Уилки Коллинз

Когда опускается ночь

© А. М. Бродоцкая, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Вадима Пожидаева-мл.

В оформлении обложки использован фрагмент картины Анри Жерве «Бал в опере». 1886

* * *

Предисловие

Мне пришлось потрудиться, чтобы нанизать разнообразные истории, вошедшие в этот сборник, на нить единого сюжета, у которого, насколько мне известно, есть по крайней мере одно достоинство: прежде он нигде не встречался.

Страницы, озаглавленные «Дневник Леи», служат, однако, и иной цели, а не только обеспечивают сюжетные рамки для моего собрания рассказов. В этой части книги, а затем и в «Прологах» к отдельным рассказам я стремился дать читателю чуть более подробное представление о жизни художников, которую имел возможность изучить благодаря особым обстоятельствам и которую уже попытался описать под другим углом в своем романе «Прятки». На сей раз мне хотелось бы вызвать сочувствие к радостям и горестям бедного странствующего портретиста, чья история представлена с точки зрения его жены в «Дневнике Леи» и будет кратко и просто изложена им самим в «Прологах» к каждой части. Я преднамеренно ограничил эти две составляющие моей книги в объеме: в одном случае описал ровно столько, сколько успела бы рассказать самая настоящая жена художника, улучив минутку, свободную от хозяйственных хлопот, а в другом — столько, сколько был бы готов поведать о себе и о характерах, с которыми повстречался во время странствий, человек скромный и разумный. Если мне посчастливилось доходчиво донести свои мысли столь простыми и лаконичными средствами и если при всем при том я сумел достичь поставленной цели — свести вместе несколько разрозненных историй, подогнать их друг к другу, сделать из них части единого целого, значит мне удалось воплотить замысел, в осуществлении которого я некоторое время отнюдь не был уверен.

Относительно самих историй, взятых по отдельности, мне нужно лишь дать необходимые пояснения и указать, что «Хозяйка Гленвит-Грейндж» предлагается читателю впервые, а остальные рассказы появлялись на страницах журнала «Домашнее чтение». Искренне благодарю мистера Чарльза Диккенса, который по доброте своей разрешил мне объединить их в общий сюжет и представить в нынешнем виде.

Кроме того, я должен выразить благодарность и признательность иного рода выдающемуся живописцу У. С. Геррику, перед которым я в долгу за занимательные и курьезные факты, ставшие основой рассказов «Жуткая кровать» и «Желтая маска».

Хотя тем, кто хорошо меня знает, это утверждение может показаться несколько поверхностным, не будет неуместным добавить в заключение, что все эти истории — исключительно плод моего воображения, сочинительства и писательства. Одно то, что события некоторых из них разворачиваются за границей и их герои иностранцы, по всей видимости, некоторым образом намекает на иностранное происхождение самих историй. Позвольте раз и навсегда заверить моих читателей, удостоивших меня своего внимания: и в этом, и во всех остальных случаях они вправе быть совершенно уверенными в подлинности и неподдельности плодов моего литературного труда. Пускай мои дети еще малы и слабы, пускай они и нуждаются в дружеской помощи в своих первых попытках выйти на сцену нашего большого мира, но все же они мне родные, и я их ни у кого не позаимствовал. И в самом деле, моя литературная семья растет до того быстро, что это, по всей видимости, лишает смысла самый вопрос о заимствовании и заставляет всерьез опасаться, что я далеко не закончил вносить свой собственный неповторимый вклад в многочисленную популяцию книг.

Страницы из дневника Леи

16 февраля 1827 года. — Недавно заходил доктор, чтобы в третий раз осмотреть глаза моего мужа. Слава богу, сейчас нет ни малейших опасений, что мой бедный Уильям потеряет зрение, если, конечно, удастся убедить его строго придерживаться всех врачебных рекомендаций ради сохранения здоровья глаз. В нашем случае следовать этим рекомендациям крайне затруднительно, ведь Уильяму запретили заниматься своим ремеслом по меньшей мере ближайшие полгода. Скорее всего, советы доктора обрекут нас на бедность, а может быть, и на самую настоящую нищету; однако их необходимо выполнять со всем прилежанием и даже с благодарностью, поскольку вынужденный перерыв в работе спасет моего мужа от страшной участи — от слепоты. Думаю, теперь, когда нам известно худшее, я сумею сохранить бодрость и стойкость — по крайней мере, за себя я ручаюсь. Но могу ли я ручаться за детей? Могу, разумеется, ведь их только двое. Грустно в этом признаваться, но сейчас впервые со дня свадьбы я рада, что их у нас не больше.

17-е. — Ночью, когда я, как могла, успокоила Уильяма насчет будущего и услышала, что он уснул, меня охватил ужас: вдруг доктор не сказал нам худшего? Иногда медики обманывают больных, и я всегда считала это ложно понятым добросердечием. От одного подозрения, будто меня ввели в заблуждение относительно здоровья моего мужа, мне стало настолько не по себе, что я нашла предлог выйти из дома и тайком пришла к доктору. К счастью, я застала его дома и в двух словах объяснила ему цель своего визита.

Он улыбнулся и заверил меня, что опасаться мне нечего: он сказал нам самое худшее.

— И это самое худшее, — спросила я, желая избавиться от всяческих сомнений, — состоит в том, что в ближайшие шесть месяцев моему мужу следует дать полный отдых глазам?

— Совершенно верно, — ответил доктор. — Учтите, я не говорю, что ему нельзя иногда нарушать предписание носить зеленые очки и находиться дома: можно и выходить на час-другой, когда воспаление уменьшится. Однако я повторяю со всей настойчивостью: ему нельзя утомлять глаза работой. Нельзя даже прикасаться к кистям и карандашам; и если вы спрашиваете моего мнения, то ему еще полгода не следует и думать о портретах. Настоящей причиной всех скверных симптомов, с которыми нам пришлось впоследствии бороться, стало именно его упорное желание закончить два портрета в период, когда глаза впервые начали изменять ему. Если помните, миссис Керби, я предупреждал его об этом, когда он только приехал в наши края поработать.

— Да, предупреждали, сэр, — отвечала я. — Но как же быть бедному странствующему портретисту, который зарабатывает себе на жизнь рисованием — то здесь, то там? Его глаза — наши кормильцы, а вы велели дать им отдохнуть.

— Неужели у вас нет иных доходов? Только те деньги, которые зарабатывает мистер Керби рисованием портретов? — спросил доктор.

— Нет, — ответила я, и сердце у меня сжалось, когда я представила себе счет, который он выставит нам за лечение.

— Пожалуйста, простите меня, — проговорил он, покраснев и несколько смутившись, — точнее, поймите, что я спрашиваю из одного лишь дружеского интереса к вам: удается ли мистеру Керби обеспечить благосостояние семьи своим ремеслом? — Я не успела ответить, как он испуганно добавил: — Умоляю, только не подумайте, будто я интересуюсь из праздного любопытства!

У него не могло быть никаких низменных побуждений задать этот вопрос, и этого мне было достаточно, поэтому я ответила сразу же, просто и правдиво:

— Мой муж зарабатывает совсем немного. Знаменитые лондонские портретисты получают от своих заказчиков большие деньги, но бедные, безвестные художники, которые разъезжают по стране, вынуждены тяжко трудиться и довольствоваться самыми скромными заработками. К сожалению, когда мы расплатимся здесь со всеми долгами, у нас останется совсем немного свободных средств, и придется искать прибежища в местах, где жизнь дешевле.

— В таком случае, — сказал добрый доктор (с какой радостью и гордостью я буду вспоминать, что он понравился мне с первого взгляда!), — в таком случае, когда будете подсчитывать здешние долги, не включайте в них плату за мои услуги. Не беспокойтесь, я могу подождать, пока мистер Керби поправится, а потом попрошу его нарисовать портрет моей дочурки. Тогда мы будем квиты, к полному обоюдному удовольствию.

Он с сочувствием пожал мне руку и попрощался, не дав мне высказать и половины слов благодарности, рвавшихся из моей груди. Никогда, никогда не забуду, что он избавил меня сразу от двух главных забот в самое тревожное время моей жизни. До чего же он добрый, до чего сострадательный! Я была готова упасть на колени и поцеловать его порог, когда шагнула за него и направилась к себе.

18-е. — Если бы после вчерашнего я не приняла твердое решение отныне и впредь взирать только на светлую сторону происходящего, события сегодняшнего дня лишили бы меня всякого присутствия духа в самом начале наших бедствий. Сначала нам пришлось подсчитать свои долги, а затем, когда мы сопоставили полученную сумму со всеми своими сбережениями, оказалось, что у нас после всех выплат останется фунта три-четыре. Затем я исполнила печальную обязанность пойти и предупредить домовладелицу, что мы уезжаем, — а ведь мы едва успели устроиться на новом месте. Если бы Уильям продолжал работать, мы бы могли остаться в этом городке и в этих чистых, уютных комнатах еще месяца три-четыре, не меньше. У нас еще никогда не было такой чудесной просторной мансарды, где играли дети, и я еще никогда не встречала квартирной хозяйки, с которой было настолько приятно делить кухню. А теперь придется отказаться от счастья и уюта и уехать… даже не знаю куда. Уильяму до того горько, что он поговаривает о работном доме; но этому не бывать, даже если мне придется пойти в служанки, лишь бы не допустить такого. Темнеет, а нам нужно экономить свечи, иначе бы могла я еще много написать. Ох! Тяжкий был день. С самого утра у меня выдалась лишь одна приятная минута, да и та утром, когда я поручила моей крошке Эмили сплести бисерный кошелек для дочки доброго доктора. Моя дочь не по летам искусно нижет бисер, и даже если знаком нашей благодарности послужит жалкий пустой кошелечек, это лучше, чем ничего.

19-е. — Визит нашего лучшего друга, нашего единственного друга в этих краях — доктора. Осмотрев глаза Уильяма и сообщив, что выздоровление оправдывает все надежды, доктор спросил, где мы собираемся поселиться. В самом дешевом жилье, какое удастся найти, ответила я — и добавила, что сегодня же собираюсь разузнать, не сдают ли чего-нибудь на соседних улицах.

— Не спешите с поисками, — сказал он, — пока я снова к вам не приду. Я сейчас собираюсь к больному в одной усадьбе в пяти милях отсюда (не смотрите с тревогой на детей, миссис Керби, это ничуть не заразно: просто неуклюжий деревенский парень свалился с лошади и сломал ключицу). Иногда в этой усадьбе берут жильцов, и я не вижу причин, почему бы им не взять вас. Если вы хотите жить в хорошем доме и хорошо столоваться за скромные деньги, если вам нравится общество простых, сердечных людей, то усадьба Эпплтривик для вас самое подходящее место. Не благодарите, пока не узнаете, удалось ли мне устроить вас на новую квартиру. А пока завершите все дела здесь, чтобы иметь возможность переехать в любую минуту.

С этими словами добрый джентльмен кивнул и вышел. О Небо, только бы ему удалось договориться в усадьбе! Если мы будем жить за городом, можно будет хотя бы не опасаться за здоровье детей.

Кстати, о детях: не могу не упомянуть, что Эмили уже почти доделала одну сторону бисерного кошелечка.

20-е. — Записка от доктора, который был занят и не успел зайти. Прекрасные новости! Семейство, живущее в усадьбе Эпплтривик, отводит нам две спальни и разрешает есть с ними за общим столом — и все за семнадцать шиллингов в неделю. По моим расчетам, когда мы расплатимся со всеми здешними долгами, у нас останется три фунта шестнадцать шиллингов. Для начала этого хватит на четыре недели жизни в усадьбе и еще останется восемь шиллингов. Я смогу брать заказы на вышивку и с легкостью выручить еще девять шиллингов — вот и пятая неделя. А за пять недель — учитывая, сколько всего я умею делать, — мы наверняка придумаем, как заработать немного денег. Вот что я постоянно твержу мужу и вот во что, благодаря постоянному повторению, поверила и сама. Уильям, бедняжка, смотрит в будущее не настолько беззаботно — и это естественно. По его словам, перспектива сидеть сложа руки и жить за счет жены долгие месяцы для него до того ужасна и безнадежна, что и не описать. Я пытаюсь подбодрить его, напоминая о долгих годах, когда он честно и тяжко трудился ради меня и детей, и о заверениях доктора, что со временем его глазам станет лучше и нынешняя немощь пройдет. Но Уильям все равно вздыхает и ворчит, до чего же ему претит стать обузой для жены: ведь он принадлежит к числу самых гордых и независимых людей на свете. На это я могу лишь ответить — и в это я верю всем сердцем, — что обещала быть с ним и в горе и в радости и у меня было много радостных лет и даже в нашем нынешнем бедственном положении нет ни малейших признаков приближения горя!

Бисерный кошелечек продвигается быстро. Синий с красным, в красивую полосочку.

21-е. — Хлопотливый день. Завтра мы отправляемся в Эпплтривик. Плачу́ по счетам, собираю вещи. Все новые холсты и живописные принадлежности бедного Уильяма аккуратно сложены в ящик. С какой грустью мой муж смотрел, молча сидя в зеленых очках, как исчезают его старые знакомые — рабочие инструменты, словно им никогда больше не доведется встретиться снова: у меня даже слезы навернулись на глаза, хотя, несомненно, я не из тех, кто часто плачет. К счастью, в зеленых очках он плохо видел меня, а я приложила все усилия — хотя едва не задохнулась от натуги, — чтобы он ни в коем случае не услышал, как я плачу.

Бисерный кошелечек готов. Где же взять стальные колечки для ручек и бахрому для него? Сейчас я не могу потратить без необходимости и шесть пенсов, даже на самое благое дело.

22-е. —

23-е. — Усадьба Эпплтривик. После нашего переезда я падала с ног от усталости и не смогла написать в дневник ни слова о нашем путешествии в это великолепное место. Но теперь, когда мы начали устраиваться, я могу отчасти восполнить пробелы.

Первое мое дело утром в день переезда, как ни странно, не имело отношения к сборам в усадьбу. Едва мы позавтракали, я постаралась нарядить Эмили почище и покрасивее, чтобы отправить ее к доктору с кошелечком. На ней было парадное шелковое платьице — к сожалению, кое-где оно зашито, и это заметно, — и соломенная шляпка, украшенная лентой от моего чепца. Из отцовского шейного платка, хитроумно скрученного и завязанного, вышла прекрасная мантилья, и вот моя дочка отправилась к доктору маленькими, но твердыми шагами, зажав кошелечек в руке (ручки у Эмили прехорошенькие, и напрасно я огорчалась, что у меня не нашлось для нее перчаток). Кошелечек был принят с восторгом — не могу не упомянуть, что он был отделан белым бисером; мы нашли его, когда шарили в своих сундуках, и из него получились прекрасные ручки и бахрома: белый цвет премило оттеняет красные и синие полоски. Как я уже сказала, и доктор, и его дочь при виде подарка пришли в восторг и в свою очередь подарили Эмили рабочую шкатулку для нее и коробочку мармеладных конфет для ее малютки-сестры. Дочурка вернулась из гостей вся розовая от удовольствия и заметно улучшила настроение отца своим рассказом о визите. На том и заканчивается захватывающая история бисерного кошелечка.

К середине дня за нами прислали повозку из усадьбы, и она отвезла нас со всем багажом в Эпплтривик. Было по-весеннему тепло, и сердце у меня снова сжалось, когда я увидела, как подсаживают в повозку бедного Уильяма, больного и понурого, и на нем в веселый солнечный денек эти несчастные зеленые очки.

— Одному Богу известно, Лея, сумеем ли мы все это преодолеть, — сказал он, когда мы тронулись в путь, а затем вздохнул и снова умолк.

На окраине городка нам повстречался доктор.

— Пусть вам сопутствует удача! — воскликнул он и торопливо, по своему обыкновению, отсалютовал тростью. — Я приду навестить вас, как только устроитесь в усадьбе.

— До свидания, сэр, — сказала Эмили и с огромным трудом попыталась встать среди тюков на дне повозки. — До свидания и еще раз спасибо за шкатулку и мармелад.

Настоящая дочь своей матери! Всегда найдется с ответом.

Доктор послал нам воздушный поцелуй и еще раз взмахнул тростью. Мы расстались.

Сколько удовольствия принесла бы мне поездка, если бы Уильям мог вместе со мной полюбоваться, как гнутся под сильным ветром молодые ели на вересковой пустоши, как проносятся тени по ровным полям, как плавно проплывают белые башни облаков пышной воздушной процессией в веселом голубом небе! Дорога была холмистая, я уговаривала паренька на козлах не слишком гнать коня, и ехали мы медленно — прошел почти час, прежде чем мы подкатили к воротам усадьбы Эпплтривик.

24 февраля — 2 марта. — Мы пробыли здесь достаточно долго и успели кое-что узнать о здешних местах и жителях. Сначала о местах: там, где сейчас стоит хозяйский дом, был когда-то знаменитый монастырь. Колокольня еще сохранилась, а большая зала, служившая монахам трапезной, сейчас отведена под амбар. Сам дом, очевидно, — тоже достроенные руины. Все комнаты в нем на разном уровне. Дети то и дело спотыкаются в коридорах, поскольку везде ступеньки то вверх, то вниз, и именно там, где особенно темно. Что до лестниц, то, по-моему, у каждой спальни есть своя. Я постоянно теряюсь в этом доме, а хозяин смеется: мол, для меня во всем доме, сверху донизу, надо на каждом углу повесить указатели. Внизу, кроме обычных хозяйственных помещений, у нас парадная гостиная — темная, душная, дорого обставленная безлюдная комната, в которую никто никогда не заходит, — а также кухня и нечто вроде залы с камином, огромным, как в гостиной в городском доме, где мы жили. Здесь мы проводим весь день и собираемся за столом, здесь дети могут резвиться до упаду, сюда то и дело забредают собаки, если им случается сорваться с привязи, здесь рассчитываются с работниками, принимают гостей, коптят бекон, пробуют сыр, курят трубки и дремлют каждый вечер мужчины из хозяйского семейства. Мир не знал такого уютного, приветливого обиталища, как эта зала; у меня уже возникло ощущение, будто здесь прошла половина моей жизни.

Если выйти из дома и оглядеться, видно, что за цветником, лужайкой, задними дворами, голубятнями и огородами нас окружает целая сеть ровных пастбищ, и каждое отделено опрятной живой изгородью с крепкими воротами. За полями в голубые дали плавной чередой уходят холмы, сливаясь с мягким сиянием неба. Из окна нашей спальни видно то место, где они заканчиваются и резко переходят в низину, и за зеленой болотистой равниной просматривается далекая полоса моря — иногда эта полоса синяя, иногда серая, иногда, на закате, словно пожар, а иногда, в пасмурные дни, — будто яркий серебристый свет.

Жители усадьбы обладают одной редкой и прекрасной чертой: с ними сразу можно подружиться. Вот только что мы были совсем незнакомы — и уже на дружеской ноге и искренне улыбаемся друг другу при каждой встрече, причем произошло это вмиг, безо всяких стадий сближения, требуемых формальным этикетом. Они приняли нас по прибытии словно давних друзей, вернувшихся из длительного путешествия. Мы не провели в зале и десяти минут, а Уильяму уже поставили в самый уютный уголок самое удобное кресло; дети сидели на подоконнике и уплетали хлеб с вареньем; а я гладила кошку, которая улеглась мне на колени, и рассказывала хозяйке усадьбы, как Эмили болела корью.

В семье семь человек, не считая, разумеется, работников, постоянно живущих при доме. Во-первых, хозяин и хозяйка: он — высокий, плечистый, голосистый и деятельный старик, а она — самая приветливая, самая пухленькая и самая веселая женщина шестидесяти лет, какую я только видела. У них трое сыновей и две дочери. Двое старших сыновей работают в усадьбе, третий — моряк, но по счастливой случайности именно сейчас прибыл в усадьбу в отпуск. Дочери — воплощенное здоровье и свежесть. Могу пожаловаться только на одно: они уже принялись баловать детей.

До чего же счастливо жилось бы мне в этом спокойном месте, среди этих искренних, простых людей, если бы не печальное зрелище недуга Уильяма и изнурительная неопределенность — ведь мы не знаем, где взять средства к дальнейшему существованию. И до чего же тяжко нам с мужем после целого дня, проведенного так приятно благодаря добрым словам и дружеским услугам, терзаться мыслью, которая особенно настойчиво преследует нас по ночам: будут ли у нас через месяц деньги, чтобы остаться в новом доме?

3-е. — Зарядил дождь; дети не слушаются; Уильям в грусти и унынии. То ли его настроение передалось мне, то ли мелкие неприятности с детьми утомили меня сильнее обычного, — так или иначе, на сердце у меня еще ни разу не было настолько тяжело с тех пор, как муж надел зеленые очки. Меня одолели безнадежность и безразличие — но к чему писать об этом? Лучше попытаться забыть. Когда сегодня все идет хуже некуда, всегда можно уповать на завтра.

4-е. — Завтра оправдало все мои надежды. На улице снова солнце, и оно отражается в моем сердце донельзя верно и ясно — на большее я не могла бы и надеяться. О, этот месяц, один жалкий месяц передышки! Что мы будем делать, когда он подойдет к концу?

5-е. — Краткую запись за вчерашний день я сделала перед чаем и не подозревая, какие события суждено нам пережить вечером, а между тем они, безусловно, достойны запечатления, поскольку непременно приведут к великолепным результатам. Знаю, я склонна относиться ко всему излишне сангвинически, и тем не менее я твердо убеждена, что открыла новый выход из нашего нынешнего затруднительного положения — способ найти достаточно денег на уютную жизнь в усадьбе для всех нас, пока к глазам Уильяма не вернется здоровье.

И этот новый план, призванный избавить нас ото всех неопределенностей на ближайшие полгода, я придумала сама! Я даже подросла в своих глазах на несколько дюймов. Если только доктор, который приедет завтра, согласится с моей картиной происходящего, уговорить Уильяма будет нетрудно, я уверена, а потом пусть говорят что хотят — я за все отвечаю.

Вот как зародилась у меня в голове эта новая мысль.

Мы закончили пить чай. Уильям, который был бодрее обычного, беседовал с молодым моряком, которого здесь в шутку прозвали Дик-Непогода — очень неприятная кличка. Хозяин с двумя старшими сыновьями, по своему обыкновению, устроились на дубовых скамьях вздремнуть. Хозяйка дома вязала, а две ее дочери убирали со стола; я штопала детские носки. С какой стороны ни взгляни, положение вещей не слишком располагало к озарениям, и все же, несмотря ни на что, озарение посетило меня именно тогда. Молодой моряк обсуждал с моим мужем различные темы, связанные с жизнью на корабле, и начал описывать свой гамак — рассказал, как именно он подвешен и почему забраться в него можно лишь «кормой вперед» (ума не приложу, что это значит), и упомянул, что в качку там спится словно в колыбели, а иногда, в бурные ночи, гамак до того раскачивается, что с силой бьется о борт, и тогда лежащий в нем моряк просыпается с чувством, будто его огрели по голове на диво крепким кулаком. Слушая все это, я отважилась предположить, что для него, должно быть, большое облегчение выспаться на берегу в хорошей, неподвижной, надежной кровати под балдахином. Однако, к моему изумлению, на это моряк только посмеялся, — оказывается, без гамака сон у него не тот, а без ударов головой о борт он даже скучает; в заключение моряк самым презабавным образом описал неприятные ощущения, которые возникают у него, когда он спит в кровати под балдахином. Удивительная природа возражений молодого моряка против манеры спать на суше напомнила моему мужу (и, разумеется, мне самой) ужасную историю одной кровати во французском игорном доме, которую Уильяму рассказал как-то раз джентльмен, портрет которого он писал.

— Вы смеетесь надо мной, — сказал честный Дик-Непогода, заметив, что Уильям с улыбкой повернулся ко мне.

— Нет, ничуть, — ответил мой муж. — И уж мне-то ваши возражения против кроватей с балдахином определенно не кажутся смешными. Я когда-то знал одного джентльмена, Дик, которому довелось испытать на практике все то, о чем вы говорите.

— Извините, сэр, — сказал Дик, немного помолчав, и на лице его читалось крайнее изумление и любопытство. — Не могли бы вы объяснить простым языком, чтобы вас сумел понять даже простой парень вроде меня, что это была за практика такая?

— Конечно! — рассмеялся мой муж. — Я имел в виду, что когда-то знавал одного джентльмена, который видел и ощущал все то, чего вы в шутку опасаетесь, когда спите на кровати под балдахином. Понимаете?

Дик-Непогода прекрасно все понял и с жаром попросил рассказать ему о приключениях этого джентльмена. Хозяйка дома, слушавшая наш разговор, поддержала просьбу сына, девушки с выжидательным видом сели за чайный стол, убранный только наполовину, и даже сам хозяин и его сонные сыновья лениво приподнялись на скамьях; тогда муж понял, что уклониться от рассказа уже нельзя, и без проволочек приступил к делу.

Я часто слышала, как он описывает эти поразительные приключения (Уильям — лучший в мире рассказчик) нашим друзьям из самых разных кругов во всех уголках Англии, и не помню ни одного случая, чтобы эта история не произвела должного впечатления. А наши слушатели из усадьбы, скажу без преувеличения, слушали словно завороженные. Я в жизни не видела, чтобы люди так долго смотрели в одном направлении и так долго не меняли позы. Даже слуги улучили минутку от своей работы в кухне, чтобы послушать, и зачарованно застыли на пороге, не опасаясь упреков хозяина или хозяйки. И когда я молча наблюдала эту картину, пока муж продолжал рассказ, меня внезапно осенила блестящая мысль. «Вот бы у Уильяма появилось больше слушателей, которым он мог бы рассказать и эту историю, и прочие, ведь модели сплошь и рядом рассказывают ему что-то занятное, а он до сих пор пересказывал это только в узком кругу, среди нескольких друзей! Между тем многие издают свои истории в виде книг и получают за них деньги. Может быть, и нам стоит записать свои истории и сделать из них книгу? Может быть, эта книга станет хорошо продаваться? Это, несомненно, освободило бы нас от одной из главных забот, которые не дают нам покоя! И принесло бы достаточно денег, чтобы остаться в усадьбе, пока состояние глаз Уильяма не улучшится и он не сможет снова работать!» Когда мои мысли приняли этот оборот, я едва не вскочила с кресла. Интересно, когда великие ученые совершают чудесные открытия, у них возникает такое же ощущение, как у меня? Хотелось ли сэру Исааку Ньютону подпрыгнуть в воздух, когда он открыл закон всемирного тяготения? Потянуло ли в пляс брата Бэкона[1], когда он зажег спичку и услышал, как взорвался первый в мире пороховой заряд?

Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, иначе я посвятила бы Уильяма в свои планы прямо при наших друзьях из усадьбы. Но я понимала, что лучше дождаться, пока мы не останемся наедине, и дождалась. Какое было облегчение, когда мы все наконец встали и пожелали друг другу спокойной ночи!

Едва мы очутились в своей комнате, я заговорила, не успев отколоть и булавки от платья.

— Дорогой, — начала я, — мне еще не доводилось слышать, чтобы вы так прекрасно рассказывали историю об игорном доме. Какое впечатление она произвела на наших друзей! И какое впечатление она производит всякий раз, когда вы ее рассказываете, если уж на то пошло!

Поначалу Уильям не обратил особого внимания на мои слова. Только кивнул и начал наливать примочку, которой всегда промывает свои бедные глаза перед сном.

— Кстати, Уильям, — продолжала я. — Похоже, все ваши истории очень интересны слушателям. И ведь за пятнадцать лет практики портретиста их набралось очень много! Вы когда-нибудь задумывались, сколько историй знаете?

Нет, он не берется сразу назвать точное число. Это он ответил самым безразличным тоном, промокая глаза губкой с примочкой. Делал он это донельзя неловко и грубо — по крайней мере, мне так показалось, — и я забрала у него губку и бережно нанесла примочку сама.

— Как вы думаете, — сказала я, — если бы вы тщательно разобрали в уме какую-нибудь из своих историй, да хотя бы и ту, к примеру, которую вы рассказали сегодня, смогли бы вы повторить ее мне настолько точно и последовательно, чтобы я сумела все записать под вашу диктовку?

Уильям ответил, что, разумеется, смог бы, но к чему такой вопрос?

— К тому, что мне бы хотелось красиво записать все те истории, которые вы часто рассказываете нашим друзьям, и сохранить на случай, если мы их когда-нибудь забудем.

На это муж попросил меня помочь промыть левый глаз, поскольку его особенно сильно жжет.

«Раз мои слова ему безразличны, и чем дальше, тем сильнее, в итоге он попросту уснет прежде, чем я успею развить свою мысль, — подумала я, — поэтому мне необходимо найти средство расшевелить его любопытство, иначе говоря, разбудить мужа и привести его в должное состояние заинтересованного внимания».

— Уильям, — заявила я, решив не тратить времени и сил на предисловия, — у меня есть новый план, как нам найти денег, чтобы остаться здесь жить.

Он тут же вскинул голову и посмотрел на меня. Что за план?

— Вот он: состояние глаз не позволяет вам сейчас заниматься своим ремеслом художника, верно? Хорошо. Как же вы распорядитесь досугом, дорогой? Станете писателем! И откуда мы получим желанные деньги? Опубликуем книгу!

— Силы небесные, Лея! Вы в своем уме? — воскликнул он.

Я обняла его за шею и села ему на колени (этот способ неизменно помогает мне, когда нужно в чем-нибудь его убедить без лишних слов).

— Уильям, наберитесь терпения и выслушайте меня, — сказала я. — Беда художника именно в том, что он легко может стать жертвой случайностей: талант ему ни к чему, если нельзя задействовать глаза и пальцы. А для воплощения писательского таланта годятся не только свои, но и чужие глаза и пальцы. Поэтому в нашем нынешнем положении у вас, как я уже упоминала, остается лишь один выход — стать писателем. Подождите! И выслушайте меня. Книга, о которой я говорю, — это сборник всех ваших рассказов. Вы их повторите, а я запишу под вашу диктовку. Нашу рукопись опубликуют; мы продадим книгу читателям и таким образом с честью обеспечим себя на это трудное время, сделав все возможное, чтобы развлечь и заинтересовать ближнего.

Пока я все это говорила — должно быть, с превеликим волнением, — мой муж смотрел на меня, как выразился бы наш юный друг-моряк, несколько огорошенно.

— Вы всегда отличались быстрым умом, Лея, — проговорил он, — но как же вам удалось придумать подобный план?

— Мне это пришло в голову, когда вы внизу рассказывали всем о приключениях в игорном доме, — ответила я.

— Это смело, и это изобретательно, — задумчиво продолжал он. — Но одно дело — рассказывать интересную историю в кругу друзей, а облечь ее в письменную форму для незнакомых читателей — совсем другое. Не забывайте, дорогая: мы с вами не умеем, как говорится, писать для печати.

— Безусловно, — сказала я, — как и все остальные писатели, когда берутся за перо в первый раз. Однако же очень многие отваживались на литературные опыты и добивались успеха. Кроме того, в нашем случае у нас есть готовые материалы, и нам, несомненно, по силам придать им презентабельный вид, ведь наша цель — простая истина, и больше ничего.

— А кто будет сочинять красочные описания и остроумные рассуждения и так далее? — спросил Уильям, озадаченно качая головой.

