сердилась. Но без этого… без этого рисовать было как-то скучно и вообще пропадал смысл.

Тая досадовала на Захара: по какому такому праву он приходит теперь так часто и так надолго? Сидит там, где сидела раньше она? Помогает на кухне, как раньше помогала она? Будто бы Люся была тортом, и Захар отрезал и забрал себе весь круг – без пяти полночь, а ей, Тае, оставил малюсенький уголок.

Соскучившись, Тая приходила (долго споря перед этим с собой, перешагивая через принципы и неловкость, будто через высокий порог), когда Люся и Захар были вдвоем, – приглашала Люсю сходить на пятачок. Подруга никогда ей не отказывала. Ощущая вину, она осознавала, что сделает Тае еще больнее, лишив ее внимания.

Прогулки наедине не укоротились, но наполнились задумчивыми паузами.

Девчонки подолгу молчали, одолевая подъем в гору, следя за птицами, бреющими облака, оглядываясь на залив, сверкающий между голубоватыми шапками сосен.

Гордость не позволяла Тае окончательно это признать, но в глубине души она понимала: сейчас в их жизни наступил такой период, когда она нуждается в Люсе сильнее, чем Люся в ней.

Как-то утром, прибежав к подруге, Тая застала спешные сборы.

Люся сновала туда-сюда босая, растрепанная, но счастливая; на лестнице стояли рюкзаки и пакеты.

Возле калитки ждал незнакомый внедорожник.

Заинтригованная, Тая принялась наблюдать.

На крыльце стоял Захар, сияя, как витрина Сваровски.

Холодком потянуло от его самоуверенной позы, вечной папиросы за ухом, небрежного приветственного кивка.

Тая напряглась.

– Уезжаешь? – спросила она, когда появилась Люся.

– Нет, что ты. – Подруга махнула рукой и опять взлетела на крыльцо. – Мы ненадолго! В поход!

– С палатками, – пояснил Захар.

– Что же ты не сказала?.. – растерялась Тая. – Я…

– Да… для меня самой это… внезапно, – пыталась оправдаться розовая от радостных своих хлопот Люся.

– У нас в машине все места заняты, – поспешил добавить Захар.

У Таи упало сердце.

– Как это? Заняты? – Она беспомощно цеплялась за последнюю фразу, точно за нитку разъезжающейся на глазах ткани.

Отчаяние росло в ней, ветвилось, пускало неудержимые побеги.

Все. Места. Заняты.

Она хотела сказать еще что-то, но осеклась.

Разве не очевидно?

Не рыпайся уж, не роняй лица, все ведь ясно.

Тебя и не думали брать!

Ты не входила в план.

Тебя бросили.

Хотелось завыть.

Тая не стала дожидаться, когда из дома выйдет Люся с очередной забытой мелочью для своей счастливой поездки и лицо ее будет сиять, как солнечный блик на острие самурайского меча, занесенного для отсечения Таиной головы.

Ну и пусть едут.

Ну и черт с ними.

Тая вспомнила, как в четвертом классе подружка, с которой сидели за одной партой, с которой прогуливали физру, чтобы смеяться на скамеечке для освобожденных, с которой ходили домой и покупали после школы одну сахарную трубочку на двоих, – как эта подружка пошла на день рождения к другой девочке из класса, которая пригласила только ее, не пригласив Таю.

Как могла она пойти без тебя?

Вы ведь лучшие подруги.

Ты бы пошла без нее? Пошла бы?

Все это не имело значения.

Некому было слушать рассуждения о высоких идеалах дружбы.

Тае только и оставалось сидеть одной, вглядываясь в густеющий вечер, грызть ногти (ужас! опять! – кричит мама) и воображать, что торт на том дне рождения не такой уж вкусный, а игры не такие уж веселые; девочки обязательно поссорятся, кто-нибудь будет плакать и уйдет раньше.

А потом подружка расскажет, что именинный торт был клубничный и в виде бабочки, что его заказывали через интернет (как Тая мечтала!) с эксклюзивной дарственной подписью, что дома у той девочки так интересно, там куклы «Братц» и большой дом для них, «Лего» с человечками, домашний 3D‐кинотеатр и на диване сидит плюшевый кот ростом с саму Таю, а играть было очень интересно, потому что пригласили аниматора…

И останется только заплакать.

И Тая заплакала. За все обиды на всех девочек, которые ее не приглашали.

Пощелкивая шлепанцами, семенила она вдоль чужих дворов, где теплились фонарики августовских яблок и беспомощно трепетали на ветру гусиные крылья постиранного белья. Где-то выла электропила, фыркала косилка.

Ветер завертывал длинные стройные ноги Таи в красное полотнище юбки.

Ну и пусть едут.

Ну и черт с ними.

* * *

Четыре дня и три ночи длился поход.

Разобидевшись, Тая даже не писала Люсе в вотсап, наказывая этим скорее себя.

Все эти дни она просидела дома, изнывая от тоски и бессилия, то и дело опустошая буфет или холодильник и вызывая рвоту.

Два-три приступа в день – это тяжело.

Рефлекс ослабевает, с каждым разом все труднее добиться желаемого «очищения». Еда не хочет выходить, она будто бы держится за тело, не желая бесславно погибнуть в ручье.

Кажется: вот-вот выпадут глаза.

Порвется горло.

У Таи белки стали красными, как у рассерженного быка.

Кожа на пальцах правой руки растрескалась, воспалилась – ярче разгорелся знак Рассела, позорный стигмат прета во плоти…

Посыпались волосы.

Они и раньше выпадали.

Но теперь Тая по-настоящему испугалась, когда просто так, от нечего делать, заплела из оставшихся на расческе волос небольшую косичку.

Раз за разом объедаясь всем, что попадалось под руку, безо всякой радости, удовлетворения и уже даже без чувства облегчения, после приступа Тая долго лежала на своей кровати, поднимая голову, чтобы глотнуть холодной воды из кружки, смочить разодранное саднящее, как при ангине, горло.

Вкус больше не спасал от отчаяния.

Освобождение больше не избавляло от страха.

Не осталось ничего.

Только бесконечный круг – буфет-холодильник-стол-ручей-кровать-буфет-холодильник-стол-ручей-кровать. Буфет-холодильник.

Пространство стало вязким.

Потеряло цвет.

Кажется, Тая даже стала видеть хуже.

От постоянной рвоты глаза болели; все вокруг казалось подернутым мутной пеленой.

Глядя на дрожащее отражение своего усталого бледного лица в желтоватой воде ручья, Тая впервые подумала о самоубийстве.

Никогда в жизни она всерьез не задумывалась об этом.

Как другие до этого доходят? Некоторые даже осуществляют.

Она вспомнила девочку, которая читала грустные стихи на поэтическом квартирнике в Автово, куда Таю зазвал одноклассник. У девочки была интересная сумка с крестом – стилизованная под сумку военной медсестры. Ничего не предвещало. Высокая, стройная – Тая даже успела ощутить кисловатый прилив зависти к ее угловатой изломленной стати – девочка вышла, прочла с листка. Странные, нервные, рваные строчки. А потом Тая узнала: девочки не стало.

О чем она думала?

Что творилось в ее душе?

Тая где-то читала: у самоубийц нет души. Потому они и жить не могут. Ведь только в душе содержится любовь. Любовь – противление смерти.

Бледное Таино отражение дрожало в ручье.

У нее ничего нет.

Ничего, кроме бесконечного круга. Буфет-холодильник-стол-ручей-кровать. Буфет-холодильник.

«Хватит! Пора разорвать этот круг. Пора».

«И попадешь в мир жадных духов. Самоубийц не пускают в рай. Потому что самоубийцы предают Бога».

Таино отражение медленно пересек плывущий по воде лист.

Как будто зачеркнул.

«Тебя здесь нет.

Ты не нужна этому миру.

Ты прет, а прету не место среди людей.

У тебя нет ничего, кроме холодильника и кровати.

Кроме кровати и холодильника».

«А твои картины?»

«Они бездарны, ты же понимаешь. Даже твоя мама, родная мама, говорит: хватит уже разводить каракули, займись делом, готовься к ЕГЭ… Готовься к ЕГЭ… Тебя никто не принимает всерьез».

«О… да. Как же это страшно. Как страшно! Господи…»

«Есть только один способ это остановить».

«Самоубийц не пускают в рай! Потому что они предают Бога».

«Булимичек тоже не пускают в рай. Потому что в раю нет холодильников. Не надейся!

Булимичек пускают только в мир претов.

Мир претов – это холодильник.

Огромный холодильник, в котором нет ничего, кроме продуктов.

Ни красоты, ни творчества, ни дружбы, ни любви.

Никаких эмоций, никаких ценностей.

Только продукты».

В Таиной голове с металлическим звоном прокатились строчки из песни «Наши юные смешные голоса».

Как страшно.

Господи.

Разбив руками свое отражение, она зачерпнула воды и умылась.

Нет.

Нет!

Сильно-сильно, почти с ненавистью, терла она свое лицо.

Опускала руки, кидала в глаза пригоршни холодной воды.

Забрызгала футболку, юбку.

Подняла взгляд.

Золотые края облаков блистали, как тиснение на открытках.

Столбы света – лестницы к райским вратам – соединили ненадолго небо и землю, лишь немногие праведники успеют взойти…

Встряхнувшись, Тая медленно принялась выбираться по каменистому склону.

Ручей остался внизу.

Свежий ветер холодил лоб в налипших волосах.

Мелкие камушки закатились в сандалии, мешали идти.

Тая села в мягкую траву – вытряхнуть их.

Оказать ногам небольшую услугу.

Не спеша она расстегнула ремешки, стащила сандалию и принялась ее трясти.

Твое тело тебе не принадлежит.

Странная, глупая мысль.

Но если подумать…

В теле человека может завестись болезнь, опухоль, например, и человек об этом долго может не знать, даже до самой смерти. Он умрет, а опухоль обнаружат на вскрытии. Так ведь случается? Конечно.

Стало быть, тело человека живет с человеком, но – своей жизнью. Как растение на окне. Как преданная человеку собака. Как муж или жена. Человек ходит на работу, отдыхает, празднует. Тело стареет, болеет, умирает. И не всегда человек может с этим что-то поделать.

Тело не есть сам человек.

Тело – дом Бога.

Человек может содержать этот дом в относительном порядке: не коптить на стены дымом, не бросать бутылок, фантиков, тухлых объедков. Морить тараканов. Стирать шторы.

Тогда Бог будет иногда приходить посидеть у окошечка.

И в улыбке человека другие люди Бога увидят.

Оттого и говорят: в здоровом теле – здоровый дух.

А больному духу нездоровое тело кажется красивым.

Тая приобрела навязчивую привычку – разглядывать себя в зеркале.

Она могла заниматься этим часами.

Параллельно слушать плеер, смотреть фильм на планшете, танцевать, наводить порядок в комнате, мыть посуду.

Отражение стало ее постоянным спутником.

Без него она терялась, чувствовала себя неуверенно.

Каждую минуту ей хотелось убеждаться: она – прекрасна…

Полуодетой Тая вертелась перед большим старинным зеркалом в деревянной раме, способным отразить ее во весь рост. Она приволокла его из кладовки и прислонила к стене. Изгибаясь под музыку, исступленно любовалась Тая своей вновь обретенной подростковой неоформленностью, хрупкостью, недоженственностью: тонкой искусной вышивкой голубыми нитями вен по белой высохшей коже, едва заметными бугорками истаявших грудей, выпирающими ключицами; выводя плечи вперед, с замиранием сердца восхищалась она – ах, в каждой ключичной ямке, не падая, могло бы спокойно лежать яйцо!..

Она находила болезненное утешение в изломах, в четких линиях, в резаных краях – в этой ею самой сотворенной геометрии живого.

В своем новом оригами-теле.

Оригами-женщина противна природе.

Вожделеть ее – невозможно.

Мужской инстинкт ищет тело, пригодное к продолжению рода.

Тело лепное, гладкое.

Оригами-женщина теряет свою женскую суть.

Месячные – и те могут пропасть.

Оригами-красота может быть понята художником, но не любовником.

Она не имеет чувственного смысла.

Оригами-тело – памятник торжеству интеллекта над инстинктом выживания.

Торжеству безрассудному и страшному.

Торжеству, ведущему к самоуничтожению.

С плеером в ушах Тая делает макияж.

Жирно обводит черным карандашом широко раскрытые глаза.

Пудрится белой пудрой.

Ярко красит губы.

«Видно, дьявол тебя целовал в красный рот, тихо плавясь от зноя…»[5]

Оригами-тело – изящное напоминание о неизбежности смерти, еще более мрачное потому, что явлено оно в образе юной девушки, прекраснейшего из существ, долженствующего нести в себе сокровенные семена будущего: любовную негу, домашний очаг, детей…

Тая танцует на месте.

Изгибается, любуется.

На столе стоит кружка.

Время от времени Тая отхлебывает из нее горячий, горький от крепости чай без сахара.

Обжигаясь, пытается прогнать голод после очередного «очищения».

Она смотрит в зеркало и видит свое оригами-тело.

То, ради чего она страдает.

И страдания ее кажутся ей искупленными.

Тая поет под плеер…

Как будто бы ей совсем хорошо.

Она ставит чашку на стол и опять танцует.

Смотрится в зеркало, глаза ее блестят.

Ноябрь

Плакать нельзя. Даже тихо. Заметит санитарка – всадят кубик успокоительного. И несколько часов будешь мертва – заснешь без снов, провалишься в черноту. А будешь сопротивляться – привяжут к кровати. Обмотают туго веревками запястья, щиколотки… Ленку часто привязывали. И лежала она навзничь, распятая, расхристанная, наливались синевой отекшие, перетянутые руки и ноги.

Потому приходилось лежать на кровати и грустить без слез. Ходить: от койки до окна и обратно. Толстеть, впитывая эту невкусную казенную еду. Слипшиеся макароны, вонючие котлеты, слизистые супы из риса, картошки и пухлой перловой крупы.

Тая начала диету прошлой осенью, тоже в ноябре; сначала все было вполне невинно, как всегда в подобных случаях: разумные ограничения + спорт. Куриная грудка, легенда похудательного мира, с овощами на пару, гречка без соли, обезжиренные несладкие йогурты…

Скучноватое меню, не так ли?

Ожидаемо: привычка получать от еды удовольствие, пресловутая эндорфиновая наркомания, наказание всех диетчиц, настигла Таю очень скоро.

Фантазии о еде стали навязчивыми. Сначала Тая пыталась переключить мысли в правильное русло. На уроках, когда выполняли длинные монотонные задания или учительница сухо и бесцветно гнала материал, она мысленно воссоздавала образ пресной вареной курятины и овощей на пару, которые сможет съесть, когда вернется домой.

Но это быстро надоело.

Тае хотелось мечтать с размахом.

От воображаемой еды бока ведь не растут, правда? Она стала представлять себе жареные сосиски, ароматные, с хрустящей корочкой, на которой кое-где вздулись тонкостенные золотистые пузырьки.

Такие сосиски продавала у метро тетка с клетчатой сумкой на колесиках. Доставала их откуда-то, из вулканических, жаром дышащих недр этой самой сумки, горячие, аж больно держать, и все оглядывалась: не прогонят ли?..

Сосиски попали под запрет сразу. Они же жарятся в кипящем масле!

Прежде Тая с подружками, сэкономив карманные деньги, бегала к тетке после школы. Та знала всех по именам. Иногда в придачу совала малюсенькую конфетку-леденец. Без денег. Так.

Вскоре просто мечтать о еде показалось слишком мало. Тае хотелось видеть еду, ощущать ее присутствие, аромат… Она долго стеснялась.

Но потом решилась-таки сходить к тетке.

Просто постоять рядом, понаблюдать, как покупают и едят другие, погреть ноздри густым жирным запахом большой клетчатой сумки, унести с собой хоть чуть-чуть…

– Что не берешь? – спросила тетка.

Тая замялась:

– М‐м-м… Денег нет.

– Ой, ладно, на, потом отдашь.

Не успела Тая подумать, ладонь уже ласково грела свежая ароматная сосиска.

– Спасибо, – прошептала Тая, не поднимая глаз.

Нельзя, нельзя есть!

Подлый внутренний голос кричал, визжал, бранился.

Но это же подарок.

Доброта.

Обращенная к тебе любовь. Да-да, любовь!

Зайдя за угол, Тая не выдержала накала внутренней борьбы.

Боясь передумать, сломаться, сдаться, она с размаху швырнула сосиску в прокопченную уличную мусорку.

Больше к тетке она не ходила.

Никогда.

И у метро без лишней необходимости не появлялась. Через подружку передала деньги. Пятьдесят рублей стоила та сосиска.

Тая полюбила булочную недалеко от школы. Там вечно толпились, и никто не обращал на нее внимания. Она могла стоять хоть полчаса, вперившись в нарядную витрину, в которой загорали под лампами шикарные, холеные, яркие, как цветы в оранжерее, дорогие пирожные. Высокие корзиночки с зефиром, со сливками, куски тортов с идеальными слоистыми срезами, мармеладными вишенками, шоколадными узорами.

С этих пирожных и начались первые приступы. Тая ничего не ела в школе, собирала карманные деньги за неделю, иногда за две. Покупала, маясь, вымечтанное, выслеженное, не раз попробованное во сне. Но не могла себе простить.

Ноябрьская морось занавесила город. Буреющие листья смели в кучи.

Толстеть от картошки и перловки совсем обидно. До воя.

– Шоколадку бы, хоть маленькую.

Тая стояла у окна, плюща нос стеклом, как в детстве.

Она ни к кому не обращалась.

Передачи в четыре часа.

Мама шлёт только йогурты, как Тая попросила.

– Мне принесли. Хочешь, отдам?

Помощь приходит, откуда не ждёшь. Наташка. Тая на автомате оглядывает ее с головы до ног, на секунду задерживает взгляд на животе. И отводит.

– Хочу, – неожиданно признается Тая. – Знаешь, я обычно шоколад не ем, но… сейчас такой момент, когда могу съесть. И простить себе. Не пожалеть…

Тая начала рассказывать, ее понесло. Чувство вины, отчаяние от наполненного желудка, пронзительный ужас перед набором веса, ускоренный пульс, холодный пот, мучительные попытки избавиться от съеденного, когда организм уже не отдает, утрата рвотного рефлекса, кровь…

Наташка слушала внимательно: казалось, она понимала.

А если и не понимала: чужая голова – камера-обскура – она хотя бы слушала. Уважительно, не перебивая, не кривясь. Тая смутилась:

– Не обращай внимания, чушь несу.

– Возьми, я их не ем, ты знаешь…

В руках у Наташки сиял вожделенный и недоступный «Сникерс». Здесь и сейчас. Это было почти невозможно. Это было чудо.

– Скоро?

– Что? – не догадалась Наташка.

– Ребенок родится?

Будущая мать пожала плечами и будто бы испугалась. Тае показалось это странным, но она ничего не сказала.