— Никто! — отвечала я. — Красочные описания и остроумные рассуждения в сборниках занимательных рассказов никто никогда не читает. Что бы мы ни делали, давайте постараемся по возможности не написать ни единого предложения, которое читатель мог бы с легкостью пропустить. Ну же, ну же! — продолжала я, поскольку он снова принялся качать головой. — Хватит возражений, Уильям, они меня не остановят, ведь я совершенно уверена в успехе своего плана. Если вы все еще сомневаетесь, посоветуемся о нашем проекте с кем-нибудь сведущим. Завтра к вам придет доктор. Я расскажу ему все то же, что и вам, и, даю вам честное слово, буду строго руководствоваться его мнением, если и вы пообещаете мне то же самое.

Уильям улыбнулся и тут же дал слово. Лучшего я и желать не могла и легла спать с легким сердцем. Ведь я, разумеется, не предложила бы взять в советчики доктора, если бы не знала заранее, что он наверняка примет мою сторону.

6-е. — Наш советчик оправдал мое доверие. Едва я успела объяснить ему, в чем заключается мой новый проект, он заявил, что полностью меня поддерживает. А когда муж попытался рассказать ему о своих сомнениях и о трудностях, которые он предвидит, наш дорогой добрый друг не захотел даже слушать его.

— Никаких возражений, — весело воскликнул он. — За работу, мистер Керби, и сделайте себе состояние. Я всегда говорил, жена у вас — чистое золото, и вот теперь она готова взойти на весы книготорговца и это доказать. За работу, за работу!

— Со всей душой, — ответил Уильям, начав наконец заражаться нашим пылом. — Но когда мы с женой сделаем свою часть работы, как нам дальше поступить с плодом своего труда?

— Положитесь на меня, — ответил доктор. — Закончите книгу и пошлите ее мне домой, а я сразу же покажу ее редактору нашей сельской газеты. У него в Лондоне много знакомых в литературных кругах, и он и есть тот человек, который вам поможет. А кстати, — добавил доктор, обращаясь ко мне. — Вы все продумали, миссис Керби; но сочинили ли вы название для вашей новой книги?

Когда я услышала этот вопрос, настала моя очередь быть «огорошенной». Мне и в голову не приходило, что книгу нужно назвать.

— Хорошее название — это очень важно. — Доктор задумчиво нахмурился. — Нам всем следует об этом подумать. Как же мы назовем ее? Как же мы назовем ее, а, миссис Керби?

— Возможно, нас осенит, когда мы основательно примемся за работу, — предположил мой муж. — Кстати, о работе. — Он повернулся ко мне. — Лея, где вы найдете столько времени, свободного от забот о детях, чтобы записывать мои рассказы?

— Я уже думала об этом утром, — отвечала я, — и пришла к заключению, что днем у меня редко выдается свободная минутка и я вряд ли смогу писать под вашу диктовку. У меня столько хлопот — мыть и одевать детей, учить их, кормить, водить гулять, находить им занятия дома, не говоря уже о том, чтобы по-дружески посидеть за рукоделием с хозяйкой и ее дочерьми после обеда, поэтому, к сожалению, от завтрака до вечернего чая у меня не будет особой возможности выполнять свою часть работы над книгой. Но потом, когда дети отправятся спать, а хозяин с семейством сядут за чтение или улягутся подремать, у меня будет по меньшей мере три свободных часа. А значит, если вы не возражаете отложить работу над книгой на вечер, когда опускается ночь…

— Вот оно, название! — воскликнул доктор и вскочил с кресла, будто подстреленный.

— Где? — воскликнула я и от неожиданности завертела головой, будто рассчитывала увидеть магические письмена, явленные нам на стенах комнаты.

— В ваших последних словах, естественно! — отвечал доктор. — Вы сами сейчас сказали: время писать под диктовку мистера Керби у вас появится только поздно вечером. Что может быть лучше, чем назвать книгу по тому времени, когда ее писали? Назовите ее так: «Когда опускается ночь». Стойте! Прежде чем кто-нибудь скажет хоть слово против, посмотрим, как выглядит это название на бумаге.

Я в спешке открыла свой секретер. Доктор выбрал самый большой лист бумаги и толще всех очиненное перо и великолепным рондо, чередуя тонкие и жирные штрихи с изяществом, радовавшим глаз, вывел три заветных слова:

Когда опускается ночь

Мы втроем склонились над бумагой и, не дыша, изучали воздействие рондо. Уильям даже поднял зеленые очки от волнения и, в сущности, нарушил советы доктора, который запрещал ему напрягать глаза, причем прямо в присутствии доктора!

Насмотревшись вдоволь, мы торжественно переглянулись и кивнули. Зрелище рондо развеяло последние сомнения. Один счастливый миг — и доктор угадал самое верное название.

— Я сделал вам титульный лист, — сказал наш добрый друг и взял шляпу, готовясь уйти. — А теперь оставляю вас вдвоем — пишите книгу.

Затем я очинила четыре пера и купила в деревенской лавке пачку писчей бумаги. Днем Уильям должен основательно продумать свою историю, чтобы, «когда опустится ночь», быть в моем распоряжении. Взяться за наше новое предприятие нам предстоит сегодня вечером. Сердце у меня колотится, на глаза наворачиваются слезы, стоит мне об этом подумать. Сколько самого драгоценного для нас зависит от одного скромного начинания, которое предстоит нам сегодня вечером!

Пролог к первому рассказу

Прежде чем я начну при содействии терпения, внимания и быстрого пера моей жены излагать истории, которые я услышал в разное время от тех, кто заказывал мне свой портрет, не будет лишним попытаться завладеть вниманием читателя на следующих страницах кратким пояснением, как я стал обладателем сюжетов, положенных в их основу.

О себе мне сказать нечего, кроме того, что я вот уже пятнадцать лет занимаюсь ремеслом странствующего портретиста. Призвание не только позволило мне объехать всю Англию, но и дважды завело меня в Шотландию и один раз — в Ирландию. Переезжая с места на место, я никогда не строю планов. Иногда мои путешествия определяются рекомендательными письмами, которые я получал от заказчиков, довольных моей работой. Иногда до меня доходят слухи, что там-то и там-то нет своих талантливых художников, и я, подумав, решаю поехать туда. Иногда моим друзьям среди торговцев живописью случается замолвить за меня слово перед богатыми покупателями и тем самым проложить мне дорогу в большие города. Иногда мои собратья-художники, богатые и знаменитые, получив скромный заказ, соглашаться на который не видят смысла, упоминают мое имя и обеспечивают мне приглашение в уютные загородные поместья. Вот я и странствую где придется, и, хотя я не стяжал себе ни имени, ни богатства, в целом мне живется, пожалуй, счастливее, чем тем, у кого есть и то и другое. По крайней мере, так я стараюсь думать сейчас, хотя в юности, в начале жизненного пути, не уступал в честолюбии лучшим из них. Слава богу, сейчас я не обязан рассказывать о прошлом и разочарованиях, которые оно принесло. Меня и сейчас временами беспокоит старая отчаянная сердечная боль, когда я вспоминаю дни студенчества.

Особенность моей нынешней жизни, в частности, в том, что она сталкивает меня с самыми разными типажами. Иногда мне представляется, будто я уже успел написать представителей всех разновидностей цивилизованной части рода человеческого. Вообще говоря, жизненный опыт, даже самый горький, не приучил меня недоброжелательно думать о своих собратьях. Несомненно, от иных моих заказчиков я терпел обращение, которого не стану даже описывать, поскольку не хочу огорчать и обескураживать добросердечного читателя, однако, сравнивая годы и места, я вижу причины вспоминать с благодарностью и уважением, а иногда и с теплыми дружескими чувствами весьма существенную долю из множества моих нанимателей.

Некоторые стороны моего жизненного опыта любопытны с точки зрения нравов. Например, я обнаружил, что женщины почти неизменно выясняли мои условия менее деликатно, нежели мужчины, а вознаграждали меня за услуги менее щедро. С другой стороны, мужчины, по моим наблюдениям, явно трепетнее женщин относятся к своей внешней привлекательности, а поскольку она их настолько тревожит, более озабочены тем, чтобы им в полной мере воздали должное на холсте.

Молодежь обоего пола, насколько я могу судить, — по большей части мягче, рассудительнее и сострадательнее стариков. А в целом, подводя общий итог своему опыту общения с разными слоями общества (а круг моих знакомств, смею заметить, охватывает всех, от пэров до трактирщиков), могу сказать, что самый холодный и нелюбезный прием мне оказывали богатые люди неопределенного общественного положения, а представителям высших и низших классов среди моих заказчиков почти всегда удавалось — разумеется, каждому по-своему — добиться, чтобы я почувствовал себя у них как дома, едва переступив порог.

Главнейшая трудность, которую я вынужден преодолевать в работе, состоит, вопреки расхожему мнению, отнюдь не в том, чтобы заставить модель держать голову неподвижно, пока я ее пишу, а в том, чтобы она выглядела непринужденно и сохраняла присущие ей особенности в повседневной манере держаться и одеваться. Все норовят придать лицу деланое выражение, пригладить волосы, исправить мелкие, но такие характерные небрежности в платье — короче говоря, требуют от художника похожего портрета, а позируют будто для парадного. Если я напишу их в подобной искусственной обстановке, портрет с неизбежностью выйдет неестественным и, разумеется, не понравится никому, в первую очередь заказчику. Когда мы хотим судить о характере человека по его почерку, нам нужны его обычные каракули, наспех оставленные привычным рабочим пером, а не надпись старательным мелким почерком, выполненная при помощи лучшего стального пера, какое только можно достать. То же самое и с портретами — в сущности, портрет и есть верное прочтение внешних проявлений характера, представленное на всеобщее обозрение узнаваемым образом.

После множества проб и ошибок опыт научил меня, что единственный способ заставить модель, которая упорно строит театральную мину, вернуться к привычному выражению — это натолкнуть ее на разговор о предмете, который сильно занимает ее. Стоит мне отвлечь собеседника настолько, чтобы он заговорил серьезно — о чем угодно, — и я непременно выявлю его естественное выражение, непременно увижу все те драгоценные мелкие особенности живого человека, которые вынырнут одна за другой без ведома их обладателя. Долгие путаные рассказы ни о чем, утомительные перечисления мелочных обид, местные анекдоты, несмешные и никому не интересные, которые я был обречен выслушивать лишь для того, чтобы растопить лед на чертах чопорных моделей описанным выше методом, заняли бы сотню томов и навеяли бы сон на тысячу читателей. С другой стороны, даже если мне и довелось пострадать от занудства многих моделей, я не остался без возмещения и был вознагражден мудростью и опытом немногих. Одним своим моделям я обязан сведениями, расширившими мой кругозор, другим — советами, облегчившими мое сердце, а третьим — рассказами об удивительных приключениях, которые во время работы завладели моим вниманием, затем много лет увлекали и забавляли кружок моих слушателей у камина, а сейчас, смею надеяться, стяжают мне добрых друзей среди широкой публики — к такой большой аудитории я еще никогда не обращался.

Как ни поразительно, но почти все лучшие рассказы, которые я слышал от своих моделей, были поведаны мне случайно. Припоминаю лишь два случая, когда модели сами вызвались рассказать мне что-то, и сколько я ни пытался, мне не удается пробудить в памяти ни единого раза, когда наводящие вопросы (по выражению законников) с моей стороны, обращенные к модели, приводили к результату, достойному пересказа. Мне раз за разом удавалось с сокрушительным для меня успехом убеждать скучных людей навевать на меня тоску. Однако умные люди, у которых есть в запасе много интересного, насколько мне удалось наблюдать, не признают иных побуждений, нежели случай.

Всеми историями, которые я намереваюсь включить в этот сборник, кроме одной, я обязан в первую очередь капризам этого самого случая. Что-то такое, что видели модели во мне, или что-то, что я сам говорил о модели, о комнате, где писал портрет, о местах, где проходил по пути на работу, вызывало необходимые ассоциации или обрушивало целый ливень воспоминаний — и тогда история начиналась сама по себе. А подчас дорогу долгому и увлекательному рассказу открывало самое небрежное замечание с моей стороны о самом малообещающем предмете. Один из увлекательнейших рассказов, которому предстоит войти в эту книгу, я услышал, когда мимоходом поинтересовался историей чучела пуделя.

Поэтому я не без причины настаиваю на необходимости снабдить каждый из следующих рассказов прологом, где я дам краткое описание любопытного случая, благодаря которому услышал его. Что касается моей способности точно пересказать эти истории, то на мою память можно полагаться, заверяю вас со всей ответственностью. Более того, я даже считаю своим достоинством — ведь это просто механический навык, — что я никогда ничего не забываю и могу пробуждать в памяти давние разговоры и события с такой легкостью, словно они произошли всего месяц назад. Размышляя о содержании этой книги, я относительно уверен в двух вещах: во-первых, я способен точно передать все услышанное, а во-вторых, я никогда не упускал ничего достойного быть услышанным, когда мои модели рассказывали мне о каком-либо занятном предмете. Хотя я не в состоянии вести разговор, когда занят живописью, я могу слушать других, и это даже помогает в работе.

На этом закончим общее предисловие к страницам, к которым я намерен привлечь благосклонное внимание читателя. Теперь позвольте перейти к частностям и описать, при каких обстоятельствах мне довелось услышать первый рассказ из настоящего сборника. Я начну с него, поскольку это рассказ, который я чаще всего «репетировал», выражаясь театральным языком. Рано или поздно я рассказываю его везде, где появляюсь. Вот только вчера вечером меня попросили повторить его в очередной раз обитатели усадьбы, где я остановился.

Несколько лет назад, когда я вернулся из короткой увеселительной поездки к другу в Париж, у моего лондонского агента меня ожидали деловые письма, требующие немедленного присутствия в Ливерпуле. Я даже не стал распаковывать багаж и с первым же экипажем отправился в Ливерпуль, а там в лавке торговца живописью, куда направляли заказы на портреты для меня, к своему великому удовольствию, обнаружил, что могу рассчитывать на весьма прибыльную работу в самом городе и его окрестностях по крайней мере на ближайшие два месяца. Я в большом воодушевлении составил ответные письма и уже собирался покинуть лавку торговца и отправиться искать удобное жилье, но столкнулся на пороге с владельцем одной из крупнейших ливерпульских гостиниц — старым знакомым, которого я в студенческие годы знавал еще лондонским трактирщиком.

— Мистер Керби! — воскликнул он в полнейшем изумлении. — Какая неожиданная встреча! Вот уж кого не ожидал увидеть — и тем не менее вы именно тот, чьи услуги мне сейчас необходимы!

— Что, неужели и у вас есть для меня работа? — спросил я. — Всем ливерпульцам понадобились портреты?

— Я знаю только одного, — отвечал мой давний приятель. — Этот господин остановился у меня в гостинице и хочет заказать свой портрет пастелью. Я направлялся сюда узнать, не порекомендует ли мне наш друг-торговец какого-нибудь художника. До чего же я рад, что встретил вас, не успев нанять кого-то незнакомого!

— Он хочет получить портрет срочно? — спросил я, вспомнив о множестве заказов, которые уже лежали у меня в кармане.

— Немедленно, сегодня, сей же час, если это возможно, — ответил владелец гостиницы. — Мистер Фолкнер — джентльмен, о котором я говорю, — должен был еще вчера отплыть отсюда в Бразилию, однако за ночь ветер переменился на противоположный, и утром ему пришлось сойти на берег. Разумеется, нельзя исключать, что он пробудет здесь некоторое время, но его могут вызвать на борт и через полчаса, если снова подует попутный ветер. Из-за этой неопределенности он и стремится начать портрет немедленно. Если получится, возьмитесь за эту работу, поскольку мистер Фолкнер — джентльмен широких взглядов и, несомненно, согласится на любые ваши условия.

Я поразмышлял минуты две. Заказчик хотел портрет пастелью, это не займет много времени, кроме того, я смогу закончить его вечером, если другие договоренности отнимут весь день. А тогда почему бы мне не оставить багаж у торговца живописью, не отложить поиски жилья до вечера и не взяться за новый заказ без проволочек, отправившись в гостиницу вместе с ее владельцем? Едва эта мысль пришла мне в голову, я решил тут же приняться за дело: положил в карман коробку пастели, взял из первой попавшейся папки лист бумаги для рисования и буквально через пять минут был представлен мистеру Фолкнеру, готовому позировать для портрета.

Мистер Фолкнер оказался умным и приятным человеком, молодым и красивым. Он был известный путешественник, повидал все чудеса Востока, а теперь собирался исследовать нехоженые области южноамериканского континента. Все это он приветливо и открыто поведал мне, пока я подготавливал принадлежности для рисования.

Едва я успел усадить его в нужном положении и при нужном свете и устроиться напротив, он сменил предмет беседы и спросил меня — мне подумалось, несколько смущенно, — не принято ли среди портретистов заглаживать недостатки лиц моделей и по возможности подчеркивать все хорошее, чем отличаются их черты.

— Безусловно, — ответил я. — Вы в нескольких словах описали самую суть загадочного искусства хорошего портретиста.

— Тогда позвольте попросить вас в моем случае отойти от обычной практики и изобразить меня со всеми недостатками, в точности как есть. Видите ли, — продолжил он, немного помолчав, — портрет, который вы готовитесь нарисовать, предназначен для моей матери. Из-за кочевого образа жизни я стал для нее причиной постоянных тревог, и в этот раз она расставалась со мной с большой грустью и неохотой. Сам не знаю почему, но утром я вдруг подумал, что нет лучше способа распорядиться этим временем, пока я жду на берегу, нежели заказать портрет и отправить ей на память. У нее есть только мои детские портреты, и она оценит подобный рисунок куда выше, чем любые другие мои подарки. Я обременяю вас объяснениями с единственной целью доказать, что мое желание быть изображенным безо всякой лести, как есть, и в самом деле искреннее.

В глубине души я проникся уважением и восхищением к нему за эти слова, а вслух пообещал строго последовать его указаниям и немедленно приступил к рисованию. Не успел я провести за работой и десяти минут, как разговор у нас иссяк, и между нами встало обычное препятствие моей успешной работе с моделью. Мистер Фолкнер — разумеется, совершенно неосознанно — напряг шею, сжал губы и сдвинул брови, — должно быть, он руководствовался убеждением, будто облегчит процесс рисования портрета, если постарается сделать лицо похожим на безжизненную маску. Все следы его природной живости стремительно таяли, и он начал превращаться в человека тяжелого и склонного к меланхолии.

Эта кардинальная перемена не играла особой роли, пока я лишь намечал общие контуры лица и набрасывал черты. Поэтому я прилежно трудился более часа, а потом вышел в очередной раз очинить карандаши и дать молодому человеку отдохнуть несколько минут. До сих пор ошибочная убежденность мистера Фолкнера в том, как положено позировать для портрета, не успела дурно сказаться на рисунке, однако я прекрасно понимал, что вот-вот начнутся трудности. Нечего было и мечтать сделать рисунок сколько-нибудь выразительным, пока я не придумаю ловкий способ заставить заказчика снова стать самим собой, когда он сядет в кресло. «Поговорю с ним о дальних странах, — решил я. — Вдруг тогда мне удастся заставить его забыть, что он позирует».

Пока я очинял карандаши, мистер Фолкнер прохаживался по комнате. Он увидел папку, которую я принес с собой и прислонил к стене, и спросил, нет ли там каких-нибудь набросков. Я ответил, что в ней лежат рисунки, которые я сделал во время недавней поездки в Париж.

— В Париж? — повторил он, явно заинтересовавшись. — Разрешите посмотреть?

Естественно, я согласился. Он сел, положил папку на колени и начал просматривать. Первые пять рисунков он перевернул довольно скоро, но, когда дошел до шестого, я увидел, как его лицо вспыхнуло, он достал рисунок из папки, поднес к окну и целых пять минут простоял молча, погруженный в созерцание. Затем он повернулся ко мне и с тревогой спросил, не соглашусь ли я расстаться с этим рисунком.

Это был самый скучный рисунок из всех парижских — всего лишь вид на одну из улочек, идущих вдоль задворков Пале-Рояль[2]. На рисунке было изображено четыре или пять домов, и он не представлял для меня особой пользы и при этом был настолько лишен ценности как произведение искусства, что я и не думал его продавать. Я тут же попросил мистера Фолкнера принять его в подарок. Он очень тепло поблагодарил меня, а затем, заметив мое удивление странным выбором, который он сделал из всех моих рисунков, со смехом предложил угадать, почему ему так сильно захотелось получить набросок, который я ему подарил.

— Вероятно, — ответил я, — с этой улочкой на задворках Пале-Рояль связаны какие-то примечательные исторические события, о которых я не знаю.

— Нет, — сказал мистер Фолкнер, — по крайней мере, мне ничего такого не известно. В моей памяти это место пробуждает исключительно личные воспоминания. Взгляните вот на этот дом на вашем рисунке, тот, у которого по стене сверху донизу идет водосточная труба. Однажды мне довелось провести там ночь — ночь, которую не забуду до самой смерти. У меня было в путешествиях много всяческих злоключений — но такого!.. Впрочем, не важно, давайте начнем работу. Я проявил бы неблагодарность к вашей доброте, если бы заставил впустую потратить время на разговоры и в придачу еще и выпросил рисунок.

«Говорите-говорите! — подумал я, когда он сел обратно в кресло. — Если мне удастся заставить вас рассказать об этом приключении, я увижу на вашем лице естественное выражение».

Подтолкнуть мистера Фолкнера в нужном направлении оказалось несложно. Стоило мне лишь намекнуть, и он вернулся к теме дома на задворках Пале-Рояль. Надеюсь, я сумел, не проявляя неуместного любопытства, показать ему, что его слова живо заинтересовали меня. После двух-трех несмелых вступительных фраз он наконец, к моей великой радости, принялся рассказывать о своем приключении как полагается. Эта тема захватила его, и наконец он совершенно забыл, что позирует для портрета, а значит, лицо его приняло то самое выражение, которого я добивался, и моя работа двинулась к завершению в нужном направлении, что позволяло надеяться на наилучший результат. С каждым штрихом я все больше и больше убеждался, что преодолел свою главную трудность, и получил дополнительную награду — работу мне облегчило изложение подлинной истории, которая, по моему мнению, по увлекательности не уступит самой увлекательной выдумке.

Вот как, по моим воспоминаниям, рассказал мне мистер Фолкнер о своих приключениях.

Рассказ путешественника о жуткой кровати

Вскоре после завершения образования в колледже я очутился в Париже в компании друга-англичанина. Мы оба были тогда молоды и, оказавшись ненадолго в этом восхитительном городе, вели, увы, довольно буйную жизнь. Однажды ночью мы праздно гуляли в окрестностях Пале-Рояль и не могли решить, чем же еще развлечься. Друг предложил зайти к Фраскати, но эта мысль была мне не по вкусу. Как говорят французы, я уже изучил у Фраскати все входы и выходы, потерял и выиграл там множество пятифранковых монет ради чистой забавы, пока это не перестало меня забавлять, и мне, в сущности, окончательно надоело наблюдать отвратительную респектабельность этой общественной аномалии — респектабельного игорного дома.

— Право же, — сказал я другу, — пойдемте туда, где можно посмотреть на настоящих игроков, отъявленных мерзавцев, раздавленных нищетой, безо всей этой фальшивой позолоты. Давайте пойдем куда-нибудь подальше от модного Фраскати — туда, куда без возражений пустят человека в поношенном пальто или вовсе без пальто, даже поношенного.

— Хорошо, — сказал мой друг. — Если вы желаете себе подобной компании, нам даже не обязательно покидать окрестности Пале-Рояль. Вот такое заведение, прямо перед нами, — по слухам, здесь собираются самые отъявленные мерзавцы: вы увидите все, что хотели.

Еще минута — и мы очутились у дверей и вошли в дом, заднюю стену которого вы изобразили на рисунке.

Мы поднялись по лестнице и оставили шляпы и трости у привратника, после чего нас допустили в главную игорную залу. Там было не очень многолюдно. Но пусть совсем мало голов поднялось, чтобы поглазеть на нас, когда мы вошли, сразу стало ясно: здесь собрались типичные представители всех слоев общества — причем до ужаса подлинные.

Мы пришли поглядеть на мерзавцев, но эти люди были хуже чем мерзавцы. У всякого мерзавца есть комическая сторона, более или менее заметная, а здесь не было ничего, кроме трагедии — немой, роковой трагедии. Царившая в зале тишина была кошмарна. Тощий, изможденный, длинноволосый молодой человек, чьи запавшие глаза пристально наблюдали за переворачиванием карт, хранил молчание; грязный морщинистый старик с глазами стервятника и в заштопанном сюртуке, потерявший последнее су, но до сих пор отчаянно следивший за игрой, хотя уже не мог в ней участвовать, хранил молчание. Даже голос крупье звучал в атмосфере залы отчего-то глухо и как-то придушенно. Я пришел туда посмеяться, но открывшееся мне зрелище было достойно слез. Вскоре я почувствовал приближение сокрушительного упадка духа и понял, что нужно спасаться и найти способ взвинтить себе нервы. К несчастью, способ нашелся самый простой — сесть за стол и вступить в игру. И еще более к несчастью, как покажет дальнейший ход событий, я стал выигрывать — и выигрывал чудовищные, неимоверные суммы, и деньги текли ко мне настолько быстро, что завсегдатаи игорного дома столпились вокруг меня, суеверно глядели на мои ставки алчными глазами и шептали друг другу, что этот незнакомый англичанин сейчас сорвет банк.

Мы играли в «Rouge et Noir» — «Красное и Черное». Я играл в эту игру во всех европейских городах, однако не взял на себя труда изучить теорию случайностей — этот философский камень любого игрока! Впрочем, я никогда и не был игроком в строгом смысле слова. Я был слишком чистосердечен для отравляющей страсти к игре. Играл я лишь ради праздного развлечения. И никогда не прибегал к игре от нужды, поскольку никогда не знал, каково это — нуждаться в деньгах. Никогда не предавался игре без отдыха, пока не проиграю больше, чем могу себе позволить, или не выиграю больше, чем могу со спокойной душой положить в карман, не позволив удаче вывести меня из равновесия. Коротко говоря, до той поры я часто бывал за игорными столами, как часто бывал и в бальных залах, и в оперных ложах, если искал развлечения и если не находилось ничего лучше, чтобы скоротать свободное время.

Но тут все было иначе: теперь я впервые в жизни ощутил, что такое настоящая страсть к игре. Успех сначала ошеломил, а потом в самом буквальном смысле слова опьянил меня. Может показаться невероятным, однако это правда: проигрывал я лишь тогда, когда пытался оценивать шансы и играл на основании предварительных расчетов. Если же я предоставлял все воле случая и играл не задумываясь и ничего не рассчитывая, я непременно выигрывал — выигрывал вопреки всем вероятностям, которые благоволили банку. Поначалу некоторые из игроков отваживались ставить свои деньги на мой цвет и не прогадывали, но я быстро повышал ставки до сумм, которыми они не осмеливались рисковать. Один за другим они выходили из игры и лишь наблюдали за мной, затаив дыхание.

А я раз за разом все повышал и повышал ставки — и выигрывал. Царившее в комнате возбуждение приобретало лихорадочный оттенок. Тишину нарушал лишь приглушенный хор проклятий и восклицаний на разных языках всякий раз, когда на мою половину стола пододвигали очередную груду золота, и даже невозмутимый крупье швырнул на пол свою лопатку в приступе ярости (чисто французской) и изумления от моих успехов. Однако одному человеку из присутствовавших удавалось сохранить самообладание, и этим человеком был мой друг. Он подошел ко мне и шепотом по-английски стал уговаривать меня уйти, удовлетворившись выигранным. Справедливости ради должен сказать, что он повторил свои предостережения и просьбы несколько раз и оставил меня и отошел, лишь когда я наотрез отказался следовать его совету (игра опьянила меня точь-в-точь как вино), причем в выражениях, лишивших его всякой возможности заговаривать со мной снова в тот вечер.

Вскоре после его ухода сиплый голос у меня за спиной воскликнул:

— Позвольте, мой дорогой мосье, позвольте вернуть на подобающее им место те два наполеона, которые вы обронили. Небывалая удача, мосье! Слово старого солдата: несмотря на давний опыт в подобных делах, я никогда не видывал подобной удачи, никогда! Продолжайте, мосье. Sacre mille bombes![3] Смелей вперед! Сорвите банк!

Я обернулся и увидел, что мне кивает и улыбается с заученной учтивостью высокий незнакомец в мундире, расшитом шнурами.

Если бы я был в здравом уме, то счел бы его весьма подозрительным образчиком старого солдата. У него были выпученные, налитые кровью глаза, грязные усы и сломанный нос. Манера говорить отдавала самой скверной казармой, а таких грязных рук я не видел ни у кого, даже во Франции. Однако эти маленькие личные особенности почему-то не вызвали у меня ни малейшего отвращения. В своем распаленном безумии, в победоносной беспечности той минуты я был готов побрататься со всяким, кто побудит меня продолжать игру. Я принял от старого солдата щепотку табака, похлопал его по спине и поклялся, что он честнейший малый на всем белом свете — и что мне не доводилось встречать более славного ветерана Великой армии[4].

— Играйте! — вскричал мой друг-военный. — Играйте и побеждайте! Сорвите банк! Mille tonnerres![5] Сорвите банк, мой храбрый английский товарищ!

И да, я продолжал играть — и поднимал ставки так рьяно, что еще через четверть часа крупье объявил: «Господа, на сегодня банк закрыт». Все банкноты, все золото из этого «банка» лежали теперь грудой у меня под руками, весь безбрежный капитал игорного дома был готов перетечь в мои карманы!

— Завяжите деньги в платок, мой достойный господин, — посоветовал старый солдат, когда я стал лихорадочно подгребать к себе свою груду золота руками. — Завяжите в платок, как мы в Великой армии завязывали свои съестные припасы; ваш выигрыш очень уж тяжел, никакие брючные карманы не выдержат. Ну вот! Прекрасно, сгребайте сюда все, и банкноты тоже! Credie![6] Вот это удача! Погодите! Вот еще наполеон на полу! Sacre petit polisson de Napoleon![7] Неужели я тебя наконец нашел? Ну вот, сударь, — два тугих двойных узла крест-накрест, с дозволения вашей светлости, и денежки спрятаны. Пощупайте! Пощупайте, счастливец! Круглый, твердый, что твое ядро. Ah, bah![8] Если бы только в нас запускали такими ядрами при Аустерлице[9] — nom d’une pipe![10] О, если бы! А теперь что же мне остается — мне, старому гренадеру, ветерану французской армии? Что, спрашиваю я вас? Проще простого: пригласить моего драгоценного английского друга вместе распить бутылку шампанского и на прощание поднять пенный кубок за богиню Фортуну!

Достойнейший ветеран! Веселый старый гренадер! Шампанское за любые деньги! Английский тост за старого солдата! Ура! Ура! Другой английский тост за богиню Фортуну! Ура! Ура! Ура!

— Браво, англичанин — любезный, щедрый англичанин, в чьих жилах течет живая французская кровь! Еще бокал? Ah, bah! Бутылка пуста! Ничего! Vive le vin![11] Я, старый солдат, заказываю еще одну бутылку и к ней полфунта конфет!

— Нет-нет, ветеран, так не пойдет, старый гренадер! Та бутылка была ваша, а эта — моя. Вот, глядите! Наливайте! За французскую армию! За великого Наполеона! За присутствующих! За крупье! За жену и дочерей нашего честного крупье, если они у него есть! За прекрасных дам! За всех на свете!