– Давай, ешь уже, – пробубнила в пол Наташка и заспешила к своей кровати.

* * *

– На этой фотографии ты толстая? – спрашивает доктор О.

Ольга. Круглое имя. Коса-бублик. Катящаяся походка.

Округлость и мягкость формы раздражали. Потому что шли вразрез с содержанием.

Доктор О.

О. говорила острое, угловатое, крепкое. Оно врезалось в Таю, царапало, рвало тонкую кожу, которой только начинала рубцеваться обнаженная боль.

О. показывает Тае прошлогодний снимок.

– Отвечай же. Толстая?

– Нет, – отвечает Тая.

– Ты хочешь похудеть?

– Я не хочу толстеть.

– Почему? Что такого страшного случится, если ты наберешь пару килограммов?

Докторша подкупающе улыбается. Нужно ей сейчас сказать то, что она хочет услышать. Нужно улыбнуться и сказать: «Ничего страшного». Она сделает пометку в карте. Она скажет: «Вот и славно, ты идешь на поправку».

Тая напрягается, будто бы при ней водят гвоздем по стеклу. Она не хочет отвечать. Ей становится душно.

– Я не знаю, что случится. Я просто не хочу. Я не хочу толстеть!

Самое неприятное в разговоре с психиатром – он растравливает твою мозоль. В этом, должно быть, и состоит лечение.

Твоя боль прячется в сундук. И каждый раз во время разговора доктор ее достает, оглядывает, примеряет – проверяет, больно ли тебе все еще. И если больно – значит, ты псих. Делается пометка в карте. И боль опять убирается в сундучок. До следующего раза. Сколько же их будет?

– Ну подумай. По улицам ходит много полных женщин. Они страдают? Вот нянечка страдает? Она в теле у вас. Погляди.

– Это не мое дело.

– Представь, ты прибавила три килограмма. Что изменится, кроме цифры на весах? Тебе станет труднее общаться с людьми? Ты станешь хуже учиться? У тебя пропадут разом твои художественные способности? Ты так прекрасно рисуешь.

Тая чувствует внутри колючий комок злости.

При чем тут учеба? И рисование? Эти психиатры сами сумасшедшие.

Путают и Фому с Еремой, и божий дар с яичницей.

– Не пропадут.

– Вот видишь! Твои килограммы – это не ты. Твоя личность ничего не потеряет, если ты прибавишь в весе. Может, она даже разовьется, сумев принять этот опыт.

– Мне не нужно принимать такой опыт. Почему вы хотите, чтобы я растолстела? Зачем нянька следит, чтобы я доела все эти ваши макароны, от которых тошнит? Манку с комочками? Суп из воды, перловки и лука?

Нет! Не злись. Пожалуйста! Ты ведь знаешь, что за этим последует.

У Таи учащается дыхание. Начинает гореть лицо.

– Мне кажется, тема пищи по-прежнему волнует тебя слишком сильно, – говорит докторша. – Мы поговорим завтра, а сейчас тебе сделают укольчик, и ты отдохнешь.

– Не надо укольчик, – просит Тая, – я не волнуюсь. Я поем и полежу, как вы хотите. Только не надо укольчик.

Не плакать. Не плакать! Не дай бог! Тогда точно будет кубик. И три часа смерти.

Докторша делает пометку в карте.

– До завтра, Таисия.

– Постойте! Минутку… Вы разрешите родителям принести мне блокнот? Я очень хочу рисовать.

– Ты будешь мне его показывать?

Помедлив, Тая кивает.

Выбор-то не ахти: либо делишься с докторшей, либо не творишь совсем.

В тот же вечер Тая нарисовала то, что давно щипалось электричеством на кончиках пальцев, болело внутри, просилось на бумагу.

Две девушки, одна – ниже и полнее, сарафан аппетитно натягивают крепкие груди, похожа лицом на Люсю, она улыбается, смотрит прямо и весело; вторая – чрезмерно худая, видно: свитер и джинсы на ней мешком – напоминает Таю, глядит отчаянно, дико и страстно; в руке у полненькой бублик, у худой – яблоко.

Доктор Ольга на следующем обходе внимательно разглядывает рисунок.

Долго, очень долго молчит.

Тая даже успевает посмотреть в окно. Хотя обычно она не отвлекается: отслеживает выражение лица Ольги-докторши. Без этого не выиграть поединка.

– Как она называется?

Тая задумалась.

– Дать тебе время до завтра?

– А я должна ее назвать?

– Хотелось бы.

– Я придумала.

Тая взяла у докторши ручку и подписала.

«Плоть и душа».

Август

Каждый день Тая под разными предлогами, которые придумывала в первую очередь для себя самой, проходила мимо дома Люси.

Она не скучала, нет.

Она не думала подходить, снова говорить, смеяться, кидаться пеной в бане.

Какое-то странное, огромное, нежное и грустное чувство тянуло ее сюда.

Не говорить, нет.

Постоять рядом.

Просто постоять под защитой густой яблоневой листвы.

Послушать, как стучат по деревянному настилу крыльца шаги, как скрипит на ветру приоткрытая дверь…

Вернулись, – поняла Тая.

Дом и сад звучали теперь по-новому. Знакомое платье мелькнуло на крыльце и исчезло. За густыми ветвями яблонь можно долго оставаться незамеченной. На крыльце кто-то остался. Этот силуэт Тая не могла не узнать. Конечно же, это он. Король треф.

Захар сидел, поигрывая толстой цепью, пропуская ее между пальцев.

Если бы у Таи в глазу была встроенная камера с зумом, она показала бы сама себе его длинные ресницы, блик солнца на загорелом лице, качающуюся тень от пряди, пересекающей лоб.

Яркое пятно Люсиного платья выпорхнуло на крыльцо.

Они вдвоем.

Не стоит им мешать.

Тая повернулась и пошла прочь. Сделав несколько шагов, обернулась. Дрожала яблоневая листва, по крашеной стене дома шныряли тени.

По садовой дорожке, негромко разговаривая, приближались к калитке Люсины сестра и мама. Мама бережно поддерживала дочку на сносях под руку – устойчивый семейный корабль шел медленно, гордо.

Сейчас заметят.

Ну и ладно. Так даже лучше. Больше не надо преодолевать этот, будь он неладен, «потенциальный барьер», отвечая самой себе на гамлетовский вопрос: заходить или не заходить?

– Тая, а ты что тут стоишь? Вчера они приехали. Мы за молоком к соседям сходим, чай будем пить.

Будто бы все как раньше.

Ленивое дачное чаепитие. Сладковатый душный запах парного коровьего молока. Сытные бутерброды с колбасой и с брынзой. Толстые ломти свежего пшеничного хлеба, мягкого, как синтепон.

Тая привыкла: мысли о еде приходили не к месту, не ко времени – постоянно. Как мухи. Не считаясь ни с чем. Пусть хоть ядерная война, проклятый прет, который живет внутри, не откажется от куска торта, толстобокого пирожка или десятка конфет.

В любой непонятной ситуации – сходи поешь.

Если тебе грустно – холодильник тут.

Если тебе страшно – см. выше.

Если тебе больно, одиноко, обидно, если чувствуешь вину, стыд и т. д.

Если не справляешься со стрессом или домашкой по химии.

Если твои картины кажутся тебе бездарными.

Холодильник никуда не уйдет. Ног у него нет.

Холодильник не предаст.

Холодильник добр и безотказен.

Он примет тебя с отверстой дверцей в любое время суток, в любом виде.

Тая кинула быстрый взгляд в сторону крыльца, где сидели Захар и Люся.

«Вот бы написать их так: маслом, на холсте, глядящих друг на друга, осыпанных солнечными бликами, в обрамлении листвы!»

«Твои картины бездарны. Иди готовься к ЕГЭ… или поешь».

За спиной стукнула калитка. Тая вошла под яблоневую арку, направилась к дому.

И тут же пожалела об этом.

С довольным и деловитым видом Захар сидел, придвинувшись к Люсе вплотную и накрыв своими ее лежащие на столе руки. Временами он слегка поглаживал пальцы девушки – в этой почти незаметной ласке Тая сразу углядела некоторое особенное содержание. Глубину, понятную лишь двоим. В походе они сблизились, похоже…

А на что ты надеялась? Глупо было бы предполагать иное.

Тяжелеющими ногами Тая преодолела последние ступеньки крыльца.

Люся сидела потупившись, лишь приближающиеся шаги заставили ее поднять глаза.

Тая смотрела на подругу и будто бы не узнавала ее.

За те недолгие дни, что они не виделись, Люсино лицо обрело новое, чужое выражение.

Несколько бледнее обычного, точно слегка тронутое пудрой, оно таило в себе следы счастливой усталости, нежной покорности, непривычной, притяжательной, захарной женственности.

Это конец.

Тае безумно хотелось уйти. Единственное, что ее останавливало, – боязнь выглядеть странно.

Только пришла ведь. И уходишь? Зачем приходила?

– Мы… это… тебя не съедим, садись, – сказал Захар.

После появления злосчастной надписи на остановке он редко публично проявлял к Тае нечто человеческое, простое, приветливое.

В другое время Тая безумно бы обрадовалась, но именно сейчас…

Это незнакомое Люсино лицо. Эти руки, которыми они держатся друг за друга…

От простого приветствия на Таю повеяло такой невыносимой, пронзительной тоской, что у нее заныло в груди.

Ты для него просто подружка ЕГО девушки. Тебе теперь можно улыбаться. Тебя теперь можно позвать к чаю. Никто ничего не подумает. Потому что НЕЧЕГО думать. Он АБСОЛЮТНО к тебе равнодушен. У него ЕСТЬ девушка. Твоя подруга, между прочим.

Тае мучительно захотелось вдруг отстоять свое место в этой неловкой тройной упряжке. Доказать, что она не лишняя. Не запасная.

Если бы он знал, кому обязан своим счастьем. Кто уговорил Люсю встречаться с ним? Она ведь поначалу не очень-то и хотела.

– Люсь? Пойдешь на пятачок?

Подруга распахнула глаза – полные цветущими садами, солнцем, бабочками – влюбленные женские глаза. Взмахнула ресницами, будто бы хотела спрятать, не показывать это молодое жаркое буйство.

У Люси побаливала голова, да и, надо признать, добровольная обязанность все рассказывать подруге в сложившихся обстоятельствах не могла не тяготить ее.

Мама и сестра принесли свежее молоко, день катился к полудню, на досках крыльца лежали горячие пятна света.

– Я немного простыла, – сказала Люся.

И это звучало как отмазка.

Причем нелепая, очевидная, как свежая заплатка на выцветших обоях.

Тая застыла. Чего-чего, а уж этого она никак не ожидала. Отказать в небольшой прогулке после того, как они не виделись четыре дня!

Ей было трудно признаться в этом самой себе, но она ждала от Люси каких-то действий: извинений, объяснений.

Все эти дни, пока Люся была в походе, Тая ждала хотя бы сообщения в вотсап, которое она смогла бы гордо проигнорировать.

Но… ничего.

Ничего – тогда. Ничего – сейчас.

Тая просто перестала быть интересна Люсе. Ее место занял парень.

А ты чего хотела? Подумай сама! Дружба всегда заканчивается там, где начинаются шуры-муры. Ты верила, что с вами такого не случится? Наивная!

– Ладно. Я пойду тогда.

– Подожди, посиди с нами, – начала, будто бы смутившись, Люся, – попей чаю.

– Я сыта. – Тая повернулась к лестнице.

– Может, потом погуляем. Ты заходи, если что.

Тая вступила под яблони. Ее тень среди качающихся теней листвы – рыба в сетях.

– Может, и зайду, – донеслось с крыльца.

Тае показалось: Люся сожалеет о своих словах про плохое самочувствие, понимает, что наделала, хочет извиниться, и надо дать ей шанс… Но уязвленная гордость гнала Таю вперед, запрещая оглядываться. Вертелась в горле колючим комком. Холодила грудь.

«Ты бы так ни за что не поступила! Даже если бы у тебя был парень…»

«Да? – (Ядовитая усмешка.) – Что ты можешь знать об этом? У тебя же никогда не было парня!»

Песчаная дорога пылила на жаре.

Проезжающие машины тянули за собой долгие шлейфы.

Отказ пойти на пятачок после всего, что произошло между нею и Люсей, показался Тае посягательством на нечто священное, существовавшее между ними, глубинное, сакральное, на нечто, чего не смог бы разрушить даже Захар, на те невидимые постороннему глазу корни, которыми они сплетены друг с другом; Тая ведь уже готова была простить Люсе ее четырехдневное молчание в походе, но такое…

Такому не может быть оправданий. Не уделить подруге и получаса, предпочитая таять в объятиях юноши!

Это было оскорбление, нанесенное не лично Тае, но нравственному идеалу дружбы. Ибо дружба есть взаимное притяжение душ – ее возникновение не обусловлено прозаичным влиянием гормонов, она разумнее, человечнее. Дружба стоит на ступеньку выше отношений между полами.

После ухода Таи Люся никак не могла унять неприятное бурление мыслей, порожденное этой встречей. Она доверилась Захару:

– Знаешь, мне кажется, Тая обиделась.

– Не парься. Она всегда обижается. Недотрога. В шутку фиги не покажи.

– Зря ты так. Сейчас, мне кажется, я действительно ее обидела. Она же скучала тут одна, пока мы ездили в поход.

– Она много выпендривается. Бегать за ней собралась?

– Ну… знаешь. Она моя лучшая подруга.

– А я не друг? Нет?

Захар притянул к себе Люсю, задышал в лицо.

– Друг. Друг, конечно.

* * *

Стоя перед зеркалом в трусах-шортиках и облегающей майке на тонких бретельках, Тая сделала селфи на мобильный телефон.

Наиболее, на ее взгляд, удачное запостила в вк-группу «Наши косточки».

ты куколка

милашка

красотка

Ваааааау

Ккал/день? Скинь меню! (смайлик глаза-сердечки)

хорошенькая, напиши рост/вес, тоже так хочу

173/51,4

Лестные комментарии от товарок по несчастью на какое-то время помогали от гнетущего чувства замкнутого круга, от одиночества, разочарования, от нашествий на холодильник. Где еще понимают в утонченной оригами-красоте, кроме как в группе голодающих оригами-дево– чек?

Но встречались и комментарии иного рода.

«Ты можешь не есть больше никогда, детка. И все равно не станешь идеальной. Скелет у тебя широкий. Кости не сточишь, милая».

Написала неизвестная девушка с музыкальным именем Туяна. Тая не стала отвечать.

В профиле Туяны было совсем немного фото, но все они были профессионального качества. Туяна сияла запредельной, обложечной красотой. Тае осталось только, сглотнув, добавить Туяну в закладки. Был у нее такой тайный список зазноб. (Когда хочется поесть, полежать, дать себе слабину – открывать и сравнивать, накручивать себя, заряжаться заново завистью, обидой от вечных аккумуляторов чужого успеха.)

Соберись, тряпка. Посмотри на эти ножки. И на свои ляхи.

Никто тебе не поможет, пока ты жрешь торты. Усекла?

Хочешь победить Туяну? Хочешь стать идеальнее ее?

Теперь воспоминания о том, как Люся расплакалась, позавидовав ее фигуре в старинном платье, вызывали у Таи не умиление, а ядовитое торжество.

Ты ведь красивее.

Ты куколка и красотка.

Ты банная королева.

А Захар? Чего он понимает? Он даже учиться не пошел нормально. В шарагу какую-то свалил после девятого.

Тупой как кирпич.

И ему нравятся Люсины ляжки. Люсины жирные ляжки. Фу-у-у-у-у-у-у…

Тая подошла к зеркалу вплотную, черным обвела глаза. Этот ритуал уже стал привычным. Острым кончиком помады, как перьевой ручкой, наметила контуры губ.

«Видно, дьявол тебя целовал в красный рот…»

Строчки из песен, которые папа крутил на даче, вплетались в Таины мысли, она не замечала, что иногда вполголоса произносит или напевает их; так позапрошлым летом загорелые тетки на пляже в Сочи, делая в четыре руки африканские косички, смешивали тонкие скользкие детские волосы с цветными нитками мулине.

«…И лица беспокойный овал гладил бархатной темной рукою».[6]

Телефон, лежащий на столе, блямкнул.

Тая, укутанная музыкой в плеере, не отреагировала.

Ленточка вверху экрана – оповещение в вотсапе.

Люся: «Приветик:-) Я зайду к тебе?»

Раньше заходила всегда Тая. Тая придумывала, чем они займутся. Тая находила фильмы, песни, темы для девичьих хиханек-хаханек. Люсе жилось беззаботно и весело на дареных хлебах неуемной подругиной фантазии.

А теперь…

Люся чувствовала: Тая не придет сама.

Люся должна была сделать первый шаг.

В холодную темноту отчуждения.

Не получив ответа на сообщение, она приуныла.

Обычно Тая быстро реагировала, закидывая Люсю смайликами как снежками, от нетерпения отправляя длинное сообщение мелкими частями.

Тук. Тук. Тук.

Три коротких прикосновения костяшек пальцев к деревянному косяку. Запах чужого дома, вытекающий из приоткрытой двери.

Никто не ответил.

Люся подумала, что стучится слишком робко.

Тук! Тук!

Тишина.

Если все ушли, то почему дверь не заперта?

Люся настроилась было на обратный путь, но услыхала звук шагов в глубине дома. Подтолкнув дверь, она заглянула в прихожую и в кухню.

Все свои же. Соседи. Родня.

На столе стояли картонный пакет «Кефир» и пустой стакан с белыми стенками. На плите – кастрюля, накрытая полотенцем. По краю полотенца прогуливалась крупная муха.

Снова послышались шаги.

Люся знала, где Таина комната; ей показалось, что звук оттуда.

Миновав прихожую и коридор, она осторожно приоткрыла дверь, заглянула.

Тая стояла перед большим зеркалом в наушниках.

На ней были узкие голубые джинсы с низким поясом, черный бюстгальтер и длинные бусы из крупного искусственного жемчуга. Две нити бус, свисающих до самого пупка, встречались между твердыми гладкими чашечками бюстгальтера.

Тая занималась тем же, чем и обычно. Рисовала.

Творила в соавторстве с Богом.

Толстая черная линия под нижним веком и – над верхним. Это выглядело бы вульгарно, если бы так удивительно ей не шло.

Маленький яркий ротик, круглые глазищи на пол-лица – кукла «Братц». У Люси некогда была целая коробка таких кукол; забытые, голые, со спутанными волосами, валялись они теперь где-то на антресолях.

Люся застыла: восхищение и зависть пощипывали где-то в груди, не давая вздохнуть глубоко.

«Ну почему. Почему не я такая красивая. Почему она».

Тая надела колпачок на карандаш для глаз. Сделала шаг назад, повернула голову – полюбовалась.

Она не замечала стоящую на пороге подругу. Из-за музыки в наушниках Тая не слышала шагов.

«Может, уйти?» – мелькнуло у Люси.

И в этот момент Тая обернулась.

На взгляд.