Когда опустела вторая бутылка шампанского, у меня возникло чувство, будто я напился жидкого пламени: мозг у меня пылал. Прежде вино, даже в избытке, не оказывало на меня подобного воздействия. Может быть, все дело в том, что я был крайне возбужден и вино лишь взбодрило меня в таком состоянии? Может быть, у меня было несварение желудка? Или шампанское оказалось на редкость крепким?

— Ветеран французской армии! — вскричал я в приступе безумного ликования. — Я весь в огне! А вы? Это вы заставили меня запылать! Слышите, о мой герой Аустерлица? Закажем же третью бутылку шампанского, зальем это пламя!

Старый солдат покачал головой, закатил круглые глаза — я испугался, что они вот-вот вывалятся из глазниц, — потер грязным указательным пальцем нос, с самым серьезным видом изрек: «Кофе!» — и ринулся в заднюю комнату.

Это слово, произнесенное чудаковатым ветераном, подействовало на присутствовавших, будто волшебство. Все они разом поднялись и собрались уходить. Вероятно, они ожидали случая воспользоваться моим опьянением, однако, обнаружив, что мой новый друг по доброте своей не намерен допустить, чтобы я совсем напился, оставили надежду поживиться за счет моего выигрыша. Так или иначе, они все сразу ушли. Когда старый солдат вернулся и сел против меня за стол, мы были в зале одни. Я видел крупье — он сидел в передней, выходившей в общую залу, и в одиночестве ужинал. Настала небывалая тишина.

С ветераном тоже произошла резкая перемена. Он стал неожиданно серьезен, а когда обратился ко мне, то уже не расцвечивал свою речь проклятиями, не подчеркивал ее щелканьем пальцев и не оживлял обращениями и восклицаниями.

— Послушайте, мой дорогой друг, — произнес он тоном таинственным и задушевным. — Послушайте совет старого солдата. Я ходил к хозяйке дома (очаровательная женщина, а уж готовит просто гениально!) и настоятельно попросил ее сварить для нас особенно хороший, крепкий кофе. Вам следует выпить этот кофе, иначе не удастся стряхнуть с себя это легкое очаровательное опьянение, прежде чем вы решите отправиться домой, — непременно следует, мой добрый, щедрый друг! Вам сегодня нужно донести до дома столько денег, что быть в здравом уме и твердой памяти — ваш священный долг. О вашем выигрыше со всей достоверностью известно нескольким господам, которые присутствовали здесь сегодня, и все они с определенной точки зрения люди достойные и превосходные, но тем не менее они простые смертные, мой дорогой друг, и у них есть свои милые слабости. Нужно ли объяснять? Ах нет, нет! Вы меня понимаете! А теперь вот как вам нужно поступить: когда снова почувствуете себя хорошо, пошлите за кабриолетом; когда сядете в него, опустите занавеси на всех окнах и велите кучеру везти вас домой только по широким, ярко освещенным улицам. Сделайте так, и тогда и вы, и ваши денежки будете в безопасности. Сделайте так, и завтра вы скажете спасибо старому солдату за этот совет, данный от чистого сердца.

Едва ветеран закончил свою речь на самой сентиментальной ноте, принесли кофе, уже разлитый по двум чашкам. Мой предупредительный друг с поклоном вручил мне одну из них. Я изнывал от жажды и залпом выпил ее. Почти сразу после этого у меня приключился приступ головокружения, и я почувствовал себя хмельнее прежнего. Комната бешено завертелась перед глазами, а старый солдат мерно покачивался передо мной, будто поршень паровой машины. Меня едва не оглушил яростный звон в ушах и захлестнуло ощущение растерянности и беспомощности, я ничего не соображал. Я поднялся со стула, схватившись за край стола, чтобы не упасть, и выговорил заплетающимся языком, что мне ужасно плохо — настолько плохо, что я не понимаю, как доберусь домой.

— Мой дорогой друг, — отвечал старый солдат, и даже голос его, казалось, качается вверх-вниз, — мой дорогой друг, было бы безумием ехать домой в вашем нынешнем состоянии, вы наверняка потеряете все деньги, вас в два счета ограбят и убьют. Я собираюсь ночевать здесь; вот и вы здесь заночуйте, в этом доме превосходные постели — займите одну из них, поспите, глядишь, хмель и выветрится, а завтра спокойно поезжайте домой с выигрышем — завтра, при свете дня.

У меня в голове осталось всего две мысли: во-первых, нельзя выпускать из рук платок, набитый деньгами, а во-вторых, нужно сейчас же где-нибудь лечь и забыться сладким сном. Поэтому я согласился на предложение переночевать и оперся на руку, которую протянул мне старый солдат, а в свободной руке нес свои деньги. Следом за крупье мы прошли через несколько коридоров и поднялись по лестнице наверх в спальню, которую мне предстояло занять. Ветеран с приязнью пожал мне руку, предложил утром вместе позавтракать, а затем оставил меня, пожелав спокойной ночи, а крупье вышел за ним.

Я ринулся к умывальнику, попил воды из кувшина, а остальное вылил в таз и окунулся туда лицом, потом сел в кресло и попытался взять себя в руки. Вскоре мне стало лучше. После спертой атмосферы игорной залы легкие наполнила прохлада моего теперешнего обиталища, а смена ослепительных газовых фонарей «салона» на тусклое мирное мерцание единственной свечки на прикроватном столике оказала почти столь же освежительное воздействие на зрение, чему чудесным образом поспособствовала целительная сила холодной воды. Головокружение покинуло меня, и я снова почувствовал себя разумным человеком. Первой моей мыслью было — как опасно оставаться ночевать в игорном доме; второй — насколько опаснее пытаться выбраться отсюда, когда двери уже заперты, и возвращаться домой одному по улицам ночного Парижа с крупной суммой денег. В путешествиях мне доводилось спать и в местах похуже, поэтому я решил запереть дверь, задвинуть засов, забаррикадироваться и попытать удачи до утра.

Соответственно я обезопасил себя от любого вторжения: заглянул под кровать и в шкаф, проверил, прочны ли щеколды на окнах, а затем, довольный, что предпринял все должные предосторожности, снял верхнюю одежду, поставил свечку — совсем тусклую — в камин, в кучку пушистой, словно перья, древесной золы, и улегся в постель, сунув набитый деньгами платок под подушку.

Вскоре я понял, что уснуть мне не удастся — и не удастся даже сомкнуть глаза. Я был совершенно бодр, кроме того, меня трясло, будто в лихорадке. Все нервы в моем теле трепетали, все чувства были сверхъестественно обострены. Я метался в постели, перепробовал все положения, упорно искал прохладные уголки постели — но напрасно. То я укладывал руки поверх одеяла, то совал под одеяло, то яростно вытягивал ноги до самой спинки кровати, то судорожно поджимал их под подбородок, будто боялся, как бы они не сбежали, то встряхивал измятую подушку, переворачивал прохладной стороной вверх, расправлял и тихо укладывался на спину, то сердито складывал ее пополам, ставил на попа, подтыкал к изголовью и пытался заснуть полусидя. Все мои усилия оказались тщетными, и я застонал от досады: меня ожидала бессонная ночь.

Что же делать? Книги у меня не было, читать было нечего. Но я понимал, что, если не сумею хоть чем-то занять голову, в нынешнем состоянии я буду воображать себе всяческие ужасы, вязнуть в собственных мыслях, выискивать там предвестья всех возможных и невозможных опасностей — короче говоря, проведу ночь, корчась от многообразных разновидностей нервической паники.

Я приподнялся на локте, оглядел комнату, которую ярко освещал прелестный лунный свет, лившийся прямо в окно, — в поисках картин или украшений, которые я мог бы подробно рассмотреть. Пока взгляд мой блуждал со стены на стену, мне вспомнилась восхитительная книжица де Местра «Voyage autour de ma Chambre»[12].

Я решил последовать примеру французского писателя и найти себе занятие и развлечение, способное развеять скуку бессонницы, составив мысленный перечень всех до единого предметов обстановки, какие только увижу, и проследить до конца все множество ассоциаций, которые при известной настойчивости могут вызвать даже стул, стол или умывальник.

Оказалось, в тогдашнем нервном и взбудораженном состоянии духа мне гораздо проще составлять перечень, нежели размышлять, а поэтому я вскоре оставил всякую надежду последовать в своих изысканиях примеру изобретательной книжки де Местра, как, впрочем, и вообще думать. Я просто разглядывал комнату и разные предметы обстановки — и больше ничего.

Во-первых, в комнате была кровать, где я лежал, причем кровать под балдахином — подумать только, встретить подобное в Париже! Да-да, совершенно нелепая британская кровать с самым обычным балдахином из чинца — с самой обычной оборкой по краю; самые обычные душные, пыльные шторы: я вспомнил, как, попав в комнату, машинально раздвинул их к столбам балдахина, даже не заметив, что это кровать. Затем, умывальная стойка с мраморной столешницей, откуда на кирпичный пол до сих пор капала вода, которую я расплескал, — так я спешил налить ее в таз. Далее, два маленьких стула, на которые я повесил сюртук, жилет и брюки. Далее, большое кресло с деревянными подлокотниками, обитое грязно-белым канифасом, с моим воротничком и шейным платком на спинке. Далее, комод, где не хватало двух латунных ручек, и безвкусный побитый фарфоровый письменный прибор, который поставили на него для красоты. Далее, туалетный столик, украшенный очень маленьким зеркалом и очень большой подушечкой для булавок. Далее, окно — необычайно большое окно. Далее, потемневшая старая картина, которую тускло осветил мне неверный огонек свечки. Это был портрет молодого человека в высокой испанской шляпе, увенчанной величественным плюмажем из перьев. Сущий разбойник — смуглый, недобрый, — он смотрел куда-то вверх из-под руки, напряженно смотрел все вверх и вверх — должно быть, на высокую виселицу, на которой его собирались повесить. Как бы то ни было, судя по виду, он всецело заслуживал подобной участи.

Эта картина словно бы вынудила и меня посмотреть наверх — на верхушку балдахина. Она оказалась унылой и неинтересной, и я снова поглядел на картину. Сосчитал перья на шляпе молодого человека — они рельефно выделялись: три белых, два зеленых. Рассмотрел тулью шляпы — коническую, вроде тех, какие, по расхожему мнению, любил Гай Фокс[13]. Мне стало интересно, на что же он смотрит. Едва ли на звезды — такой сорвиголова не мог быть ни астрологом, ни астрономом. Наверняка на высокую виселицу, где его вот-вот повесят. Заберет ли палач себе эту коническую шляпу и пышные перья? Я еще раз пересчитал перья: три белых, два зеленых.

Пока я предавался этому весьма познавательному интеллектуальному занятию, мысли мои сами собой потекли в другую сторону. Лившийся в комнату лунный свет напомнил мне некую лунную ночь в Англии — ночь после веселого пикника в одной валлийской долине. Мне вспомнились все подробности поездки домой, все прелестные пейзажи, которые в лунном свете становились еще прелестнее, хотя я много лет и не думал об этом пикнике, впрочем если бы я пытался вспомнить его нарочно, то наверняка не вызвал бы в воображении почти ничего из той сцены, давно канувшей в прошлое. Какая из всех чудесных способностей, которые подсказывают, что на самом деле мы бессмертны, глаголет высшую истину красноречивее, чем память? И вот я лежу в незнакомом доме самого подозрительного свойства, в непонятном и даже опасном положении, — казалось бы, все это должно сделать совершенно невозможным холодные упражнения в воспоминаниях; и тем не менее я вспоминаю — против воли — места, людей, разговоры, мельчайшие обстоятельства всякого рода, которые, по собственному убеждению, забыл навсегда и которые едва ли мог бы вспомнить осознанно, даже если бы все к этому располагало наилучшим образом. И какая же причина вмиг привела к столь странному, сложному, загадочному результату? Всего лишь несколько лучей лунного света, упавших в окно моей спальни.

Я все думал о пикнике, о веселой поездке домой, о сентиментальной юной леди, которая, конечно же, процитировала «Чайльд Гарольда»[14] — ведь была луна. Я полностью погрузился в эти сценки и утехи прошлого, и вдруг нить, на которой были подвешены мои воспоминания, с треском порвалась, и мое внимание вернулось к событиям настоящего, причем даже острее прежнего, — и я обнаружил, что снова всматриваюсь в картину, не зная зачем и почему.

Что я высматривал?

Боже милосердный! Разбойник надвинул шляпу на глаза! Нет! Шляпа исчезла! Где ее коническая тулья? Где перья — три белых, два зеленых? Их нет! И что же за сумрачная пелена на месте шляпы и перьев скрывает теперь его лоб, глаза, руку, козырьком приложенную ко лбу? Неужели кровать сдвинулась?

Я повернулся на спину и посмотрел вверх. Я безумен? Пьян? Сплю и вижу сон? У меня снова кружится голова? Или верх балдахина и правда опускается — медленно, плавно, бесшумно, ужасно — всем своим весом, всей шириной и высотой опускается прямо на меня, лежащего внизу?

У меня кровь застыла в жилах. Все мое тело охватил смертельный, парализующий холод, и я повернул голову на подушке и решил проверить, действительно ли движется балдахин, посмотрев на человека на картине.

Одного взгляда в ту сторону было достаточно. Тусклый, черный, пыльный край оборки надо мной уже опустился вровень с его поясом. Я все смотрел, не дыша. И увидел, как сама фигура и полоса рамы под фигурой плавно и медленно — очень медленно — исчезают за опускающейся оборкой.

От природы я отнюдь не робок. В жизни мне не раз и не два грозили опасности, и я ни на миг не терял самообладания; но когда меня наконец осенило, что балдахин и правда движется, плавно и неуклонно опускается на меня, я мог всего лишь беспомощно дрожать, оцепенев от ужаса, под этим жутким убийственным механизмом, который все приближался и приближался, готовый задушить меня.

Я смотрел вверх, не двигаясь, не дыша, не издавая ни звука. Свеча окончательно догорела и потухла, однако лунный свет заливал комнату по-прежнему. Вниз, вниз, не останавливаясь, без единого шороха опускался на меня балдахин, а ужас словно бы приковывал меня все прочнее и прочнее к тюфяку, где я лежал, — вниз, вниз опускался балдахин, и вот уже душный запах подкладки проник мне в ноздри.

В этот последний миг меня пробудил от транса инстинкт самосохранения, и я наконец зашевелился. И еле-еле успел боком соскользнуть с кровати. Когда я бесшумно сполз на пол, край балдахина-убийцы задел мне плечо.

Я не стал ни переводить дыхания, ни вытирать холодный пот с лица, а тут же встал на колени и снова посмотрел на балдахин. Он меня буквально заворожил. Если бы за спиной у меня послышались шаги, я бы не обернулся; если бы мне чудесным образом представилась возможность для побега, я бы и ради нее не пошевелился. В ту минуту все мои жизненные силы словно бы сосредоточились во взгляде.

А он все опускался — весь балдахин, со всеми своими оборками, все вниз, вниз, на постель, до того низко, что я уже не смог бы просунуть и пальца в щель между балдахином и матрасом. Я ощупал края балдахина — и оказалось, что его верх, который я принял за обычный легкий тканевый полог, на самом деле толстый широкий тюфяк, но этого не было видно из-за скрывавшей его оборки. Тогда я посмотрел вверх и обнаружил, что четыре столба стоят зловеще-голыми. Посреди балдахина оказался большой, пропущенный через дыру в потолке, деревянный винт, который, вероятно, и опускал его, словно обычный пресс на вещество, которое требуется спрессовать. Жуткая конструкция двигалась без малейшего шума. Винт ни разу даже не скрипнул, из комнаты наверху не доносилось ни шороха. В этой ужасной могильной тишине я видел перед собою — в девятнадцатом веке, в цивилизованной столице Франции! — машину для тайного убийства через удушение, какая могла бы существовать в худшие дни инквизиции, где-нибудь на постоялых дворах, затерянных в горах Гарц, или в тайных судилищах Вестфалии! Глядя на нее, я по-прежнему не мог пошевелиться, но способность мыслить понемногу возвращалась ко мне, и вскоре я понял, что́ за смертоносный заговор против меня составился в этом ужасном месте.

В мою чашку кофе подмешали отравы, причем отравы слишком сильной. Я спасся от удушения благодаря чрезмерной дозе дурмана. А как я терзался и мучился из-за лихорадочного припадка, который спас мне жизнь, не дав заснуть! До чего же беспечно я откровенничал с двумя негодяями, которые привели меня в эту комнату, задумав, чтобы заполучить мой выигрыш, убить меня во сне при помощи надежнейшего, ужаснейшего устройства, которое уничтожило бы меня, сохранив их тайну! Сколько же других, выигравших, как я, спали, как намеревался спать и я, на этой кровати — и больше их никто не видел и не слышал?! Едва представив себе подобное, я содрогнулся.

Однако вскоре мысли мои снова прервались: смертоносный полог опять пошевелился. Пробыв на постели, насколько я мог судить, около десяти минут, он начал подниматься обратно. Злодеи, управлявшие им сверху, должно быть, решили, будто цель их достигнута. Ужасный балдахин так же тихо и медленно, как опускался, взмыл на прежнее место. Достигнув верхних концов четырех столбов, он уперся в потолок. Теперь не было видно ни дыры, ни винта; кровать на вид снова стала обычной кроватью, а балдахин — обычным балдахином даже на самый недоверчивый взгляд.

Теперь я наконец смог пошевелиться, встал с колен, надел верхнюю одежду и задумался, как же отсюда бежать. Если я выдам хотя бы малейшим шорохом, что попытка удушить меня потерпела неудачу, меня наверняка убьют. А вдруг я уже выдал себя? Я напряженно вслушался, глядя на дверь.

Нет! Ни топота в коридоре снаружи, ни шагов — ни легких, ни тяжелых — в комнате наверху, — везде абсолютная тишина. Я не просто запер дверь на замок и на засов, но и придвинул к ней старый деревянный сундук, который обнаружил под кроватью. Отодвинуть сундук (кровь застыла у меня в жилах при мысли, что́ в нем могло бы вскоре очутиться!), никого не насторожив, было невозможно, более того, сама мысль пробираться на улицу через дом, наверняка запертый на ночь, была чистым безумием. Только одно оставалось мне — вылезти в окно. Я на цыпочках прокрался к нему.

Моя спальня была на втором этаже, над антресолью, и выходила на ту самую улочку, которую вы изобразили на наброске. Я поднял руку, собравшись открыть окно, зная, что от этого действия зависит мое спасение, висевшее на волоске. Наверняка в этом Доме Смерти все начеку. Если скрипнет рама, если скрипнет петля, мне конец! Чтобы открыть это окно, мне понадобилось, по-моему, не меньше пяти минут — а затраченных усилий хватило бы и на пять часов. Я сумел проделать это бесшумно, причем действовал я с ловкостью опытного вора-домушника, — после чего я выглянул на улицу. Прыгать с такой высоты означало бы верную гибель! Тогда я огляделся по сторонам. Слева по стене проходила толстая водосточная труба, которую вы нарисовали, — и проходила она прямо рядом с окном. Едва заметив эту трубу, я понял, что спасен. И задышал свободно — впервые с тех пор, как увидел опускающийся на меня балдахин!

Способ побега, который я изобрел, мог бы показаться кому-то трудным и рискованным, но для меня перспектива съехать вниз по трубе на улицу не содержала ни грана опасности. Я занимаюсь гимнастикой и потому давно привык лазать где угодно отважно и ловко, не хуже, чем в школьные годы, и знал, что голова, руки и ноги верно послужат мне при любом подъеме или спуске, даже самом сложном. Я уже перебросил ногу через подоконник, но тут вспомнил о платке, набитом деньгами, под подушкой. Я отнюдь не обеднел бы, если бы оставил его здесь, но, охваченный жаждой мести, твердо решил, что негодяи из игорного дома не получат ни своей жертвы, ни добычи. Поэтому я вернулся к кровати и привязал тяжелый сверток себе за спину шейным платком.

Когда я хорошенько затянул узлы и приладил сверток поудобнее, мне почудилось, будто из-за двери послышался чей-то вздох. У меня пробежал мороз по коже от ужаса, я вслушался. Нет! В коридоре по-прежнему мертвая тишина, я слышал только тихое дуновение ночного ветерка в открытое окно. В следующий миг я был уже на подоконнике — а еще через мгновение крепко обхватил водосточную трубу руками и коленями.

Я соскользнул на улицу легко и тихо, как и было задумано, и немедленно помчался со всех ног в местную префектуру полиции, которая, насколько мне было известно, располагалась поблизости. По воле случая там бодрствовал супрефект, а также несколько его лучших подчиненных, — думаю, они составляли некий план по обнаружению виновного в загадочном убийстве, о котором тогда говорил весь Париж. Когда я начал свой рассказ — задыхаясь от спешки и на очень скверном французском, — мне стало очевидно, что супрефект заподозрил, будто перед ним пьяный англичанин, который кого-то ограбил; но, послушав продолжение, он вскоре изменил свое мнение и, не успел я даже приблизиться к финалу, убрал в ящик стола все бумаги, лежавшие перед ним, надел шляпу, вручил мне другую (поскольку я был с непокрытой головой), отдал приказ отряду солдат, попросил своих опытных подчиненных приготовить всевозможные инструменты для взламывания дверей и кирпичных полов, взял меня за руку самым дружелюбным и бесцеремонным образом и вывел на улицу. Осмелюсь предположить, что, когда супрефект был маленьким мальчиком и его в первый раз повели в театр, он и вполовину не был в таком восторге, как теперь, когда предвкушал раскрытие дела в игорном доме!

Мы двинулись по улицам, и супрефект подвергал меня перекрестному допросу и одновременно поздравлял, шагая во главе нашего грозного отряда posse comitatus[15]. Едва мы очутились возле игорного дома, и у парадного, и у черного входа мигом расставили часовых, на дверь обрушили град оглушительных ударов, в окне показался свет, мне было велено спрятаться за спинами полицейских — после чего послышались новые удары и крик: «Откройте, именем закона!» В ответ на этот устрашающий зов все замки и засовы подались под невидимой рукой, и супрефект тут же оказался в доме, нос к носу с каким-то слугой, полуодетым и мертвенно-бледным. Сразу же состоялся краткий диалог:

— Мы хотим увидеть англичанина, который остановился на ночлег в этом доме.

— Он давным-давно ушел.

— Ничего подобного. Ушел его друг, а он остался. Проведите нас к нему в спальню.

— Клянусь вам, Monsieur le Sous-préfet[16], его здесь нет! Он…

— Клянусь вам, Monsieur le Garcon[17], он здесь. Он здесь спал, ваша кровать показалась ему неудобной, он пришел к нам пожаловаться на это — и вот он, среди моих людей, и вот он я, готовый поискать двух-трех блошек в его кровати. Реноден! — (Это он обратился к одному из подчиненных и показал на слугу.) — В кандалы этого человека, руки за спину. А теперь, господа, идемте наверх!

Всех до единого в доме арестовали — и мужчин, и женщин, а первым — «старого солдата». Потом я нашел кровать, в которой спал, а потом мы отправились в комнату наверху.

Там нигде не нашлось ничего хоть сколько-нибудь примечательного. Супрефект осмотрел помещение, велел всем молчать, дважды топнул по полу, потребовал свечу, внимательно посмотрел на то место, где топнул, и приказал осторожно разобрать там пол. Это было исполнено вмиг. Принесли свет, и мы увидели глубокую полость с деревянными распорками между полом верхней комнаты и потолком комнаты внизу. Через эту полость вертикально было пропущено нечто вроде железного кожуха, густо смазанного, а в этом кожухе виднелся тот самый винт, соединенный с балдахином внизу. Далее были обнаружены, вытащены и разложены на полу остальные детали машины: еще один винт, весь в свежем машинном масле, рычаги, обернутые войлоком, полный механизм верхней части тяжелого пресса, — все это было с дьявольской изобретательностью идеально подогнано к устройству внизу, а в разобранном виде умещалось в наименьший возможный объем. Немного повозившись, супрефект сумел собрать машину и, предоставив своим людям опробовать ее, вместе со мной спустился в спальню. Смертоносный балдахин уже опускался, но не столь беззвучно, как наблюдал я раньше. Когда я сказал об этом супрефекту, ответ его был прост, но полон устрашающего смысла.

— Мои люди, — заметил супрефект, — опускают полог в первый раз, а те, чьи деньги вы выиграли, имели больше опыта.

Мы оставили дом в безраздельном владении двух полицейских: все до единого обитатели были тут же отправлены в тюрьму. Супрефект составил proces verbal[18] моих показаний у себя в кабинете, а затем отправился со мной в гостиницу проверить мой паспорт.

— Скажите, — спросил я, вручая ему документ, — неужели кого-то действительно уже задушили в этой кровати, как пытались задушить меня?

— Я видел в морге десятки утопленников, в чьих бумажниках находили предсмертные послания, что они-де бросились в Сену, поскольку потеряли все за игорным столом, — отвечал супрефект. — Откуда мне знать, многие ли из них пришли в тот же игорный дом, что и вы? Выиграли, как выиграли вы? Легли на эту кровать, как легли вы? Уснули в ней? Были в ней задушены? И затем были тайно выброшены в реку с предсмертной запиской, которую убийцы подделали и подложили к ним в бумажник? Никто на свете не скажет, сколько их было, тех, кого ждала участь, которой вы избежали, — много или мало. Эти люди из игорного дома сумели утаить свой механический балдахин даже от нас, даже от лучшей в мире французской полиции! А мертвые лишь помогали им хранить эту тайну. Доброй ночи, точнее, доброе утро, мосье Фолкнер! Явитесь ко мне в девять, а пока что au revoir![19]

Дальнейший мой рассказ не займет много времени. Меня допрашивали снова и снова, игорный дом тщательно обыскали сверху донизу, арестованных подвергли дознанию поодиночке, и двое из тех, на ком не было особенно тяжкой вины, во всем признались. Я выяснил, что «старый солдат» был на самом деле хозяином игорного дома, а правосудие выяснило, что его много лет назад разжаловали из армии за дезертирство, что после этого он совершил множество всевозможных злодеяний, что у него хранилось краденое имущество, у которого нашлись владельцы, и что они с крупье — его сообщником — и с женщиной, сварившей мне кофе, и придумали хитроумный план с механическим балдахином. Были некоторые причины сомневаться, знали ли об этой удушающей машине слуги, работавшие в доме, и слуги воспользовались этими сомнениями и были наказаны просто как бродяги и воры. Что же касается «старого солдата» и двух его главных клевретов, они угодили на виселицу; женщина, отравившая мой кофе, попала в тюрьму не помню на сколько лет; завсегдатаи игорного дома были признаны «подозрительными» и помещены «под наблюдение»; а я на целую неделю (а это долго) стал главным светским львом Парижа. Мои приключения воспели три знаменитых драматурга, однако пьесы так и не увидели света рампы, поскольку цензура запретила показывать на сцене точное подобие механического балдахина из игорного дома.

Зато мои приключения принесли мне пользу, которую одобрила бы любая цензура: они раз и навсегда излечили меня от тяги сыграть в «Rouge et Noir». Отныне зрелище зеленого сукна с колодами карт и грудами денег было для меня навеки связано со зрелищем балдахина, который в ночной тьме и тишине опускался на меня, готовясь задушить.

Договорив, мистер Фолкнер тут же вскинулся в кресле и немедленно принял прежнюю неловкую горделивую позу.

— Боже милостивый! — воскликнул он с комической гримасой изумления и огорчения. — За всеми этими рассказами, почему я так заинтересовался наброском, который вы по доброте своей подарили мне, я совершенно забыл, что пришел сюда позировать для портрета. Должно быть, весь последний час я позировал просто ужасно, наверное, у вас никогда не было моделей хуже меня!

— Напротив, вы были лучше всех, — ответил я. — Я старался уловить сходство, а вы, увлекшись рассказом, невольно показали мне естественное выражение своего лица, а это и требовалось мне для верного успеха.

Приписка миссис Керби

Не могу оставить эту историю без примечания о случайной фразе, ставшей причиной, по которой она была рассказана в усадьбе вчера вечером. Наш друг, молодой моряк, перечисляя, чем ему не нравится сон на берегу, провозгласил, что особенно он не любит кровати с балдахином, поскольку всякий раз, когда ему случается спать в такой постели, он боится, что балдахин среди ночи свалится на него и задушит. Мне показалось донельзя странным, что он случайно упомянул основную черту истории Уильяма, и мой муж согласился со мной. Однако он говорит, что едва ли стоит писать о подобных пустяках в такой важной книге. После этого я смею лишь украдкой присовокупить эти строчки в самом конце рассказа. Если печатник обратит внимание на мои последние слова, возможно, он не сочтет за труд поместить их где-нибудь в уголке, где они не слишком помешают.

Л. К.

Пролог ко второму рассказу

Первым из целой череды великолепных заказов, которые мне удалось получить на респектабельном курорте Тидбери-на-Болотах и в его окрестностях, был портрет в полный рост блистательной местной знаменитости — некоего мистера Бокшеса, стряпчего, которому, по всеобщему убеждению, удалось превзойти в делах всех остальных здешних законников.

Портрет должен был стать «зримым свидетельством (выражаясь языком циркуляра, который был мне тогда вручен) выдающихся заслуг мистера Бокшеса в становлении и укреплении процветания нашего города». Циркуляр подписали «муниципальные власти и постоянные жители» Тидбери-на-Болотах, и по завершении портрета его надлежало вручить миссис Бокшес «в качестве скромного подарка от чистого сердца» — и так далее. Своевременная рекомендация одного из моих самых великодушных друзей и покровителей сделала меня счастливым обладателем заказа, и я получил указание явиться в назначенный день в частную резиденцию мистера Бокшеса, имея при себе все необходимые принадлежности для первого сеанса.

Когда я прибыл в дом, меня провели в прелестно обставленную утреннюю гостиную. Полукруглый эркер выходил на большую открытую лужайку — она же служила и главной площадью Тидбери. По ту сторону лужайки я увидел новую гостиницу (с недавно пристроенным крылом), а рядом — старую гостиницу, упрямо сохранявшую обличье, в котором она была первоначально выстроена. Дальше по улице — дом доктора с цветным фонарем и маленькой табличкой, контора банкира с простым фонарем и большой табличкой, а затем, под прямым углом к ним, торговая улочка: сыродельня (очень маленькая), аптека (очень нарядная), кондитерская (очень безвкусная) и зеленная (очень темная). Я все разглядывал открывшийся мне вид, когда меня вдруг окликнул бесцеремонный голос, явно принадлежавший любителю поспорить:

— Ну что же, мистер художник! И это вы называете готовностью к работе? Где ваши кисти и краски и все такое прочее? Меня зовут Бокшес, и я пришел позировать для портрета.

Я обернулся — и столкнулся нос к носу с низеньким человечком, который стоял, расставив ноги и сунув руки в карманы. Глаза у него были светло-серые, с покрасневшими веками, волосы жесткие, с проседью, лицо — неестественно розовое, а взгляд нетерпеливый, дерзкий и хитрый. При первом же взгляде на него я сделал два открытия: во-первых, писать с такого портрет сущее наказание; во-вторых, что бы он ни говорил и ни делал, держаться при нем с достоинством для меня затея бесполезная.

— Я буду готов через минуту, сэр, — сказал я.

— Через минуту? — переспросил он. — Что значит через минуту, мистер художник? Я уже готов. Каковы ваши обязательства по договору с городским советом, который собрал подписку на эту картину? Писать портрет. А каковы мои обязательства? Позировать для него. И вот я готов позировать, а вы не готовы писать меня. По законам логики и права вы уже нарушили условия договора. Стойте! Дайте посмотреть на ваши краски. Они лучшего качества? Если нет, предупреждаю вас, это будет вторым нарушением договора! А кисти? Клянусь всем святым, это же старые кисти! Городской совет щедро платит вам, мистер художник, почему вы не взяли для его задания новые кисти? Что? Старыми писать лучше? Возражаю, сэр! Это невозможно. Разве моей горничной лучше подметать полы старой метлой? Разве моим писарям лучше писать старыми перьями? Нечего тут жульничать, нечего смотреть на меня так, будто вы готовы со мной поссориться! Вы не можете со мной поссориться. Да будь вы в пятьдесят раз раздражительнее, чем кажетесь, вы все равно не смогли бы со мной поссориться. Я не молод, и я не обидчив. Я — Бокшес, стряпчий, единственный человек на свете, которого невозможно оскорбить, сколько ни старайтесь!

При этих словах он рассмеялся и отошел к окну. Воспринимать его болтовню всерьез было бессмысленно, поэтому я закончил готовить палитру для утреннего сеанса, всеми силами постаравшись держаться как можно безмятежнее.

— Вот еще! — продолжал Бокшес, глядя в окно. — Видите вон того толстяка, который слоняется по Променаду, вон того, с носом в табаке? Это мой возлюбленный враг, Данболл. Десять лет назад он попытался со мной поссориться, но ничего не добился, кроме того, что заставил меня проявить скрытую добросердечность моей натуры. Посмотрите на него! Посмотрите, как он хмурится, когда сворачивает в эту сторону. А теперь посмотрите на меня! Я способен улыбнуться и кивнуть ему. Я никогда не упускаю случая улыбнуться и кивнуть ему, это поддерживает во мне силы для борьбы с другими врагами. Доброе утро! (Нанесу ему двойной удар.) Доброе утро, мистер Данболл. Видите, он затаил злобу, не желает разговаривать; он апоплексического сложения, вспыльчив и в четыре раза жирнее, чем следовало бы; когда не сможет больше бороться, скоропостижно умрет, а я буду тому невинной причиной.

Свое мрачное пророчество мистер Бокшес произнес с поразительным самодовольством и все это время кивал и улыбался из окна несчастному, который некогда в запальчивости попытался задеть его. Когда его возлюбленный враг скрылся из виду, он отвернулся и с удовольствием прошелся раза два по комнате, чтобы размяться. Тем временем я поставил холст на мольберт и уже собирался просить мистера Бокшеса сесть, когда он снова напустился на меня:

— Ну, мистер художник! — От нетерпения он зашагал быстрее. — В интересах городского совета, ваших нанимателей, позвольте мне в последний раз спросить: когда вы намерены начать?

— И позвольте мне, мистер Бокшес, также в интересах городского совета спросить вас: неужели вы считаете, будто позировать для портрета следует, расхаживая по комнате? — ответил я.

— Ага! Остроумно, чертовски остроумно! — парировал мистер Бокшес. — Это первая ваша разумная фраза с тех пор, как вы вошли в мой дом; вы уже начинаете мне нравиться.

С этими словами он одобрительно кивнул мне и вскочил в высокое кресло, которое я для него поставил, с проворством юноши.

— Ну, мистер художник, — продолжал он, когда я придал ему нужное положение (он потребовал портрет анфас, поскольку тогда городской совет получил бы больше за свои деньги), — должно быть, нечасто вам попадается столь выгодная работа, верно?

— Не слишком часто, — согласился я. — Я не был бы бедняком, если бы на меня постоянно сваливались заказы на портреты в полный рост.

— Вы — и бедняк?! — презрительно воскликнул мистер Бокшес. — Я выдвигаю возражения против этого утверждения с самого начала. Между прочим, на вас хороший суконный сюртук, свежая рубашка, вы гладко выбриты. У вас щеголеватый вид человека, спавшего в чистой постели и отменно позавтракавшего. Нечего тут нести мне чепуху о бедности, ведь я знаю, что это такое. Бедность — это значит выглядеть пугалом, чувствовать себя пугалом и терпеть обращение как с пугалом. Вот каким я был, позвольте сообщить, когда задумался, не пойти ли в юриспруденцию. Бедность, тоже мне! Берет ли вас оторопь, мистер художник, когда вы вспоминаете самого себя в двадцать лет? Меня — берет, даю вам честное слово.

Он до того раздраженно заерзал в кресле, что я в интересах своей работы был вынужден попытаться успокоить его:

— Должно быть, при вашем нынешнем благоденствии приятно бывает иногда вспомнить прошлое и все те ступени, которые вы преодолели на пути от бедности к достатку, а оттуда — к нынешнему своему богатству.

— Ступени, говорите?! — вскричал мистер Бокшес. — Не было никаких ступеней! Я был ловок, чертовски ловок, и первое же мое дело враз, в один день, принесло мне пятьсот фунтов.

— Огромный шаг на пути к успеху, — подхватил я. — Должно быть, вы сделали выгодное вложение…

— Ничего подобного! У меня и шестипенсовика свободного не было — что тут вложишь? Я получил деньги благодаря мозгам, рукам и напористости, более того, я горжусь своим поступком. Любопытная была оказия, мистер художник. Иные, пожалуй, постеснялись бы рассказывать подобное, но я никогда ничего не стеснялся и рассказываю об этом направо и налево — с начала и до конца, правда без имен. Даже и не думайте подловить меня на том, что я упоминаю имена! Кто-кто, а Томас Бокшес умеет держать язык за зубами!

— Раз вы всем рассказываете об этой «оказии», — заметил я, — вероятно, вы не обидитесь, если я скажу, что и мне хотелось бы выслушать ваш рассказ?

— Что за люди! Я же говорил вам — меня невозможно обидеть! И я говорил вам минуту назад: я этим горжусь! Я все расскажу вам, мистер художник… но постойте! В этом деле я отстаиваю интересы городского совета. Сможете ли вы рисовать, пока я говорю, не хуже, чем пока я молчу? Не усмехайтесь, сэр, вам здесь не положено усмехаться, вам положено отвечать — да или нет!

— Да, раз так, — сказал я не без свойственной мне резкости. — Я всегда рисую лучше, если слушаю интересную историю.

— Историю?! Я не собираюсь рассказывать вам никаких историй, я намерен сделать заявление. Заявление — это описание истинного положения дел, то есть прямая противоположность истории, каковая есть описание вымышленных событий. А я намерен изложить вам, что случилось со мной на самом деле.

И Бокшес, прежде чем приступить к рассказу, спокойно устроился в кресле, чем несказанно обрадовал меня. Его удивительная манера держаться и разговаривать произвела на меня тогда столь сильное впечатление, что я, пожалуй, сумею повторить его «заявление» и сейчас — почти теми же словами, какими он изложил его мне.

Рассказ законника о похищенном письме

Я уже некоторое время пробыл на службе, не важно, в чьей конторе, и решил открыть собственное дело в одном английском провинциальном городке, не стану упоминать, в каком именно. У меня не скопилось ни фартинга капитала, а мои друзья в тех краях были бедны и не могли принести мне ни малейшей пользы, за одним исключением. Этим исключением служил мистер Фрэнк Гатлифф, сын мистера Гатлиффа, местного судьи, — такого богача и гордеца было не сыскать на много миль окрест. Постойте, мистер художник, нечего тут кивать с понимающим видом. Вы не найдете ни одной живой души по фамилии Гатлифф. Я не желаю никого компрометировать, упоминая имена, — ни себя, ни других. Я назвал его первой попавшейся фамилией.

Так вот, мистер Фрэнк был мне верный друг и охотно рекомендовал меня при всяком удобном случае. Мне удалось оказать ему небольшую своевременную услугу, не безвозмездно разумеется: я помог ему получить ссуду под выгодный процент, чем, в сущности, спас его от евреев-ростовщиков. Это произошло, когда мистер Фрэнк еще учился в колледже. Когда он вернулся из колледжа и на некоторое время поселился дома, по всей окрестности распространились сведения, что он влюблен; говорили, что его избранница — гувернантка его младшей сестры и он намерен на ней жениться. Да неужели?! Опять вы за свое, мистер художник! Хотите узнать, как ее звали, верно? Смит — довольны?

Будучи законником, я считаю любые слухи глупостями и ложью. Но в этом случае слухи имели совершенно иную природу. Мистер Фрэнк сообщил мне, что влюблен не на шутку, и поклялся честью (нелепое выражение, к которому постоянно прибегают молодые люди его возраста), что твердо решил жениться на гувернантке Смит — очаровательной, прелестной девушке, по его словам, но я не сентиментален, поэтому я буду называть ее гувернанткой Смит. Так вот, отец мистера Фрэнка, гордый, словно Люцифер, сказал по поводу женитьбы на гувернантке «нет», в то время как мистер Фрэнк желал бы услышать от него «да». Он был человек дела, старый Гатлифф, и избрал сугубо деловой подход. Он отослал гувернантку прочь с отменными рекомендациями и щедрым подарком, а затем начал подыскивать мистеру Фрэнку полезное занятие. Пока он подыскивал, мистер Фрэнк помчался в Лондон вслед за гувернанткой, у которой на всем белом свете не было никого, кроме тетки — сестры ее отца. Тетка отказывается принимать мистера Фрэнка без разрешения старого сквайра. Мистер Фрэнк пишет отцу и сообщает, что женится на девушке, едва только достигнет совершеннолетия, или пустит себе пулю в лоб. Сквайр с женой и дочерью прибывают в столицу, между ними происходят всевозможные сентиментальные сцены, не имеющие ни малейшего отношения к настоящему заявлению, в результате чего старый Гатлифф вынужден взять назад слово «нет» и заменить его словом «да».

Он никогда не пошел бы на это, думается мне, если бы у этой оказии не было одной удачной особенности. Отец гувернантки был из хорошей семьи, почти ровня самому Гатлиффу. Он был военный, продал свой офицерский патент[20], решил торговать вином — разорился — умер; жена idem[21] — и на этом список смертей кончается. В сущности, не осталось никаких родственников, у которых сквайр мог бы навести справки, кроме сестры отца, которая, по словам старого Гатлиффа, проявила себя дамой исключительно благородного воспитания, когда захлопнула дверь перед носом мистера Фрэнка при первом знакомстве. Итак, коротко говоря, все наконец устроилось ко всеобщему удовольствию. Назначили день свадьбы, поместили объявления в газете графства — «брак в высшем обществе» и все такое прочее. Привели и подобающую случаю биографию отца гувернантки, дабы пресечь досужую болтовню, — весьма красочно описали его древний род, подробно перечислили все заслуги в армии, но ни слова, прошу отметить, о последовавшем превращении в торговца вином. Ах нет, об этом ни слова!

Но я-то это знал, поскольку мистер Фрэнк сам сказал мне. Вот в нем-то не было ни капли ложной гордости. Он представил меня своей будущей жене, когда я случайно повстречал его на прогулке, и спросил, не считаю ли я его счастливцем. Охотно признаю: да, считал — и так и сказал ему. Ах! Но очень уж она была в моем вкусе, эта гувернантка. Ростом, насколько я припоминаю, пять футов четыре дюйма. Славная гибкая фигурка — сразу видно, что ее никогда не стесняли корсетом. Глаза, от которых у меня сразу возникло ощущение, будто я под строгим перекрестным допросом, стоило ей взглянуть на меня. Губки ярко-красные — такие раз поцелуешь, и еще захочется. Щечки, румянец — нет, мистер художник, вы не узнали бы ее сейчас по щечкам и румянцу, даже если бы я сию же минуту нарисовал их вам. Со времени моего рассказа она нарожала кучу детей, и щечки у нее заметно округлились, а румянец на два-три тона краснее, чем в тот день, когда я повстречал ее на прогулке с мистером Фрэнком.

Свадьба должна была состояться в среду. Год и месяц я бы предпочел не упоминать. Я к тому времени открыл собственную юридическую практику (скажем, месяца за полтора до описываемых событий или около того) и утром в понедельник сидел у себя в конторе один-одинешенек, пытаясь представить себе будущее и не слишком в этом преуспевая, когда вдруг ко мне врывается мистер Фрэнк, бледный как привидение, прямо хоть картину с него пиши, и говорит, что ему нужен совет по ужаснейшему делу и он готов последовать этому совету, не теряя ни часа.

— У вас деловой вопрос, мистер Фрэнк? — обрываю я его, поскольку ясно, что он вот-вот впадет в сентиментальность. — Да или нет, мистер Фрэнк? — И с целью поскорее привести его в чувство стучу по столу новеньким ножом для бумаг.

— Мой милый Бокшес! — Он всегда обращался со мной запанибрата. — Ни в коем случае не деловой, это вопрос дружбы…

Я был вынужден снова привести его в чувство и учинить ему допрос, словно свидетелю в суде, не то он полдня потратил бы на пустые разговоры.

— Ну, мистер Фрэнк, — говорю, — я не терплю, чтобы сентиментальность мешала делу. Прошу вас, перестаньте болтать и дайте мне задать вопросы. Отвечайте как можно короче. Если достаточно просто кивнуть — кивайте вместо слов.

Три секунды я смотрел на него, не мигая, и он наконец сел в кресло, продолжая стонать и ерзать. Я снова постучал по столу ножом для бумаг, чтобы слегка испугать его. А затем продолжил:

— Из вашего заявления я делаю вывод, что у вас возникли затруднения, которые способны воспрепятствовать вашему бракосочетанию в среду?

(Он кивнул, и я снова вмешался, не дав ему произнести ни слова.)

— Эти затруднения касаются вашей молодой особы и восходят к периоду некоей сделки, в которой участвовал ее покойный отец, верно?

(Он кивает, и я опять вмешиваюсь.)

— Имеется третья сторона, заявившая о себе, увидев объявление о вашем бракосочетании в газете. Эта сторона знает нечто, чего ей знать не положено, и готова применить эти свои знания, дабы скомпрометировать молодую особу или ваш брак, если не получит определенную сумму денег за молчание? Превосходно. А теперь, мистер Фрэнк, первым делом подтвердите, что молодая особа самолично сообщила вам об этой сделке с участием ее покойного отца. Откуда вам стало об этом известно?

— Как-то раз она рассказывала мне об отце — до того мило и нежно, что пробудила во мне интерес к нему, — начинает мистер Фрэнк. — И я, помимо всего прочего, спросил ее, от чего он умер. Главным образом — от помрачения ума, ответила она и добавила, что это помрачение было связано с отвратительной тайной, которую они с матерью скрывали ото всех, но от меня она не станет ее скрывать, поскольку твердо решила вступить в замужнюю жизнь, не имея секретов от мужа.

Тут мистер Фрэнк снова едва не впал в сентиментальность, и я опять привел его в чувство посредством ножа для бумаг.

— Она сказала мне, — продолжал мистер Фрэнк, — что продажа офицерского патента и обращение к торговле вином были величайшей ошибкой в жизни ее отца. У него не было деловой хватки, и с самого начала его преследовали неудачи. Возникли сильные подозрения, что его секретарь обманывал его…

— Минутку, — говорю. — Как звали подозреваемого секретаря?

— Даваджер, — говорит он.

— Даваджер, — говорю я и делаю пометку. — Продолжайте, мистер Фрэнк.

— Его дела все сильнее запутывались, — говорит мистер Фрэнк, — у него возникла нужда в деньгах по всем направлениям, и вот уже его ожидало банкротство и неизбежный в подобных случаях позор (по крайней мере, по его мнению). Эти беды привели его ум в крайне расстроенное состояние, и жена и дочь ближе к концу все сильнее сомневались, отвечает ли он за свои действия. И в этом горе и отчаянии…

Тут мистер Фрэнк начал запинаться.

У нас, законников, есть два способа добыть показания во всей их полноте, если заказчик или свидетель не желает ими делиться. Либо напугать, либо пошутить. С мистером Фрэнком я предпочел пошутить.

— Ах! — говорю. — Я знаю, что он сделал. Ему нужно было подписать какой-то документ, а он ошибся — с кем не случается! — и вместо своего имени написал имя другого джентльмена… Так?

— Это был вексель, — говорит мистер Фрэнк, который не стал смеяться моей шутке, а, напротив, совсем упал духом. — Его главный кредитор не желал ждать, пока он соберет нужную сумму или по крайней мере значительную часть ее. Но ее отец решил, что сможет выплатить долг, распродав все имущество…

— Естественно, — говорю. — Можете не рассказывать. Мошенничество было раскрыто. Когда?

— Еще до первой попытки реализовать вексель. Все это отец моей невесты по наивности проделал самым нелепым и неверным образом. Человек, чью подпись он подделал, был его лучший друг и родственник его жены — человек не только богатый, но и добрый. Он мог повлиять на главного кредитора, и так и поступил, что было весьма благородно. Он очень тепло относился к жене несчастного и доказал это своей щедростью.

— К делу, — говорю. — Что именно он сделал? Что именно он сделал с юридической точки зрения?

— Сжег фальшивый вексель, написал взамен собственный, а затем — и только затем — рассказал обо всем моей дорогой девочке и ее матери. Разве можно поступить благороднее? — спрашивает мистер Фрэнк.

— С моей профессиональной точки зрения нельзя поступить тупее, — говорю я. — Где тогда был отец? Надо полагать, его не было дома?

— Он был болен и лежал в постели, — сказал мистер Фрэнк, краснея. — Но он собрался с силами и в тот же день написал покаянное благодарственное письмо, где обещал показать себя достойным столь благородного обращения и великодушия, а для этого продать все свое имущество, чтобы уплатить долг. Он и правда распродал все, вплоть до старинных фамильных портретов, передававшихся по наследству, вплоть до скудного столового серебра, вплоть до столов и стульев, стоявших в гостиной. Долг был выплачен до последнего фартинга, а отцу моей невесты нужно было начинать все с чистого листа, заручившись самыми добрыми обещаниями помочь от того благодетеля, который его простил. Но было поздно. Преступление, совершенное в отчаянный миг, даже заглаженное, не давало ему покоя. Он стал одержим мыслью, будто навеки уронил себя в глазах жены и дочери, и…

— Умер, — оборвал его я. — Да-да, это нам известно. Теперь давайте вернемся к покаянному благодарственному письму, которое он написал. Мой опыт в юриспруденции, мистер Фрэнк, убедил меня, что, если бы все жгли полученные письма, половина судей в нашей стране остались бы без работы. Не знаете ли вы, случайно, содержалось ли в письме, о котором мы сейчас говорим, хоть что-то похожее на признание в мошенничестве?

— Разумеется, — говорит он. — А как иначе ему было выразить раскаяние, не сделав подобного признания?

— Проще простого, если бы он был законником, — говорю я. — Впрочем, не важно; сейчас я выскажу догадку — прошу отметить, весьма смелую. Ошибусь ли я, если предположу, что письмо было похищено и что пальцы, взявшие его, принадлежали мистеру Даваджеру — человеку, обладающему сомнительной репутацией в коммерческих кругах.

— Именно это я и хотел вам объяснить! — вскричал мистер Фрэнк.

— Как же он сообщил вам о любопытном факте кражи?

— Он не показывался мне на глаза. У этого негодяя достало наглости…

— Ага! — говорю я. — Через саму юную особу! Ловкач, однако, этот мистер Даваджер.

— Сегодня утром, когда она гуляла одна по аллее, — продолжает мистер Фрэнк, — он имел дерзость подойти к ней и сказать, что вот уже несколько дней ищет случая поговорить с ней наедине. Затем он показал ей — показал! — письмо ее несчастного родителя, вложил ей в руки другое письмо, адресованное ей, поклонился и ушел, оставив ее полумертвой от ужаса и изумления. Если бы только я был рядом! — И мистер Фрэнк грозно потряс кулаком в качестве заключительного жеста.

— То, что вас не было рядом, величайшая удача, — говорю я. — А другое письмо — оно при вас?

Он вручил мне его. Оно было настолько кратким и комичным, что я и через столько лет помню его до последнего слова. Вот как оно начиналось:

«Фрэнсису Гатлиффу-младшему, эсквайру.

Сэр! У меня есть на продажу крайне любопытное письмо одного человека. Цена — пятисотфунтовая банкнота. Юная леди, на которой вы намерены жениться в среду, сообщит вам все об этом письме и подтвердит его подлинность. Если вы откажетесь от сделки, я пошлю копию письма в местную газету и буду ждать вашего досточтимого отца с оригиналом днем в ближайший вторник. Я приехал сюда по семейным делам и остановился в семейной гостинице, известной под названием „Герб Гатлиффов“. Ваш покорнейший слуга

Альфред Даваджер».

— Неглупый малый, — говорю я и убираю письмо в ящик под замок.

— Неглупый?! — восклицает мистер Фрэнк. — Да его за такое впору отхлестать кнутом! Я бы и отхлестал, но она еще до того, как рассказала, в чем дело, взяла с меня обещание, что я отправлюсь прямиком к вам.

— Это одно из самых разумных обещаний в вашей жизни, — говорю я. — Мы не можем себе позволить напасть на этого малого, а как нам с ним поступить, еще подумаем. Пожалуй, с моей стороны не будет клеветой на нрав вашего превосходного отца, если я заявлю, что он, едва увидев письмо, немедленно потребует отложить свадьбу, — и это лишь по меньшей мере?

— С его отношением к моей женитьбе он потребует ее и вовсе отменить, если увидит письмо, — говорит мистер Фрэнк со стоном. — Но это еще не самое скверное. Моя великодушная, благородная девочка и сама говорит, что, если письмо попадет в газеты со всеми замечаниями, которые наверняка присовокупит этот негодяй и на которые нам нечего будет ответить, она скорее умрет, чем свяжет меня помолвкой, даже если отец позволит мне сохранить ее.

При этих словах на глаза его навернулись слезы. Он был совсем молод и слаб духом и к тому же до нелепости влюблен. Я снова постучал ножом для бумаг и заставил его вернуться к делу.

— Держитесь, мистер Фрэнк, — говорю. — У меня еще два-три вопроса. Вам не пришло в голову спросить молодую особу, не существует ли, насколько ей известно, и других письменных свидетельств мошенничества, помимо этого письма, будь оно неладно?

— Да, я сразу же подумал об этом и спросил ее, — отвечает он, — и она сказала, что совершенно убеждена: больше никаких письменных улик относительно мошенничества не осталось, только это письмо.

— Вы намерены заплатить мистеру Даваджеру за него указанную сумму? — спрашиваю я.

— Да, — говорит мистер Фрэнк, словно бы даже обидевшись на меня за подобный вопрос. В денежных делах он был легкомысленным юнцом и говорил о сотнях, как большинство говорит о шестипенсовиках.

— Мистер Фрэнк, — говорю я, — вы пришли сюда за моей помощью и советом в этом весьма щекотливом деле и, как я заранее уверен, готовы вознаградить меня за все мои услуги в соответствии с ценами, принятыми в нашей профессии. Теперь я собираюсь с силами, чтобы приступить к действиям решительно и даже отчаянно, если угодно, исходя из принципа «все или ничего» и полагаясь на удачу. Вот что я предлагаю. Я намерен попытаться по мере сил изъять письмо у мистера Даваджера. Если мне это не удастся до завтрашнего полудня, вы вручите ему деньги, а я не возьму с вас платы за профессиональные услуги. Если же я добьюсь успеха, вы получите письмо от меня, а не от мистера Даваджера и отдадите деньги мне, а не ему. Я многим рискую, но готов на это пойти. А вы в любом случае заплатите свои пятьсот фунтов. Что вы скажете о моем плане? Да, мистер Фрэнк, или нет?

— Довольно вопросов! — кричит мистер Фрэнк и вскакивает на ноги. — Сами знаете, что да, десять тысяч раз да. Только это вы получите деньги, а я…

— А вы будете рады их мне вручить. Превосходно. Теперь ступайте домой. Успокойте молодую особу, не позволяйте мистеру Даваджеру увидеть вас даже издалека, держите язык за зубами и не допускайте и тени сомнения, что все письма в мире не помешают вам в среду жениться.

С этими словами я выпроводил его вон из конторы, поскольку хотел в одиночестве обдумать, как мне поступить.

Первым делом, конечно, требовалось взглянуть на врага. Я написал мистеру Даваджеру, сообщил, что мне частным образом поручено уладить этот небольшой деловой вопрос на дружеских условиях между ним и «другой стороной» (никаких имен!), и попросил зайти ко мне при первой же возможности. Мистер Даваджер начал огорчать меня с первых же шагов в этом деле. Ответ его гласил, что ему будет удобно зайти лишь вечером, часов в шесть-семь. Таким образом, он, сами понимаете, вынудил меня потерять несколько драгоценных часов, когда дорога была, можно сказать, каждая минута. Мне ничего не оставалось, кроме как проявить терпение и отдать моему помощнику Тому некоторые распоряжения до прихода мистера Даваджера.

Нет и не будет на свете четырнадцатилетнего мальчишки смышленее моего помощника Тома. Первым шагом в деле подобного рода было, безусловно, наладить слежку за мистером Даваджером, а Том был самым маленьким, шустрым, тихим, смышленым и незаметным змеенышем из всех, кому доводилось красться по следам джентльмена и при этом ловко избегать взгляда этого джентльмена. Я уговорился с мальчиком, что, когда мистер Даваджер придет, он вовсе не покажется, а когда мистер Даваджер соберется уходить, дождется, когда я прозвоню в колокольчик. Если я прозвоню дважды, он выйдет и проводит нашего посетителя. Если же я прозвоню один раз, ему следует спрятаться, а затем последовать за этим джентльменом, куда бы он ни направился, и проводить его до самой гостиницы. Других приготовлений я пока сделать не мог и, вынужденный ждать, решил посмотреть, что теперь будет, и лишь тогда делать выводы.

Мой джентльмен пожаловал без четверти семь.

Профессия законника требует от нас довольно тесно общаться с людьми скверными, грязными, мерзкими. Но такого скверного, грязного мерзавца, как мистер Альфред Даваджер, я в жизни не видывал. У него были сальные выцветшие волосы и лицо все в пятнах. Лоб у него был низкий, живот толстый, голос сиплый, а ноги слабые. Глаза у него были налиты кровью, а один еще и закатился. Пахло от мистера Даваджера выпивкой, а в зубах он держал зубочистку.

— Как поживаете? Я только что отужинал, — говорит он, зажигает сигару, садится нога на ногу и подмигивает мне.

Поначалу я пытался подольститься к нему, расположить к себе и получше узнать, но ничего не вышло. Я с улыбкой, словно в шутку, спросил его, откуда у него письмо. В ответ он лишь сказал мне, что состоял на службе у того, кто его написал, и был у него доверенным лицом, а между тем с детства славится умением блюсти свои интересы. Я осыпал его комплиментами, но он оказался не падок на лесть. Я попробовал вывести его из себя, но он сохранял хладнокровие, несмотря на все мои старания. В конце концов я был вынужден прибегнуть к последнему средству — и попытался запугать его.

— Прежде чем мы начнем разговор о деньгах, — начал я, — позвольте мне, мистер Даваджер, расставить все точки над «i». Вы решили воздействовать на мистера Фрэнсиса Гатлиффа угрозами помешать его бракосочетанию в среду. А если, предположим, у меня в кармане ордер на ваш арест, выданный магистратом? Предположим, в соседней комнате сидит констебль, готовый вас задержать. Предположим, я завтра, накануне свадьбы, заявлю, не называя имен, что подозреваю вас в вымогательстве, и потребую задержать вас на сутки до прояснения обстоятельств. А вы, подозрительный незнакомец, предположим, не сможете найти в этом городе никого, кто возьмет вас на поруки. Предположим…

— Постойте-ка, — говорит мистер Даваджер. — Предположим, я не самый безнадежный тупица из тех, кто носит башмаки. Предположим, я сообразил, что не стоит носить письмо при себе. Предположим, я вручил некий конверт на хранение некоему другу в некоем месте в этом городе. Предположим, в этом конверте лежит письмо, адресованное старику Гатлиффу, а также копия этого письма, предназначенная для редактора местной газеты. Предположим, мой друг получил указания вскрыть конверт и доставить письма по адресам, если я сегодня вечером не приду забрать их. Коротко говоря, мой дорогой сэр, предположим, вы родились вчера, а я — нет! — говорит мистер Даваджер и снова подмигивает мне.

Он не застал меня врасплох: я и не думал, будто письмо может быть при нем. Я притворился, будто сильно опешил и готов пойти на попятный. Мы мигом условились, как решим вопрос о доставке письма и вручении денег. Мне предстояло составить соглашение, ему — подписать. Он не хуже меня понимал, что это соглашение — полнейшая фикция, и сказал мне, что я предлагаю его составить исключительно с целью содрать с заказчика побольше. При всей своей проницательности тут он ошибся. Соглашение составлялось не ради денег мистера Фрэнка, а ради времени мистера Даваджера. Оно было для меня лишь предлогом отложить выплату пятисот фунтов до трех часов дня во вторник. Поскольку утро вторника мистер Даваджер, по его словам, намеревался посвятить развлечениям, он спросил меня, что стоит посмотреть в городе и окрестностях. Я рассказал ему, и он выбросил зубочистку в мой камин, зевнул и удалился.

Я звякнул в колокольчик один раз, подождал, пока мистер Даваджер пройдет мимо окна, а потом посмотрел, где Том. Вот он, мой золотой мальчик, на той стороне улицы, как раз принялся гонять волчок с самым что ни на есть беззаботным видом. Мистер Даваджер двинулся по улице по направлению к рыночной площади. Том тоже погнал волчок по улице в сторону рынка.

Через четверть часа он вернулся, собрав все нужные сведения, причем изложил их до того ясно и лаконично, что просто прелесть. Мистер Даваджер дошел до питейного заведения у самой окраины, на проулке, который вел к большой дороге. На скамейке у заведения сидел человек и курил. Он спросил: «Порядок?» — и вручил мистеру Даваджеру письмо, а тот ответил: «Порядок!» — и пошел обратно в гостиницу. Там он заказал к себе в номер горячего рома с водой, сигары, шлепанцы и велел растопить камин. После чего отправился наверх, а Том ушел.

Теперь я видел свое будущее очень ясно — не слишком далеко, но все же ясно. Я узнал, где находится письмо, — со всей вероятностью, там оно и пробудет до утра: в «Гербе Гатлиффов». Заплатив Тому, я дал ему поручение слоняться возле двери в гостиницу, а когда устанет, подкрепляться в кондитерской напротив и есть там до отвала при одном условии: все время сидеть у окна и не сводить глаз с гостиницы. Если мистер Даваджер выйдет либо друг мистера Даваджера придет навестить его, Том должен сообщить мне. Кроме того, он должен был отнести записочку от меня старшей горничной, моей давней приятельнице, и попросить сегодня вечером, закончив дела, заглянуть ко мне в контору по личному делу. Уладив все эти мелочи, я обнаружил, что у меня есть полчаса свободных, и принялся хлопотать: разогрел себе копченой селедки в конторском камине, выпил горячего джину с водой и ощутил себя относительно довольным жизнью.