Неторопливо она вынула один наушник, другой, аккуратно смотала провода, убрала плеер в силиконовый чехольчик на кнопке и только после этого произнесла:

– Добрый день.

– Привет, – сказала Люся.

Тая молчала; ударяясь об это плотное тяжелое молчание, отскакивали или падали, как налетающие на стекло пчелы, все мысленные Люсины призывы к примирению.

– Сходим на пятачок?

Вторая попытка.

И Тая снова не отозвалась. Она поглядела вниз, прошлась вдоль стола, растерянно перекладывая на нем рисунки. Люся заметила среди них несколько портретов Захара различной степени сходства.

– Пойдем, пожалуйста…

Люся успела потерять надежду. «Сейчас уйду, и все», – думала она. Но Тая, подняв глаза, едва заметно кивнула. Вызов на разговор был принят.

– Похоже?

Тая взяла со стола портрет Захара – в три четверти, крупный план.

– Очень…

– Ты только ничего не думай. Просто типаж интересный.

Тая швырнула работу обратно на стол.

– Двинули.

* * *

Вода пахла гнилыми яблоками.

Солнце слепило глаза, басили на берегу струны вековых сосен.

Они шли по теплому грязно-желтому песку вдоль залива. Тая сняла обувь, ее длинные узкие ступни с бордовыми ногтями оставляли неглубокие следы. В песке попадался местами мусор: окурки, пробки, фантики, попадались пятна мятой выгоревшей травы.

Тая считала, день задался; утром она удержалась от штурма холодильника, съев только половинку банана и выпив чашку крепчайшего несладкого кофе без молока и сливок.

День без чувства вины – уже прекрасный день.

Песок оставлял на голых ногах нежный, пудровый слой сероватой пыли.

Тая смотрела на свой живот над неплотно прилегающим к нему поясом джинсов, ровно загорелый и – наконец-то! – почти совсем плоский. Живот как никогда нравился ей, и, пожалуй, любое огорчение, вздумай оно настигнуть Таю именно сегодня, было бы скомпенсировано удовольствием от лицезрения гребешков подвздошных костей, канавок вдоль них, пологого возвышения вокруг неглубокой ямочки пупка – той пленительной географии, что понятна и близка всем худеющим девочкам.

Люся шла рядом и, щурясь, молчала о своем. Ветер пушил вокруг ее лица выпавшие из пучка пряди.

«Когда же она спросит? Как спросит? Какими словами? Она должна спросить. Не может быть, чтобы она не спросила…»

Тая молчала, как назло. Напевала себе под нос. Будто бы ее не касалось.

А потом растерянно уронила несколько вопросов про какие-то частности, на Люсин взгляд, совершенно несущественные. Что ели в походе, к примеру. Разве ж это важно? Не докучали ли комары.

Люся успела расслабиться.

«А если пронесет?»

– Так было между вами что-нибудь или нет? – спросила Тая как ни в чем не бывало, без всякой натянутости, позы, с набором прежних своих интонаций, так, словно они и не играли в нелепую молчанку друг с другом, словно не пролегла между ними долгая неделя, проведенная порознь.

Не пронесло.

Но Люся была готова к главному вопросу.

– Да.

Тая смотрела на свои ноги, любуясь глянцевым блеском лака на ногтях; услышав это маленькое, выпавшее, точно монетка из кармана, слово, она вдруг остановилась и, удивленно обернувшись к Люсе, ни с того ни с сего весело рассмеялась.

Такая реакция стала неожиданностью даже для нее самой. Но, как ни странно, Тая была искренна в этот момент как никогда.

Смех не отпускал. Она ухохатывалась, прикрыв ладонями рот, покачиваясь всем корпусом, точно это выстраданное коротенькое слово было самой смешной шуткой, услышанной ею в жизни.

– Что смешного? – растерялась Люся.

Смех подруги ее задел. Не могла же она знать, на каком многослойном фундаменте передуманного, перечувствованного, перемолотого в одиночестве по тысяче раз зиждилась странная Таина реакция.

Таины смутные догадки подтвердились; в течение последних дней она, еще не зная ничего наверняка, заранее смирялась с тем, в чем теперь убедилась, и потому Люсино откровение успело утратить над нею свою разрушительную власть.

– Ничего, конечно. Извини. Ах… Ха!

Тая давила смешинки щеками, сжимала губы, пытаясь перестать смеяться. Когда это ей наконец удалось, она тут же – основательно, спокойно и радостно – начала выяснять подробности, бесцеремонно их комментируя. Люся поначалу смущалась, но мало-помалу демоническое веселье подруги захватило и ее. Она взглянула на случившееся между нею и Захаром сквозь призму Таиных шуточек: ее собственные переживания по этому поводу как-то съежились, потускнели… Случившееся утратило в Люсиных глазах ореол романтики и волшебства, представ чем-то будничным и даже нелепым.

– Говоришь, на ноутбуке шел ужастик про живых мертвецов?

– Ага.

– Со звуком? – Глаза Таи лучились абсолютным неземным блаженством.

– Со звуком.

– Господи! Ну скажи, разве же это не смешно? Живые мертвецы хрипели, рычали…

– Смешно, – со вздохом согласилась Люся.

Вечером, перед отходом ко сну, Таю настигли угрызения совести.

Ты чувствуешь облегчение.

Почему?

Тебе должно быть горько. Безнадежно.

А тебе радостно.

Признай: от чистого сердца ты никогда не желала своей лучшей подруге счастья с Захаром.

И ты все еще надеешься.

Как же ты держишься за надежды! Как же ты боишься их отпустить.

Люся в объятиях Захара, ты видела это своими глазами.

Все. Точка.

Но нет ведь! Как хитер мозг, как виртуозно психика обходит канавы, овраги, пропасти боли.

То, что произошло в походе, подарило тебе новую надежду.

И ты за нее уцепилась.

Раз Захар хочет всего и сразу, думаешь ты, значит, его чувства поверхностны, несерьезны.

Твое воображение, надеешься ты, твои воспаленные чувства подсунули тебе химеру.

И нет между Люсей и Захаром никакой неземной любви!

Вероятность заблуждения… Именно это тебя теперь так вдохновляет!

По всему выходило: подвиг самопожертвования, которым Тая втайне гордилась, был чистейшей воды позерством. А на самом деле…

А на самом деле.

Ты жутко ревнуешь.

Ты считаешь Люсю предателем.

Ты ее ненавидишь.

До сих пор Тае удавалось скрывать эти чувства от самой себя. Открытие неприятно ее поразило.

Господи боже! Люся-то, мучаясь виной, страдает искренне!

Но ведь не она, а именно ты должна чувствовать себя виноватой.

Потому что из ревности, а не из благородства (желая – да-да-да! – зла, а не блага) ты толкала Люсю в объятия Захара.

Ты вынудила ее поступить против совести.

Ты спровоцировала ее!

Она не хотела предавать. Она лучше тебя. Выше. Чище. Намного чище!

Тая перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

Ты тварь.

Подлая тварь, заслуживающая только презрения.

А Люся… Люся молится перед сном!

Не за себя, за других!

Просит у Бога за своих родственников и знакомых, чтобы у них все было хорошо, чтобы они не болели, чтобы сбывались их желания.

Даже за тебя, за тварь, просит!

Теперь ты понимаешь, почему ей – любовь, а тебе – холодильник.

Потому что она – ангел! Ангел…

Тая расплакалась от жалости к себе, от невыносимой мысли, что во Вселенной все же есть высшая справедливость и каждый получает по делам и помышлениям его, посему нечего теперь метаться, как ошпаренный черт, все правильно: Люся заслуживает всех самых щедрых даров, самых благих благ, а она, Тая, – лишь забвения и позора.

Новая зависть занялась у нее возле сердца – первым робким язычком синеватого адского пламени. Зависть к архитектуре подругиной души. Сживаться с этой незнакомой завистью было неприятно. Простить подруге нравственную высоту оказалось куда труднее, чем фигуру, парня и прочее мелкое, мирское.

* * *

В середине июля выдалась очень дождливая, странно холодная неделя – делать на даче абсолютно нечего, дело известное. Всегда втроем, Тая, Люся, Захар в неизменно натянутом молчании просиживали на веранде длинные серые дни.

Вода капала с мокрых огурцовых листьев, со стуком падала на деревянный настил. Шифоновая штора ливня то и дело занавешивала проемы между столбиками крыльца, и даже в те короткие периоды, когда дождь стихал, было туманно, и невероятно мелкая, не различимая глазом морось висела между небом и мокрыми крышами.

Люся с Захаром просто сидели рядом за столом, соединив руки, или помещались вместе в одном кресле – молодой человек брал девушку к себе на колени. Они негромко обсуждали разные пустяки, иногда для приличия обращаясь к Тае – та отвечала односложно, не поднимая головы от своего блокнота с рисунками.

Под ее пальцами заплетались замысловатые узоры, растекались запредельные пространства, зарастая местами ряской мелкой штриховки. Отделяя свет от тьмы, создавала она черно-белую вселенную.

Люся восхищенно вздыхала, заглядывая через плечо.

Тая млела в теплых лучах своего тщеславия.

Целоваться при ней Захар и Люся стеснялись. Оба. Это была их негласная договоренность: при ком угодно и где угодно, хоть в центре людной площади, хоть в зале суда, хоть в церкви. Но только – не при Тае. Не под прицелом этих круглых серых глаз, поцелованных бликами тусклого света.

– Мое общество точно вас не напрягает? – Тая откладывала блокнот и потягивалась.

– Нет, нет, что ты, – поспешно и будто бы чуть виновато отвечал за двоих Захар.

Тая все худела и бледнела; ее вес достиг знаковой черты в 50 килограммов, о чем она, конечно, не забыла оповестить участниц группы «Наши косточки».

Половодье смайликов, сердечек, восторженных междометий носило ее сдутое настроение, как дырявый пляжный мяч, не давая ему тонуть.

Люсе стало очевидно: с подругой что-то не так, но она не решалась спросить. Чувствовала: там запретная зона, высокое напряжение. «Не влезай – убьет».

Тая все время зябла; сидя на крыльце, она неизменно куталась в шерстяную шаль. Под глазами у нее нарисовались серые пятна, точно следы плохо смытой косметики, кожа высохла, поблекла, волосы потеряли блеск.

– Ты приболела?

– Я отлично себя чувствую. А что?

– Выглядишь не очень. Как будто бы ты устала… не спала… ну или простужена.

– Мне норм. И вообще… Я шикарна.

После этого разговора Тая перестала появляться у Люси без косметики. Она густо намазывалась тональным кремом – словно маску надевала, щедро ярчила губы, рисовала свои козырные смоки-айз.

Люся слишком переживала за подругу, чтобы молчать об этом с Захаром.

– Худая? Ну да, она худая.

– Тебе не кажется, что слишком?

– Так не жрет же ни черта. Я вчера ей печеньку предлагал, так она зыркнула на меня и аж попятилась, будто мертвяка увидела. Тараканы у нее, забей.

* * *

Люсиной сестре пришло время рожать – родители увезли ее на машине в город. Люсина мама попросила Таю пожить с Люсей в доме до их возвращения – все лучше, чем одной.

С виду отношения подруг остались такими же, как раньше, но что-то инородное, точно забытая булавка в платье, временами в них обнаруживалось. Люся замечала это, и ей становилось горько, она почти жалела о своем амурном преимуществе – она любила Таю и не хотела ее терять, хотя поведение подруги теперь часто отталкивало, а порой и пугало ее.

Они меньше говорили о чувствах, больше – о пустяках. Обнимались при каждой встрече, целовали друг друга в щеки, смеялись. Но даже в улыбках Таи проскальзывало иногда нечто мрачное, жуткое, мелькало, как тень, как хвост черной кометы, – Люсе всякий раз становилось не по себе.

Предложение родителей обрадовало ее.

Люся надеялась, что несколько дней под одной крышей сгладят все острые углы и вернут их отношениям былую близость, искренность.

Захар будет уходить по вечерам, а у них еще останется целая ночь.

Расчесать друг другу волосы, посекретничать, сидя на кровати, – все эти очаровательные бытовые подробности юной женской дружбы, как же они были сейчас нужны обеим.

– Здесь ты будешь спать.

Тая оглядела советскую тахту, выцветшую, но вполне еще крепкую, добротную, в одном месте ободранную котом, наверняка давно уже гуляющим по облакам и распугивающим амуров, а не воробьев возле мусорного бака.

Она вывалила вещи из принесенного пакета – все с неописуемым тонким девичьим запахом то ли мыла и духов, то ли зарождающейся женской судьбы: всякие маечки-шортики, сарафанчики, шарик для подмышек, бритву для ног. Длинные жемчужные бусы свесились с края тахты, закачались, заиграв мягкими бликами в оконном свете.

– Помогу тебе постелить. – Люся слегка сконфузилась, пытаясь прочесть эмоции на нарисованном Таином лице. – Тебе подходит? Если нет, я могу уступить свою.

– Нормально, – скатилось с красных губ.

Люся принесла аккуратно сложенное постиранное белье, расстелила простыню, принялась заправлять одеяло в пододеяльник.

Тая, следя за расторопными движениями подругиных рук, вдруг заметила – что-то сверкнуло на ее запястье.

– Новое украшение?

– Ну да…

– Подарили?

Вот зачем спрашивать?! Понятно же все.

Как будто нравится раз за разом причинять себе боль, убеждаясь.

Люся опустила голову.

– Ага. Захар ходил подрабатывать в магазин, когда приходила машина, ему заплатили.

«Захар, и вдруг грузчиком? Странно».

«Он хочет купить кое-кому подарок».

– Дай посмотреть, – Тая взяла цепочку двумя пальцами. Мелкие звенья рассыпали солнечные искорки. На узком Люсином запястье цепочка висела достаточно свободно. – Тоненькая такая.

– Золотая. Захар заказывал через знакомую. Она в ювелирном салоне работает.

Тая не отпускала подругину руку. Точно наглядеться не могла на простенький, елочкой, рисунок.

– Самая дешевая, наверное.

Золотая зато. Золотая! Этого не отнять.

Первый день самостоятельной жизни прошел в хлопотах: сварили суп, полили огород, подобрали по родительскому наказу упавшие яблоки, разложили на газетах. В комнате сразу будто потеплело, посветлело от них: гордо сиял бело-желтыми целыми боками этот щедрый дар холодной карельской земли, этот русский жемчуг.

К осени все дворы начинают пахнуть яблоками. Родной, узнаваемый, бунинский запах. Белый налив, самый ранний, сладкий, сочный – откусишь, аж пенится, – поспевает к августу во всякое лето, даже в червивое, как говорят старики, когда каждый день моросит и изредка лишь показывается солнце.

Через двор соседи за лето не приезжали ни разу (бабушка умерла, внуки уехали в Штаты), и яблоки покрывали двор сплошь, ступить нельзя было без того, чтобы не услышать под ногами крепкий треск их ломкой водянистой плоти.

И так грустно было смотреть из-за забора на эти яблоки, никому не нужные, постепенно буреющие, врастающие день за днем обратно, в землю, так и не подарив своих сильных пахучих соков.

На чужие яблоки не зарились – своих было невпроворот. Люсина мама пекла с ними и оладьи, и пироги, и компоты варила, закатывала банки. Разве только забредали в брошенные сады ребятишки из многодетной семьи – их было шестеро погодков, плохо одетые все, чумазые, но удивительно здоровые и выносливые, как большинство безнадзорных детей; яблоки ели, конечно, но все больше швырялись.

Свой урожай Люсина мама блюла – как бы не пропало ни яблочка. Не из скупости, нет, скорее из уважения к труду земли.

Разбитые яблоки по маминому наказу Люся и Тая обрéзали и убрали в холодильник.

Вечером пришли ребята и девочки – поиграли в карты, посмотрели фильм, разошлись, когда все всем надоело. Последним ушел, конечно, Захар. Они долго стояли с Люсей под крыльцом, и лампочка над входом не освещала, лишь слегка пудрила золотистым светом их улыбающиеся лица.

Перед сном топили в комнате маленькую печку.

Сидя на полу скрестив ноги, Тая долго смотрела, как вырастает пламя из крохотного оранжевого листочка в гремучий желтый лес, как юрко обнимает оно дрова и тянется-тянется в высоту.

Ночью Люся проснулась, хотя спала она обычно очень крепко.

Вокруг разливалось тихое шипение, как в испорченном приемнике, – дождь.

Стоял самый глухой час, ничего не было видно, лишь странные звуки рождались где-то в глубине темноты и, прорезая белый шум ливня, достигали ее слуха.

Скрип входной двери. Сломался шпингалет, она открылась от ветра?

Кошка, испугавшись непогоды, вошла с улицы и мяучит в коридоре?

Гнется под окном яблоня?

Кто-то плачет?

Определенно.

Это не дерево. Не кошка.

И не дверь.

Совсем рядом, в этой самой комнате кто-то плакал.

Тая.

Сдавленные всхлипы доносились из того угла, где стояла ее кровать. Она сидела, прислонившись к стене, натянув одеяло на голову, спрятавшись под ним, точно под плащ-палаткой, и плакала. Сжавшись в комок, ссутулившись, вздрагивая всем телом, плакала она так горько, так отчаянно и безнадежно, как плачут только от горя, которому ничем невозможно помочь. И это действительно было так. Самое неутешное горе юности – горе отвергнутой любви.

Откинув одеяло, Люся вскочила и метнулась к кровати подруги. Бросившись к ней, она накрыла рыдающую своими руками, обняла торопливо, неловко, как смогла, и зашептала горько, глухо, страстно, не сдерживая навернувшихся на глаза слез:

– Пожалуйста, не плачь. Не мучай меня, Тая. Таечка. Слышишь… – Край одеяла едва уловимо пах косметикой. – Не рви мне сердце. Ведь теперь… Теперь ничего нельзя сделать…

А Тая уже не могла перестать плакать. Она злилась на себя за проявленную слабость. Стыдилась и страдала еще сильнее. Рыдания непроизвольно сотрясали ее худенькую спину.

Пытаясь сглотнуть подступившие слезы, Люся протянула руку и погладила подъем заголившейся подругиной ступни в надежде, что эта робкая ласка хотя бы немного уменьшит непосильное бремя Таиного несчастья.

– Тая… Ну прости меня. Ну прости… – бормотала, хлюпая носом, Люся.

И все гладила ногу.

Они плакали вместе.

Об одном и том же, но каждая по-своему.

Две женщины. Две соперницы. Две подруги.

А дождь все барабанил по шиферной крыше, стук капель сливался в непрерывное глухое бормотание, темные яблони гудели под ветром, бурля, как неспокойные воды, и блекло мерцала в просвете между тучами единственная холодная звезда.

* * *

Утро следующего дня началось с негромкого рычания Люсиного телефона.

Ей в вотсап написала мама: у Люси родился племянник!

Радостная весть заполонила собой все паузы между словами в последующие несколько часов – можно было не вспоминать минувшую ночь. Можно было не говорить об этом. Делать вид, будто ничего не произошло, оказалось совсем просто, и всех устраивало такое положение вещей.

Родители планировали пробыть в городе еще несколько дней – выбрать и привезти коляску, кроватку, разные мелочи, помочь молодым в этот непростой период кипения всего быта: нового человека торжественно переносят через порог, вещи сдвигаются с привычных мест, набирает обороты радостная неразбериха – пироги за утюгами, кочерга за кушаком, все вертится, и кружится, и несется кувырком.

На позитивной ноте, во всяком случае так выглядело со стороны, девочки приступили к завтраку.

С веселым аппетитом Люся поела вчерашнего супа, выпила кофе, закусывая булкой, намазанной вареньем.

Тая очистила свежую морковку и все время, пока ела подруга, отрезала от нее тоненькие кружки и долго-долго пережевывала каждый, словно, кроме этой морковки, пищи не осталось во всем свете.

– Ты ничего больше не будешь?

Тая помотала головой.

Поведение подруги в который уж раз насторожило Люсю; она хотела вывести Таю на разговор, но нужно было убрать посуду и полить огород, а потом пришел Захар.

Ближе к обеду собрались в магазин – осваивать доверенные две тысячи (если не хватит, вам отпустят в долг, не переживайте): взяли хлеба, сыра, молока, немного печенья и конфет, две творожные булочки (продавщица порекомендовала – такие свежие!).

Сварили крутой пшенной каши, пожарили котлеты (их накануне сделала Люсина мама и сунула в морозилку).

Захар остался на обед, уплел тарелку каши с котлетами.

Тая сидела за столом и пила мелкими глотками обезжиренный кефир.

– Да что такое с тобой сегодня?

– Достали вы меня уже своими вопросами! Не хочу и не ем!

Тая резко встала из-за стола и вышла в сад. Люся с Захаром переглянулись, дескать, каждый по-своему с ума сходит, доели, убрали посуду и отправились гулять.

Час или два Захар пытался сфотографировать Люсю, прислонившуюся к дереву, «годно для инстаграма».[7]

– Здесь ляжка кажется толстой, давай переснимем.

– Она уже десять раз толстая, от одиннадцатого кадра она не похудеет. В фотошопе ее подправь и не парься.

– Но это же вранье получается!

Когда вернулись, Таи не было ни в саду, ни под навесом.

Однако куда-то делись остатки каши, две котлеты, полпакета печенья и обе (!) суперсвежие (попробуете – не пожалеете, взяла домой четыре штуки) творожные бу– лочки.

Люся озабоченно заглянула в кастрюлю.

Открыла холодильник, пошарила в буфете.

– У вас определенно завелся домовой-обжора, – прокомментировал Захар. – Я бы посоветовал запирать еду в сейф и ключи носить с собой.

Люся не выдержала и рассмеялась. Исчезновение еды перестало казаться ей чем-то существенным.

Вскоре пришла Тая.

Вид у нее был будто бы чуть усталый, белки глаз порозовели, точно она плакала.

Люся решила ничего не спрашивать, вспомнив давешнюю ночь, – она боялась, что ее снова захлестнет волна удушливой невыносимой вины, от которой рыдаешь просто потому, что иначе не вздохнуть.

* * *

– Ну что, красавицы, изголодались? – первая фраза вернувшейся мамы.

Выйдя из машины, обняла Люсю и тут же дала команду разгружать багажник. Четыре арбуза, сетка картошки, лука, огромные пакеты из «Ленты» с колбасными нарезками, зеленью, сыром, чипсами, сластями – Захар, вежливо покивав, перетаскал все это на крыльцо.

Люсину румяную ширококостную маму послевоенная Люсина бабушка откармливала – не отпороть было со сношенной памяти суровой заплаты голодного детства в родном Воронеже; Люсина мама откармливала Люсю, потому что так привыкла: дети должны быть сыты, сытость – вящее благо.

Тая, держась голубоватой полупрозрачной рукой за столбик крыльца, провожала пакеты взором висельника, наблюдающего за приготовлениями палача.

«Почему люди так озабочены едой? Они будто целыми днями думают о том, что бы еще такое пожевать. Продажники изощряются, выдумывая новые вкусы и виды еды. Все эти супермаркеты, рестораны, фудкорты, доставки, конфетные бутики… Обжорство, возведенное в культ. Бизнес, продающий сам себя».

«Может, это не они? А ты? Ты везде видишь еду? Твой мир состоит из еды. Потому что ты не можешь не думать о ней. Ты живешь во дворце из мороженого, сидишь на кресле из булок, листаешь вафельные книги. Помнишь сказку Джанни Родари?»

Люся засуетилась, поставила чайник. Захар деликатно пропал.

– Даже яблоки убрали, умницы какие.

Счастливая мама-теперь-и-бабушка поставила на стол стопку коробок из пекарни-кондитерской.

– Чайком сейчас побалуемся. Вот, вчера ходила специально. Очередь отстояла. У них после девяти вечера скидка на все тридцать процентов. Пончики даром почти.

«Шоколадные пончики!»

«Замолчи».

Люсина мама-теперь-бабушка открыла коробку и наклонила ее, демонстрируя свои сокровища.

«Четыре коробки. Пончиков. Шоколадных!»

«Уймись!»

– Не гляди такими голодными глазами. Садись и не вздумай отказываться. Вон какая худющая. Как чупа-чупс. Одна голова осталась.

Тая послушно села, сложив холодные руки на коленях.

Она уже не помнила, когда в последний раз ела нормально.

Еще один поход к ручью ничего не изменит.

И понеслось.

Арбуз, чай, хлеб, пончики, ветчина, сыр, пончики, хлеб, ветчина – все вразнобой. Без разбора. Жадный прет летел, как мотылек на свет, на любой кусок. Рот послушно мял эти куски. Ничего не несущие, не значащие. Не насыщающие, удушающие. Не спасающие, убивающие.

Люся с ужасом наблюдала за подругой.

Контраст с тем утром, когда перед Таей лежала на столе одна лишь морковка, обескуражил ее.

Она не знала, что думать.

Очевидно было лишь одно: с Таей что-то не так.

И она, Люся, должна понять. Она, Люся, не может так все оставить. Тая – ее лучшая подруга!

Семь.

Люся считала.

Семь шоколадных пончиков исчезло внутри Таи.

И еще бутерброды.

Это казалось невозможным.

– Я пойду пройдусь. – Тая поднялась из-за стола.

Люся не собиралась напрашиваться с нею; она решилась незаметно проследить за подругой.

– Куда это она? – удивилась мама.

Выйдя со двора, Тая на всякий случай оглянулась и побежала, как обычно.

Избавиться! Как можно скорее!

Люся, хотя ей безумно хотелось броситься вдогонку сразу же, терпеливо выждала несколько минут.

– Я тоже прогуляюсь, мам… Извини.

Идти пришлось очень быстро – Тая скрылась за поворотом, и, пока она еще куда-нибудь не свернула, нужно было успеть достичь перекрестка, где боковая улочка пересекалась с главной улицей садоводства.

Разбрасывая широкими шагами легкую длинную юбку, Тая торопливо шла по главной улице. Бежать она уже не могла – первого импульса хватило от силы на сотню метров. Сказывались переедание, общая усталость от постоянного чередования голода и обжорства.

Люся семенила по главной улице, стараясь не упускать из виду яркое пятно подругиной юбки. Место было открытое, и если бы Тая оглянулась, то непременно заметила бы преследовательницу.

Но она шла с каждой минутой, казалось, все быстрее – Люсе пришлось сделать пару коротеньких перебежек, чтобы совсем не отстать.

Неведомая цель поглотила Таю. Она шагала, будто бы ничего не видя вокруг. Обогнув шлагбаум, девушка покинула садоводство. На шоссе, катящееся вниз по склону, следом вышла и Люся: красная юбка маячила далеко впереди, потом внезапно свернула – замелькала короткими всполохами среди деревьев в лесу.

Люся заволновалась.

Что, если она не найдет подругу?

Или, что хуже, столкнется с ней нос к носу?

Тая сразу ведь все поймет.

Но выбора не было.

Унимая сердце, сорвавшееся в галоп от быстрой ходьбы и волнения, Люся свернула с дороги.

Среди валунов, в глубоком каменистом русле шуршал поток.

Идти дальше вроде бы было некуда – если бы Тая гуляла вдоль ручья, она не успела бы скрыться из виду.

Где же?

Люся прошла немного вперед по камням и осторожно выглянула из-за валуна в человеческий рост.

Отсюда не было видно Таю – место, надо сказать, она выбрала с толком, – но сквозь мягкий шум воды можно было расслышать, если напрячься и знать, что что-то должно быть слышно, как внизу будто бы откашливаются, только слишком уж странно, исступленно, рывками, с жутким гортанным хрипом.

Держась за валун, Люся осторожно слезла, сделала несколько мелких шажков по хрустящему галечнику; стараясь не шуметь, присела за вторым валуном, поменьше. Выглянув из-за него, она наконец-то увидела подругу.

Сидя на корточках, Тая тяжело дышала; пригоршнями бросала себе на лицо ледяную воду. Ее «освобождение» завершилось только что: поток еще не успел окончательно растворить и унести остатки неоднородной коричневатой слизи.

– Господи, Тая! Что ты делаешь?! – воскликнула, не сдержавшись, Люся. Изумление и ужас владели ею. Она стояла, согнувшись и опираясь на валун, не в силах сдвинуться с места; ее глаза широко раскрылись.

Тая проглотила пригоршню воды и медленно повернула голову. Она тоже была напугана, но, кроме этого, морально уничтожена, унижена, посрамлена… Булимичка, которую застали врасплох, застигли на месте преступления; несчастная ненормальная девочка, чью тайну так оскорбительно и безжалостно раскрыли.

– Ты что? Следила за мной? – только и смогла произнести Тая злым, срывающимся голосом.

Ужас первых мгновений у Люси постепенно проходил, уступая место негодованию.

– Так вот как ты, оказывается, приобрела себе идеальную фигуру! Хорошенькое дело! И на елку влезть, и коленочки не ободрать. Думала-гадала я, как это тебе удается – лопать за четверых и оставаться тоненькой тростиночкой! – Люся разошлась. Вообще говоря, она была мягким, спокойным человеком, даже робким, старалась по возможности избегать конфликтов, в большинстве случаев уступая. Тая не помнила, чтобы подруга закатывала кому-либо обвинительные скандалы. Впервые она видела Люсю в таком гневе.

– Знаешь, что я чувствовала, – продолжала, выпрямившись и сделав шаг вперед, Люся, – когда ты один за другим поглощала пончики с шоколадным кремом? Ты сожрала их семь, семь штук! Мне неловко было брать себе, иначе бы не всем хватило! Теперь я понимаю, куда исчезала еда! Наши запасы! Конфеты, печенье… Ты все съедала и за себя, и за меня, я-то, дура, даже не задумывалась, что может быть такое… такое! О! Это… У меня нет слов. А свежая творожная булочка, которых было всего две?! Мне так хотелось ее попробовать, я оставила, потому что была сыта, но я думала, что каждой по одной, и ты догадаешься, это же так просто! Но ты и ее сожрала! Мою булочку… – Люся остановилась перевести дух.

– Твою булочку? – повторила Тая со странным удивлением в голосе. – Твою творожную булочку? – Она резко выделяла интонацией слово «твою». – А ты! Ты… – воскликнула она, задохнувшись от прорвавшегося отчаяния. – Ты надругалась над моей мечтой! Ты забрала самое дорогое, что у меня было! Ты… Ты…

Тая на мгновение умолкла, подбирая слово.

Слово росло внутри Таи, пухло, распирало ее.

Губы Таи дрожали, брови съехались к переносице, некрасиво сминая кожу.

Две подруги стояли друг напротив друга, как две горы; мимо шла вода, катилась, отмеряя секунды.

– Ты предательница.

Слово родилось.

Родилось и жило, вибрируя, резонируя в ребрах.

Люся хотела ответить.

Напомнить Тае про ее уговоры, про свои сомнения. Укорить. Попенять. Ответить обвинением на обвинение.

Но…

Тая стояла в ручье, опустив руки. Худая, сгорбленная, с усталым испуганным лицом, потекшей косметикой.

И Люся смягчилась.

Беззащитное, глубоко несчастное существо видела она в этот момент перед собою: маленькую нервную девочку, потерявшую все – любовь, дружбу, самоуважение.

Люся испытала к Тае прилив грустной и глубокой, почти материнской нежности.

Резкость за резкость – проще всего; но ведь Люся пришла сюда потому, что тревожилась за подругу, а не для того, чтобы мучить ее.

– Послушай, мне кажется, тебе нужна помощь. То, чем ты занимаешься, очень опасно! Ты убиваешь себя, и я, как твоя подруга, хочу это остановить. Я здесь, чтобы помочь тебе.

– Да не нужна мне твоя помощь! – вскинулась Тая. – И твоя дружба! И ты сама мне не нужна! С меня довольно. Я тебя ненавижу, слышишь?! Не-на-ви-жу! Я устала притворяться доброй, сильной и человечной. К черту! Хватит! Я не ангел с неба, не боженька во плоти! Я не верю, что можно такое простить. Не верю! И потому я тебя действительно ненавижу!..

Руки Таи опали.

Пока говорила, она гневно потрясала ими в воздухе – швыряла молнии, отражала незримые атаки.

И вдруг накрыла лицо ладонями. Опустившись на корточки, заплакала навзрыд.

Люся повернулась и пошла вдоль ручья, спотыкаясь на остром галечнике, понурив спину.

* * *

Наплакавшись, Тая умылась и выбралась на шоссе. Она испытывала огромное облегчение. Выразив наконец все то, что так долго держала в себе, пытаясь казаться нравственно выше, чище, мудрее, чем есть на самом деле, Тая почувствовала: это к лучшему. Потому что теперь, выбросив из души лишнее: романтическую шелуху, книжный пафос, – она освободила в ней место для понимания. Осознание и принятие своей ненависти – первый шаг к истинному прощению. И Тая сделала этот шаг.

Она шла, любуясь низкими пушистыми облаками, подсвеченными опускающимся солнцем.

А небо все такое же. Безусловно прекрасное.

Оно всегда таким было. Задолго до нас, до всех людей вообще. Оно видело совсем пустую Землю.

Полагают, будто все многообразие жизни на планете пошло от одной белковой молекулы. И в этой самой первой молекуле, в ее скрученной в клубок полимерной цепи, когда-то содержались в виде некоторого таинственного потенциала и растения, и животные, и все люди. Это было единое, неделимое, способное стать через много миллионов лет нами – цивилизацией.

Как могло случиться, что одна часть целого ненавидит теперь другую? Не должны враждовать пальцы одной руки, плоды одного дерева.

У вашей с Люсей общей прабабушки было восемь детей.

Она сама была когда-то маленькой. И даже очень маленькой. Она была эмбрионом в матке своей матери, яйцеклеткой в ее яичнике. Одной-единственной клеткой!

И внутри этой клетки вы, ее потомки, уже будто бы содержались.

Ты, Люся, ее сестра со своим ребенком.

Таечку окрестили, как только могли окрестить взрослевшие в перестройку, заваленные идейными обломками рухнувшего режима родители – формально, потому что детей крестили все знакомые, и знакомые знакомых тоже крестили, и вообще, это такой русский обычай: свечи, белые рюшечки, румяные тетечки, длинные столы, надо крестить.

Мама читала Таечке детскую Библию и жития святых. Книжки из девяностых, еще по-советски добротные, иллюстрированные с усердием и любовью художниками великой страны, улетевшей в космос на топливе великой идеи.

Мама брала Таечку в церковь, где было жарко, сумрачно и трепетали золотые венчики свечных огоньков перед иконами.

Мама поднимала Таечку, чтобы та сама подожгла свечку и воткнула в подставку, похожую на крохотный стаканчик. Таечка просила у Бога коробку «Лего» и новых кукол.

Потом она подолгу упрямилась, не позволяла маме ее увести – следила, чтобы ее свечку не выдернула раньше времени сердитая бабушка-служка в черном платке, протирающая подсвечники, – вдруг Бог не успеет заметить?

Мама подавала записочки «за здравие», если кто-то болел. Но если никто не болел, то про Бога она как-то не вспоминала. Точно так же не вспоминала она про бардак в Таечкиной комнате, покуда гости не начинали маячить на горизонте обозримого будущего.

Папа ничего не говорил, только посмеивался: либо он в Бога вообще не верил, либо считал, что Он настолько всеблаг и мудр, что простит. И маму, и Таечку, и его самого, и всех-всех.

Папа водил в кафе-мороженое: подтаявшие, в стальных плошках, залитые – чтобы ты не простыла! – крепким папиным кофе сливочные снежки были – да-да! – божественны…

Походы в кафе держались от мамы в тайне: мама вечно боялась Таечкиного хронического тонзиллита (страшного зла, обитавшего в воображении участкового педиатра и в поликлинической карте, сама Таечка ничего такого не чувствовала), Таечкиной аллергии (аналогично тонзиллиту), высоких цен, поваров с немытыми руками, общественной посуды, некачественных продуктов, много чего боялась. Потому кафе-мороженое источало такой нежный, соблазнительный, чуть светящийся, шуршащий, органзовый, тюлевый аромат греха.

Так есть ли Бог?

Тая остановилась напротив автобусной остановки.

Надпись «Я люблю Захара М.» пересекла оранжевая лента закатного света – будто кто-то зачеркнул ее солнечным карандашом.

Если бы Бог был, Он не допускал бы страданий, несправедливостей.

Или Он просто настолько умнее нас (людей), что мы даже представить себе Его ум не можем.

И все, что кажется нам несправедливостью, на самом деле – закономерный ход вещей. А страдания происходят от неумения соглашаться с этим закономерным ходом, от упрямства.

И Захару лучше быть с Люсей.

Оранжевая лента тянулась по асфальту, опоясывала медные стволы сосен.

Тая неожиданно обнаружила в своей душе большое умиротворенное чувство единения со всем живущим – ощутила себя крохотной частью необъятного целого. Ее посетило спокойное осознание собственной ничтожности. Настроение сделалось необыкновенно легкое и чистое, созерцательное.

В масштабах Вселенной нет никакой разницы, с Люсей Захар или не с Люсей.

Мюонное нейтрино летит, пронзая любой предмет, вот эту остановку с надписью, те сосны на берегу залива… Мюонное нейтрино пройдет сквозь мое сердце – и это будет просто часть его большого пути.

Тае пришла озорная идея.

Расстегнув потайную молнию в дне преданной джинсовой сумки, она достала баллончик с краской; встряхнув его, аккуратно модифицировала буквы «З» и «а»:

Я люблю с Сахаро М.

Коротко и ясно.

Улыбнувшись такой находчивости, Тая убрала свое оружие обратно в сумку и побежала в садоводство.

– Я была слишком резка, извини.