Когда пришла старшая горничная, оказалось — большая удача! — что мистер Даваджер привлек ее самое пристальное внимание к своему уродству, поскольку попытался выказать свое расположение, сорвав поцелуй. Едва я упомянул о нем, горничная принялась рвать и метать, а когда я добавил для верности, что мне поручили отстаивать интересы очень красивой и достойной молодой леди (не упоминая имен, естественно), ставшей жертвой жестоких тайных махинаций со стороны мистера Даваджера, моя приятельница была готова практически на все, лишь бы послужить успеху нашего дела. Короче говоря, я узнал, что рассыльный при гостинице получил указание разбудить мистера Даваджера завтра в восемь и должен, как обычно, забрать его одежду вниз, в чистку. Мы договорились, что, если мистер Д. с вечера не вытащит все из карманов, рассыльный забудет сделать это за него и принесет одежду вниз в том виде, в каком обнаружит ее. Если же карманы мистера Д. окажутся пусты, тогда, разумеется, процесс поисков придется перенести в номер мистера Д. Я мог всецело положиться на старшую горничную, а старшая горничная в свою очередь могла всецело положиться на рассыльного.

Я дождался возвращения Тома — он сильно запыхался, а лицо его приобрело желтушный оттенок, но что касается умственных достоинств, они лишь обострились. Доклад его был чрезвычайно краток и утешителен. Гостиница закрывается на ночь, мистер Даваджер укладывается спать, совсем пьяненький; друг мистера Даваджера не объявлялся. Я отправил Тома (строго-настрого наказав ему наутро глаз не спускать с нашего приятеля) в импровизированную постель за конторским столом — и полночи слушал, как он там икает: и самый хороший мальчик будет икать, если разволнуется и переест пирожных.

В половине седьмого утра я тихонько проскользнул в каморку рассыльного.

Одежду принесли. Брюки без карманов. Жилетные карманы пусты. В карманах сюртука что-то было. Во-первых, платок; во-вторых, связка ключей; в-третьих, портсигар; в-четвертых, бумажник. Разумеется, я не рассчитывал найти там письмо, не настолько я глуп, однако же открыл бумажник, поскольку хотел кое-что уточнить.

В двух кармашках бумажника — ничего, кроме старых объявлений, вырезанных из газет, локона, перевязанного засаленной ленточкой, циркуляра о каком-то кредитном обществе и списка каких-то стишков, которые не пристало бы читать в компании, разве что среди людей исключительно вольных нравов. В записной книжке — чьи-то нацарапанные карандашом адреса и расписки красными чернилами. На одной страничке — любопытная пометка: «NB. 5 В ДЛИНУ, 4 В ШИРИНУ».

Я понял все, кроме этих слов и цифр, поэтому, разумеется, переписал их себе.

Затем я дождался в каморке, пока рассыльный не вычистит одежду и не отнесет наверх. Вернувшись, он доложил, что мистер Д. спрашивал, хорошая ли нынче погода с утра. Узнав, что хорошая, он велел в девять подать ему завтрак, а к десяти седлать лошадь, поскольку решил отправиться в Гримвитское аббатство — одну из здешних достопримечательностей, о которых я рассказал ему накануне вечером.

— Буду здесь в половине одиннадцатого, зайду с черного хода, — говорю я старшей горничной.

— Зачем? — спрашивает она.

— Хочу избавить вас сегодня от обязанности стелить мистеру Даваджеру постель, но только сегодня, — говорю.

— Какие еще будут распоряжения? — спрашивает она.

— Только одно, — отвечаю. — Хочу на сегодня нанять Сэма. Запишите в книгу приказов, пусть его приведут ко мне в контору в десять.

Если вы вдруг подумали, будто Сэм — это человек, лучше, пожалуй, уточнить, что это был пони. Я рассудил, что Тому будет полезно для здоровья проветриться после пирожных и прогуляться в сторону Гримвитского аббатства в славном жестком седле.

— А еще? — спрашивает старшая горничная.

— Последнее одолжение, — говорю. — Не слишком ли помешает вам мой мальчишка Том, если он с этого момента и до десяти часов побудет здесь и поможет чистить ботинки, а работать будет поближе вот к этому окошку, выходящему на лестницу?

— Ничуть не помешает, — говорит старшая горничная.

— Благодарю, — говорю я и спешу к себе в контору.

Отправив Тома помогать с чисткой обуви, я пересмотрел обстоятельства дела, какими они виделись мне в то время.

Мистер Даваджер мог поступить с письмом тремя способами. Мог снова передать его своему другу до десяти утра — в этом случае Том, скорее всего, увидел бы упомянутого друга на лестнице. Мог сам доставить его этому или какому-то другому другу после десяти — в этом случае Том был готов последовать за ним верхом на пони Сэме. Наконец, он мог спрятать его где-то в гостиничном номере, и в этом случае я был к его услугам с ордером на обыск, который сам себе выдал, и под неизменным покровительством моей приятельницы старшей горничной. Итак, я наилучшим образом подготовил все необходимое для дела и сосредоточил все нити в своих руках. Лишь два обстоятельства тревожили меня: во-первых, опасения, что в моем распоряжении останется ужасно мало времени, если мои первые эксперименты с попытками завладеть письмом окажутся неудачными, во-вторых, странная заметка, которую я переписал к себе в записную книжку: «NB. 5 В ДЛИНУ, 4 В ШИРИНУ».

Скорее всего, это какие-то размеры, и он боялся их забыть; следовательно, это что-то важное. И вот вопрос: это какие-то его мерки? Положим, «пять (дюймов) в длину» — парика он не носит. Положим, «пять (футов) в длину» — это не может быть ни сюртук, ни жилет, ни брюки, ни белье. Положим, «пять (ярдов) в длину» — это уже не чьи-то мерки, если только он не носит вместо кушака веревку, на которой его наверняка повесят рано или поздно. А следовательно, нет, это не его мерки. Что же важно для него, помимо собственных размеров, насколько мне известно? Мне не известно ничего, кроме письма. Может ли заметка иметь к нему отношение? Положим, да. Тогда как понимать это «пять в длину» и «четыре в ширину»? Размеры какого-то предмета, который он носит при себе? Или размеры чего-то у него в номере? Все эти выводы позволяли мне быть вполне довольным собой, однако продвинуться дальше я не имел возможности.

Том вернулся в контору и доложил, что наш приятель отправился на прогулку. Друг не появлялся. Я отправил мальчишку верхом на Сэме, снабдив соответствующими указаниями, написал ободряющую записку мистеру Фрэнку, желая успокоить его, а затем, незадолго до половины одиннадцатого, проскользнул в гостиницу с черного хода. Старшая горничная подала мне знак, когда на лестнице никого не было. Я пробрался в комнату мистера Даваджера и тут же заперся; меня не видела ни одна живая душа, кроме старшей горничной.

Теперь дело в некоторой степени упростилось. Либо мистер Даваджер уехал, прихватив с собой письмо, либо оставил его в надежном тайнике у себя в номере. Я подозревал, что оно в номере, по причине, которая вас несколько удивит: его дорожный сундук, несессер и все ящики и шкафы были открыты. Я изучил своего подопечного и посчитал подобное легкомыслие несколько подозрительным.

Мистер Даваджер занял в «Гербе Гатлиффов» один из лучших номеров. Ковер во весь пол, красивые обои на стенах, кровать с балдахином и в целом обстановка просто первоклассная. Я приступил к обыску — сначала по обычному плану: осмотрел все как можно внимательнее, и на это у меня ушло больше часа. Ничего примечательного. Тогда я достал складной столярный метр, который прихватил с собой. Нет ли в номере чего-то подходящего под условия «пять в длину» и «четыре в ширину» — в дюймах, футах или ярдах? Ничего. Я убрал метр в карман, — похоже, измерениями делу не поможешь. Нет ли в номере чего-то такого, в чем пять единиц в одну сторону и четыре в другую, хотя измерения ничего подобного не дали? К этому времени я твердо убедил себя, что письмо в номере, и не желал отказываться от этой мысли, главным образом потому, что потратил на поиски столько сил. А убедив себя в этом, я вбил себе в голову — не менее упрямо, — что «пять в длину» и «четыре в ширину» — это подсказка, которая позволит мне найти письмо, главным образом потому, что после всех поисков и расчетов я не мог допустить и тени мысли, будто нужно руководствоваться чем-то иным. «Пять в длину» — где в номере, в любом его уголке, я могу насчитать пять в длину?

Не на обоях. Они были с узором из увитых гирляндами колонн и шпалер по гладкому зеленому полю — только четыре колонны на длинной стене и только две на короткой. Мебель? Здесь не было ни пяти стульев, ни пяти других отдельных предметов обстановки. Фестоны оборок на карнизе кровати? По крайней мере, их тут много! Я запрыгнул на покрывало с ножом для бумаг в руке. Перепробовал все способы сосчитать эти несчастные фестоны, тыкал в них ножом, скреб ногтями, мял пальцами. Без толку — ни следа письма, а время уже поджимало — о Небеса, до чего же быстро текло время тем утром в номере мистера Даваджера!

Я соскочил с кровати в полнейшем отчаянии от своего невезения, и мне стало уже безразлично, что меня могут услышать. Когда я спрыгнул на ковер, из-под ног у меня поднялось заметное облачко пыли.

«Ну и ну! — подумал я. — Тут моя приятельница старшая горничная дает себе поблажку. Надо же, до чего довели ковер, а ведь это один из лучших номеров в „Гербе Гатлиффов“».

Ковер! Я прыгал по кровати, осматривал стены, все смотрел наверх — но вниз, на ковер, даже не покосился. Какой же я законник, в самом деле, если не умею заглядывать, где пониже?!

Ковер! Когда-то он был славным добротным изделием, начинал, по всей видимости, в чьей-нибудь гостиной, потом был разжалован до столовой, потом и вовсе был сослан наверх, в спальню. По коричневому полю шел узор из разбросанных через равные промежутки букетов — розы и листья. Я посчитал букеты. Десять вдоль комнаты, восемь поперек. Когда я отсчитал пять в одну сторону и четыре в другую и опустился на колени на центральный букет — вот клянусь вам, не сидеть мне сейчас в этом кресле: сердце у меня так громко грохотало в ушах, что я испугался.

Я рассмотрел букет во всех подробностях, прощупал его кончиками пальцев — но мне это ничего не дало. Тогда я поскреб его ногтями — медленно и осторожно. Ноготь на указательном пальце за что-то зацепился. Я развел в стороны ворс ковра в том месте и увидел узкий разрез, совершенно незаметный, если пригладить ворс, — разрез в полдюйма длиной, из которого торчал кончик коричневой нитки — точь-в-точь в тон ковру — длиной примерно в четверть дюйма. Я осторожно ухватился за нитку — и тут за дверью послышались шаги.

Это была всего лишь старшая горничная.

— Вы еще не закончили? — шепнула она.

— Две минуты! — отвечаю я. — И не подпускайте к двери никого — делайте что хотите, только не давайте никому подойти к двери и еще раз напугать меня.

Я тихонечко потянул за нитку и услышал шорох. Потянул еще — и вытащил клочок бумаги, свернутый туго-туго: так дамы сворачивают листки бумаги, чтобы зажигать от них свечи. Развернул — и, клянусь святым Георгием, это было то письмо!

То самое письмо! Я сразу понял по цвету чернил. Это письмо принесет мне пятьсот фунтов! Я едва не швырнул шляпу в потолок и не закричал «ура», словно сумасшедший. Пришлось взять стул и минуту-другую посидеть неподвижно, прежде чем удалось успокоиться и прийти в подобающее деловое настроение. Я понял, что наконец-то достаточно остыл, когда поймал себя на мысли, как же довести до сведения мистера Даваджера, что его обвел вокруг пальца желторотый деревенский законник.

Вскоре в голове у меня сложился славный маленький дерзкий план. Я вырвал из своей записной книжки чистую страницу и написал на ней карандашом: «Сдача с пятисотфунтовой банкноты», сложил бумажку, привязал к ней нитку, сунул обратно в тайник, разгладил ворс на ковре и помчался к мистеру Фрэнку. Тот, в свою очередь, помчался показать письмо молодой особе, которая сначала подтвердила его подлинность, потом бросила его в огонь, а затем впервые с момента помолвки по собственному почину обвила руками шею мистера Фрэнка, поцеловала изо всех сил и закатила истерику прямо у него в объятиях. По крайней мере, так рассказал мне мистер Фрэнк, а его показаниям верить не стоит. Зато моим стоит — а я своими глазами видел, как они сочетались браком в среду, а когда они отбыли в свадебное путешествие в карете, запряженной четверкой, отправился на своих двоих открывать счет в банке графства, и в кармане у меня лежала пятисотфунтовая банкнота.

Что касается мистера Даваджера, о нем я не могу сообщить больше ничего, помимо сведений, полученных от третьих лиц, а на подобного рода показания нельзя полагаться, даже если слышишь их из уст законника.

Мой драгоценный помощник Том, хотя пони Сэм дважды сбросил его, не выпустил поводьев и с начала до конца прогулки не спускал глаз с нашего подопечного. Ничего особенного он не доложил, кроме того, что по пути обратно из аббатства мистер Даваджер заглянул в то же самое питейное заведение, перекинулся несколькими словами со вчерашним другом и вручил ему что-то похожее на клочок бумаги. Несомненно, это были указания, где найти нитку, к которой было привязано письмо, на случай непредвиденных обстоятельств. Во всех прочих отношениях мистер Д. прокатился туда и обратно, словно обычный приезжий, решивший полюбоваться видами. Том доложил мне, что он спешился у гостиницы около двух часов. В половине третьего я запер дверь конторы, повесил под дверной молоток визитную карточку с надписью «Нет дома до завтра» и отправился на остаток дня погостить к другу, жившему примерно в миле за городом.

Согласно сообщениям, полученным мною впоследствии, мистер Даваджер тем вечером покинул «Герб Гатлиффов», облачившись в свой лучший костюм и забрав с собой все ценное из своего несессера. Мне не известно достоверно, расплатился ли он по счету, однако я готов показать под присягой, что нет, не расплатился, а оставшееся в номере имущество не покрыло убытков. Теперь я добавлю к этим обрывочным сведениям, что мы с ним ни разу не встречались (большая удача для меня, согласитесь) с тех самых пор, когда я ловко лишил его банкноты, и тем самым исполню свои обязательства по договору как податель заявления, а вы, сэр, — как слушатель заявления. Обратите внимание на термины! Я сказал, что это будет заявление, прежде чем приступить к рассказу, а теперь, закончив рассказ, повторяю, что это было заявление. Я запрещаю вам доказывать, что это была история! Хорошо ли продвигается мой портрет? Вы мне по душе, мистер художник, но мой рассказ стал для вас поводом отлынивать от работы, я подам на вас жалобу в городской совет!

Прежде чем портрет был завершен, я много раз приходил домой к своей удивительной модели. Бокшес до последнего выражал недовольство ходом моей работы. К счастью для меня, когда портрет был готов, городской совет его одобрил. Правда, мистер Бокшес возражал против такого решения и утверждал, будто городскому совету слишком легко угодить. Он не оспаривал похожесть изображения, однако, по его расчетам, я положил на холст лишь половину красок, за которые было заплачено. И по сей день, если он еще жив, он говорит обо мне любопытствующим друзьям: «Тот художник, который обвел вокруг пальца городской совет».

Пролог к третьему рассказу

Печальным был для меня тот день, когда мистер Ланфрей из Роклей-плейс, узнав, что здоровье его младшей дочери требует более теплого климата, переехал из своего английского поместья на юг Франции. Поскольку я вынужден постоянно перебираться с места на место, у меня много знакомых, однако мало друзей. В основном дело в моем призвании — такова его природа, и я это прекрасно понимаю. Люди не виноваты, что забывают человека, который, покидая их дом, не в состоянии точно сказать, когда снова объявится в их краях.

Мистер Ланфрей был редким исключением из этого правила и всегда меня помнил. Я бережно и благодарно храню доказательства его дружеского интереса к моему благополучию в виде писем. Последнее из них — приглашение приехать погостить к нему на юг Франции. Сейчас я едва ли в состоянии воспользоваться его добротой, но люблю время от времени перечитывать его письмо, поскольку в счастливые минуты могу и помечтать, что в один прекрасный день приму приглашение.

Мое знакомство в качестве художника-портретиста с этим джентльменом сулило мне с профессиональной точки зрения не слишком много. Меня пригласили в Роклей-плейс, то есть в Поместье, как его обыкновенно называли местные жители, чтобы написать небольшой акварельный портрет француженки-гувернантки дочерей мистера Ланфрея, жившей в доме. Услышав об этом, я сразу заключил, что гувернантка намерена уволиться и покинуть дом, а ее воспитанницы хотят оставить ее портрет себе на память. Однако дальнейшие расспросы показали, насколько я заблуждался. Покинуть дом собиралась старшая дочь мистера Ланфрея, которой предстояло сопровождать мужа в Индию, и именно для нее был заказан портрет, который должен будет напоминать о доме и о ее лучшей и ближайшей подруге. Помимо этих частностей, я узнал, что гувернантка, которую до сих пор называли «мадемуазель», на самом деле старушка, что мистер Ланфрей много лет назад, после смерти жены, познакомился с ней во Франции, что она стала полновластной хозяйкой дома, а три ее воспитанницы считали ее второй матерью с тех самых пор, как отец вверил их ее заботам.

Эти обрывки сведений заставили меня с нетерпением ждать встречи с мадемуазель Клерфэ — так звали гувернантку.

В тот день, когда мне было назначено явиться в уютное поместье Роклей-плейс, я задержался в пути и прибыл на место лишь поздно вечером. Мистер Ланфрей встретил меня с радушием, ставшим ярким примером неизменной доброты, которую мне довелось видеть от него в дальнейшем. Я сразу был принят как равный, словно друг семьи, и в тот же вечер был представлен дочерям хозяина. Эти три юные дамы не просто были элегантны и обаятельны, но и могли бы послужить тремя чудесными моделями для портретов, что гораздо важнее, — особенно новобрачная. Ее молодой супруг поначалу показался мне довольно заурядным — он был молчалив и застенчив. Когда меня представили ему, я огляделся в поисках мадемуазель Клерфэ, но ее нигде не было, а вскоре мистер Ланфрей сообщил мне, что вечер она всегда проводит у себя.

Наутро за завтраком я снова ожидал увидеть мою модель — и снова напрасно.

— Мама, как мы ее называем, наряжается, чтобы позировать вам, мистер Керби, — сказала одна из юных дам. — Надеюсь, вы не считаете ниже своего достоинства писать шелк, кружева и драгоценности. Милая старушка, совершенство во всех прочих отношениях, обладает и совершенным вкусом в одежде и хочет непременно предстать на портрете во всем великолепии.

После подобных объяснений я был готов увидеть нечто незаурядное, однако, когда мадемуазель Клерфэ наконец явилась и объявила, что готова позировать, реальность превзошла все мои самые смелые ожидания.

Ни до, ни после не случалось мне видеть такой изысканный наряд в сочетании с такой живостью ума и тела в преклонные годы. Мадемуазель оказалась маленькой и тоненькой, с идеально белым лицом и кожей, покрытой густой затейливой сеточкой самых мелких на свете морщинок. Ясные черные глаза — настоящее чудо молодости и жизнерадостности. Они сверкали, сияли, вбирали в себя и охватывали все и вся вокруг с такой быстротой, что простая седая прическа казалась неестественно чинной, а морщинки — словно бы искусным маскарадом, призванным создать впечатление старости. Что же касается ее наряда, мне редко приходилось сталкиваться с настолько сложной задачей для художника. На мадемуазель было серебристо-серое шелковое бальное платье, которое при каждом движении отливало новыми цветами. Оно было жесткое, как доска, и шелестело, будто листва на ветру. Голова, шея и декольте были задрапированы облаками воздушного кружева, нежнее которого мне не доводилось видеть, и оно подчеркивало все достоинства мадемуазель донельзя изысканно и благопристойно и при этом то и дело поблескивало в неожиданных местах, поскольку было расшито тонкими, словно из волшебной сказки, узорами из золота и самоцветов. На правой руке у мадемуазель было три узких браслета со вплетенными в них волосами трех ее воспитанниц; на левой — один широкий с миниатюрой на застежке. На плечи мадемуазель была кокетливо наброшена темно-коричневая шаль с золотым шитьем, в руках — прелестный небольшой веер из перьев. Когда она вышла в этом наряде — с ослепительной улыбкой и кратким реверансом, — наполнив комнату ароматом духов и грациозно играя веером, я тут же утратил всякую веру в свои способности портретиста. Самые яркие краски в моей коробке потускнели и поскучнели, а сам я почувствовал себя немытым, нечесаным, невзрачным неряхой.

— Скажите, мои ангелочки, — молвила маде-муазель, обращаясь к воспитанницам с прелестнейшим французским акцентом, — разве я сегодня не конфетка из конфеток? С должным ли великолепием я несу груз своих шестидесяти лет? Разве не воскликнут индийские дикари: «Ах! Вот это роскошь! Вот это роскошь! Умеет же она нарядиться!» — когда наш ангелочек покажет им мой портрет? А этот господин, искусный художник, знакомство с ним для меня даже больше честь, чем удовольствие, — нравится ли ему такая натурщица? Находит ли он меня очаровательной с головы до пят, приятно ли ему будет рисовать меня?

Она снова присела передо мной в кратком реверансе, приняла томную позу в предназначенном для нее кресле и осведомилась, похожа ли она на дрезденскую фарфоровую пастушку.

Юные дамы заливисто рассмеялись, и мадемуазель присоединилась к общему веселью — не менее задорно и значительно более звонко. В жизни не было у меня модели непоседливей этой чудесной старушки. Только я хотел приступить, как она вскочила с кресла и с возгласом: «Grand Dieu![22] Я забыла с утра обнять своих ангелочков!» — подбежала к воспитанницам, приподнялась перед каждой на цыпочки, прикоснулась указательными пальцами к их щекам и наскоро расцеловала — и снова уселась в кресло прежде, чем английская гувернантка успела бы произнести: «Доброе утро, мои дорогие, надеюсь, вы хорошо спали этой ночью».

Я приступил снова. Мадемуазель вскочила во второй раз и перебежала через комнату к псише.

— Нет! — услышал я ее шепот. — Я не растрепала прическу, когда целовала своих ангелочков. Можно вернуться и позировать.

Она вернулась. Я успел поработать самое большее пять минут.

— Постойте! — воскликнула мадемуазель и вскочила в третий раз. — Ведь мне нужно посмотреть, как продвигается дело у нашего мастера! Grand Dieu! Почему же он еще ничего не нарисовал?!

Я приступил в четвертый раз — и старая дама в четвертый раз вскочила с кресла.

— Мне необходимо размяться, — объявила мадемуазель и легкими шагами прошлась по комнате из конца в конец, напевая себе под нос французскую песенку: так она отдыхала.

Я уже не знал, что и поделать, и молодые дамы это заметили. Они окружили мою неуправляемую натурщицу и взмолились о милосердии ко мне.

— В самом деле! — воскликнула мадемуазель, в знак изумления вскинув руки с растопыренными пальцами. — Но в чем же вы упрекаете меня? Я здесь, я готова, я к услугам нашего мастера. В чем же вы меня упрекаете?

Тут я, к счастью, задал случайный вопрос, который заставил ее на некоторое время успокоиться. Я поинтересовался, какой портрет она хочет — в полный рост или только лицо. В ответ мадемуазель разразилась комически-возмущенной тирадой. Она посчитала меня человеком одаренным и отважным, и если я и вправду таков, то должен быть готов изобразить ее всю до последнего дюйма. Наряды — ее страсть, и я оскорблю ее до глубины души, если не воздам должное всему, что на ней сейчас надето, — и платью, и кружевам, и шали, и вееру, и кольцам, и каменьям, а главное — браслетам. При мысли о вставшей передо мной неподъемной задаче я застонал, но почтительно поклонился в знак согласия. Одного поклона мадемуазель было недостаточно, и она пожелала ради собственного удовольствия обратить мое пристальное внимание — если я окажу ей любезность и подойду к ней — на один из ее браслетов, тот, что с миниатюрой, на левом запястье. Это подарок ее самого драгоценного друга, и на миниатюре изображено его прелестное, обожаемое лицо. Если бы я только мог повторить на своем рисунке крошечную, крошечную копию этого портрета! Не сделаю ли я одолжения, не подойду ли к ней на одну маленькую секундочку, чтобы посмотреть, возможно ли исполнить ее просьбу?

Я повиновался без особого желания, поскольку со слов гувернантки решил, будто сейчас увижу заурядный портрет незадачливого обожателя, с которым она в дни своей юности обошлась с незаслуженной суровостью. Однако удивлению моему не было предела: миниатюра, написанная очень красиво, изображала женщину — молодую женщину с добрыми печальными глазами, бледным нежным лицом, светлыми волосами и таким чистым, беззащитным, милым выражением, что мне при первом же взгляде на портрет вспомнились мадонны Рафаэля.

Старая дама заметила, что портрет произвел на меня должное впечатление, и молча склонила голову.

— Какое красивое, невинное, чистое лицо! — сказал я.

Мадемуазель Клерфэ бережно смахнула платочком пылинку с миниатюры и поцеловала ее.

— У меня есть еще три ангелочка. — Она посмотрела на воспитанниц. — Они утешают меня, когда я думаю о четвертом, ушедшем на Небеса.

Она нежно погладила миниатюру тоненькими, сухонькими белыми пальчиками, словно это было живое существо.

— Сестрица Роза! — Она вздохнула, а затем, снова посмотрев на меня, продолжила: — Я бы хотела, сэр, чтобы и она попала на портрет, поскольку с юности ношу этот браслет, не снимая, в память о Сестрице Розе.

Столь внезапная перемена настроения из крайности в крайность — от легкомысленного веселья до тихой скорби — у уроженки любой другой страны показалась бы наигранной. Однако у мадемуазель она была совершенно естественной и уместной. Я вернулся к работе, несколько растерянный. Что это за «Сестрица Роза»? Очевидно, не из семейства Ланфрей. При упоминании этого имени юные дамы сохранили полнейшее спокойствие, — очевидно, оригинал миниатюры не состоял с ними в родстве.

Я попытался побороть любопытство относительно Сестрицы Розы, всецело углубившись в работу. Целых полчаса мадемуазель Клерфэ сидела передо мной смирно, сложив руки на коленях и не сводя глаз с браслета. Эта счастливая перемена позволила мне продвинуться к завершению наброска ее лица и фигуры. При удачном стечении обстоятельств я мог бы в один прием покончить со всеми трудностями предварительной работы, но в тот день судьба отвернулась от меня. Я быстро и с удовольствием работал, но тут в дверь постучал слуга и сообщил, что ленч подан, — и мадемуазель мигом отбросила все печальные размышления и больше не смогла сидеть спокойно.

— Ах, ничего не поделаешь! — воскликнула она и повернула браслет, спрятав миниатюру. — В сущности, все мы не более чем животные. Наша духовная составляющая во всем подвластна желудку. Сердце мое поглощено нежными раздумьями, но тем не менее я не прочь поесть! Идемте, дети мои и собратья. Allons cultiver notre jardin![23]

С этой цитатой из «Кандида»[24], произнесенной сокрушенным тоном, пожилая дама удалилась, а ее юные воспитанницы последовали за ней. Старшая сестра на миг задержалась в комнате и напомнила мне, что стол накрыт.

— Боюсь, вы сочли милую старушку непослушной натурщицей, — сказала она, обратив внимание, с каким недовольством я смотрю на свой рисунок. — Но она исправится, вы только продолжайте. Ведь в последние полчаса она уже начала вести себя лучше, не так ли?

— Значительно лучше, — отозвался я. — По всей видимости, мое восхищение миниатюрой отчего-то подействовало на мадемуазель Клерфэ успокоительно — вероятно, пробудило в ней давние воспоминания.

— О да! Стоит напомнить ей об оригинале портрета, и она словно преображается, что бы ни делала и ни говорила. Иногда она часами рассказывает о Сестрице Розе и обо всех испытаниях, которые выпали на ее долю во времена Французской революции. Это невероятно увлекательно, по крайней мере на наш взгляд.

— Надо полагать, дама, которую мадемуазель Клерфэ называет Сестрицей Розой, — какая-то ее родственница?

— Нет, просто очень близкая подруга. Мадемуазель Клерфэ — дочь торговца шелком из Шалона-на-Марне. Ее отец когда-то приютил у себя в конторе одинокого старика, перед которым Сестрица Роза и ее брат были в неоплатном долгу со времен Революции, и по стечению обстоятельств, связанных с этим, и состоялось знакомство мадемуазель с ее подругой, с портретом которой она теперь не расстается. Отец мадемуазель разорился, и с тех самых пор и до того дня, когда нас вверили ее попечению, наша славная старая гувернантка, Сестрица Роза и ее брат много лет жили вместе. Должно быть, именно тогда она узнала все те интересные истории, которые так часто пересказывала нам с сестрами.

— Могу ли я заключить, что, если я хочу получить возможность должным образом изучить лицо мадемуазель Клерфэ на следующем сеансе, мне следует снова напомнить ей о миниатюре, поскольку эта тема успокаивает ее, и о событиях, которые пробуждает в ее памяти этот портрет? Насколько я убедился этим утром, другого выхода нет, иначе ни мне, ни моей натурщице ничего не добиться.

— До чего же я рада это слышать! — отвечала юная дама. — Мы с сестрами легко поможем вам в этом деле, для нас нет ничего проще. Стоит нам лишь обронить словечко — и мадемуазель сразу начинает и думать, и говорить о подруге своей юности. Положитесь во всем на нас. А теперь позвольте проводить вас к столу.

Готовность, с которой дочери моего заказчика откликнулись на мою просьбу о помощи, привела к двум прекрасным результатам. Я успешно написал портрет мадемуазель Клерфэ — и услышал историю, изложенную на следующих страницах.

Два предыдущих раза я лишь повторял все, что мне рассказывали, стараясь по возможности передать слова моих моделей. В случае третьей истории последовать тому же правилу оказалось невозможно. Обстоятельства запутанной истории Сестрицы Розы я слышал несколько раз, но рассказ о них был в высшей степени отрывочным и непоследовательным. Мадемуазель Клерфэ с присущей ей живостью украшала основную сюжетную линию своего рассказа не только отсылками к местам и людям, не имеющим к ней ни малейшего видимого отношения, но и страстными политическими выступлениями крайне либерального толка — не говоря уже о всяческих нежных замечаниях о своей любимой подруге, которые из ее уст звучали премило, но при переносе на бумагу полностью потеряли бы свое обаяние. Поэтому я решил, что лучше всего рассказать эту историю по-своему, при этом строго придерживаясь канвы событий и ничего не добавляя от себя, дабы не нарушать последовательности эпизодов и в то же время представлять их, насколько это в моих силах, разнообразно и интересно для читателей.

Рассказ француженки-гувернантки о Сестрице Розе

Часть первая

Глава I

— Ну, мосье Гийом, какие новости?

— Особенно никаких, мосье Жюстен, не считая того, что у мадемуазель Розы завтра свадьба.

— Премного обязан вам, мой почтенный старинный друг, за столь любопытный и неожиданный ответ на мой вопрос. Ведь я состою в услужении при мосье Данвиле, а он в небольшой матримониальной комедии, о которой вы упоминаете, играет почетную роль жениха, поэтому, думаю, я могу заверить вас — только не обижайтесь: ваши новости, с моей точки зрения, уже сильно запылились. Угоститесь табачком, мосье Гийом, и извините меня, если я скажу вам, что мой вопрос касался новостей общественной жизни, а не личных дел двух семейств, чьи частные интересы мы имеем удовольствие отстаивать.