Люся удивленно вскинула голову – она не ожидала такого скорого шага к примирению после большой грозы. Тая стояла на верхней ступеньке между столбами, держащими навес, – будто в раме. Люся не видела ее лица: последний свет погасающего дня за спиной девушки оставлял от нее лишь силуэт.

Это помогло начать говорить.

– Знаешь, я ведь ни за что бы не простила. Ты хотя бы попыталась. Все правильно. Не извиняйся. Я ненавидела бы тебя, если бы мы поменялись ролями. У меня точно не хватило бы духу простить. И ты не обязана это делать. Я понимаю и не могу тебя осуждать…

* * *

Портреты Захара мельком видели многие ребята, но не сам Захар.

До него дошли слухи.

Искушение – эх, посмотреть бы! – грозилось перевесить сомнения «а вдруг не то подумают». Всякому лестно поглядеть на себя, устремившего задумчивый взгляд из картины вовне, подобно Пушкину Кипренского или Наполеону Гро. На себя, глядящего со стены девичьей спальни, наравне с надушенными типографской краской Джастином Бибером или Бастой.

Самодовольное любопытство снедало Захара: он караулил случай подпитать свою гордыню.

Каким-то вечером, когда молодежь жгла костер на берегу залива, Люся, сославшись на головную боль, рано ушла спать, и Захар, проводив ее, против обыкновения возвратился к остальным.

Пасмурное небо начинало тускнеть, вечер переходил в ночь; свет от костра трогал склоненные лица дрожащими полужидкими мазками. Кусты и кроны невысоких деревьев клубились темным дымом. Тучи расступились; их рваные края осветила, превратив в воздушное изысканное кружево, незримая луна.

Тая сидела, борясь со сном.

Наглая и несуразная надежда притаилась у нее в душе.

Надежда не пойми на что.

Люси нет, и что? Она появится завтра, ну или послезавтра, если совсем уж захворала. Что ты сделаешь за один вечер? Построишь из вредности глазки парню подруги? Глупо, блин. Кто ты сама будешь после этого? Не стыдно будет в зеркало смотреть, не? Да и плевать ему на тебя. Он твоих глазок и не заметит.

Но надежда – птица, пойманная сердцем, – заставляла сердце прыгать в груди.

Упрямая надежда.

Умирает последней, как говорят.

Или вообще не дохнет, зараза.

Хоть жги ее, залив скипидаром, хоть топи, привязав к ней дюжину кирпичей, хоть топчи берцами или руби катаной на мелкие кусочки!

Особенно если эта надежда – любовная.

Ребята потихоньку расходились. Сначала исчезали парочки, конечно же. Костер начал погасать, вместе с ним – разговоры, точно своим горением он их поддерживал – подливал в них красок.

Похолодало, воздух зарябил от мошкары, и следом за парочками начали расползаться одиночки.

Тая поднялась.

Сидеть дальше означало бы однозначно спалиться. Кроме Захара, возле слабо румянящегося краешками углей костровища остались только Серега и одна незнакомая девчонка.

Надежда в груди съежилась, превратившись в тугой неприятный комок, точно прогоревшая пластиковая бу– тылка.

Попрощавшись, Тая отправилась в сторону садоводства.

Шла она медленно.

Грустные и странные мысли тянули назад – будто Таю привязали к месту тонкими резиночками для плетения, и с каждым шагом они натягивались, сильнее, сильнее…

Тропинку окаймляли низкие колючие кусты дикого шиповника. Все лето они густо, сладко пахли, а теперь, в середине августа, покрылись россыпью плотных, продолговатых, темно-красных плодов.

Тая остановилась.

Невдалеке, за березовой кромкой редеющей рощи, – шоссе. Успеть насладиться тишиной, покуда не разрезал ее рокот проезжающей машины. Услышать шорох падающего листа, сломавшегося под подошвой прутика, – побыть с лесом наедине.

Хотя бы с таким лесом – курортным, заставленным скамеечками и фонарями, беспощадно раскроенным дорожками, стадионами, отелями. Откуда-то слышалась приглушенная музыка и тянуло шашлыками. За деревьями мерцали золотые квадратики окон садоводства.

Необыкновенно приятное, щекотное и нежное, как пузырьки лимонада, волнение охватило Таю.

В ажурном обрамлении расступившихся облаков таинственно и страстно сияла полная луна. Шипели чуть слышно, как оседающая мыльная пена, кроны деревьев…

Тая обернулась – ей почудились осторожные шаги.

Позади нее на тропинке кто-то стоял.

Присмотревшись, Тая узнала Захара.

Сердце трепыхнулось, зачастило, как всякий раз, когда они оказывались наедине.

Юноша приближался.

«Ну чего же ты стоишь?! Дура! Поворачивайся и иди! Гордо!»

«Нет… Стой… Вдруг он сейчас… Что-то скажет… Вдруг?..»

«Сама знаешь, что бывает “вдруг”! Иди! Твои неловкие попытки оказаться рядом, взгляды украдкой – выглядит это все, будто ты милостыню просишь! Иди!»

«Стой… Вдруг?..»

– Я провожу тебя? – произнес Захар.

Тая замерла.

Ее внутренний голос, только что взахлеб споривший сам с собой, оборвался на полуслове. Умолк одинокий сверчок во мху возле тропинки. Наступил момент абсолютной тишины – такой редкий погожей ночью в дачный сезон, удивительный – волшебный! Молчало пустое шоссе. Казалось, даже листья остановились, перестав шелестеть на теплом ветру.

Тая пожала плечами и пошла вперед; Захар последовал за нею, отставая на шаг.

Кроны деревьев вновь принялись шептаться за их спинами.

Молча они прошли вдоль шоссе до остановки, свернули к брезжущему окнами садоводству.

Молчание между ними вело себя словно теплое голодное существо; терлось о щеки, просило, требовало даже накормить его хоть какими-то словами.

Где-то бренчала гитара, брехал пес.

Слова мучительно сложно было придумать. Таина голова звенела от пустоты.

– Может, угостишь меня чаем? – спросил Захар, когда они свернули с главной аллеи садоводства в боковую, в конце которой жила Тая.

Почему-то ей показалось, что ему с трудом далась первая фраза.

– Зачем? – тут же выдала она, не успев подумать.

Что ты городишь, дура?!

Господи… ну почему, почему? Когда ты остаешься наедине с этим парнем, из твоей башки вышибает остатки мозгов!

– Ну… Чаю хочу. Пожрать че-нить. – Захар тоже, очевидно, ляпнул первое, что пришло в голову. Не ожидал он такой реакции от предположительно влюбленной девушки.

Тая не знала, что делать со свалившимся внезапно на голову счастьем.

Такое оно было большое и неудобное, как плюшевый медведь в человеческий рост – и бросить жалко, и ставить некуда.

Захар ведь еще никогда не напрашивался к ней на чай.

И родители очень кстати уехали. Не придется тратить драгоценные минуты внимания возлюбленного на неловкое молчание за столом с предками.

– Ладно! – выдохнула Тая. – Только у меня в коридоре лампочка перегорела, там можно стукнуться.

Вне себя от счастливого ужаса, она дольше обычного провозилась с ключом.

– Сезам сдох, – выдал Захар.

Тая фыркнула, скорее на автомате: самец вроде пошутил – надо смеяться.

Наконец дверь поддалась.

Перед тем как вступить в зловещий мрак коридора, оба застыли в нерешительности.

– Ты иди первая, – сказал Захар, – а потом позови меня, только когда пройдешь.

– Лучше вместе идти, рядом, там просто стоит всякое, – робко возразила Тая. – Мой все-таки дом, я знаю, где что.

– И я разберусь. Ты сначала иди. Я… Я боюсь столкнуться с тобой в темноте.

Последняя фраза показалась Тае очень уж странной, но она ничего не сказала.

«Такой непонятный человек! Черт его разберет. Себе на уме. Вроде бы что такого? Ну подумаешь, слегка соприкоснуться в темноте рукавами – ничего особенного! Да даже пусть лбами – чего страшного? – шишки будут, да и все».

«Не все! Неужели не понимаешь? Ему просто ПРОТИВНО! Какое же еще может быть объяснение? Других девчонок он ведь и приобнимает, и щекочет, и ни с того ни с сего закидывает на плечо. А к тебе и не подойдет. Точно ты заразная».

«Что, если он просто смущается? Ночь… Девушка…»

«Самолет! Давай, давай, надейся. Твои трухлявые иллюзии – не слишком хороший мост над канализацией концентрированной правды».

Тая пошла первая; следом за нею шагнул в мазутную черноту Захар.

Нашарив выключатель, она спасла своего кавалера от поединка с прислоненным к стене эмалированным тазом. Заставленный старой мебелью, банками, корзинами, книгами дачный коридор – последнее пристанище самых разных никому не нужных вещей.

Родители Таи были немного скуповаты – сказывались глубоко запрятанные в их детских воспоминаниях времена дефицита.

«Это куда?»

«Выбросить».

«Да ты что? А вдруг пригодится?!»

«Ну тогда на дачу свезем».

Захар, как показалось Тае, излишне обеспокоенно оглядывал кухню.

Тая включила чайник. Тот глухо загудел, нагреваясь.

Боже мой! Портрет!

Как можно было забыть?!

Надо срочно что-то делать!

Захар не должен увидеть!

Позор! Позор!

– Не ходи за мной, – резковато произнесла Тая.

Вбежав в свою комнату, она вскочила на диван прямо в кедах и, рывком сняв приклеенный скотчем к обоям портрет Захара, спрятала его под подушку.

– Теперь можно!

Гость немного замешкался в коридоре.

Тая услышала: заклокотал и отключился чайник.

Войдя в комнату, Захар почти сразу начал осторожно ощупывать взглядом стены – будто что-то искал и не находил. Лицо его с каждой минутой становилось все более задумчивым: неужели его обманули?

Несколько дней перед этим грел он чувство собственной важности над ласковыми угольками сплетни: Тая нарисовала его портрет и повесила на стену.

Захар был разочарован. Стараясь скрыть это даже от самого себя, он развязно уселся на табурет.

– Ну… давай, что ли… Пока чай греется, чем-нибудь займемся, – протянул он.

Тая посмотрела на него так, будто он целился в нее из пистолета.

Что он, черт побери, имеет в виду?

Гремучая смесь паники и восторга: когда она наедине с этим парнем – предохранители в мозгу всегда горят, никогда не выдерживают.

– Чай уже вскипел, – выпалила она с видимым облегчением, – идем на кухню.

Хотя Захар ничего не имел в виду.

Скажем, ничего такого.

Он просто не особенно четко формулировал свои мысли и стеснялся этого. Особенно перед девушками, которые выглядели для него «умными».

Тем временем Захар приметил на столе смартфон Таи.

Он привык заполнять паузы в общении прощёлкиванием чужих девайсов (с разрешения хозяев, разумеется).

– Я посмотрю? У тебя есть там что-нибудь прикольное?

Сердце Таи мячиком катилось по склону.

Она кивнула.

– Какой у тебя рисунок разблокировки?

– Буква М.

Развесив по краям чашек ярлычки, Тая стала заливать пакетики из чайника: в прозрачном кипятке заклубились оранжевые облака, точно при растворении кристаллов йода.

О боже!

Вот же ты тормоз!

Отними у него телефон!

Быстро!

Отними…

Ох…

Резко обернувшись, Тая чуть не смахнула со стола чашку с блюдцем. Только сейчас она подумала о том, что в папке с сохраненными фотографиями полным-полно селфи в полуобнаженном виде, сделанных для группы «Наши косточки». Судя по лицу Захара, он – черт возьми! – разглядывал именно их.

– Круто, – сказал Захар и тут же добавил, будто исправляясь: – У тебя тут люстра включенная в кадре, как НЛО прямо.

Тая взяла у него телефон.

Несколько мгновений разглядывала, будто в первый раз, саму себя.

В полный рост, волосы зачесаны высоко, собраны в пучок на макушке, из одежды – черные трусики да нитка искусственного жемчуга.

Где люстра?!

Какая люстра?!

Он что, издевается?

Захар, видимо, догадался, что его наблюдательность не оценили. Он осторожно ткнул пальцем в экранчик.

– Вот она, видишь? В отражении.

Теперь заметила и Тая – на фотографии в стеклянной дверце буфета за ее спиной действительно виднелось отражение люстры. Лампочки на ней горели – все шесть; размытое, призрачное кольцо огней навевало мысли о чем-то загадочном, неземном.

– И правда, – потерянно согласилась девушка. – НЛО.

Отложив телефон, Захар решил оказать честь чаю, заваренному ее дрожащими руками.

– У тебя есть что пожрать? Голый чай только желудок даром жжет.

Не сомневаясь ни секунды, Тая выставила на стол свою самую большую драгоценность – припасенный на случай сладкого жора вафельный тортик.

«О‐о-о-о-о!.. Для этого парня ты, похоже, готова на все».

«Да!»

«Только ему об этом знать не обязательно».

Не найдя ножа, Захар отломил угол торта руками, с хрустом отгрыз большой кусок, несколько крошек упало с его губ на стол.

«Мда. И этот гопник кажется тебе идеальным мужчиной?»

«Заткнись!!!»

– Ешь тоже, – сказал он, – чего сидишь?

– Не хочу.

– Да знаю я вас, девчонок. Все ты хочешь. Просто думаешь, что жирная. И не ешь. Брось эти глупости. Давай я тебя покормлю!

Захар схватил кусок торта и принялся пихать Тае в лицо.

Будто литосферные плиты, в сознании Таи столкнулись две сверхценности.

Свидание с парнем, о котором она мечтала, так давно мечтала.

И… еда.

Ее грех, ее страсть, ее проклятие.

Что выбрать? Как быть?

– Кусай, кому говорят! – Широченная улыбка растягивала губы Захара.

«Это же шутка! Шутка! Понятная любой нормальной девчонке. Ты что, хочешь, чтобы он догадался, какая ты? Чтобы он увидел твою слабость? Откуси! Ты же так давно мечтала о знаках внимания от него! Вот. Получите и распишитесь, называется. Кусай теперь, а то все кончится. И он больше не станет. Он передумает с тобой заигрывать, неинтересно ведь. Кусай!!!»

«Нет. Это же калории! На ночь! Не кусай! Не смей».

«Кусай! Он ждет».

«Нет! Ты хочешь к ручью? Серьезно? Не кусай!»

«Кусай!!!»

Кусок торта завис перед носом Таи. Его шероховатый слом нежно пах ванилью и какао.

– Я… Я не буду. Ты сам…

– Ну и ладно, – легко согласился Захар и захрустел вторым куском.

Молись, чтобы он не заметил, как ты побледнела.

– Кстати, – добавил Захар, жуя, – худения эти ты зря затеяла. Раньше лучше было. В бабе должно быть за что подержаться.

Тая сделала вид, что ничего не произошло, но внутри у нее все обрушилось.

Тайная надежда привлечь его внимание своим новым оригами-телом, несмотря ни на что, жила в ней, пусть в явном виде она не допускала такую мысль.

И теперь надежда эта погибла.

– Я не худею. И я могу сожрать кусок торта, даже не один. Просто я ненавижу торты с фундуком! Я ненавижу фундук! А тут, вот видишь, – Тая в свою очередь грубо сунула в лицо Захару коробку от торта, – тут написано: начинка – лесной орех! Думаешь, я бы стала предлагать тебе то, что сама люблю? Дудки. Я бы это в одно жало съела.

Захар пожал плечами.

Уткнулся взглядом в чай, снова просканировал стены – за что бы зацепиться, чтобы перевести тему?

– Красивая баба, – сказал он, указывая на стену.

По соседству с лысым квадратом выцветших обоев на месте сорванного портрета висела нарисованная Таей купальщица, собравшаяся повернуть голову, та самая, чей размер бедер некогда Люся приняла на свой счет.

– Покажешь?

Тая встрепенулась.

Внимание к своему творчеству она ценила выше прочих проявлений симпатии. Мигом прощено было Захару невежественное непризнание оригами-тела, ведь своим художественным дарованием в глубине души Тая гордилась сильнее.

– Конечно! – воскликнула она, снова запрыгивая на диван прямо в кедах.

Захар не понимал ни в композиции, ни в перспективе ровным счетом ничего; положа руку на сердце, он мало в чем понимал вообще, кроме, пожалуй, «Доты», но он умело напускал на себя вид понимающего, чем легко привлекал не особо вдумчивых девчонок.

– Ты рисуешь вот прям… хорошо. Манера у тебя такая… смелая. Один штрих – и фигуре придана жизнь.

Вытянув руку с рисунком вперед, слегка склонив голову набок, Захар разглядывал купальщицу.

– Немного недостает объема. Есть над чем поработать. Но в целом. Неплохо. Может, подаришь?

Это был укол острым грифелем в самое сердце художника.

Да! Да! Да! Он оценил! Ему ПОНРАВИЛОСЬ.

Захару не нужна была картинка. Просто просьба подарить, небрежно добавленная в конце, показалась ему достойным дополнением комплимента. Просто ему хотелось нащупать грань своего могущества. Понять, на что в действительности готова ради него эта девушка. Люся говорила ему между прочим, что просила Таю подарить купальщицу, но получила отказ.

– Она твоя.

У Таи не возникло ни малейшего колебания, отдавать или нет, хотя она дорожила этой своей работой и считала ее лучшей за лето.

Среди его вещей будет что-то от меня. Он будет вспоминать обо мне. Хотя бы иногда.

Захар решил: момент упускать нельзя. Зачем он сюда пришел, в конце концов? Не только же затем, чтобы выполнить Люсину странную просьбу. Он пришел сюда за поводом поднять свое мужское самолюбие на пару десятков пунктов. Раз уж заговорили о Таиных рисунках…

– У тебя есть тут мои портреты? – будто бы в тему спросил он.

– Это с какой радости?!

От неожиданности и смущения голос Таи звучал грубо.

– Ну… Не знаю… – пробормотал Захар, отвернув лицо.

– Нет у меня никаких портретов, – отчеканила Тая, чувствуя, что краснеет.

«Может, показать? Ему будет приятно. Вдруг это что-то изменит».

«Портрет недостаточно хорош – не понравится. И он НЕ ДОЛЖЕН знать! Ни в коем случае!»

– А мне говорили, что есть.

Не уходить же несолоно хлебавши, как журавль от лисы? Захар чувствовал: надо немного нажать.

«Не колись. Пожалеешь».

«Он обрадуется, стоит показать…»

«Глупость! Ты ведь сама знаешь, как плохо ты рисуешь. И как непохоже получилось. Да еще и Захар в сотый раз убедится, что он король твоих мыслей. Стыдно».

«Можно показать».

«Жалкая экзальтированная дура».

– Кто тебе говорил? – спросила Тая строго.

– Да так…

Захар катал носком кеда по половице мелкий камушек.

– Мужик? И сплетни собираешь? – съязвила Тая.

Тая глотала пустой обжигающий чай, глядя в черноту окна, отражавшую, подобно зеркалу, освещенную комнату.

– Правда, что ли, нет никаких портретов? – зримо погрустнев, переспросил Захар.