— Не понимаю, что вы подразумеваете под отстаиванием частных интересов, мосье Жюстен. Я слуга мосье Луи Трюдена, который живет здесь со своей сестрой мадемуазель Розой. Вы — слуга мосье Данвиля, чья достойнейшая матушка устроила его сватовство к моей хозяйке. Мы с вами — слуги, а значит, для нас нет приятнее и значительнее новостей, чем события, касающиеся счастья наших господ. Я не имею никакого отношения к общественной жизни, а поскольку принадлежу к старой школе, сделал главной задачей своей жизни не вмешиваться в чужие дела. Если ваша личная домашняя политика вам настолько не интересна, позвольте мне выразить сожаление и пожелать вам всего самого наилучшего.

— Простите меня, мой дорогой мосье, но я не питаю ни малейшего почтения к старой школе и ни малейшей симпатии к тем, кто печется только о своих делах. Однако принимаю ваши заверения в сожалении, взаимно желаю вам всего самого наилучшего и не сомневаюсь, что к следующему разу, когда мне выпадет честь видеть вас, вы достигнете успехов в усовершенствовании своего характера, одежды, манер и внешности. Прощайте, мосье Гийом, и vive la bagatelle![25]

Этот краткий диалог состоялся чудесным летним вечером в тысяча семьсот восемьдесят девятом году у задней двери домика на берегу Сены, милях в трех к западу от Руана. Один собеседник был худой, старый, брюзгливый и неопрятный; другой — упитанный, молодой, сладкоречивый и облаченный в роскошнейшую ливрею по моде того времени. Во всем цивилизованном мире приближались последние дни подлинного дендизма, а мосье Жюстен был одет по-своему идеально — живая картинка уходящей славной эпохи.

Когда старый слуга удалился, мосье Жюстен — не без снисходительности — посвятил несколько минут разглядыванию заднего фасада домика, возле которого он стоял. Судя по окнам, в доме было комнат шесть-восемь, не больше. Вместо конюшни и надворных построек к дому с одной стороны была пристроена оранжерея, а с другой — низкий и длинный деревянный флигель, броско выкрашенный. Одно окно в этом флигеле было не занавешено, и за ним виднелся буфет, уставленный бутылочками с жидкостями диковинных цветов, всевозможные хитроумные инструменты из меди и бронзы, край большой печи и прочие принадлежности, красноречиво свидетельствовавшие, что это помещение отведено под химическую лабораторию.

— Подумать только — брат нашей невесты развлечения ради варит в этом сарае зелья в кастрюльках, — пробормотал мосье Жюстен, заглядывая в окно. — Я далеко не самый привередливый человек на свете, но, должен сказать, жалею, что мы собираемся вступить в родство по браку с аптекарем-любителем. Фу! Даже отсюда чую, как там пахнет!

С этими словами мосье Жюстен с гримасой отвращения повернулся спиной к лаборатории и не спеша зашагал к нависающим над рекой утесам.

Покинув сад при доме, он поднялся на невысокий холм по извилистой тропинке, очутился на вершине, откуда открывался прекрасный вид на Сену с ее прелестными зелеными островами, пышными лесами по берегам, проворными лодками и маленькими домиками, разбросанными там и сям у воды. К западу, где за противоположным берегом реки расстилались поля, пейзаж был залит закатным багрянцем. К востоку, на сколько хватало глаз, тянулись длинные тени, перемежавшиеся неяркими полосами света, плясали на воде красные отблески, а в окнах домов, отражавших низкое солнце, ровно горело рубиновое пламя — а дальше за извивами Сены виднелись шпили, башни и улицы Руана, за которыми в дальней дали высились лесистые холмы. Этот пейзаж всегда был отрадой для глаз, а теперь, залитый великолепным вечерним светом, стал просто сверхъестественно прекрасен. Однако лакей словно не замечал всех этих красот — он стоял, позевывая и сунув руки в карманы, и не смотрел ни направо, ни налево, а глядел лишь прямо перед собой в небольшую лощину, за которой земля плавно поднималась к краю обрыва. Там стояла скамейка, а на ней сидели трое — пожилая дама, какой-то господин и юная девушка — и любовались закатом, по стечению обстоятельств повернувшись к мосье Жюстену спиной. Рядом с ними стояли еще двое и тоже смотрели вдаль, на реку. Эти пять фигур и привлекли внимание лакея, заставив позабыть обо всем вокруг.

— Расселись, — пробурчал он недовольно себе под нос. — Мадам Данвиль на прежнем месте на скамье; мой господин, жених, рядом с ней, сама почтительность; мадемуазель Роза, невеста, рядом с ним, сама стыдливость; мосье Трюден, ее брат, аптекарь-любитель, — рядом с ней, сама заботливость; и придурковатый мосье Ломак, наш управляющий, сама услужливость — вдруг им что-то понадобится. Вот они все — ума не приложу, как можно тратить столько времени, глядя в пустоту! Да, — продолжал мосье Жюстен, устало подняв глаза и всмотревшись в даль, сначала в сторону Руана, вверх по реке, затем на закат, вниз по реке, — да, чума на них, день-деньской глядят в пустоту, в полную и абсолютную пустоту!

Тут мосье Жюстен снова зевнул и, вернувшись в сад, уселся под раскидистым деревом и смиренно уснул.

Если бы лакей подошел поближе к пяти фигурам, которых он клеймил издалека, и если бы обладал чуть более развитой наблюдательностью, он едва ли упустил бы из виду, что и завтрашние новобрачные, и их спутники с обеих сторон были в большей или меньшей степени скованы какой-то тайной мыслью, которая влияла и на их разговоры, и на жесты, и даже на выражения лиц. Мадам Данвиль — статная, богато одетая старая дама с весьма проницательными глазами и резкой, недоверчивой манерой держаться — была сдержанна и, казалось бы, всем довольна, но лишь пока смотрела на сына. Когда же ей случалось обратиться к его невесте, по лицу ее пробегала еле заметная тень беспокойства — беспокойства, которое сменялось неприкрытым недовольством и подозрительностью, когда она смотрела на брата мадемуазель Трюден. Подобным же образом и манеры, и выражение лица ее сына, который весь сиял от счастья, когда разговаривал с будущей женой, заметно менялись — в точности как у матери, — когда ему случалось обратить особое внимание на присутствовавшего здесь мосье Трюдена. Да и Ломак, управляющий, тихий, умный, тощий Ломак с его вечным смирением и красными глазами, стоило ему взглянуть на будущего шурина своего господина, тут же отводил глаза с явным смущением и задумчиво сверлил дырки в дерне своей длинной заостренной тростью. Даже сама невеста — прелестная невинная девушка, по-детски застенчивая, — заразилась общим настроением. Время от времени лицо ее омрачали сомнения, если не страдания, и рука, которую держал в своих ладонях ее возлюбленный, слегка дрожала; когда же мадемуазель Розе случалось перехватить взгляд брата, она явно смущалась.

Как ни поразительно, ни в облике, ни в манерах человека, чье присутствие, очевидно, по неизвестной причине настолько смущало будущих супругов и их родных, не было ничего отталкивающего, — напротив, он лишь располагал к себе. Луи Трюден был исключительно красив. Выражение его лица отличалось добротой и приветливостью, а открытость, мужественная твердость и сдержанность были непреодолимо обаятельны. Даже если он что-то говорил, его слова никого не могли задеть — как и поведение, — поскольку он открывал рот лишь для того, чтобы учтиво ответить, когда ему задавали прямой вопрос. Судя по тщательно скрываемым ноткам грусти в голосе и печальной нежности, затуманивавшей его добрые, серьезные глаза, стоило ему посмотреть на сестру, в его мыслях не было места ни радости, ни надеждам. Однако он не позволял себе прямо выразить свои чувства и не навязывал своей тайной грусти, чем бы она ни объяснялась, никому из своих спутников. Тем не менее при всей скромности и сдержанности Трюдена его присутствие, очевидно, пробуждало в душе всех окружающих то ли печаль, то ли угрызения совести и омрачало канун свадьбы и для жениха, и для невесты.

Солнце медленно опускалось к горизонту, и разговор постепенно иссякал. После долгого молчания жених первым предложил новую тему.

— Роза, любовь моя, — сказал он, — этот великолепный закат — хорошая примета для нашей свадьбы; он сулит на завтра еще один погожий денек.

Невеста засмеялась и покраснела:

— Вы верите в приметы, Шарль?

— Если Шарль и верит в приметы, моя милая, смеяться тут не над чем, — вмешалась пожилая дама, не дав сыну ответить. — Когда вы станете его женой, быстро отучитесь выражать сомнения в его словах, даже в мелочах, когда кругом полно посторонних. Все его убеждения имеют под собой самую надежную основу, и если бы я считала, что он и в самом деле верит в приметы, я, несомненно, и сама приучила бы себя в них верить.

— Прошу прощения, мадам, — дрожащим голосом начала Роза, — я лишь хотела…

— Дитя мое, неужели вы настолько плохо знаете жизнь, что можете предположить, будто могли задеть меня…

— Дайте Розе договорить, — сказал молодой человек.

При этих словах он повернулся к матери с надутым видом, точь-в-точь балованный ребенок. Миг назад мать взирала на него с любовью и гордостью. Теперь же она недовольно отвела взгляд от его лица, помолчала, внезапно растерявшись, что было явно чуждо ее характеру, а затем шепнула ему на ухо:

— Разве я виновата, если хочу сделать ее достойной тебя?

Ее сын словно и не слышал вопроса. И лишь резко повторил:

— Дайте Розе договорить.

— На самом деле я ничего не хотела сказать, — пролепетала девушка, все более и более смущаясь.

— Да нет же, хотели!

Так грубо и резко прозвучал его голос, такая отчетливая досада сквозила в нем, что мать предостерегающе притронулась к руке сына и шепнула:

— Тсс!

Мосье Ломак, управляющий, и мосье Трюден, брат невесты, разом вопросительно покосились на девушку, едва с губ жениха сорвались эти слова. Она, по всей видимости, испугалась и удивилась, но не обиделась и не рассердилась. На узком лице Ломака проступила заинтересованная улыбка, но он скромно уставился в землю и начал буравить в дерне новую дырку острым концом трости. Трюден тут же отвел глаза и со вздохом отошел на несколько шагов, затем вернулся и хотел было заговорить, но Данвиль опередил его:

— Простите меня, Роза. Слишком уж ревностно я слежу, чтобы вы не испытывали недостатка во внимании, вот и расстраиваюсь порой безо всяких оснований.

С этими покаянными словами он поцеловал ей руку, очень нежно и изящно, но в глазах его мелькнуло выражение, шедшее вразрез с этим показным жестом. Этого не заметил никто, кроме наблюдательного и смиренного мосье Ломака, который снова улыбнулся про себя и принялся еще усерднее буравить дырку в траве.

— По-моему, мосье Трюден собирался что-то сказать, — произнесла мадам Данвиль. — Вероятно, он не будет возражать и позволит нам выслушать себя.

— Конечно, мадам, — учтиво отвечал Трюден. — Я собирался признаться, что это я виноват, если Роза без должного почтения относится к тем, кто верит в приметы: это я с детства приучал ее смеяться над всякого рода суевериями.

— Вы смеетесь над суевериями? — воскликнул Данвиль, порывисто повернувшись к нему. — Вы, человек, выстроивший лабораторию, посвятивший свой досуг изучению оккультного искусства химии, искатель эликсира жизни?! Право слово, вы меня поражаете!

В его голосе, глазах и манере сквозила саркастическая учтивость, по всей видимости прекрасно знакомая его матери и управляющему мосье Ломаку. Первая снова притронулась к руке сына и шепнула: «Осторожней!» — второй вдруг посерьезнел и перестал буравить дырку в траве. Роза не слышала предостережений мадам Данвиль и не заметила перемены в поведении Ломака. Она повернулась к брату и с сияющей, нежной улыбкой ждала, что он ответит. Он кивнул, словно хотел подбодрить ее, а затем снова обратился к Данвилю.

— У вас излишне романтические представления о химических экспериментах, — негромко проговорил он. — Мои опыты не имеют ни малейшего отношения к тому, что вы называете оккультными искусствами: я готов показать их хоть всему миру, если только мир сочтет это достойным зрелищем. Единственные эликсиры жизни, о которых мне известно, — это спокойное сердце и удовлетворенный ум. И то и другое я обрел много лет назад, когда мы с Розой поселились в этом домике.

В голосе его прозвучала затаенная печаль, что для его сестры означало гораздо больше, чем произнесенные простые слова. На глаза у нее навернулись слезы, она на миг отвернулась от жениха и взяла брата за руку.

— Не надо так говорить, Луи, словно вы потеряете сестру, ведь… — Губы у нее задрожали, и она осеклась.

— Все сильнее ревнует, боится, что вы отнимете ее у него! — зашептала мадам Данвиль на ухо сыну. — Тсс! Не обращайте внимания, ради всего святого! — добавила она поспешно, поскольку мосье Данвиль встал и шагнул к Трюдену, не скрывая раздражения и досады.

Однако он не успел ничего сказать: появился старый слуга Гийом и объявил, что кофе подан. Мадам Данвиль снова шепнула «Тсс!» и поскорее взяла сына под руку; вторую он предложил Розе.

— Шарль, — удивилась девушка, — как вы раскраснелись и как дрожит у вас рука!

Он сумел овладеть собой и улыбнулся ей:

— А знаете почему, Роза? Я думаю о завтрашнем дне.

С этими словами он прошел мимо управляющего и повел дам вниз, к дому. На узкое лицо мосье Ломака вернулась улыбка, в красных глазах мелькнул непонятный огонек — и он принялся буравить в дерне очередную дырку.

— Вы не зайдете выпить кофе? — спросил Трюден, прикоснувшись к руке управляющего.

Мосье Ломак еле заметно вздрогнул и оставил трость торчать в земле.

— Тысяча благодарностей, мосье. Только после вас.

— Признаться, сегодня до того прекрасный вечер, что мне пока не хочется уходить отсюда.

— Ах! Красоты природы — я радуюсь им вместе с вами, мосье Трюден, они у меня прямо вот здесь!

И Ломак прижал одну руку к сердцу, а другой выдернул трость из травы. Пейзаж и закат интересовали его не больше, чем недавно мосье Жюстена.

Они сели рядышком на опустевшую скамью, настало неловкое молчание. Смиренный Ломак был слишком скромен и не мог забыть свое место и завести беседу первым. Трюден был поглощен своими мыслями и не расположен разговаривать. Однако правила приличия требовали что-нибудь сказать. Не слишком вслушиваясь в собственные слова, он начал с пустой светской фразы:

— Жаль, мосье Ломак, что у нас было мало поводов узнать друг друга поближе.

— Я в неоплатном долгу перед восхитительной мадам Данвиль, которая избрала меня, дабы сопровождать ее сюда из поместья ее сына под Лионом, благодаря чему я имел честь быть вам представленным.

Красные глаза мосье Ломака, пока он произносил эту вежливую речь, внезапно нервически заморгали. Враги Ломака поговаривали, будто эти приступы глазной болезни, позволяющие уклониться от тяжкой обязанности глядеть прямо в глаза собеседнику, всегда приходят ему на помощь, когда он особенно неискренен или особенно коварен.

— Приятно было слышать, с каким глубоким уважением вы сегодня за ужином упоминали имя моего покойного отца, — продолжал Трюден, упорно поддерживая разговор. — Вы были знакомы?

— Я косвенно обязан вашему достойнейшему отцу своим теперешним положением, — отвечал управляющий. — Когда для того, чтобы спасти меня от бедности и гибели, было необходимо доброе слово человека влиятельного и почтенного, ваш отец произнес это слово. С тех пор я по-своему добился успеха в жизни — разумеется, весьма незначительного — и вот теперь имею честь надзирать над делами в поместье мосье Данвиля.

— Извините, но ваша манера говорить о своей нынешней должности несколько удивляет меня. Ведь ваш отец, насколько мне известно, был торговцем, как и отец Данвиля, который тоже был торговцем; разница лишь в том, что один потерпел неудачу, а другой нажил большое состояние. Почему же ваша нынешняя работа — честь для вас?

— Неужели вы не слышали? — воскликнул Ломак, всем своим видом выражая крайнее изумление. — Или слышали, но забыли, что мадам Данвиль принадлежит к одному из благороднейших домов Франции? Разве она никогда не говорила вам, как часто говорила мне, что ее брак с покойным мужем был мезальянсом и что главная цель ее жизни — вернуть сыну титул, хотя мужская линия ее рода прервалась уже много лет назад?

— Да, — отвечал Трюден, — помнится, я слышал нечто в этом духе, но не обратил внимания, поскольку подобные упования никогда не вызывали у меня особого сочувствия. Вы ведь уже много лет служите Данвилю, мосье Ломак; как вы… — Он замялся, а затем продолжил, глядя управляющему прямо в лицо: — Как вы считаете, его можно назвать добрым и хорошим хозяином?

От этого вопроса тонкие губы Ломака инстинктивно сжались, будто он не собирался произнести более ни слова. Он поклонился, Трюден ждал, он снова поклонился — и все. Трюден подождал еще. Ломак поглядел на собеседника прямо и открыто — но тут же глазной недуг взял свое.

— Похоже, вы спрашиваете не из пустого любопытства, если позволите — у вас особый интерес, — негромко заметил он.

— Я стараюсь быть откровенным со всеми, невзирая на обстоятельства, — парировал Трюден, — и буду откровенен и с вами, хотя мы почти незнакомы. Признаюсь, я и правда задал этот вопрос с особым интересом — и этот интерес касается самого дорогого, самого хрупкого, что у меня есть. — При этих словах голос у него дрогнул, но он твердо продолжил: — С первых дней помолвки моей сестры с Данвилем я считал своим долгом не скрывать собственных чувств; совесть и любовь к Розе требовали от меня быть честным до конца, хотя мой пыл и может кого-то расстроить или обидеть. Когда мы только познакомились с мадам Данвиль, когда я обнаружил, что знаки внимания, которые ее сын оказывает Розе, принимаются не без благосклонности, я очень огорчился и, хотя это стоило мне больших усилий, не стал скрывать своего огорчения от сестры…

Ломак, который до этого был весь внимание, в этот миг подскочил и в изумлении всплеснул руками:

— Огорчились? Я не ослышался? Мосье Трюден, вы огорчились, что юная дама благосклонно принимает ухаживания молодого человека, обладающего всеми достоинствами и совершенствами французского дворянина?! Огорчились, что человек, который столь прекрасно танцует, поет, говорит, что такой неотразимый и неутомимый дамский угодник, как мосье Данвиль, сумел посредством почтительной настойчивости оставить определенный след в сердце мадемуазель Розы? Ах, мосье Трюден, досточтимый мосье Трюден, это же просто уму непостижимо!

Глазной недуг разыгрался у Ломака сильнее обычного, и он на протяжении своего монолога моргал не переставая. В конце концов он снова всплеснул руками и вопросительно огляделся, помаргивая, словно молчаливо призывал в свидетели саму природу.

— Шло время, дело заходило все дальше, — продолжал Трюден, словно и не заметив, что его перебили, — и когда предложение было сделано и я понял, что Роза готова ответить согласием от всего сердца, у меня появились возражения, и я не стал скрывать их…

— О Небо! — снова перебил его Ломак, на сей раз стиснув руки и всем своим видом выражая замешательство. — Какие возражения? Какие могут быть возражения против молодого, превосходно воспитанного человека с колоссальным состоянием и безупречным характером? Я слышал об этих возражениях, я знаю, что они стали причиной неприязни, и снова и снова задаюсь вопросом, в чем же они состоят?

— Никто не знает, сколько раз я пытался выбросить их из головы как нелепые и надуманные, — отвечал Трюден, — но не получалось. В вашем присутствии я едва ли могу описать в подробностях свои впечатления о вашем хозяине с самой первой встречи, ведь вы ему служите. Достаточно будет, пожалуй, признаться, что я и теперь не могу убедить себя в искренности его чувств к моей сестре и что, несмотря на все свои усилия, несмотря на самое серьезное желание полностью доверять выбору Розы, я сомневаюсь и в характере, и в нравах вашего хозяина, а это сейчас, накануне свадьбы, вызывает у меня самый настоящий ужас. Давние тайные страдания, сомнения, подозрения вынуждают меня сделать это признание, мосье Ломак, едва ли не против воли, вопреки осторожности, вразрез со всеми светскими условностями. Вы много лет жили под одной крышей с этим человеком, вы видели его в моменты, когда он наедине с собой и ничего не остерегается. Я не искушаю вас обмануть его доверие, я только спрашиваю, не сделаете ли вы меня счастливым, сказав, что мое мнение о вашем хозяине вопиюще несправедливо? Я прошу вас, возьмите меня за руку и скажите, если можете, честно и откровенно, что моя сестра не ставит под угрозу счастье всей своей жизни, решившись завтра связать себя узами брака с Данвилем!

И он протянул управляющему руку. По удивительному стечению обстоятельств именно в этот момент Ломак смотрел в сторону — он залюбовался теми самыми красотами природы, которые так восхищали его.

— В самом деле, мосье Трюден, в самом деле! Подобная просьба в подобный момент просто поражает меня. — Тут он умолк и больше ничего не сказал.

— Когда мы с вами решили посидеть здесь вместе, мне и в голову не приходило обращаться к вам с этой просьбой и говорить с вами таким образом, — не отступал его собеседник. — Я же говорил вам: слова сорвались сами собой, едва ли не против моей воли; будьте же снисходительны к ним и ко мне. Мосье Ломак, я не могу требовать от других, чтобы они поняли и оценили мои чувства к Розе. Мы с ней остались совсем одни в целом мире: отец, мать, родственники — все они давно умерли и покинули нас. Я настолько старше сестры, что приучился относиться к ней скорее по-отцовски, а не по-братски. Вся моя жизнь, все сокровеннейшие надежды, все высочайшие упования — всё сосредоточено на ней. Я был уже отнюдь не мальчиком, когда мать на смертном одре вложила мне в руку крошечную ручку сестры и сказала: «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться». С тех пор я чуждался той любви и тех устремлений, которые свойственны другим мужчинам: у меня такой любви и таких устремлений не было. Сестрица Роза, как все мы называли ее в минувшие дни и как я люблю называть ее и сейчас, — Сестрица Роза стала единственной целью всей моей жизни, моим единственным счастьем, главной моей драгоценностью и самым желанным утешением. Я жил в этом бедном домишке, в этом скучном захолустье словно в раю, ведь со мной была Сестрица Роза — моя невинная, счастливая, сияющая Ева. Даже если бы избранный ею супруг был избран мною самим, необходимость расстаться с ней стала бы для меня самым тяжким, самым горьким испытанием. А раз все так, раз я думаю то, что думаю, и боюсь того, чего боюсь, судите сами, что за чувства должны терзать меня накануне ее свадьбы; и тогда вы поймете, почему и с какой целью я обратился к вам с просьбой, которая настолько удивила вас минуту назад, но уже не может удивлять сейчас. Говорите, если хотите, я больше ничего не скажу.

Он тяжело вздохнул, голова его склонилась на грудь, а рука, протянутая к Ломаку, задрожала — и он убрал ее, и она безвольно повисла.

Управляющий был не из тех, кого легко смутить, но сейчас он смутился. Обычно он без труда находил слова, чтобы выразить свои мысли, но сейчас начал спотыкаться, едва заговорив.

— Предположим, я вам отвечу, — медленно произнес он, — предположим, я скажу вам, что вы несправедливы к нему; достаточно ли будет моего свидетельства, чтобы поколебать ваше мнение, точнее, предубеждение, которое вот уже несколько месяцев лишь крепнет и крепнет? С другой стороны, предположим, у моего господина есть свои небольшие… — Ломак помедлил, прежде чем произнести следующее слово. — Свои небольшие… слабости, если угодно, но, поймите меня правильно, слабости лишь гипотетические; и, предположим, я их заметил и готов поделиться с вами своими наблюдениями — какой от них был бы прок сейчас, в одиннадцатом часу, если сердце мадемуазель Розы уже отдано, а свадьба назначена на завтра? Нет-нет! Поверьте мне…

Трюден вдруг вскинул голову:

— Благодарю вас, мосье Ломак, за напоминание, что наводить справки уже поздно, а следовательно, поздно верить кому-то. Моя сестра сделала выбор, и отныне с моих губ не сорвется ни единого слова о том, кого она выбрала. Будущее в руках Божиих, и чем бы все ни обернулось, надеюсь, у меня хватит сил сыграть свою роль терпеливо и отважно, как подобает мужчине! Приношу свои извинения, мосье Ломак, если по недомыслию поставил вас в неловкое положение вопросами, задавать которые не имел права. Вернемся в дом, я провожу вас.

Ломак открыл рот, потом снова закрыл, скованно поклонился, и его землистое лицо на миг побелело.

Трюден молча двинулся к дому; управляющий последовал за ним нарочито медленно, отставая на несколько шагов, и шептал себе под нос:

— Его отец был моим спасителем, это истинная правда, и нельзя об этом забывать; его отец был моим спасителем, и тем не менее я… нет! Поздно! Поздно говорить… поздно действовать… поздно что-то предпринимать!

У самого дома их встретил старый слуга.

— Молодая госпожа отправила меня позвать вас на кофе, мосье, — сказал Гийом. — Она оставила горячий кофейник для вас и для мосье Ломака.

Управляющий всплеснул руками — на сей раз от неподдельного изумления.

— Для меня?! — воскликнул он. — Мадемуазель Роза взяла на себя труд оставить чашку горячего кофе для меня?

Старый слуга в недоумении уставился на него, Трюден остановился и оглянулся.

— Что удивительного в простом жесте вежливости со стороны моей сестры? — спросил он.

— Извините, мосье Трюден, — отвечал Ломак, — у вас за плечами нет такого жизненного опыта, как у меня, вы не старик, у которого нет друзей, у вас прочное положение в свете, и вы привыкли, чтобы с вами обращались предупредительно. А я нет. Это первый случай в моей жизни, когда я послужил предметом внимания молодой дамы, — вот что удивило меня. Повторяю свои извинения; прошу вас, пойдемте в дом.

Трюден на это странное восклицание ничего не ответил. Однако ненадолго задумался о нем, а потом еще ненадолго задумался, когда они вошли в гостиную и он увидел, что Ломак подошел прямо к его сестре и смущенно и серьезно осыпал ее благодарностями за чашку горячего кофе, словно не заметив, что в это самое время Данвиль сидел за клавесином и пел. Роза изумилась и даже едва не рассмеялась, слушая его. Мадам Данвиль, сидевшая рядом с ней, нахмурилась и презрительно похлопала управляющего по руке веером.

— Будьте так любезны, помолчите, пока мой сын не закончит петь, — велела она.

Ломак низко поклонился и, удалившись за столик в углу, взял лежавшую на нем газету. Если бы мадам Данвиль увидела, каким стало его лицо, когда он отвернулся от нее, ее аристократическое самообладание несколько поколебалось бы при всей ее гордости.

Данвиль допел свою песню, встал из-за клавесина и принялся шептаться с невестой; Трюден сидел в дальнем конце комнаты один и внимательно читал письмо, которое достал из кармана, когда возглас Ломака, углубившегося в газету, вынудил остальных присутствовавших оставить свои занятия и посмотреть на него.

— В чем дело? — раздраженно поинтересовался Данвиль.

— Не помешаю ли я вам, если объясню? — почтительно обратился Ломак к мадам Данвиль; у него снова разыгрался глазной недуг.

— Вы нам уже помешали, — резко ответила пожилая дама, — так что можете объяснить.

— Это заметка из раздела «Новости науки», она привела меня в восторг и наверняка обрадует всех вас. — Тут Ломак многозначительно поглядел на Трюдена и прочитал из газеты следующее:

«Академия наук, Париж. — Мы счастливы объявить, что на вакантную должность младшего профессора химии назначается человек, чья скромность до сих пор не позволяла ему снискать славу своими научными достижениями. Члены Академии давно знакомы с его весьма значительными открытиями в химии, сделанными в последние годы, — открытиями, которыми он позволял безнаказанно пользоваться всем желающим с редкостным и, готовы прибавить, преступным спокойствием. Ни в одной профессии не найдется никого более достойного того доверия и признания, с которым государство назначает его на эту должность, нежели тот, о ком мы говорим, — мосье Луи Трюден».

Ломак поднял глаза от газеты, чтобы посмотреть, какое впечатление произвело его сообщение, и в тот же миг Роза в порыве восторга подбежала к брату и расцеловала его.

— Милый Луи! — Она захлопала в ладоши. — Позвольте мне первой поздравить вас! До чего же я рада, до чего же горда! Вы ведь согласитесь занять должность профессора, правда?

Трюден, который, едва Ломак начал читать заметку, поспешно и смущенно затолкал письмо обратно в карман, словно бы не знал, что ответить. Он с несколько рассеянным видом погладил сестру по руке и сказал:

— Я еще не решил; не спрашивайте почему, Роза, — по крайней мере, не сейчас, не прямо сейчас.

И ласково усадил ее обратно в кресло с видом задумчивым и расстроенным.

— Прошу прощения, разве младший профессор химии — подобающая позиция для дворянина? — поинтересовалась мадам Данвиль, не выказав ни малейшего интереса к новости, которую сообщил Ломак.

— Нет, конечно, — отвечал ее сын с саркастическим смешком. — Ему же придется работать и доказывать свою полезность. Дворянам это не пристало.

— Шарль! — Пожилая дама покраснела от злости.

— Ха! — воскликнул Данвиль. — Довольно о химии. Ломак, раз уж вы начали читать газету, попробуйте отыскать там что-нибудь интересное. Какие последние вести из Парижа? Новые признаки всеобщего мятежа?

Ломак обратился к другой странице газеты.

— Надежды на восстановление порядка слабы, очень слабы, — сказал он. — Министр Неккер получил отставку. По всему Парижу расклеены объявления о запрете публичных собраний. На Елисейские Поля выведена швейцарская гвардия и четыре артиллерийских орудия. Больше ничего не известно, но опасаются худшего. Смертоносная пропасть между аристократией и народом ширится чуть ли не с каждым часом.

Тут он умолк и положил газету. Трюден взял ее у него и мрачно покачал головой, просматривая только что прочитанный отрывок.

— Ба! — воскликнула мадам Данвиль. — Народ, тоже мне! Пусть эти четыре орудия должным образом зарядят, пусть швейцарская гвардия исполнит свой долг — и мы больше не услышим ни о каком народе!

— Я бы на вашем месте не был так уверен, — беспечно отозвался ее сын. — В Париже и вправду полно народу, швейцарской гвардии будет затруднительно перестрелять всех. Не держите свою аристократическую голову слишком высоко, матушка, пока мы не поймем со всей достоверностью, откуда ветер дует. Кто знает, может быть, скоро мне придется кланяться королю Толпе столь же низко, сколь и вы в юности приседали в реверансе перед королем Людовиком Пятнадцатым!

Договорив, он самодовольно рассмеялся и открыл табакерку. Его мать встала с кресла, побагровев от возмущения.