– А если бы были? Твоя какая печаль?

– Ну… это же… как бы… лицо мое!

Разговор о портрете явно давался Захару туго; он не знал, что сказать, запинался, выдавливал из себя слова, как последние капли зубной пасты из тюбика.

Факт существования портрета смущал его, давно уже привыкшего к девичьему вниманию и даже избалованного им.

– Если бы и рисовала, разрешения, знаешь ли, спрашивать не стала бы. Авторские права на твое лицо принадлежат Господу Богу, между прочим. И вряд ли он в претензии!

– Нет, говоришь, портретов?! – Глаза Захара внезапно блеснули хитринками. – А там что за рисунок?!

Мятая, наспех заправленная девичья постель.

И неосторожный уголок белого листа, выглянувший из-под подушки: «Кто не спрятался, я не виноват».

Тая не успела ничего ответить.

Бесцеремонно откинув подушку, Захар завладел портретом.

И взглянул на него.

И достался сам себе – ни мертвый, ни живой, ни чужой, ни свой – увиденный влюбленными глазами, странно прекрасный, нечеловечески идеальный.

И замер без возможности сказать хоть слово.

Томные признания, потные ладошки, теплые шеи, уши, пахнущие мылом и пробниками из «Рив Гош», застенчивые поцелуи – весь этот школьный любовный алфавит был пройден.

Но портрет!

Не разумом, сердцем Захар понимал: это – серьезнее, интимнее, глубже самых горячих прикосновений.

Эта диковатая худая девочка на него не вешалась. Не лезла целоваться. Она рисовала его лицо по памяти.

И что с ней теперь делать?

– Отдай!

Кузнечиком длинноногая Тая подскочила и выхватила портрет.

Не успел Захар опомниться – порвала на мелкие кусочки.

Будто он и не видел ничего. Поблазнилось. Пригрезилось перед рассветом.

Белые перья рваной бумаги разлетелись по комнате.

Птица-тайна вырвалась из рук, терзавших ее, порхнула в окно.

– Ну зачем? Это было очень-очень-очень красиво.

Ему понравилось! О, боги… Боги… Понравилось.

Тая повернулась и выбежала из дома.

Стукнула обитая металлом наружная дверь.

Ночь умыла вспыхнувшее лицо прохладой. Как из ручья.

На голову посыпались звезды – конфетти из хлопушки. Яркие, крупные звезды.

Все-таки сегодня – лучший день этого лета! И лучшая ночь!

Ты же наедине с ним! Не теряй ни минуты.

– У меня где-то была звездная карта, – раздался у Таи за спиной голос Захара. – Пойдем к шоссе. Я покажу тебе твое созвездие.

Тая смотрела в небо.

Звезды мерцали нежно, млечно – россыпь пайеток на темно-синем платье в отсветах телефонного экрана.

Этот парень.

Здесь. Со мной.

Не может быть…

Это слишком. Слишком прекрасно!

Карта представляла собою два наложенных друг на друга картонных диска с общей центральной осью; нижний диск был сплошной, с нанесенным рисунком звездного неба, верхний – чуть меньшего диаметра и с круглой прорезью, смещенной относительно центра; карту требовалось расположить на местности так, чтобы север карты глядел на север, а юг на юг; верхний диск следовало вращать относительно нижнего, ориентируясь на отметки по краям – с датой и временем суток. В руках бывалого звездочета или хотя бы человека, не прогуливавшего уроки астрономии, этот заумный блин становился способным на волшебство: небо в прорези превращалось в отражение неба над головой.

Захар, как ни прискорбно, пользоваться картой не умел.

Он вертел ее и так и сяк, точно нетерпеливый гость пустое блюдо, суетился, подсвечивал диски зажигалкой, силясь прочесть мелкие обозначения.

– Погоди, погоди, – повторял он беспомощно.

И Тая покорно «годила» – что же ей оставалось?

Под предлогом – «я помогу» – она тоже склонилась над картой, шалея от возможности придвинуться ближе, еще ближе… дотронуться плечом, выхватить клочок аромата от волос, пока он не истаял на ветру, смаковать ноздрями, не отпускать…

– Ой ты ж, адская сковородка! – в отчаянии лепетал Захар, вращая диск.

Как же Тая была благодарна в этот миг астрономам всего мира, редакторам и верстальщикам, выпустившим эту карту, сделавшим шрифт на ней таким мелким. Ведь ни за что не осмелилась бы она самовольно так сократить расстояние между ними!

Губы Захара заслоняли полнеба.

Чуть привстать на цыпочки и…

«Целоваться с тобой ему было бы удобнее, чем с Люсей. Она меньше ростом. Аргумент, да?»

«О чем ты думаешь, хватит!»

Высокий, субтильный, как большинство быстро вытянувшихся юношей, немного сутулый, в стареньком сером свитере – обычный, в сущности, парень стоял на обочине пустого шоссе с абсолютно бестолковой в его руках астрономической картой, но некий таинственный неумолимый закон природы делал его в этот миг для Таи центром всей пульсирующей, шуршащей, живой Вселенной, средоточием вращающейся звездной воронки.

Она понимала: он парень ее подруги.

Он знала: эти несколько минут – все, что у нее есть.

Она чувствовала.

И ничего не могла с собой поделать.

Счастье.

Безразмерное, концентрированное, сверхплотное. Как материя за мгновение до Большого взрыва.

Все звезды, спрессованные в одной точке.

Тая испытала непреодолимое желание выразить накрывшее ее чувство. Более древнее, чем Захар или она сама. Более важное, чем они оба.

– Представь, прямо сейчас, в эту секунду, мюонное нейтрино пролетает сквозь нас. Сквозь твое сердце сначала и потом сквозь мое.

– Че-че?

– Ну… мюонное нейтрино. Частица такая. Забудь, ладно.

Расквашенную вдребезги, рассыпанную по асфальту романтику не собрать, да и незачем. Из-под горки с низким шмелиным гудением выбрела одинокая поздняя машина.

– Я могу тебе подарить. – Захар протянул Тае звездную карту. – Посмотришь потом сама свое созвездие.

– Ну спасибо.

Тая увяла плечами и головой. Ей вдруг резко захотелось спать. Время как-никак шло к рассвету.

Говорить ли Люсе обо всем этом?

Это же ее парень.

Но ведь ничего такого не было. Просто поболтали.

Они с Захаром продолжали стоять очень близко; точнее, предельно близко для людей, не собирающихся прикасаться друг к другу.

И вдруг он сделал нечто странное.

– У… тебя… тут… – произнес Захар бессвязные слова, руки его вспорхнули – эта внезапность ввергла Таю в ступор. Едва ощутимо он коснулся пальцами ее висков – всего на миг! – бог знает что он мог означать, такой жест – слишком быстрый и слишком робкий, чтобы поддаваться истолкованию.

«Может, соринка в волосах? Если он ее заметил, то, значит, смотрел. Смотрел. На тебя!»

«Не смей. Не смей думать об этом. Не смей надеяться. Это хуже всего. Иллюзорная надежда крадет у человека самое ценное – время».

«Он никогда раньше не пытался к тебе прикоснуться, а теперь…»

«Не смей. Моргни и забудь. Показалось».

– Спокойной ночи, – Тая решительно повернулась и направилась в сторону садоводства.

Люсе она решила ничего не говорить.

Ноябрь

– Ты хочешь вылечиться?

– Вылечиться – да. Толстеть – нет, – повторила в который уже раз Тая.

– А если одно невозможно без другого, – не унималась доктор О. – Твоя цель – победить страх. Твой страх перед нормальной жизнью. Именно он делает тебя больной. А не еда. Еда не может быть врагом. Она – жизнь. Обещай мне подумать об этом.

Тая кивнула.

– И еще вот над чем. В книге Лобсанга Рампы «Третий глаз» описан случай: герой, поступивший учеником в монастырь, получив на десерт маринованные орехи, которые любил с детства, выпросил у товарища дополнительную порцию в обмен на предмет одежды и был за это строго наказан. В чем состоял его проступок с точки зрения наставника-монаха? Во время завтрашней беседы мне хотелось бы услышать твою версию.

Доктор О. Олицетворение полноты, округлости, мягкости.

Женщина, которая хочет, чтобы Тая растолстела.

Чтобы Тая лишилась своего оригами-тела.

Тая против доктора О.

Их разговор – всегда поединок.

Противостояние острого и круглого… Твердого и мягкого.

«…Как облака и камни играют в го».[8]

Решить загадку доктора О. для Таи – дело чести.

Сквозь проем в стене, где могла бы быть дверь, но ее нет, слышно, как живет Корнева.

Настроение у нее хорошее.

– Бэм! Бэм! Бэ-э-э-э-э-э-э-эм!

Катя не ищет бабушку – она спит после укола. Нянька сегодня злая, достал ее Катин режим non-stop search, умертвили Катю на два часа тишины.

Тая лежит на кровати. За ней наблюдает белый мутный глаз плафона. Наташка читает в смартфоне что-то про беременность и роды. Она всегда читает только про это. Готовится.

Иногда она отрывается от чтения, кладет ладонь на живот, смотрит куда-то за стену, за территорию больницы, за линию горизонта. Лицо у нее мечтательное, светлое.

Внутри нее – ребенок.

Она уже видит его своим вневременным материнским оком.

Вот он бежит нагишом по пляжу.

Пяточки-яблочки, прыгающие кудряшки, крылышки-лопатки.

Наташка уже любит его.

Тая не должна пасовать перед загадкой.

Тебя стали бы ругать, вздумай ты поменяться с подругой?

(Мамин голос, с ужасом) «Что ты сделала с новым платьем? Это же не отстирывается!!!», «Опять забыла кеды в школе?», «Все на тебе горит, не напасешься…» – со вздохом.

Паниковать твою маму учили девяностые.

Помнишь историю, которую она к месту и не к месту рассказывает? Как ей дали в институте талоны, она пришла в магазин, но ничего не смогла купить, потому что талоны оказались на товары, которых в магазине не было. Мама говорит, тогда жили будто на реке в ледоход: каждый спасался на своей льдине, отколовшейся от страны, от стабильности, от будущего, только кому-то льдина досталась площадью с футбольное поле, а кому-то – с башмак.

Что было бы тебе, вздумай ты выменять у подруги «Сникерс» за кофту?

Лучше об этом не думать – правда?

Но вопросы от доктора О. – всегда с подковыркой.

Ответ не может лежать на поверхности.

Дело тут явно не в том, что одежда дороже порции орехов.

Тая взяла блокнот и принялась рисовать. Так ей легче думалось. Переживалось.

Линии-мысли. Линии-чувства. Линии вместо слов.

На белом листе начало проступать – будто всплывать из молока – лицо мальчика с раскосыми тибетскими глазами.

– А ты уверена, что этому парню, Захару, было на тебя плевать? – Светка сидела на кровати и расчесывала волосы. У нее был деревянный толстозубый гребень с надписью: From Siberia with love. Светка расчесывалась постоянно, если не ела и не спала.

Больше тут нечем было занять руки.

Практически все, чем можно развлечься в четырех стенах: вязание, вышивка, плетение из ниток или резинок, – подпадало под запрет. Опасные предметы же.

– Плевать, конечно.

– А как же странное прикосновение в тот вечер, когда вы на звезды смотрели? Вспомни, не было ли еще чего-нибудь такого.

Светка обожает достраивать свои и чужие любовные истории до хеппи-энда. Даже если эти истории уже кончились, причем плохо.

Прекрати вспоминать. Это просто совпадения. Ничтожные совпадения. Если бы ты ему хоть чуть-чуть нравилась, он бы не удалял твои картинки со своей стены вконтакте. Он бы садился рядом, а не подальше. Он бы, передавая тебе чашку, не старался поставить пальцы так, чтобы они НЕ соприкоснулись с твоими.

Хватит вспоминать!

Это пытка!

Пытка надеждой…

Август

Конец дачного сезона – все вокруг пропитывается особым неописуемым настроением прощания: скоро уезжать, каждому со своим, увозить собранные за лето камушки, печали, поцелуи – кому что выпало под соснами на берегу. Портится погода, пустеют дощатые домики огородников, лысеют разродившиеся урожаем грядки.

Соседка срезает свои божественные георгины, пышные, с оборочками по краям, будто юбки старинных дам, – внукам же в школу.

На крыльце у Люси скучают не успевшие разъехаться ребята.

Тая помогает подруге спасать поздние яблоки – срезать побитые бока, выковыривать темные пятнышки.

Парни, вытянув длинные ноги, развалились в пластиковых креслах. Они тупят в телефонах и лениво переговариваются.

– Тай, а Тай! Есть у тебя в телефоне что-нибудь прикольное? Посмотреть, там, или послушать, – спросил Серега.

Тонкая панелька в розовом чехле, поблескивая погасшим экраном в свете тусклого дня, как маленькая лужица, лежала на ближайшем к нему углу стола. Серега бесцеремонно ее сцапал.

Тая не успела и рта раскрыть: у ее личного пространства обнаружился неожиданный защитник, причем рьяный.

– Ну-ка положи, где взял! – отчеканил Захар.

– Это еще почему? Твой, что ли, девайс? – обиделся Серега.

– Положи, я сказал, – был ответ.

Тая хотела возразить. И правда, с какого перепугу этот странный человек распоряжается ее вещами? Ну и наглость! Хочется Сереге посмотреть, пусть смотрит, у нее много музыки накачано, картинок смешных…

И тут ее точно подбросило.

Селфи.

Ведь так и не удалила. Голова садовая!

Почему-то Захар помнил о них, в отличие от нее самой.

– Вот видишь, он не хотел, чтобы другие парни смотрели на тебя полуголую, – раздался с небес ноябрьский голос Светки.

Перед тем как выплыть к ней наверх из своего воспоминания, Тая в последний раз огляделась. Раскатившиеся яблоки на газетах. Сумки и корзины, упакованные в город. Банки с огурцами. Усердная счастливица Люся с аккуратным пробором в волосах. Захар, прислонившийся к столбику веранды. Их взгляды соединились, будто протянутые вперед невидимые руки, взглядами они держатся друг за друга – крепко, еще крепче! – не отпускают.

И боль – тупая теперь, медлительная, как жаба, – проснулась где-то под сердцем.

– Может, еще что-то вспомнишь? – не унималась Светка.

Тая качалась на поверхности минувшего. Ее больничная кровать дрейфовала в открытом океане, как обломок корабля, потерпевшего крушение.

Нечего терять.

Олег.

Олег-«Шурик».

Ботан.

Куда ему до Захара.

У Захара даже сердце справа.

И сигарета за ухом.

Тае всегда нравились плохие парни. Никаких пай-мальчиков. Они такие скучные! Олег-«Шурик», например.

Зачем-то он старался сесть рядом с Таей. Когда пили чай. Когда смотрели кино. И всегда выходило это у него – волшебно невзначай. Являлась срочная необходимость кому-то уступить, чтобы было лучше видно/слышно. Кому-то становилось неудобно/тесно. Все другие места оказывались занятыми. Как-то вдруг…

Но Олег-«Шурик» не решался дотронуться до Таи, хотя другие ребята преспокойно обнимали в полумраке своих соседок.

Лишь однажды…

Что на него нашло? Кто распылил в воздухе афродизиаки?

Набравшись смелости, Олег положил руку на коленку Таи, невесомо, как кисточкой из пудреницы, провел ладонью по ее бедру. Экран в это время загорелся ярко, там что-то взорвалось, запылало – белесое пятно света застало робкую руку на месте преступления.

– Олежек у нас жжет, – произнес Захар с уничтожающей интонацией.

В пульсирующей темноте угадывалась его фирменная саркастическая ухмылочка одним уголком рта. Нацеленная превратить человеческое достоинство оппонента в дрожащий холодец.

Вздрогнув, Олег отдернул руку. Как от горячего.

Тая не испытала особенно сильной досады. Но насторожилась: продолжение следует?

И ничего.

Попытки своей Олег не повторил, хотя фильм после шел еще полтора часа.

– Ботан – он и в Африке ботан, – вздохнула Тая.

– Будь я на месте Олега, проигнорировала бы этого говноеда, – в сердцах рубанула Светка.

– Обход!

– Бэм! Бэм!

– Бабушка?

– Бэ-э-э-эм!

Тая угадывала приближение доктора О. по постепенному нарастанию разбуженных звуков в палатах – так угадывают приближение поезда, приложив ухо к рельсу.

Она вспомнила о мальчике с орехами.

– Ты готова?

С трудом разлипаются сонные детские глаза; холод, такой неприятный, тоскливый, безнадежный, охватывает легкое тельце, стоит откинуть впитавшее тепло и запах каждым волоском покрывало из ячьей шерсти – хочется запахнуть его покрепче, но нельзя. Надо вставать, с головой окунаться, как в темную воду, в этот холод, умываться из колодца, разбивать рукой дрожащую пленку, в которой колыхаются слабенькие молочные утренние звезды и глуповатое со сна личико девятилетнего послушника.

Надо вставать на молитву.

Тяжелая, душная и мягкая, как шуба, дремота, все еще обнимающая его, – это искушение, которое надобно отринуть.

Ты монах – значит, воин. Так говорит наставник.

На молитву.

Пушистая уютная златовласая лень, окутавшая тело, – это демон, которого должно безжалостно отбросить от себя, подальше, подальше.

Юный послушник злобно срывает с себя добрые пушистые лапы утренних грез – он тренирует дух, он радостно принимает и студеную колодезную воду, ударяющую в лицо, и холодные камни под босыми ступнями.

Все мягкое, теплое, нежное, вкусное. Враги духа. Злейшие враги.

– Нельзя было есть дополнительную порцию?

– Верно мыслишь. Но почему?

О. будто бы оживилась. Крупные влажные зубы блеснули в приоткрытом рту.

– Не знаю.

– Это важно, подумай.

Тая скукожилась, свела худые плечи, точно два края бумаги при складывании самолетика-оригами.

– Да не знаю я! Религия считает еду грехом! Монахи, отшельники, разные святые угодники вечно едят то коренья, то землю вообще в своих житиях! «Унижают плоть» – так это, кажется, называется.

– Не еда грех, но неумеренность. Ученика в монастыре наказали не за то, что он ел. Глупо было бы объявлять грехом необходимость; никто не служил бы такой абсурдной вере. Ученик желал получить дополнительную порцию. Он стремился съесть больше орехов, чем другие. Он готов был ради этого на определенную жертву: то есть орехи в какой-то момент стали для ученика тем, чем не должны быть, – сверхценностью.

Доктор О. замолчала.

Тая, не поднимая глаз, теребила угол блокнота.

– Ты сделала какой-нибудь вывод?

– Я и так знаю, что мое обжорство ужасно и ненормально, – выдавила из себя Тая, сглатывая комок. – Зачем вы мучаете меня, заставляя повторять это снова и снова?

– Нет, это ты трактуешь мои слова таким образом, что они ранят тебя. Я этого не хочу. Ты мне веришь?

Тая промолчала.

– Отец моего отчима прожил сто три года, – продолжила доктор О., не дождавшись ответа. – Знаешь, что он ел?

– Вот не надо только потчевать меня рецептами здорового питания.

– Погоди. Ты удивишься. Так вот. Ел он каждый день одну и ту же яичную лапшу. Он готовил ее особым образом, просто заливал кипятком и ждал, иногда добавлял туда сушеного перца или тертой морковки. Снова и снова. Изо дня в день. Очень редко, обычно если только угощали, он ел что-то другое.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Просто так. Ты же рассказываешь своим друзьям истории.

– Вы не мой друг.

– А я считаю тебя своим другом.

Тая хмыкнула.

– Занятное наблюдение, – невозмутимо продолжала доктор О. – Отец моего отчима очень редко говорил «поесть», «покушать», обычно он употреблял глагол «принять». И вообще о еде говорил почти всегда в шутливом тоне. «Пойду я, приму макарошек». Для него еда представлялась неким ритуалом, обязательным, регулярным и потому даже занудным. Полагаю, такому отношению он и был обязан своим отменным здоровьем в пожилом возрасте. Что ты думаешь, плохо он жил, скучно?

Тая пожала плечами.

– Тибетские монахи едят тцампу и почти ничего кроме. Чтобы жить долго и радостно, нужно перестать стремиться получать от еды как можно более сильное удовольствие. За это и был наказан ученик при монастыре. За волю к наслаждению.

– Вы лечите меня загадками? Вы знаете, что мне делать?

Глаза Таи блеснули.

Ольге показалось, что лед тронулся впервые. И сейчас, именно сейчас, несчастная девочка приоткрыла щелку в своей броне. И у нее, у Ольги, есть всего несколько мгновений, чтобы протиснуть в щелку нечто, что потом прорастет в этой русой головке. Никак нельзя ошибиться. Сказать надо главное. Как можно короче. Как можно проще.

– Тебе нужно учиться есть заново. Вспоминать то, что ты знаешь, но забыла. Снова стать младенцем у материнской груди.

– Но никто же не помнит… Это невозможно.

– Смотрела «Матрицу»? Рамки ставишь ты. Таково следующее упражнение. До завтра, Таисия.

Сентябрь

По приезде в город Люся мгновенно обросла новыми делами – встречами-подругами, магазинами-пакетами, книжками-тетрадками. Приятные хлопоты: выбирать новые блузочки, от белизны которых рябит в глазах, туфельки с глянцевыми носами, в которых отражается небо, рюшечки-колготочки, брошечки-заколочки, разные девичьи мелочи, от которых на душе становится плюшево.

Просочившийся в сентябрь хвостик уходящего лета. Карамельные закаты, когда еще ярко так и тепло. Жемчужные нити фонарей.

– Юбка до колена делает ноги короче. Бери до середины бедра.

– Мама не разрешит.

Два далеких района большого города для детей – все равно что для взрослых разные города.

Можно ездить в гости раз в неделю, можно чаще, но уже с натугой; ведь родители отпускают надолго весьма неохотно, да еще с кучей условий: подмети им, посуду помой, в комнате приберись, и уроки тоже надо делать, и деньги надо… на метро, на маршрутку.

С началом занятий город включил осень, ту самую, что не бывает без разлук. Отношения Захара и Люси, подобно листве под окнами, стали редеть, постепенно, неумолимо: сперва начали осыпаться совместные прогулки – видишь, дождь, куда гулять, давай в другой раз, в ТК посидеть, да не, что там делать? Вслед за прогулками облетели долгие телефонные разговоры – ой, прости, моей сестре что-то от меня нужно, пока, я перезвоню, задали много, давай до завтра. Оставались сообщения в мессенджерах. Но и они падали все реже – будто капли на стекло, с таким мягким плюхающим звуком – проявлялись в углу экрана. Порой, увлекшись чем-то другим, их просто смахивали – прочту потом, некогда, – как рекламный мусор, мешающий просмотру контента.

Район за окнами потускнел, будто цветную пленку сменили черно-белой.

Рассеялись яркие пышные – алые, рыжие, желтые – облака парков и скверов. Растворились в грязно-розовом небе над серым городом – растаяли, как сахарная вата в руках.

– Как дела у Захара?

Тая старалась не спрашивать Люсю слишком часто.

Не выдавать же себя.

Она городила сплошные и надежные разговоры на другие темы. Чтобы забаррикадировать свою тайну.

«Сколько мыслей о нем к тебе приходит за день?» (тоном экзаменатора)

«Одна».

«Всего одна? Я смотрю, ты делаешь успехи…»

«Зато она длится с утра до вечера».

(гифка «рука-лицо»)

– У Захара? Не знаю.

– Как не знаешь? Он же твой парень?

– Ну да. Только мы не созванивались сегодня.

– Разве вы не каждый день созваниваетесь?

– Когда как. На прошлой неделе вроде говорили. Или нет. Я забыла.

Забыла?!

Ты бы что угодно, наверное, отдала, чтобы про него просто забыть.

Прервать эту неистребимую, на всех частотах фонящую мысль, что везде и во всем, как космические лучи, вчера, сегодня, завтра.

– Как же ты забыла? Это… Это странно. У вас же любовь!

– Ну, видимо, не особо.

Люся угощала Таю подобным салатом из слов-паразитов всякий раз, когда та спрашивала о Захаре. Дело было не в желании что-то от подруги утаить; Люся сама не понимала, как так вышло.

Романтическая история растворялась постепенно, день ото дня; и Захар, и Люся честно пытались это остановить, но теперь каждый из них существовал в своей среде, где другому не находилось места, а то, что связывало их, не оказалось достаточно прочным, чтобы объединить эти среды, слить их в единую – общую.

В конце концов обоим пришлось признать: если любовь не выдерживает разлуки в одну ветку метрополитена, то «ну, видимо, не особо» и любовь.

А как же Тая?

Неужели она ошибалась, рисуя в воображении ангелов, сверкающими нитями сшивающих невесомые края душ Захара и Люси?

Дачный роман от скуки? Ласковый летний сквозняк в молодой голове?

– Пойдем сегодня вечером сидеть на пруды, – предлагает одноклассница.

На улице солнечно, сухо, на прудах полно народа, конечно, и парней на скейтбордах, роликах, велосипедах для прыжков – полно.

– Пойдем, чего дома сидеть? Познакомимся с кем-нибудь.

Люся вздыхает.

– Ой, я туплю. Ты же несвободна. Извини. Тогда Машку позову. Не одной же переться.

Несвободна.

Люся сидит у окна, за которым звенит, покачиваясь, последний золотой вагон уходящей веселой осени.

Она несвободна.

Вечный праздник юности – катись мимо! Гулянки-посиделки уже не для нее.

Она скована обетом верности, данным на словах, но все равно незыблемым, непоколебимым. Ведь как иначе! Если уж назвалась чьей-то девушкой, то теперь нельзя гулять по вечерам на прудах и кокетничать, как свободной.

Можно позвонить своему парню по телефону: на полчаса соединить параллельные миры хрупкой нитью радиоволны.

В воскресенье, когда Захара отпустят родители, можно погулять на прудах с ним.

А если в воскресенье будет дождь?

Сегодня четверг. Хорошая погода. И так хочется на пруды!

Люся надевает новую юбку до середины бедра, красится, завязывает любимый бледно-голубой шейный платок – на солнце он очаровательно играет серебристыми узорами. «Схожу на пруды. Ни с кем знакомиться не буду. Посижу на скамеечке, съем эскимо».

Вода играет на солнце, как скомканная обертка. Проплывают мимо, мягко покачиваясь на рессорах, яркие корабли детских колясок. Где-то заливается соба– чонка.

Люся щурится.

Она думает, думает.

Ножки в капроне лаково блестят. Губы липкие от мороженого.

На противоположном берегу пруда одноклассницы и одноклассники опятами облепили скамейку. Аромат их радости доносится до Люси, дразнит ее, как голодного – дух из приоткрытой двери булочной.

Она находит в телефонной книжке номер Захара. Звонит ему и говорит, как в сериалах, мол, прости, не знаю, что тогда на меня нашло, это была ошибка (ошибка, Хулио!), давай расстанемся.

– Прикольно, – произносит Захар тихим сдавленным голосом. Неожиданно. Искреннее слово поджигает бумажный цветок сериальной фразы.

Люся с бьющимся сердцем нажимает отбой.

Порыв ветра в эту секунду загоняет солнце в тучу, сдувает в пруд желтую крону с клена, как пламя с именинной свечки.

На другом берегу пруда смеются.

Солнце выкатывается из тучи обратно, как мяч сквозь рваную сетку ворот во дворе, в высоком небе звонят колокольчики, стекла домов стоят хрустальным сервизом в бабушкиной этажерке.

Люся медленно идет вдоль пруда в новой юбке с блестящими кукольными ногами.

Она выторговала свою свободу.

Поменяла слово мертвое на слово живое.

Люся вспоминает, как они ехали в метро с Захаром: обнявшись, возле таблички «Осторожно, двери закрываются» – их лица освещали вагон пушистым персиковым светом отважного, непуганого счастья, не боящегося взглядов. И на них смотрели: таяли сердца пенсионерок с авоськами, серолицых клерков и загнанных работой и домом тетенек со складками между бровей, таяли сердца, оплывали воском под пиджаками, под плащами, под осенними пальто с совиными глазами больших пуговиц.

– Мы расстались.

– А что так?

Таино сердце подпрыгнуло, как щенок. Волна радости моментально распространилась по телу. Каждая клеточка встрепенулась, завибрировала, готовая танцевать лам– баду.

Ага. Счастья желала подруге, да. Змея ты.

Трудно было смирить радость – разлилась, растеклась рекой, разбежалась ручейками. Тая щебетала на какие-то другие темы, слова ее сверкали, как маленькие самоцветы. Люсины слова ложились сверху сухой листвой.

Больше о Захаре не говорили, но тень его продолжала прятаться за углами диалогов.

Тая каждое утро проверяла лайки на Люсиной страничке вконтакте и, не находя Захаровых, успокаивалась на весь день.

По вечерам, точно чай с мятой, заваривала она успокоительный разговор с подругой о пустяках, окольными вопросами убеждаясь в том, что решение о расставании принято окончательно и обжалованию не подлежит.

Лишь однажды провела она день в смятении: перед уходом на занятия ею была обнаружена на стене у Люси грустная песня от Захара.

Тая даже в школу не пошла.

Завернула за угол, чтобы родители в окно не засекли, повернула в другую сторону. Проехала на незнакомом автобусе несколько остановок. Забежала в чужой пустой двор.

Скорые поезда отчаянных мыслей пролетали сквозь ее сознание, взметая ворохи листвы и бумаги.

До окончания уроков просидела она в красной беседке детского садика, расчесывая ресницами солнечные лучи.

Но вечером пришло успокоение: Люся в песне не усмотрела никакого подтекста, уделила ей времени не более, чем прочему контенту, прилипшему к ее стене за прошедшие сутки, – послушала, лайкнула на автомате.

Захар снова свободен.

Алобоким яблоком лежала эта мысль в мертвой траве страхов и сомнений.

Нет тебе в том никакого проку. Ведь все равно никогда не позвонишь. Хотя номер запомнила с одного раза. И можешь повторить в любое время суток. Раскаленные чугунные цифры прикасаются к обнаженной нежной коже твоих мыслей, жгут, терзают – но ты не можешь позвонить.

И он тебе не позвонит, конечно же.

Город между вами.

Осенний солнечный город.

Черные тени золотых домов.

Телефонное молчание.

Неотправленные сообщения.

Ты можешь их даже набрать: вертлявый чертик курсора попрыгает в белом окошке – родит вереницу прокопченных бесплодным порывом буковок. Но у тебя не хватит духу нажать на стрелочку.

Однако Тае нежданно-негаданно выпал приз. Родители попросили ее съездить к родителям Захара передать конверт для председателя садоводства.

В трамвае она не могла усидеть на месте, сердце тикало в груди, запустив обратный отсчет, как таймер у киношной бомбы.

Прежде чем позвонить, суетливо, с сумкой под мышкой, в последний раз послюнявила Тая две непослушные пряди волос на висках – хотя и без этого лежали они ровно.

Дверь открыл Захар.

Так сразу. В лоб. Один дома. Тая надеялась только взглянуть мельком, ненавязчиво проплыть мимо в новой юбке, проскользнуть по краешку…

Ну?! Чего вылупилась как коза? Хоть «привет» скажи.

Конверт был отдан, визит – исчерпан.

Минут пятнадцать незаконно посидела Тая на краешке табуретки в кухне, вливая в себя мелкими глоточками пресный чай.

Захар подвинул ей сахарницу.

– Не надо, спасибо.

– А я люблю с сахаром.

Тае показалось: он произнес это с каким-то особенным значением.

Показалось.

Больше не говорили.

Что может быть хуже, чем долго находиться на девяти квадратах с человеком, для которого слепила бы из слов целый город, хотя чего мелочиться – мир слепила бы, но молчишь, потому что слова, хоть убей, не склеиваются одно с другим, будто снег в морозный день?

Захар заварил себе чай, но не пил его.

Тая с трудом проглатывала несладкий и слишком крепкий – до горечи – напиток, стесняясь попросить кипятка – разбавить.

Казалось, пространство между ними было более плотным, чем между всеми остальными людьми.

– Я в комп играть пошел.

Тая воспользовалась возможностью заглянуть в алтарь – в его комнату. Разбомбленная постель, на полу книги, тетрадки, какие-то железки, сдутый баскетбольный мяч, жестяная банка Nescafe (что в ней теперь?), мятая футболка, флакончик АХЕ, спутанные наушники.

Каждую из этих вещей – прижать бы к сердцу.

Поднести к лицу близко-близко, окунуться в облачко запаха.

Его жизнь.

Эти вещи наблюдают за ним каждый день.

Видят его по утрам, смешным, подслеповатым со сна, неуклюжим…

Тая завидует.

И охрипшим наушникам, отвергнутым, ненужным, и мятым тетрадкам, и мячу. Каждому винтику или несуразной пластмасске в этой комнате.

Интересно, где «Купальщица»?

Конечно же, не на стене.

«Он ее хотя бы сохранил?»

«Размечталась».

Старательными глазами, собирающими мелочи о нем – такие ценные! такие важные! – Тая замечает в куче вещей на полу нечто белое, похожее на подзорную трубу – свернутый лист бумаги, перетянутый резинкой. Она узнает едва заметное пятнышко пудры на уголке листа.

Надо уходить.

Чего стоять столбом посреди чужой интимно неприбранной комнаты? Чего ловить?

Из вежливости Захар вышел провожать, но было заметно: двухминутная прогулка до остановки тяготит обоих.

Тае казалось: он все еще подозревает ее в склонности к себе, а значит, всякий лишний жест будет трактовать как намек; Захар, вероятно, и подозревал, оттого был сдержан, дабы неосторожным знаком не пробудить чутко дремлющие ложные надежды.

Они стояли на пустой трамвайной остановке. Было тускло, ветрено. По асфальту тащилась, как больной голубь, тщащийся взлететь, скомканная газета.

– Знаешь, самое обидное – это когда теряешь старых друзей, – сказал Захар.

И Тая услышала вдруг гораздо больше произнесенного.

Фраза открылась – дверь в сад невысказанного.

Ведь он же говорил о Люсе!

Общее детство связывало их всех!

Испортить хорошую дружбу плохим романом – нет ничего легче. Но это всегда – навсегда. Не собрать самих себя прежних, свежих, неизведавших.

Тая заглянула в лицо Захара.

В облегающей спортивной шапочке, про какие неприлично шутят, без пряди на лбу, без папиросы за ухом, он показался вдруг незнакомым, излишне бледным и узколицым, несчастным, странным.

Захар держал руки в карманах куцей спортивной курточки, сутулился, переминался с ноги на ногу, то ли от холода, то ли от желания поскорее отбыть свою джентльменскую повинность.

На Таю он не смотрел.

И ей стало вдруг стыдно, как никогда стыдно, до мучительного содрогания, за то, что долгое время она думала, будто бы пострадала в этой истории больше всех.

Как можно было быть такой эгоистичной и равнодушной! Ты любовалась своими страданиями, упивалась ими, увлеченно играла сама с собой в героиню Достоевского, в то время как рядом страдали другие, и, возможно, гораздо глубже, чем ты сама.

Тая хотела было протянуть руку, дотронуться до плеча Захара, сказать, что она могла бы стать его другом… Но не посмела.

А если он что-то подумает?

Чем большее значение мы придаем впечатлению, производимому нами на человека, чем больше хотим ему нравиться, тем труднее нам сблизиться с ним по-настоящему, понять его и самим оказаться понятыми правильно. Тая всегда старалась строить из себя при Захаре кого-то другого – умнее, красивее, храбрее, – потому что была влюблена, не усматривая в этом того огромного недоверия, которое и делало их такими далекими, чужими.

Призрачная рука Таиной нежности потянулась к Захару, дрогнула на полпути, бессильно повисла. Не достала.

– Пока.

Он так и не посмотрел на нее – мерил взглядом несуществующие, но уже выкупленные этажи возводимой за синим ребристым забором многоэтажки.

Створки трамвайных дверей сомкнулись: проглотили этот пасмурный день, неловкую встречу, несказанные слова…

Застучали колеса-зубы, пережевывая, перетирая, утрамбовывая мимолетные ощущения в сплошной податливый пластилин памяти, из которого потом – час, неделю, месяц спустя – болезненно хочется, но невозможно уже вылепить как было.

Декабрь

Почти месяц здесь.

Каждый день – целая жизнь.

У Кати месячные. Ей никто не принес прокладок – бабушка, которую она зовет, вроде бы год как умерла; няньки положили Кате в рейтузы какие-то тряпки.

Непобедимая женская сила не ведает, кому дана, – вырывается наружу как будто в насмешку алым, ярким.

– Бабушка. Бабушка?

– Бэм! Бэм, – вторит Корнева.

Тая от нечего делать читает книгу, найденную на подоконнике возле кресла няньки.

Дамский роман. Кустарное изделие, где на затасканные архетипы (девственница и дракон/король/олигарх), как на деревянные болванки, наклеены пестрые тряпки банальных коллизий и откровенных сцен.

Ни за что на свете не стала бы Тая впихивать в себя этот жирный лавбургер, из которого так и лезет тошнотворный майонез пошлости, если бы нашлось что еще почитать, кроме стены.

Тая принимает антидепрессант и чувствует себя лучше (вроде).

– Бабушка?

Катя ходит по палате уткой – переваливаясь, катая мерзкий теплый комок между ног.

Нянька пытается накормить Корневу полдником.

Та бьет скрюченной рукой по руке няньки – ложка в нянькиной руке подпрыгивает, выбрасывая наверх содержимое с ускорением, будто рогатка. Каша попадает няньке в глаз и на лоб.

С привычным беззлобным матерком нянька, зажмурившись, вытирает лицо розоватой лапой с тупыми чертовски сильными пальцами.