— Не желаю слушать подобных разговоров, они меня пугают и оскорбляют! — воскликнула она, сердито взмахнув рукой. — Нет, нет! Не желаю слышать больше ни слова. Не желаю сидеть и терпеливо смотреть, как мой сын, которого я люблю, шутит над самыми святыми принципами и глумится над памятью короля, помазанника Божия! Это ли мне награда — награда за то, что поддалась его уговорам и прибыла сюда против всех правил хорошего тона вечером накануне свадьбы? Больше я уступать не стану; я снова беру все в собственные руки и намерена поступать по собственному разумению. Я приказываю вам, сын мой, сопровождать меня обратно в Руан. Мы — сторона жениха, и нам нечего делать ночью в доме невесты. В следующий раз вы встретитесь только в церкви. Жюстен, карету! Ломак, возьмите мой плащ. Мосье Трюден, благодарю за гостеприимство, надеюсь с избытком воздать за него в первый же раз, когда вы заедете к нам. Мадемуазель, извольте завтра не просто надеть свадебный наряд, но и выглядеть в нем наилучшим образом. Помните, невеста моего сына должна делать честь его вкусу. Жюстен! Карету! Дармоед, бродяга, тупица, где моя карета?

— Моей матушке к лицу сердиться, верно, Роза? — спросил Данвиль, беспечно убирая табакерку, когда пожилая дама выплыла из комнаты. — Полно, любовь моя, неужели вы и вправду испугались? — добавил он и взял ее за руку с присущей ему легкостью и грацией. — Заверяю вас, нет ни малейшей причины пугаться. У моей матушки есть лишь один предрассудок, Роза, лишь одно слабое место. Вот увидите, она точь-в-точь кроткая голубица, если только не задевать ее сословную гордость. Ну же, ну же, нельзя, чтобы именно сегодня вы провожали меня с таким видом!

Он нагнулся и шепнул ей комплимент, подобающий жениху, отчего кровь снова прилила к ее щекам.

«Ах, как она любит его, как искренне она любит его!» — подумал ее брат, глядя на нее из уединенного уголка комнаты и подмечая смущенную улыбку, озарившую порозовевшее лицо Розы, когда Данвиль на прощание поцеловал ей руку.

Ломак, сохранявший во время вспышки гнева у пожилой дамы непроницаемое спокойствие, Ломак, чьи наблюдательные глаза с иронией смотрели, какое впечатление произвела эта сцена между матерью и сыном на Трюдена с сестрой, ушел последним. Поклонившись Розе с очевидной мягкостью, которая совсем не вязалась с его морщинистым, иссохшим лицом, он протянул руку ее брату.

— Я не принял вашу руку, когда мы сидели рядом на скамье. Могу ли я пожать ее сейчас? — спросил он.

Трюден учтиво ответил на его жест, однако ничего не сказал.

— Вероятно, когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения.

Прошептав эти слова, мосье Ломак еще раз поклонился невесте и вышел.

Несколько минут после этого брат и сестра молчали.

«Наша последняя ночь вместе дома!» — вот какой мыслью были полны их сердца. Роза заговорила первой. Не без робости подошла она к брату и встревоженно спросила:

— Луи, мне неловко за произошедшее с мадам Данвиль. Вы ведь не стали от этого хуже относиться к Шарлю?

— Я могу простить гнев мадам Данвиль, — уклончиво отвечал Трюден, — ведь он порожден ее искренними убеждениями.

— Искренними? — печально повторила Роза. — Искренними? Ах, Луи! Когда вы так говорите об убеждениях матери Шарля, я понимаю, насколько презрительно вы относитесь к его собственным убеждениям!

Трюден улыбнулся и покачал головой, но Роза не обратила внимания на этот отрицательный жест — только стояла и смотрела ему в глаза серьезно и печально. У нее выступили слезы, и она вдруг обвила руками шею брата и шепнула ему на ухо:

— Ах, Луи, Луи! Как бы я хотела научить вас взирать на Шарля моими глазами!

При этих словах он ощутил ее слезы у себя на щеке и попытался ее утешить:

— Нау́чите, Роза, непременно нау́чите. Ну же, ну же, нам надо держать себя в руках, иначе завтра вы будете дурно выглядеть!

Он отвел руки сестры и ласково усадил ее в кресло. В этот самый миг в дверь постучали, и появилась камеристка Розы, которая спешила обсудить с госпожой подготовку к завтрашней свадебной церемонии. Невозможно было и представить себе более уместной помехи. Роза была вынуждена волей-неволей задуматься о насущных мелочах, а у ее брата появился предлог уйти к себе в лабораторию.

Он сел за стол, обуреваемый сомнениями, и с тяжелым сердцем развернул перед собой письмо из Академии наук.

Пропустив все хвалебные фразы в начале письма, он всмотрелся лишь в последние строчки: «Первые три года в должности профессора потребуют от вас девять месяцев в году проводить в Париже или его окрестностях, дабы читать лекции и время от времени руководить экспериментами в лабораториях». Письмо, содержавшее эти строки, предлагало ему должность, о которой он не смел и мечтать, поскольку из скромности привык не доверять себе. Сами эти строки сулили такие обширные перспективы для его любимых экспериментов, на какие он не мог и надеяться в своем маленьком кабинете и при своих скудных средствах; и при всем при том он сидел и сомневался, стоит ли принимать предлагаемые ему соблазнительные почести и преимущества или все же отвергнуть — отвергнуть ради сестры!

«Девять месяцев в году в Париже, — печально подумал он, — а Роза с мужем будут жить в Лионе. О, если бы я мог изгнать из сердца страх за нее, если бы я мог выбросить из головы мрачные мысли о ее будущем, с какой радостью я ответил бы на это письмо согласием оправдать доверие Академии!»

Несколько минут он просидел в размышлениях. Похоже, его одолели зловещие предчувствия — щеки его становились все бледнее, а глаза заволакивались тенью.

«Если окажется, что эти раздирающие меня противоречия и подозрения, от которых я не могу избавиться, и в самом деле молчаливо сулят несчастья, которые обрушатся на нас неведомо когда, если и в самом деле (избави Боже!) рано или поздно Розе понадобится друг, защитник где-то поблизости, убежище в годину бедствий, где ей всегда открыта дверь, — где тогда найдет она защиту и убежище? У этой вспыльчивой женщины? У родни и друзей своего мужа?»

При этой мысли он содрогнулся, достал чистый лист бумаги и окунул перо в чернила. «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться», — повторил он про себя последние слова матери и начал писать письмо. Вскоре оно было готово. В нем в самых почтительных выражениях говорилось, что он благодарен за предложение, однако не может принять его вследствие семейных обстоятельств, распространяться о которых нет необходимости. И вот уже надписан адрес и поставлена печать — оставалось только положить письмо в почтовую сумку, лежавшую тут же, под рукой. Перед этим решительным действием Трюден заколебался. Он говорил Ломаку, что ради сестры отказался ото всех честолюбивых устремлений, и был уверен в этом до глубины души. Но на самом деле он лишь усмирил и усыпил их до времени, а письмо из Парижа пробудило их, и теперь он это понял. Письмо было написано, рука Трюдена уже легла на почтовую сумку, и в этот миг оказалось, что всю внутреннюю борьбу придется проделать еще раз — причем в тот момент, когда он меньше всего был к ней готов! В обычных обстоятельствах Трюден был не из тех, кто откладывает решение до последнего, но сейчас решил отложить его.

— Утро вечера мудренее, подожду до завтра, — сказал он себе, убрал письмо с отказом в карман и торопливо вышел из лаборатории.

Глава II

Неумолимо настало судьбоносное утро; необратимы были брачные обеты, произнесенные во зло или во благо. Шарль Данвиль и Роза Трюден стали отныне мужем и женой. Оправдалось и все, что сулил вчера великолепный закат. Утро в день свадьбы выдалось безоблачным. Брачный обряд прошел гладко с начала до конца и удовлетворил даже мадам Данвиль. Она вернулась вместе с гостями в дом Трюдена, источая улыбки и благоволение. С невестой она была сама приветливость.

— Моя умница, — проворковала пожилая дама, отведя Розу в укромный уголок, и одобрительно потрепала ее по щеке веером. — Моя умница, вы сегодня были великолепны — вы воздали должное вкусу моего сына. Дитя мое, вы доставили большое удовольствие даже мне! А теперь ступайте наверх, переоденьтесь в дорожное платье и не сомневайтесь в моей материнской любви при условии, что вы сделаете Шарля счастливым.

Новобрачным предстояло провести медовый месяц в Бретани, а затем вернуться в усадьбу Данвилей под Лионом. Прощание вышло скомканным, как всегда в таких случаях. Карета укатила, Трюден, надолго задержавшись на пороге, чтобы проводить ее взглядом, торопливо вернулся в дом. Даже пыль от колес развеялась, смотреть было решительно не на что, и все же у наружных ворот остался стоять мосье Ломак, лениво, будто ни от кого и ни от чего не зависел, и спокойно, словно на его плечах вовсе и не лежало обязанности позвать экипаж мадам Данвиль и сопровождать мадам Данвиль обратно в Лион.

Лениво и спокойно, медленно потирая руки, медленно кивая в ту сторону, куда укатили жених с невестой, стоял у ворот чудаковатый управляющий. Вдруг со стороны дома послышались шаги и словно бы пробудили его. Он бросил последний взгляд на дорогу, словно ожидал увидеть там карету молодой четы.

— Бедная девочка! Ах, бедная девочка! — тихо пробормотал про себя мосье Ломак и обернулся узнать, кто это идет к нему из дома.

Это был всего лишь почтальон с письмом в руке и почтовой сумкой под мышкой.

— Свежие новости из Парижа, дружище? — спросил Ломак.

— Прескверные, мосье, — отвечал почтальон. — Камиль Демулен[26] обратился к народу в Пале-Рояль; опасаются мятежа.

— Всего лишь мятежа! — язвительно повторил Ломак. — Ах, до чего же отважное правительство — не боится ничего похуже! Нет ли писем? — добавил он, поспешно меняя тему.

— Сюда — нет, — сказал почтальон, — только одно отсюда, от мосье Трюдена. Можно было и в сумку не класть, верно? — Он повертел письмо в руке.

Ломак при этих его словах поглядел ему через плечо и увидел, что письмо адресовано в Париж, председателю Академии наук.

«Любопытно, он согласился на должность или отказался?» — подумал управляющий, кивнул почтальону и направился в дом.

У дверей его встретил Трюден и торопливо спросил:

— Вы ведь едете обратно в Лион с мадам Данвиль, надо полагать?

— Сегодня же, — ответил Ломак.

— Если услышите, что в Лионе или в его окрестностях кто-то сдает подходящую холостяцкую квартиру, не откажите мне в любезности, дайте знать, — продолжил его собеседник тихо и еще более торопливо.

Ломак согласился, но не успел задать вдогонку вопрос, вертевшийся у него на кончике языка, как Трюден скрылся в доме.

— Холостяцкая квартира! — повторил управляющий, оставшись один на пороге. — В Лионе и окрестностях! Ага! Мосье Трюден, я сложил вашу холостяцкую квартиру и наш с вами разговор вчера вечером — и получил сумму, которую, по-моему, легко подогнать под ответ. Вы отказались от парижской должности, друг мой, и, сдается мне, я догадываюсь почему.

Он задумчиво умолк и покачал головой, мрачно хмурясь и кусая губы.

— Погода сегодня довольно ясная, — продолжил он через некоторое время, глядя вверх, в сияющие полуденные небеса. — Да, довольно ясная, но, по-моему, я вижу тучку, поднимающуюся над неким семейством, — тучку, которая многое скрывает, но что до меня, я намерен глаз с нее не спускать.

Часть вторая

Глава I

Прошло пять лет с тех пор, как мосье Ломак задумчиво стоял у ворот дома Трюденов, глядел вслед карете новобрачных и серьезно размышлял о будущих событиях. Глубокие перемены произошли в том семействе, над которым он пророчески различил маленькую, но грозную тучку. Еще глубже были перемены, постигшие всю Францию.

То, что пять лет назад было восстанием, теперь — Революция: Революция, поглощавшая и престолы, и титулы, и державы, назначавшая новых королей, некоронованных, ненаследственных, и своих советников — и топившая их в крови десятками; Революция, бушевавшая беспредельно, яростно, искренне, пока не остался лишь один король, способный управлять ею и подчинить ее себе, пусть и ненадолго. Имя этому королю — Террор, и тысяча семьсот девяносто четвертый — год его царствования.

Мосье Ломак больше не управляющий: у него свой официальный кабинет в официальном парижском здании. Снова июльский вечер — не менее прекрасный, чем тот, когда они с Трюденом сидели рядом на скамейке над Сеной. Окно кабинета распахнуто, в него дует тихий приятный ветерок. Однако дышит Ломак тяжело, будто его до сих пор донимает душный полдневный зной, и на лице его читаются горечь и озабоченность, когда он то и дело рассеянно посматривает вниз, на улицу.

Да и можно ли не быть печальным в такие времена? В царство Террора не осталось в городе Париже ни одного живого существа, которое могло бы проснуться поутру, точно зная, что до вечера оно не станет жертвой шпиона, доноса, ареста и гильотины. Такие времена сами по себе сломят чей угодно дух, однако не о них сейчас думал Ломак и не они его заботили. Он выбрал из груды бумаг, лежавших перед ним на старом письменном столе, один документ и прочитал его, и это вернуло его мыслями в прошлое и заставило задуматься обо всех переменах, которые произошли с тех пор, как он стоял в одиночестве на пороге дома Трюдена и видел перед собой будущее.

Перемены эти произошли даже быстрее, чем он предчувствовал. Прошло даже меньше времени, чем он рассчитывал, и Трюден оказался в гуще печальных событий, к которым готовился, считая их не более чем возможными, и они захватили его и потребовали всего его терпения, храбрости и жертвенности ради сестры. Характер ее мужа, лишившись покровов, проступал все яснее и яснее день ото дня и постепенно скатывался от плохого к ужасному. Мелкие оплошности, переросшие в привычное пренебрежение, беспечная отстраненность, обернувшаяся холодной враждебностью, случайные нападки, принесшие зрелые ядовитые плоды глубоких оскорблений, — эти знаки безжалостно показали Розе, что она всем рискнула и все потеряла еще в юные годы; у нее не было никакой защиты от этих незаслуженных обид, и она оказалась бы совсем беспомощной, если бы рядом не было брата, который постоянно утешал и поддерживал ее своей самоотверженной любовью. Трюден с самого начала готовился к этим испытаниям, и теперь они постигли его — и он встретил их как подобает мужчине, в равной мере не замечая ни травли со стороны матери, ни нападок со стороны сына. Эта трудная задача облегчилась лишь тогда, когда с течением времени к личным невзгодам присовокупились бедствия общественные. Теперь погружение в насущные политические трудности превратилось в передышку от домашних неприятностей.

Постепенно единственной целью и устремлением Данвиля стало хитростью придать своей жизни такое направление, чтобы примкнуть к набирающему силу революционному движению и плыть по течению вместе с ним — куда, не важно, лишь бы ничего не угрожало ни его жизни, ни имуществу. Мать Данвиля с ее слепой приверженностью своим старосветским убеждениям, невзирая на все опасности, упрашивала его, распекала, твердила о чести, отваге и принципиальности — все напрасно: он не слушал ее, а если слушал, то лишь смеялся. Данвиль избрал неверный путь в обращении с женой, а теперь намеревался поступить так же со всем миром.

Шли годы; разрушительные перемены ураганом пронеслись по старой государственной системе Франции, и Данвиль успешно менялся вместе с менявшимися временами. Настали первые дни Террора; теперь каждый подозревал каждого — и в политике, и в частной жизни, и среди верхов, и среди низов. При всей своей изворотливости даже Данвиль в конце концов подпал под подозрения в своей штаб-квартире в Париже — главным образом из-за матери. Это был его первый политический просчет, и в минуту бездумной ярости и досады он сорвал раздражение на Ломаке. Оказавшись под подозрением, он в свою очередь заподозрил управляющего. Мать лишь распалила подозрения, и Ломак был уволен.

В прежние времена жертва была бы сломлена, а в новые Ломак просто получил возможность последовать политическому призванию. Ломак был беден, сообразителен, скрытен и не слишком щепетилен. Он оказался добрым патриотом и дружбу водил только с добрыми патриотами, был достаточно честолюбив, обладал неброской кошачьей смелостью, бояться ему было нечего — и он отправился в Париж. Для людей его калибра там было предостаточно возможностей проявить себя, пусть и в мелочах. Ломак стал ждать случая. Случай представился; Ломак не упустил его, привлек благосклонное внимание грозного Фукье-Тенвиля[27] — и тем самым заручился местечком в тайной полиции.

Тем временем гнев Данвиля остыл; к нему вернулось чутье, которое до сих пор служило ему верой и правдой, и он послал за своим разжалованным слугой. Он опоздал. Ломак уже занял настолько высокую должность, что вполне мог отказать Данвилю, более того, даже подставить его шею под гильотину. Хуже того, Данвиль начал получать анонимные письма с предупреждениями, что ему следует, не теряя времени, доказать свой патриотизм, принеся существенную для него жертву, и вдобавок заставить замолчать свою мать, чья безрассудная откровенность вскоре может стоить ей жизни. Данвиль хорошо знал ее и понимал, что есть лишь один способ спасти ее, а значит, и себя. Мадам Данвиль наотрез отказывалась уезжать за границу, но теперь он настоял, что она должна воспользоваться первой же возможностью покинуть Францию до наступления более спокойных времен, — и он, Данвиль, обеспечит ей эту возможность.

Скорее всего, мадам Данвиль предпочла бы десять раз рискнуть жизнью, лишь бы не повиноваться сыну, но не отважилась ставить под угрозу и его — и ради него уступила. Данвиль обеспечил ей все необходимые бумаги и разрешения, позволившие ей покинуть Францию через Марсель, — часть он добыл благодаря тайным рычагам, часть беззастенчиво подделал. Но и тогда мадам Данвиль отказывалась уезжать, пока не узнает, каковы у ее сына планы на будущее. Данвиль показал ей письмо, которое намеревался передать самому Робеспьеру[28]: в этом письме он защищал свой опороченный патриотизм и возмущенно требовал, чтобы ему позволили обелить свою репутацию, а для этого предоставили должность, пусть и самую скромную, при ужасном Триумвирате, который тогда правил Францией, точнее, терроризировал ее. Вид этого документа успокоил мадам Данвиль. Она попрощалась с сыном и отбыла наконец в Марсель в сопровождении преданного слуги.

Отправляя письмо в Париж, Данвиль хотел просто оправдаться, выставив напоказ свой патриотизм. Поэтому он был просто потрясен, получив ответ, где его ловили на слове и вызывали в столицу, чтобы он занял там должность при существующем правительстве. Выбора не было — пришлось повиноваться. И Данвиль поехал в Париж, взяв жену с собой, — в самое пекло. К этому времени они с Трюденом уже открыто враждовали, и чем больше тревоги и опасений мог Данвиль вызвать у шурина, тем ему было приятнее. Трюден, верный себе и своей любви, поехал за ними — невзирая на опасности, невзирая на препятствия; и история недолгого пребывания супругов Данвиль в Париже стала и его историей.

Данвиль был изумлен, когда его предложение об услугах оказалось принято, и еще сильнее поразился, когда обнаружил, что отведенная ему должность — это место суперинтенданта в той самой тайной полиции, где работал агентом Ломак. Робеспьер и его соратники оценили своего верного приверженца по заслугам: у него было достаточно денег и достаточно влияния в провинции, чтобы стать предметом пристального интереса. Они знали, в чем ему не следует доверять и какую пользу он может принести. Дела тайной полиции были теми самыми делами, для которых отменно подходил человек хитрый и беспринципный, а присутствие рядом Ломака обеспечивало, что Данвиль будет без устали применять свою хитрость на службе государству. Нет лучше шпиона, которого можно приставить к заподозренному хозяину, чем уволенный слуга. Так и получилось, что в парижской тайной полиции и в правление Террора прежний хозяин Ломака номинально остался его хозяином, и в глазах общества он был суперинтендантом, перед которым Ломак церемонно отчитывался, а на самом деле — подозреваемым, за чьими мельчайшими оговорками и оплошностями Ломаку было официально поручено следить.

И теперь, когда Ломак в одиночестве задумался обо всех переменах и несчастьях последних пяти лет, его лицо становилось все мрачнее и печальнее. Часы на церкви по соседству пробили семь, и он очнулся от воспоминаний. Аккуратно сложил в стопку беспорядочную груду бумаг на столе, посмотрел на дверь, словно ожидал кого-то, а затем, убедившись, что он по-прежнему один, вернулся к тому особому документу, который вызвал у него длинную цепочку горьких мыслей. На бумаге было несколько шифрованных строчек, и они гласили:

«Как вам известно, ваш суперинтендант Данвиль на прошлой неделе взял отпуск с целью отправиться в Лион по личным делам, и его ждут обратно не раньше чем через день-два. Пока его нет, проследите за Трюденом. Соберите все улики и будьте готовы действовать в любую минуту. Не покидайте кабинет, пока не получите новых вестей от меня. Если у вас есть экземпляр секретных указаний касательно Данвиля, которые вы составили для меня, отправьте их мне домой. Я хочу освежить их в памяти. Ваше письмо сожжено».

На этом записка обрывалась. Ломак сложил ее и со вздохом убрал в карман. Он крайне редко позволял себе подобные проявления чувств. Затем он откинулся в кресле и нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. Тут в дверь осторожно, негромко постучали, и в кабинет бесшумно вошли и выстроились вдоль стены человек восемь-десять — очевидно, опытные сотрудники нынешней французской инквизиции.

Ломак кивнул двоим из них:

— Пикар и Маглуар, подойдите и сядьте за стол. Вы мне понадобитесь, когда я отпущу остальных.

С этими словами Ломак раздал остальным запечатанные бумаги, внеся их в книгу учета, и те молча приняли их, поклонились и разошлись. На сторонний непредубежденный взгляд они были словно конторские служащие, получившие от торговца документы на доставку груза. Кому могло прийти в голову, что так спокойно, так тихо, с такой безмятежностью конторской рутины происходит обмен доносами, ордерами на арест и смертными приговорами, что так из обреченных людей готовят очередную трапезу для всепожирающей гильотины?

— Принесли записи? — спросил Ломак двоих за столом, когда дверь закрылась. (Те ответили утвердительно.) — Пикар, вы согласно распоряжениям начинали работу по делу Трюдена; приступайте к чтению. Доклады я разослал, но нам стоит еще раз пересмотреть улики с самого начала, чтобы ничего не упустить. Если придется вносить поправки, надо сделать это сейчас. Читайте, Пикар, и постарайтесь не терять времени!

Получив это распоряжение, Пикар достал из кармана несколько длинных узких листков бумаги и начал читать:

— Протокол об уликах по делу Луи Трюдена, подозреваемого по доносу гражданина суперинтенданта Данвиля во враждебности к священному делу свободы и в неприязненном отношении к власти народа. Первое. За подозреваемым ведется слежка, в результате которой выявлены следующие обстоятельства. Дважды видели, как он ночью ходит из своего дома в дом на Рю-де-Клери. В первую ночь при нем были деньги, во вторую — бумаги. Возвращался он без того и без другого. Эти сведения получены от гражданина, нанятого Трюденом для помощи по хозяйству (из тех, кого во времена тиранов звали слугами). Этот человек — добрый патриот, и его показаниям относительно действий Трюдена можно доверять. Второе. В доме на Рю-де-Клери много жильцов, и не все они известны государству в должной степени. Выяснить что-то определенное о гражданине или гражданах, которых посещал Трюден, оказалось затруднительным, поскольку не было ордера на арест. Третье. Поскольку идет предварительное следствие, арест представляется преждевременным, поскольку, скорее всего, пресечет развитие заговора и даст виновному знак бежать. Поэтому отдано распоряжение ждать и наблюдать. Четвертое. Гражданин суперинтендант Данвиль ненадолго покинул Париж. Поэтому задача наблюдения за Трюденом снимается с нижеподписавшегося и поручается его товарищу Маглуару. Подпись: Пикар. Ознакомлен: Ломак.

Дочитав до этого места, полицейский агент положил бумаги на стол, подождал дальнейших распоряжений и, не получив их, удалился. Лицо Ломака сохранило прежнее выражение, печальное и озадаченное. Он по-прежнему барабанил пальцами по столу и даже не взглянул на второго агента, а лишь приказал ему прочитать доклад. Маглуар извлек полоски бумаги, в точности такие же, как у Пикара, и прочитал написанное на них так же торопливо, деловито и невыразительно:

— Дело Трюдена. Протокол. Продолжение. Гражданин агент Маглуар получил указания продолжить слежку за Трюденом и докладывает о дополнительных важных обстоятельствах. Первое. Нельзя исключать, что Трюден задумывает третий тайный визит в дом на Рю-де-Клери. Предприняты меры для пристального наблюдения, в результате которых выявлен еще один человек, связанный с предполагаемым заговором. Этот человек — сестра Трюдена, жена суперинтенданта Данвиля.

— Бедное заблудшее дитя! Ах, бедное заблудшее дитя! — пробормотал себе под нос Ломак, снова вздохнул и беспокойно поерзал в своем потертом старом кожаном кресле.

Очевидно, Маглуар не ожидал вздохов, восклицаний и выражений сожаления от своего начальника-агента, обычно невозмутимого. Он изумленно поглядел на него поверх бумаг.

— Читайте, Маглуар! — вскричал Ломак во внезапном припадке раздражительности. — Какого дьявола вы не читаете?

— Сию секунду, гражданин, — смиренно отвечал Маглуар и продолжил: — Второе. Связь упомянутой Данвиль с тайными замыслами ее брата подтверждается событиями в доме Трюдена, сведения о которых мы получили благодаря бдительности вышеупомянутого гражданина и патриота. Подозреваемые беседовали наедине, разговор велся шепотом. Подслушать удалось немного, однако услышанное доказывает, что сестра Трюдена прекрасно знала о его намерении и в третий раз отправиться в дом на Рю-де-Клери. Более того, обнаружено, что она дождалась его возвращения, после чего отправилась к себе домой одна. Третье. Тем временем ведется самое тщательное наблюдение за домом на Рю-де-Клери. Обнаружено, что Трюден посещает мужчину и женщину, известных хозяину дома и остальным жильцам под фамилией Дюбуа. Они живут на пятом этаже. На то время, когда был сделан этот вывод, оказалось невозможным ни проникнуть в их комнату, ни увидеть гражданина и гражданку Дюбуа, не вызвав нежелательных волнений в самом доме и по соседству. Для дальнейшего наблюдения за домом был оставлен агент, был подан запрос на ордер, на обыск и арест. По стечению обстоятельств получить их удалось не сразу. К тому времени, когда они наконец были получены, мужчина и женщина исчезли. Их следов не удалось найти до сих пор. Четвертое. Хозяин дома был немедленно арестован, как и агент, которому было поручено наблюдать за домом. Хозяин дома настаивает, что ему не было ничего известно о его жильцах. Однако есть подозрение, что он подкуплен, а кроме того, что бумаги, которые Трюден доставил гражданину и гражданке Дюбуа, — поддельные паспорта. Весьма вероятно, эти паспорта и деньги позволили им уже покинуть Францию. Были предприняты надлежащие меры по их розыску на случай, если они еще не успели пересечь границу. До сих пор никаких сведений о них не получено. Пятое. Трюден и его сестра находятся под постоянным наблюдением. Нижеподписавшийся ожидает дальнейших распоряжений. Подпись: Маглуар. Ознакомлен: Ломак.

Закончив читать заметки, Маглуар положил их на стол. Как видно, в этом кабинете к нему благоволили, и он знал об этом, поскольку отважился высказаться, а не просто молча вышел, по примеру своего предшественника Пикара:

— Когда гражданин Данвиль вернется в Париж, он, должно быть, очень удивится, обнаружив, что, донеся на брата жены, невольно донес и на жену.

Ломак вскинул голову, и его снова одолел глазной недуг, который постигал его с поразительной нерегулярностью в определенных случаях. Маглуар понимал, о чем свидетельствует этот признак, и смутился бы, не будь он полицейским агентом. А поскольку он был агентом, то молча попятился от стола и прикусил язык.

— Друг мой Маглуар, — проговорил Ломак, неистово моргая, — ваше последнее замечание видится мне завуалированным вопросом. А вопросы здесь задаю только я — и никогда не отвечаю на них сам. Хотите знать, гражданин, каковы были тайные побуждения нашего суперинтенданта? Ступайте и выясните сами. Чудесное будет упражнение для вас, мой друг Маглуар, чудесное упражнение в часы, свободные от службы.

— Будут ли еще распоряжения? — обиженно поинтересовался Маглуар.

— Относительно вашего доклада — нет, — отвечал Ломак. — После повторного чтения здесь нечего ни поправить, ни прибавить. Но я сейчас составлю для вас памятку. Посидите за другим столом, друг мой Маглуар; я вас обожаю, когда вы не суетесь с расспросами; прошу вас, посидите.

Обратившись к агенту с этим учтивым приглашением в самом нежном тоне, Ломак извлек бумажник и вытащил оттуда записочку, развернул ее и внимательно прочел. Заголовок гласил: «Секретные распоряжения относительно суперинтенданта Данвиля», а дальше значилось:

«Нижеподписавшийся с уверенностью заявляет на основании длительного опыта жизни в одном доме с Данвилем, что тот написал донос на шурина исключительно по личным побуждениям, и это не имеет ни малейшего касательства к политике. Коротко говоря, факты таковы: Луи Трюден с самого начала противился браку своей сестры с Данвилем, поскольку не доверял нраву и характеру последнего. Однако брак состоялся, и Трюден принялся смиренно ждать, к чему это приведет: предусмотрительно поселился неподалеку от сестры, чтобы при необходимости встать между возможными преступлениями мужа и вероятными страданиями жены. Вскоре результаты превзошли все его худшие ожидания и потребовали того самого вмешательства, к которому он готовился. Трюден, человек непоколебимо твердый, терпеливый и верный себе, сделал защиту и утешение сестры делом всей жизни. Он не дает свояку ни малейшего предлога открыто поссориться с ним. Не позволяет ни обманывать, ни сердить, ни утомлять себя и при этом превосходит Данвиля всем — и манерой держаться, и характером, и способностями. С учетом всех этих обстоятельств нет нужды упоминать, что враждебность к нему свояка совершенно непримирима, и точно так же нет нужды намекать на абсолютно очевидные мотивы, побудившие Данвиля донести на шурина.

Что касается подозрительных обстоятельств, затронувших не только Трюдена, но и его сестру, нижеподписавшийся, к сожалению, пока не в состоянии предложить ни объяснений, ни догадок. На нынешнем предварительном этапе это дело окутано непроницаемой завесой тайны».

Ломак внимательно прочитал эти строки, вплоть до собственной подписи внизу. Это был дубликат тех самых «секретных указаний» из документа, который он просматривал перед приходом полицейских агентов. Он медленно и словно бы даже неохотно сложил записку, обернул в чистый лист бумаги и был уже готов запечатать, когда ему помешал стук в дверь.

— Войдите! — с досадой воскликнул он, и в кабинет вошел человек в дорожном костюме, весь в пыли, прошептал ему на ухо два слова и удалился.

Выслушав его, Ломак вскинулся и, снова развернув записку, торопливо прибавил ниже подписи: «Как мне только что сообщили, Данвиль решил вернуться в Париж скорее обещанного и его можно ждать уже сегодня». Дописав это, он закрыл конверт, запечатал, надписал и вручил Маглуару. Полицейский агент на пороге взглянул на адрес: «Гражданину Робеспьеру, Рю-Сен-Оноре».