– Бэ-э-э-эм!

Тая смотрит, с трудом сдерживая ухмылку, прошившую губы тугой теплой нитью. Над таким не смеются.

Тае стыдно: она ничего не может поделать.

Ее рот своеволен. Он смеется.

Своевольны и щеки. Они пухнут, раздуваются изнутри розово-оранжевым весельем.

С объёмом и фактурой окружающих предметов творится нечто странное. Они кажутся непривычно выпуклыми, как-то излишне, избыточно яркими. Точно всё вокруг сделано из дешёвого пластика.

И в этом новом пластмассовом мире ни хорошо, ни плохо, в нём было как-то равнодушно-весело.

Тая чувствует себя не совсем собой.

Точно чужое позитивное настроение, наскоро, халтурно сделанное, не подходящее Тае ни по размеру, ни по форме, на неё насильно натянули, как карнавальную маску с «Алиэкспресса» или соседские резиновые сапоги на даче, тяжелые, чавкающие, душные.

Но зато не страшно толстеть.

Не страшно есть.

Но и не хочется.

Вожделение к еде пропало совершенно, и присланные мамой сгоряча «Сникерсы» вызывали не больше эмоций, чем дверные ручки, ножки кроватей, тапки и прочие несъедобные предметы. Они лежали у Таи в тумбочке, потом она отдала их Светке.

«Улучшение на фоне лекарственной терапии».

Так это называет доктор О.

Корнева отмахивается от полдника как от роя слепней.

– Бабушка? – доверчиво и нежно спрашивает Катя, подойдя к няньке со спины и пытаясь заглянуть ей в лицо.

– Да какая я тебе бабушка, дерево ты ходячее?! – не выдерживает нянька, хорошо подогретая неудачной кормежкой и теперь готовая кипеть. – Топай!

Она берет Катю за плечо и ведет к кровати; по пути замечает на рейтузах подопечной темное пятно.

– Ох, грехи наши тяжкие…

Нянька прямо при всех потрошит Катины рейтузы, швыряет окровавленные тряпки в отверстую пасть дверей туалета.

– Угораздило же бабку твою помереть.

Трещат бинты. Размашистыми, отважными движениями рвет их нянька – точно рубаху на груди. Словно прохудившуюся тряпичную куклу, заново набивает бинтами Катю.

– Хоть бы и тебя бог милостивый прибрал, дуру. Да где ж. Вон какая кобылка сочная. Недоглядеть – и родишь еще…

Тая поворачивает голову, что кажется объемной и невесомой, как куль сахарной ваты.

Дева Мария с плоским широким лицом Кати держит на руках пастельно-розового упитанного младенца.

Бр-р-р.

Тая встряхивает головой, прогоняя страшную грезу.

Наташкин младенец бежит по пляжу, захлебываясь смехом. Загребая мелькающими скоро-скоро ручками-ножками солнечные лучи и облака. Наташка ловит его на лету, щекочет, целует. Улыбается счастливо и гордо, расслабляет ворот белой туники, прикладывает младенца к груди.

Еда.

Еда – жизнь.

Бабушка учила тому, чему учила ее война.

Желток, закопанный в горшке с фиалкой, пока бабушка отвернулась к плите, мог спасти кого-то от смерти.

Загадки доктора О. цепляют мысль; ногтевой заусенец цепляет тугие прозрачные колготки – стрелка поползет, что ни делай. Мама учила тому, чему учила ее, студентку, бедность: нет других колготок – надо смазать конец стрелки лаком для ногтей.

Остановить стрелку.

Остановить. Время, самолет, безумие.

Сделать невозможное.

Как у Нолана в «Начале»: нырнуть глубоко в себя, поговорить наедине с самым страшным из своих призраков – с виной.

Времена не выбирают, сказал поэт, в них живут и умирают. Бабушка с мамой, не сознавая того, носили в себе полную до краев чашу скорбей двадцатого века: блокаду, послевоенную разруху, разложение режима, девяностые – окаянные дни юного русского капитализма, продовольственные талоны, очереди и дефицит, каждодневный страх за завтрашний день, неопределенность, отчаяние. И они не были в этом виноваты.[9]

Еда – первое, что встречало тебя, когда ты пришла в мир.

Грудь матери. Еда – жизнь. Большое теплое тело, рядом с которым не страшно.

Еда – безопасность. Большое теплое тело, которое всегда появляется, когда тебе плохо.

Еда – забота.

Еда – любовь. Самое первое ее выражение.

Что происходит, когда ты блюешь?

Ты отказываешься от любви. Ты отрицаешь жизнь. Ты хочешь умереть.

Почему?

Потому что ты не такая. Ты недостаточно красивая. Не совершенная.

Ты блюешь.

Ты отрицаешь заботу и защиту.

Потому что ты НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ.

Кто решил это за тебя? Кто заставил тебя так думать?

Подруги?

Захар?

Он ведь даже никогда и не намекал, что ты толстая.

«В любви не бывает все просто и гладко», если что.

Люся толще тебя, и..?

Так кто тебе сказал, что ты не заслуживаешь? Кто?

Глянцевые журналы? Книги? Кино?

Бабушка?

«Ишь, зажралась!!!»

Мама?

Мама!

«Ты не убираешься в комнате, ты не готовишься к ЕГЭ, вместо того чтобы заняться делом, ты щелкаешь своим телефоном. Вечно щелкаешь телефоном. Кого я вырастила!»

Мама!

Мне больно, мама.

Я хочу, чтобы ты любила меня, мама.

Мама, мамочка. Люби меня, как в детстве. Помнишь, мы ходили в лес. Только ты и я. Долго ходили, далеко… И когда я уставала, ты сажала меня на плечи, помнишь? Ты рассказывала мне про каждый гриб. Вот волнушка, смотри, у нее ямка посередке, бахрома внизу, это рыжик, он на волнушку похож, но, если его поранить, он в этом месте сразу позеленеет, глянь, это подберезовик, у него ножка в крапинку…

Мама, мамочка, люби меня, как тогда.

«Как мама может тебя любить, если ты ее позор? Она рожала тебя с мыслью, что ты будешь хорошей дочерью. Будешь мести в своей комнате, не станешь разбрасывать вещи, будешь делать уроки. Готовиться к ЕГЭ. Ты не оправдала надежд».

«Но ведь любовь безусловна?»

«Ха! Кто тебе сказал? Мама ждала от тебя. А ты! Ты… Феерически бездарна!

Мама ругает тебя потому, что хочет сделать тебя лучше.

Ты ее продолжение.

Ее единственный шанс на бессмертие.

Итог всей ее жизни. Она хочет видеть тебя СОВЕРШЕННОЙ. И ты ее ПОДВОДИШЬ».

«Ты не обязана быть совершенной ни для кого. Даже для мамы».

«Но это же мама. Я состою из ее молока. Она мой мир. Мой дом. Моя – еда?»

«Ну и что? Мама может ошибаться. И это ее право. Мама тоже человек.

У других людей всегда будет свое мнение. И им с ним жить. А тебе жить с собой.

С виной.

Или с любовью?

С едой-жизнью? Или с едой-смертью?»

Сентябрь

В городе Тая обрела осень.

Каждый день приносила она свои глаза-корзины полными золота, солнечных зайчиков, сухих листьев, нежных млечных отражений в лужах, стальных бликов в автомобильных зеркалах.

Боясь все это рассыпать, расплескать, осторожно опускала она веки перед сном. Ничего не потерять, не упустить. Паутинный узор прожилок ярко-желтого листа, просвеченного фонарем насквозь. Поздний закатный свет, теплый, розоватый на лице Люси, стоящей на виадуке, у парапета, на ее волосах.

Вся эта хрупкая красота, вдумываясь в которую, чуть не плачешь от пронзительной восхищенной грусти.

– Ты не жалеешь о том, что вы расстались?

– Я жалею обо всей этой истории. Мне кажется, было бы лучше, если бы мы вообще не мутили с Захаром. Я чувствую себя такой виноватой…

– Ты ни при чем. Это я провоцировала тебя. Прости.

– Я при чем. Я завидовала тебе. Я так страшно завидовала, когда увидела тебя на крыльце в том белом платье. Меня аж прожгло, какая ты была красивая. Неземная! А потом я застала тебя у ручья…

– Не надо.

Тая подняла руку, будто хотела защититься от слов, что могли последовать за произнесенными.

– Я должна закончить. Я ничего не рассказывала Захару. Но я попросила его кое о чем. Я хотела тебя спасти, понимаешь. Это был хороший посыл. Я боялась за тебя. Но вместе с хорошим посылом… Вместе с ним во мне жило скверное, позорное помышление. Я хотела, чтобы ты растолстела! И я попросила Захара поговорить с тобой наедине. Я хотела, чтобы он внушил тебе, что раньше у тебя была более привлекательная фигура. Это было во благо. Но не до конца во благо, понимаешь. Я хотела, чтобы ты перестала… тошнить. Но сильнее я хотела, чтобы… Прости меня!

Тая обняла подругу.

Запахи стирального порошка, шампуня, пудры свились в уютный клубок, пушистый облачный шарик, прокатившийся по Таиному лицу.

Мюонное нейтрино, должно быть, в этот миг в своем вечном бесцельном полете задело их сердца. Одно, второе.

Нежность.

Тая чувствовала: она вполне может простить Люсю, а заодно с нею – себя.

Благодаря ей – себя.

– Смотри, – Люся осторожно высвободилась из объятий и движением головы указала подруге на тающий персиковый край заката. – Видишь облако рядом с самолетной полосой? Гляди… Оно так похоже на сердце! А самолет… Смотри-смотри скорее! Он сейчас пронзит его, как стрела!

Декабрь

– Бесцветная ты какая-то. Неудачный день?

По средам и пятницам Ольге приходится ждать автобус в компании коллеги. Уход за цветами, цены в «Пятерочке», здоровье домашних. Но в основном – работа. Обе сутками носят ее пыльный шлейф за плечами.

– Месяц коту под хвост…

– Ты, кажется, решила сдаться.

– Не знаю я, как выправлять эту девочку с РПП. Нас не учили такому, болезни сейчас повылезали у детей какие-то новые. Я ведь помочь хочу, но чувствую – не то делаю, не так говорю, она от меня отгораживается. Прихожу, начинаю беседовать – в ней будто комочек злобы ко мне. Она защищается, хотя я не нападаю. Почему?[10]

– Корми ее и назначь антидепрессанты. По протоколу.

Ольга всматривается в перспективу проспекта. Пасмурные громады расступаются, как зубы древнего чудища, исторгая автобус.

– А помочь? Мне что, выпускать ее, зная, что рано или поздно она продолжит глотку себе до крови рвать? Она попросилась сегодня домой. И родители согласны забрать. Все.

Коллега не успевает ответить. Автобус ложится брюхом в жидкую зимнюю грязь: в суете перед дверью нить беседы затаптывается входящими-выходящими.

* * *

– Ты чего? – спрашивает Светка.

Тая лежит лицом к стене. Сегодня она не рисует и не читает.

– Завтра я поеду домой.

– Чего же ты тогда закисла? Круто!

– Наверное.

После обеда приходила О.

Она спрашивала, что будет, если Тая прибавит пару килограммов.

И Тая ответила: ни-че-го.

О. казалось: Тая притворяется, прячет свой страх в подвале сердца, как еврейского мальчугана от патрулей вермахта.

О. карябала, ковыряла, раскапывала…

Но так и не смогла дотянуться до Таиной боли.

– Пойми, – сказала она, чувствуя, как что-то так непрофессионально напрягается, натягивается внутри и прорывается, лопается, – ты все равно растолстеешь. Рано или поздно. Даже если продолжишь. Твой организм научится брать все, что ему нужно, из того, что ты ему неизбежно оставишь. По статистике, булимики имеют нормальный или избыточный вес. Потому что рвота – лишь иллюзия контроля.

Тая быстро глянула на Ольгу, точно проверила – перед нею ее психиатр, не кто-то другой – и снова спрятала взгляд.

Накануне вечером няньки говорили между собой в коридоре: Наташка не беременная. Просто болезнь у нее такая. То есть она была беременная, но давно, еще в тринадцать. А сейчас ей пятнадцать уже. И ей кажется, что она до сих пор беременная. Потому что тогда, в тринадцать, мама повела ее на аборт: «У тебя же будущее, ты должна учиться», а Наташка не хотела аборт: «Он же там живой», но мама ведь «законный представитель», она «право имеет». И Наташку привели в кабинет, вкололи что-то в вену, она уснула и…

Наташка сошла с ума. Ей кажется: внутри нее все еще живет этот ребенок. И родителям никак нельзя знать. Ведь они хотят убить его.

Тая побросала нехитрые больничные пожитки в потертую спортивную сумку. Окинула в последний раз взглядом осиротевшую без белья, обезличенную, остывшую постель.

– Бэм!

– Бабушка?

Тая останавливается перед входной дверью, за которой ждут родители.

Хочет ли она обернуться?

Сказать кому-нибудь что-нибудь на прощание?

Светка читает оставленный Таей любовный роман. Ленка и Мальцева за столом собирают пазл. Все вернулись на свои привычные орбиты.

Как будто бы Таи тут и не было.

Никогда.

Но она ещё здесь.

– Идем, солнышко, – голос мамы. Он звучит будто бы ласковее, чем когда-либо прежде.

– Подождите.

Тая отдает сумку папе и возвращается в палату.

Она подходит к Наташкиной кровати, кладет руку на Наташкино плечо, заглядывает в глаза.

– Ты будешь очень хорошей матерью, самой лучшей на свете.

Голос Таи, вздрогнув, тренькнул, как велосипедный звонок на колдобине.

– Правда?

– Я уверена. И ты ни в чем не виновата. Запомни это, пожалуйста. Ни в чем не виновата.

Январь

Тая и Люся, пользуясь дружбой родителей, часто оставались друг у друга на ночь.

Это же так здорово! Сидеть плечом к плечу у стены при выключенном свете, подложив под спины подушки. Сорить попкорном на диване. Гадать. Шептаться до полуночи. Расчесывать друг другу волосы. Вместе готовить. Задевая друг друга бедрами, хлопотать на уютной кухоньке, подсвеченной бархатным желтым светом, пока за окном бушует непогода и звезды срываются со своих мест, летят, кружась, устремляются к земле, превращаясь в крупинки мокрого колючего снега.

В тот вечер делали горячие бутерброды.

Люся мыла зелень, салатные листья, помидоры, натирала на терке сыр. Тая подсушивала тосты, томила на сковороде куриные грудки.

Они смеялись, рассказывая друг другу сплетни.

Как будто ничего не было.

Начиненный улыбками, ароматный бутерброд на тарелке не вызывал ужаса. Съев его, Тая не ощущала ни вины, ни мучительного желания съесть еще.

Она была сыта.

Впервые за последний год она чувствовала себя нормальной. Счастливой. Такой, как два, три, десять лет назад.

У нее получилось поужинать и лечь спать!

Просто поужинать и лечь.

Без вины, истерик, стояния крючком над унитазом в попытках выковырять преступные-на-ночь-же калории из себя. Простая, казалось бы, вещь. И такая невообразимая радость для девушки с РПП, которая этого не могла.

Тая случайно проснулась под утро, в самый глухой час, когда поздние уже уснули, а ранние еще не поднялись.

В такой тишине, казалось, можно было услышать не то что вагон метро на глубине – даже мюонное нейтрино, что летит сквозь Вселенную миллионы лет.

Тая лежала в темноте не шевелясь – не хотела будить спящую рядом Люсю.

Бабочкой на цветке подрагивала на Таиных губах умиротворенная улыбка.

Не было никого, кто мог бы ее увидеть.

Разве только мюонное нейтрино, случайно пролетающее мимо.

Ему, вероятно, эта улыбка и предназначалась.

Нейтрино не ответит, конечно, но всяко полетит дальше в приподнятом настроении.

Форточка смотрела квадратом ночного неба. Покачивался ловец снов, подвешенный над кроватью. Медленно поворачивался, нащупывая гладким бочком свет, забытый на люстре новогодний шарик.

* * *

…Мама Люси оставляет Люсю в манеже и идет к роднику, выполоскать ведро белья.

Она наказывает Тае:

– Таечка, последи, чтобы не плакала. Я скоро. Люся любит, когда перед ней прыгают. Или строят рожи.

Не успевает мама скрыться за калиткой – малышка Люся уже кривится, готовая реветь. Как можно скорее надо ее отвлечь. Пока она не успела набрать воздуха для крика.

Тая принимается бешено скакать вокруг манежа и корчить самые страшные и глупые рожи, на какие только способны мимические мышцы.

Младенец отвлекается от своего горя. Сначала он просто внимательно смотрит, застыв, а потом его крошечный, с двумя полукруглыми тупыми зубками рот приоткрывается – золотым яблочком выкатывается на волю тихий мурлыкающий смех.

Тая прыгает и старательно корчит рожи. Она запыхалась, у нее заболело лицо, но все равно она продолжает свое важное и нужное дело. Ведь ни за что на свете нельзя допустить, чтобы малышка Люся снова начала плакать.

* * *

Люся глубоко вздохнула во сне.

Качнулся, как на волне, серебряный крестик в вырезе ночнушки.

Скользнули по подоконнику тени голых деревьев.

Невесть откуда вырвавшаяся нежность хлынула потоком; Тая и предположить не могла, что ее может быть столько, этой нежности – земляничной, мятной, животворной.

Она приподнялась на локте и, склонившись над спящей Люсей, поцеловала ее в плечо.

«Ты знаешь карту, потому что я знаю. Потому что твои глаза стали моим небом, а мои – твоим».

Потому что так – правильно.

Парни приходят и уходят, подруги остаются.

Сидеть рядом.

Расчесывать друг другу волосы – вычесывать поцелуи, звезды, бессонные ночи, неотправленные эсэмэски, разлуки, обиды, сожаления.

Снимать с расчески.

Кидать в печку.

Всю жизнь.

2014–2020

Примечания

1

Слова из песни «Дыханье» группы «Наутилус Помпилиус».

2

Слова из песни «Выпускной медлячок» Басты.

3

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

4

Знак Рассела – в психиатрии диагностический признак нервной булимии, травмированные в ротовой полости (при многократном вызывании рвоты) костяшки указательного и среднего пальцев правой (у правшей) руки.

5

Текст песни «Фиолетово-черный» группы «Пикник» (автор слов – Эдмунд Шклярский).

6

Текст песни «Фиолетово-черный» группы «Пикник» (автор слов – Эдмунд Шклярский).

7

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

8

Цитата из стихотворения поэтессы Веры Полозковой.

9

Цитата из стихотворения поэта Александра Кушнера.

10

Сокращение от «расстройство пищевого поведения».

Content

Анастасия Евстюхина
Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца

Посвящение

Ноябрь

Август

Ноябрь

Август

Ноябрь

Август

Ноябрь

Август

Ноябрь

Август

Сентябрь

Декабрь

Сентябрь

Декабрь

Январь

Примечания