Снова оставшись один, Ломак поднялся и беспокойно зашагал взад-вперед, кусая ногти.

— Данвиль вернется уже сегодня, — бормотал он про себя, — а с ним и кризис. Трюден — заговорщик?! Ба! На сей раз вряд ли дело в заговоре, это не ответ на загадку. Но что же тогда?

Раз-другой он пересек комнату молча, а потом остановился у открытого окна и взглянул на клочок закатного неба, еле видневшийся за домами.

— Вот уже пять лет прошло, как Трюден разговаривал со мной на скамье над рекой, а Сестрица Роза оставила Ломаку, бедному, старому, тощему, чашку кофе — и следила, чтобы не остыл! Теперь я по долгу службы обязан подозревать обоих, вероятно, арестовать, вероятно… Почему это дело не поручили другому?! Не хочу, не желаю ни за какие деньги!

Он вернулся к столу и сел за свои бумаги с упрямым видом человека, твердо решившего отогнать тяжелые мысли простой усердной работой. Более часа он упорно трудился, время от времени откусывая кусок черствого хлеба. Потом остановился и снова задумался. Летние сумерки постепенно сменились ночью, в комнате стемнело.

— Может быть, мы все-таки продержимся до утра, кто знает? — произнес Ломак и позвонил в колокольчик, чтобы принесли свечи.

Свечи были доставлены, а с ними, что не сулило ничего хорошего, вернулся и полицейский агент Маглуар с небольшим запечатанным конвертом. В нем был ордер на арест и записочка, сложенная треугольником и больше всего похожая на любовное письмо или приглашение в гости от какой-то дамы. Ломак поскорее развернул записку и прочел в ней следующие шифрованные строки, выведенные аккуратным, изящным почерком и подписанные инициалами Робеспьера — М. Р.:

«Арестуйте Трюдена и его сестру сегодня же ночью. По зрелом размышлении я склоняюсь к тому, что если Данвиль успеет вернуться и будет при этом присутствовать, это, пожалуй, только к лучшему. Он не готов к аресту жены. Понаблюдайте за ним в это время и доложите мне лично. Боюсь, он человек порочный, а к пороку я питаю особое отвращение».

— Будут ли задания для меня на ночь? — спросил Маглуар и зевнул.

— Один арест, и все, — отвечал Ломак. — Соберите своих людей, а когда будете готовы, подайте к дверям экипаж.

— Только-только поужинать собрались, — проворчал Маглуар за дверью. — Черт побери аристократов! До того торопятся на гильотину, что не дают человеку спокойно съесть хлеб свой насущный!

— Выхода нет, — пробурчал Ломак и сердито затолкал в карман ордер на арест и треугольную записку. — Его отец был моим спасителем, сам он относился ко мне по-дружески, словно к равному, его сестра обращалась со мной по-благородному, как было принято тогда говорить, а теперь…

Он остановился и вытер лоб, затем отпер стол, достал бутылку бренди и налил себе полный стакан, который и выпил — медленно, по глотку.

— Интересно, другие тоже с возрастом становятся мягкосердечны? — сказал он. — Я уж точно. Надо крепиться! Крепиться! Пусть будет, что будет. Я не смог бы предотвратить арест даже ценой собственной жизни. И если я откажусь, это сделает кто угодно другой в нашей конторе.

Тут снаружи послышался стук каретных колес.

— А вот и экипаж! — воскликнул Ломак, запер бренди в ящик и взял шляпу. — Ладно, раз уж их все равно арестуют, пусть лучше это буду я.

Постаравшись утешить себя этим замечанием, главный полицейский агент Ломак задул свечи и покинул кабинет.

Глава II

Сестрица Роза и не подозревала, что ее муж изменил планы и вернется в Париж на день раньше обещанного, поэтому покинула свое уединенное жилище, решив провести вечер с братом. Они засиделись за разговором дотемна, и ночная мгла незаметно обволокла их, как часто бывает с теми, кто поглощен спокойной беседой на давно известные темы. Вот почему по любопытному стечению обстоятельств в тот самый миг, когда Ломак задул свечи в своем кабинете, Роза зажгла настольную лампу в квартире брата.

Пять лет печалей и разочарований изменили ее, и на это больно было смотреть. Лицо осунулось и вытянулось, нежный румянец больше не играл на белой коже, вся фигура ссохлась из-за какой-то немочи, отчего Роза уже начала сутулиться при ходьбе. Девичья застенчивость покинула ее, сменившись неестественной молчаливостью и подавленностью. Из всех ее очаровательных черт, которыми она по невинности своей привлекла своего бессердечного мужа себе на погибель, сохранилась лишь одна — обезоруживающая нежность голоса. Пусть в нем то и дело сквозили нотки грусти, но мягкая притягательность его ровного от природы тона сохранилась. Общая гармония померкла, но одна гармоничная особенность осталась неизменной. Брат Розы, хотя и был изнурен заботами и выглядел еще печальнее, был больше похож на себя прежнего. Слабые места быстрее проявляются на хрупком материале. Красота, кумир человечества, легче всего покидает свое кратковременное убежище в том единственном Храме, где мы особенно любим поклоняться ей.

— Значит, Луи, по-вашему, наше опасное предприятие на сей раз увенчалось успехом? — с тревогой спросила Роза, когда зажгла лампу и накрыла ее стеклянным абажуром. — Когда вы говорите, что наконец-то у нас все получилось, даже слышать вас уже облегчение!

— Я сказал, Роза, что я лишь надеюсь, — отвечал ее брат.

— Ну, Луи, слово «надеюсь» из ваших уст дорогого стоит, как, впрочем, и из уст каждого в этом запуганном городе в нынешние дни Террора.

Вдруг она умолкла: ее брат предостерегающе поднял руку. Они переглянулись и прислушались. На улице рядом с домом послышались неторопливые шаги — остановились на миг у двери — двинулись дальше — донеслись через открытое окно. Больше ничто не нарушало ночного безмолвия ни в доме, ни снаружи: вот уже долгие месяцы Париж был окутан гробовой тишиной Террора. Это было приметное знамение времени — даже случайные шаги, звучащие несколько странно в тишине ночи, вызвали подозрения и у брата, и у сестры, и подозрения эти стали для парижан до того привычны, что беседа сама собой приостановилась, пока незнакомые шаги не стихли вдали, и ничего не пришлось объяснять.

— Луи, — продолжала Роза, понизив голос до шепота, когда все стихло, — когда мне можно будет доверить нашу тайну мужу?

— Рано! — предостерег ее Трюден. — Ни слова, ни намека, пока я не разрешу. Помните, Роза, вы с самого начала обещали молчать. Все зависит от того, чтобы вы свято соблюдали свое обещание, пока я не освобожу вас от него.

— Я буду свято соблюдать его, честное слово, невзирая на опасности, невзирая на соблазны, — отвечала Роза.

— Этого вполне достаточно для моего спокойствия; а теперь, любовь моя, давайте сменим тему. Даже у этих стен могут быть уши, и запертая дверь не защитит нас. — Он беспокойно покосился на упомянутую дверь. — Кстати, Роза, я, пожалуй, соглашусь с вашим мнением о моем новом слуге, что-то в нем есть фальшивое. Жаль, я распознал это не так быстро, как вы.

Роза испуганно вскинулась:

— Он повел себя подозрительно? Вы заметили, что он следит за вами? Луи, скажите мне самое худшее.

— Тише, тише! Не так громко, моя дорогая. Не тревожьтесь понапрасну, ничего подозрительного он не сделал.

— Увольте его, умоляю, умоляю, увольте его, пока не поздно!

— И тогда он в отместку донесет на меня в первый же вечер, когда дойдет до своей ячейки. Не забывайте, теперь между господами и слугами равенство. Мне вообще не полагается держать слугу. Просто при мне живет гражданин, который оказывает мне услуги по хозяйству, а я выражаю свою признательность материально. Нет-нет! Я могу лишь постараться перехитрить его, чтобы он меня предупредил в случае опасности, больше ничего. Однако мы снова заговорили о неприятном — позвольте мне еще раз сменить тему. Там, в углу, лежит на столе книжица; скажите, что вы о ней думаете.

Книга оказалась изданием корнелевского «Сида»[29] в прелестном синем сафьяновом переплете. Роза рассыпалась в похвалах.

— Я вчера нашел ее в букинистической лавке, — сказал ее брат, — и купил вам в подарок. Корнель — писатель, который даже в нынешние времена никого не скомпрометирует. Помните, вчера вы говорили мне, что вам стыдно, что вы так мало знаете нашего великого драматурга? — (Это Роза прекрасно помнила и улыбнулась подарку почти что прежней радостной улыбкой.) — Там в начале каждого действия превосходные гравюры, — продолжал Трюден, настойчиво привлекая внимание сестры к иллюстрациям, а когда она и вправду увлеклась ими, вдруг встал и отошел к окну.

Он прислушался, потом отодвинул штору и поглядел вниз, на улицу, в обе стороны. Ни одной живой души.

«Должно быть, показалось, — подумал он и поспешил обратно к сестре. — Но на прогулке у меня возникло отчетливое впечатление, будто меня преследует шпион».

— Как вы думаете, Луи, — спросила Роза, по-прежнему углубившись в книгу, — когда «Сида» будут в следующий раз давать в театре, муж отпустит меня с вами посмотреть представление?

— Нет! — воскликнул чей-то голос за дверью. — Нет, даже если вы будете просить на коленях!

Роза вскрикнула и обернулась.

На пороге стоял ее муж и гнусно скалился, глядя на нее, не сняв шляпы и вызывающе засунув руки в карманы. За этим открытием последовала пауза, которой воспользовался слуга Трюдена и представил его с наглой улыбкой.

— Гражданин суперинтендант Данвиль с визитом к гражданке своей жене, — сообщил он и отвесил хозяину шутовской поклон.

Роза посмотрела на брата, потом приблизилась к двери на несколько шагов.

— Вот это неожиданность, — слабым голосом проговорила она. — Что-то случилось? Мы… мы не ждали вас.

Она осеклась: муж надвинулся на нее, бледный от еле сдерживаемой злобы, побелели даже губы.

— Как вы посмели прийти сюда, ведь я же говорил вам?.. — отчеканил он тихой скороговоркой.

От этого Роза сжалась, словно он ударил ее. При виде этого кровь прилила к лицу ее брата, но он совладал с собой и, взяв Розу за руку, молча отвел ее в сторону и усадил в кресло.

— Я запрещаю вам садиться в этом доме, — заявил Данвиль, снова надвигаясь на нее. — Я приказываю вам вернуться домой со мной! Слышите? Я приказываю!

Он шагнул к ней еще ближе, но тут перехватил нацеленный на него взгляд Трюдена и остановился. Роза вскочила и встала между ними.

— Ох, Шарль, Шарль! — сказала она мужу. — Будьте сегодня другом Луи и станьте снова добры ко мне. Я имею право просить вас об этом, даже если вы считаете иначе!

Он отвернулся и презрительно захохотал. Она хотела что-то добавить, но Трюден прикоснулся к ее руке и предостерег ее взглядом.

— Знаки! — воскликнул Данвиль. — Тайные знаки между вами!

Он с подозрением уставился на жену — и тут случайно заметил книгу, подарок Трюдена, которую Роза машинально сжимала в руках.

— Что это за книга?

— Просто пьеса Корнеля, — отвечала Роза. — Луи подарил мне ее сегодня.

При этом признании подавленная злоба Данвиля вырвалась на волю, не зная удержу.

— Верните ее! — закричал он в ярости. — Вам нельзя принимать от него подарки! Все, к чему он прикасается, отравлено ядом слежки за домашними! Верните книгу!

Роза помедлила.

— Не хотите?!

Он вырвал книгу у нее из рук, с проклятием швырнул на пол и придавил ногой.

— Ох, Луи, Луи! Умоляю, не забывайте…

Когда книга упала на пол, Трюден шагнул вперед. В этот самый миг сестра обхватила его руками. Он остановился; краска гнева сменилась призрачной бледностью.

— Не надо, Луи! — Роза теснее прижалась к нему. — Вы терпели пять лет, потерпите и сейчас. Не надо, нет!

Он мягко отвел ее руки:

— Вы правы, любовь моя. Не бойтесь, все уже позади.

С этими словами он отстранил сестру и молча поднял книгу с пола.

— Неужели даже это вас не задело? — с глумливой усмешкой спросил Данвиль. — Отменное у вас, однако, самообладание: любой другой уже вызвал бы меня на дуэль!

Трюден посмотрел ему прямо в лицо и, достав платок, вытер испачканный переплет.

— Если бы я мог стереть пятно вашей крови со своей совести с той же легкостью, как стираю пятно от вашего башмака с этой книги, — ровным тоном ответил он, — вы не прожили бы и часа. Не плачьте, Роза, — продолжал он, снова обращаясь к сестре. — Я сохраню эту книгу для вас до тех пор, пока вы не сможете забрать ее.

— Вы сделаете то, вы сделаете сё! — закричал Данвиль, все больше и больше выходя из себя и давая волю гневу, несмотря на всю свою хитрость. — Нечего с такой уверенностью рассуждать о будущем, вы не знаете, что вас ждет. Следите за языком в моем присутствии: настанет день, когда вам понадобится моя помощь — моя помощь, слышите?!

Трюден отвернулся от сестры, словно боялся, как бы она не заметила, что сделалось с ним от этих слов.

«Человек, который шел за мной сегодня, — шпион Данвиля!» Эта мысль пронеслась у него в мозгу, но он не вымолвил ни звука. На миг настала тишина — и в ночной тиши до них донеслось громыхание тяжелых колес в отдалении. Оно все приближалось и приближалось — и вот совсем приблизилось и затихло под окном.

Данвиль порывисто кинулся к окну и выглянул на улицу. «Не зря я поспешил вернуться, — подумал он, всматриваясь в темноту. — Ни за что не согласился бы пропустить этот арест!»

Ночь была звездная, но безлунная. Он не различил ни экипажа, ни людей, которые из него вышли, и снова повернулся к остальным. Его жена упала в кресло, ее брат запирал в ящик книгу, которую обещал сохранить для нее. В мертвой тишине особенно мучительно было слышать звуки приближающихся по лестнице шагов. Наконец дверь тихонько отворилась.

— Гражданин Данвиль, salut et fraternité![30] — произнес Ломак, появившийся на пороге в сопровождении своих агентов. — Гражданин Луи Трюден? — продолжал он.

Роза вскочила с кресла, но не успела ничего сказать — брат зажал ей рот ладонью.

— Да, меня зовут Луи Трюден, — отвечал он.

— Шарль! — Роза вырвалась и с мольбой бросилась к мужу. — Кто эти люди? Зачем они здесь?

Он ничего не ответил.

— Луи Трюден, — медленно проговорил Ломак и вытащил из кармана ордер, — именем Республики вы арестованы.

— Роза, назад! — закричал Трюден.

Поздно: потеряв голову от ужаса, она схватила мужа за локоть.

— Спасите его! — воскликнула она. — Ради всего, что дорого вам в этом мире, спасите его! Шарль, вы начальник этого человека, прикажите ему выйти!

Данвиль грубо стряхнул ее руку.

— Ломак исполняет свой долг. Да, — добавил он, обратившись к Трюдену со злобной победоносной гримасой, — да, исполняет свой долг. Смотрите на меня сколько хотите, взглядами меня не проймешь. Это я донес на вас! Я это признаю, я этим горжусь! Я избавился от врага, а государство — от плохого гражданина. Вспомните свои тайные визиты в дом на Рю-де-Клери!

Его жена испустила вопль ужаса. Снова схватила его за локоть обеими руками — слабыми, дрожащими, которые вдруг стали сильными, словно у мужчины.

— Идите сюда, идите сюда! Мне надо поговорить с вами, и я поговорю!

Она с новообретенной силой протащила его за собой несколько шагов, в пустой угол комнаты. С помертвелым лицом и безумным взглядом, она привстала на цыпочки и прижала губы к уху мужа. В этот самый миг Трюден закричал ей:

— Роза, если вы заговорите, мне конец!

Услышав это, она осеклась, выпустила руку мужа и, вся трепеща, повернулась к брату.

— Роза, — продолжал он, — вы дали слово, и ваше слово свято. Если вы дорожите честью, если вы любите меня, подойдите ко мне — подойдите и молчите.

Он протянул руку. Она подбежала к нему и, уронив голову ему на грудь, разразилась рыданиями.

Данвиль раздраженно обратился к агентам.

— Выведите арестованного, — распорядился он. — Ваш долг здесь исполнен.

— Лишь половина долга, — уточнил Ломак, не спуская с него глаз. — Роза Данвиль…

— Моя жена?! — воскликнул суперинтендант. — При чем здесь моя жена?

— Роза Данвиль, — бесстрастно продолжал Ломак, — вы также указаны в ордере на арест Луи Трюдена.

Роза, приникшая к груди брата, подняла голову. Твердость оставила его, он весь дрожал. Она услышала, как он шепчет: «И Роза тоже! Боже мой! К этому я не готов». Она услышала эти слова, смахнула слезы и поцеловала его:

— Я только рада, Луи. Мы вместе поставили всё на кон — и теперь будем страдать вместе. Я только рада!

Преодолев первое потрясение, Данвиль уставился на Ломака, словно ушам своим не верил.

— Не может быть! — воскликнул он. — На жену я не доносил. Это какая-то ошибка, вы не уполномочены…

— Молчать! — властно оборвал его Ломак. — Молчать, гражданин! Я требую уважения к декрету Республики!

— Мерзавец! Покажите мне ордер! — велел Данвиль. — Кто посмел донести на мою жену?

— Вы! — Ломак презрительно усмехнулся. — Вы! И если кто-то здесь мерзавец, так это вы и есть! Вы — потому что донесли на ее брата! Ага! Мы даром свой хлеб не едим, не тратим время на оскорбления — мы ищем и находим. Если Трюден виновен, ваша жена тоже замешана. Мы это знаем — и мы ее арестовываем.

— Я запрещаю арестовывать ее! — завопил Данвиль. — Я здесь начальник. Кто мне возразит?

Невозмутимый агент ничего не ответил. Его острый слух уловил новый шум на улице. Он подбежал к окну и выглянул.

— Кто мне возразит? — повторил Данвиль.

— Тише! — вскинул руку Ломак. — Молчите и слушайте!

При этих его словах донесся глухой топот марширующих ног. Голоса, негромко и стройно поющие «Марсельезу», торжественно следовали ритму мерных, тяжких шагов. Вскоре под тусклым звездным небом разлился факельный свет, который становился все краснее и краснее.

— Слышите? Видите приближающийся свет факелов? — ликующе вскричал Ломак и указал на улицу. — Я требую уважения к национальному гимну и к человеку, который держит в своих руках судьбу всей Франции! Шляпу долой, гражданин Данвиль! Робеспьер на улице. Его телохранители, отборные бойцы, освещают ему дорогу в клуб якобинцев! Вы спрашиваете: кто вам возразит? Наш общий хозяин, человек, чья подпись стоит под этим ордером, человек, росчерка пера которого достаточно, чтобы наши головы вместе покатились с гильотины в поганый мешок! Хотите, я позову его, когда он будет проходить мимо дома? Хотите, я скажу ему, что суперинтендант Данвиль не позволяет мне произвести арест? Хотите? Хотите?

Такова была сила его презрения, что Ломак словно бы вырос, когда сунул ордер на арест под нос Данвилю и указал на подпись набалдашником трости.

Едва Ломак произнес последние слова, Роза в ужасе обернулась — обернулась и увидела, как ее муж отпрянул при виде подписи на ордере, словно перед ним внезапно выросла гильотина. Трюден почувствовал, как она съежилась в его объятиях, и испугался, что она не сможет совладать с собой, если арест затянется и ей и дальше придется терпеть ужас и неопределенность.

— Крепитесь, Роза, крепитесь! — сказал он. — Вы вели себя благородно, не сдавайтесь же теперь. Нет-нет, ни слова больше. Ни слова, пока я не смогу снова ясно мыслить и не решу, как будет лучше. Мужайтесь, любовь моя, от этого зависит наша жизнь. Гражданин, — обратился он к Ломаку, — исполняйте свой долг, мы готовы.

Тяжелые шаги марширующих людей снаружи ударяли в землю все сильнее и сильнее, мерное пение становилось все громче с каждой секундой, темная улица все ярче освещалась ослепительными факелами — и тут Ломак, притворившись, будто хочет подать Трюдену шляпу, подошел поближе и, повернувшись спиной к Данвилю, шепнул: «Я не забыл канун свадьбы и скамью у реки».

Не успел Трюден ничего ответить, как Ломак взял у одного из своих помощников плащ Розы и помог ей одеться. Данвиль, по-прежнему бледный и дрожащий, заметив эти приготовления, шагнул к жене и сказал ей несколько слов, но говорил он тихо, а быстро приближавшиеся марширующие шаги и надвигавшееся снаружи пение заглушили его голос. С губ Данвиля сорвалось проклятие, и он в бессильной ярости стукнул кулаком по столу рядом с ним.

— Все в этой комнате и в спальне опечатано, — доложил Маглуар, подойдя к Ломаку, и тот кивнул и жестом подозвал всех агентов к двери. — Готово! — Маглуар повысил голос, чтобы все его слышали, и собрал своих людей. — Куда?

Робеспьер и его гвардия как раз проходили мимо дома. В окно повалил факельный дым, башмаки ударяли в землю все тяжелее и тяжелее, низкий, гулкий рев «Марсельезы» зазвучал предельно громко — и тут Ломак сверился с ордером на арест и ответил:

— В тюрьму Сен-Лазар.

Глава III

Через два дня после ареста в квартире Трюдена старший тюремщик Сен-Лазара стоял на пороге тюрьмы и курил утреннюю трубочку. Взглянув на ворота, которые вели с улицы во двор, он обнаружил, что калитка открывается и внутрь пропускают почетного гостя, в котором он вскоре узнал главного агента второго отдела тайной полиции.

— Да это же мой друг Ломак! — вскричал тюремщик и шагнул во двор. — Что привело вас сюда нынче утром — по делам вы пришли или ради удовольствия?

— На сей раз ради удовольствия, гражданин. Выдался часок-другой свободный, вот и решил пройтись. Ноги сами принесли меня сюда, к тюрьме, и я не устоял перед искушением заглянуть и узнать, как дела у моего друга старшего тюремщика.

Ломак говорил с неожиданной для него живостью и легкостью. Глаза его постиг тяжелейший приступ болезненного моргания, но он тем не менее улыбался, всем видом источая неистребимое веселье. Его старые враги, привыкшие относиться к нему подозрительно именно тогда, когда глазной недуг разыгрывался у него особенно сильно, несомненно, не поверили бы ни единому слову из его дружеского обращения и по привычке предположили бы, что за дружеским визитом к старшему тюремщику наверняка стоят тайные махинации.

— Как у меня дела? — Тюремщик покачал головой. — Всё трудимся, друг мой, всё трудимся. В нашем отделе свободных часов не бывает. Даже гильотина и та не поспевает за нами!

— Уже отправили утреннюю партию арестантов на суд? — с миной совершенно беззаботной спросил Ломак.

— Нет, вот сейчас пойдут, — ответил его собеседник. — Пойдемте взглянем на них.

Говорил он так, словно заключенные были коллекцией картин, которую можно выставить напоказ, или новенькими платьями в витрине. Ломак кивнул все с тем же видом беспечного довольного гуляки. Тюремщик повел его в большую залу в глубине здания и, лениво махнув чубуком трубки, сказал:

— Наша утренняя партия, гражданин, готовенькие, только бантиком осталось перевязать.

В углу залы толпилось больше тридцати человек — мужчин и женщин всех возрастов и сословий; одни озирались с тупым отчаянием, другие смеялись и сплетничали, не осознавая серьезности своего положения. Рядом расположился конвой из «патриотов» — они курили, плевались и ругались. Между патриотами и арестантами на шатком табурете сидел второй тюремщик, горбун с огромными рыжими усами, и заканчивал трапезу: на завтрак у него были бобы, которые он зачерпывал ножом из миски и щедро запивал вином из бутылки. Сколь беспечно ни взирал Ломак на открывшуюся ему ужасную сцену, его быстрые глаза перебрали арестантов всех до единого и вмиг отыскали среди них Трюдена с сестрой, которые стояли бок о бок позади всей группы арестантов.

— Хватит рассиживать, Аполлон! — воскликнул старший тюремщик, обозвав подчиненного шутливой местной кличкой. — Этак ваша пестрая компания до вечера никуда не тронется. И послушайте, друг мой: я отпросился с работы после обеда — по делам, мне нужно заглянуть в свою ячейку. Поэтому поручаю вам прочитать список назначенных на гильотину и пометить мелом двери камер — это надо сделать до утра, пока не пришла телега. Аполлон, прочь бутылку на сегодня, прочь бутылку, иначе завтра напутаете со списком приговоренных!

— Сейчас июль, жара, в горле сохнет — верно, гражданин? — Ломак отошел от старшего тюремщика и самым дружеским образом похлопал горбуна по плечу. — А арестанты-то у вас стоят как попало! Хотите, помогу выстроить их в колонну? Мое время в вашем распоряжении. У меня сегодня свободное утро!

— Ха-ха-ха! Свободное утро — то-то он такой услужливый! — воскликнул старший тюремщик, а между тем Ломак, по-видимому совершенно забыв о своей природной нелюдимости в радостном возбуждении от неожиданного часа досуга, принялся расталкивать и распихивать арестантов и ставить их в строй и при этом сыпал шутовскими извинениями, заставлявшими от души смеяться не только тюремщиков, но и самих жертв, бездумных жертв бездумной тирании.

Ломак твердо решил довести представление до конца и словно невзначай ненадолго задержался возле Трюдена — и, прежде чем схватить его за плечи по примеру остальных, многозначительно посмотрел на него, после чего подтолкнул вперед и вскричал:

— Ну, замыкающий, будете на марше последним — и смотрите у меня, держитесь рядом с этой дамочкой. Выше нос, гражданка! Человек ко всему привыкает, даже к гильотине!

Пока Ломак подталкивал его и разглагольствовал, Трюден почувствовал, как за шейный платок ему скользнула записка.

— Крепитесь! — шепнул он и сжал руку сестры, когда та поежилась от шутки Ломака с ее показной жестокостью.

Окруженная конвоем «патриотов», процессия арестантов медленно вышла во внутренний двор тюрьмы и двинулась к зданию революционного трибунала, а горбун шел позади всех. Ломак хотел последовать за ними на небольшом расстоянии, однако старший тюремщик принялся радушно отговаривать его:

— Куда вам теперь спешить? Теперь, когда мой подручный, этот неисправимый пьяница, ушел с партией, я не прочь пригласить вас зайти на глоточек вина.

— Благодарю, — отвечал Ломак, — но мне очень любопытно послушать, что будет сегодня на суде. Может быть, я загляну потом? В котором часу вы собираетесь в ячейку? Ах, в два? Отлично! Постараюсь вернуться в самом начале второго, если получится.

Он распрощался и ушел. От ослепительного солнца во дворе он заморгал сильнее обычного. Если бы сейчас рядом оказались его старые враги, они принялись бы перешептываться: «Если вы и собираетесь вернуться, гражданин Ломак, то уж точно не в начале второго!»

Шагая по улицам, главный полицейский агент встретил двух-трех друзей по службе в полиции, которые несколько задержали его, поэтому, когда он прибыл в революционный трибунал, слушания должны были вот-вот начаться.

Главным предметом обстановки в зале суда был длинный неуклюжий сосновый стол, покрытый дешевым зеленым сукном. Во главе стола сидел председатель и его окружение, не снимавшие шляп, а вокруг расположилась пестрая толпа патриотов, так или иначе связанных с предстоящим процессом. Перед столом было выгорожено пространство для публики с галереей позади; публику, особенно на галерее, в этом случае представляли в основном женщины, которые сидели на скамьях, шили, чинили рубашки, подрубали пеленки — преспокойно, будто у себя дома. Параллельно дальней от огромных входных дверей стороне стола был устроен низкий огороженный помост, на котором уже собрались арестанты, окруженные конвойными, в ожидании суда. Когда Ломак вошел в залу, в большое окно лился яркий солнечный свет и кругом неумолчно гудели веселые голоса. Ломак был почетным гостем не только в тюрьме, но и здесь, и вошел он не вместе со всеми, а через боковую дверь для членов суда — как раз чтобы пройти мимо помоста с арестантами и обогнуть его, прежде чем подойти к своему месту за креслом председателя. Трюден, стоявший рядом с сестрой сбоку от остальных, кивнул, когда Ломак на мгновение остановил на нем взгляд. По дороге в трибунал Трюден исхитрился прочитать записку, которую главный полицейский агент сунул ему за шейный платок. Она гласила:

«Я только что узнал, кто такие гражданин и гражданка Дюбуа. У вас нет выхода, надо во всем признаться. Только тогда вы сможете бросить тень на некоего гражданина, облеченного властью, и пробудить у него желание ради спасения собственной жизни спасти вашу и жизнь вашей сестры».

Очутившись за креслом председателя, Ломак разглядел в толпе собравшихся патриотов из числа официальных лиц двух своих верных подчиненных — Маглуара и Пикара. За ними, прислонившись к стене, стоял суперинтендант Данвиль; никто не обращался к нему, и сам он ни с кем не заговаривал. Напряжение и сомнение читались в каждой его черточке, суетливость неспокойной совести выражалась в каждом мельчайшем жесте, даже в манере время от времени вытирать платком лоб, на котором быстро проступали крупные капли пота.

— Тишина! — прокричал сегодняшний судебный распорядитель, человек с грубым голосом, в ботфортах, с тяжелой саблей на боку и дубинкой в руке. — Тишина! Говорит гражданин председатель! — повторил он и стукнул дубинкой по столу.

Председатель встал, объявил, что сегодняшние слушания начинаются, и снова сел.

Наставшая тишина была нарушена сумятицей среди заключенных на помосте. Туда ринулись двое конвойных. Послышался стук падения чего-то тяжелого, испуганный крик кого-то из женщин-подсудимых — и снова настала мертвая тишина, нарушенная словами одного из конвойных, который прошел через залу с окровавленным ножом в руке и положил его на стол:

— Гражданин председатель, имею доложить, что один из арестованных закололся.

Среди зрительниц пронесся ропот: «Всего-то?!» — и они вернулись к работе. Самоубийство на скамье подсудимых в царство Террора было событием нередким.

— Фамилия? — спросил председатель, спокойно взяв перо и раскрыв учетную книгу.

— Мартине, — отвечал горбун-тюремщик, подойдя к столу.

— Характеристика?

— Бывший роялист, каретных дел мастер тирана Капета[31].

— Обвинение?

— Заговор в тюрьме.

Председатель кивнул и внес в книгу: «Мартине, каретных дел мастер. Обвиняется в заговоре в тюрьме. Опередил закон, покончил с собой. Это действие сочтено достаточным доказательством вины. Товары конфискованы. Первое термидора второго года Республики[32]».

— Тишина! — закричал человек с дубинкой, когда председатель посыпал запись песком, подал горбуну знак, что можно убрать труп, и закрыл книгу.

— Особые дела сегодня будут? — Председатель вернулся к прерванному занятию и посмотрел на собравшихся за его спиной.

— Одно, — отвечал Ломак, пробравшись поближе к спинке председательского кресла. — Удобно ли вам будет, гражданин, рассмотреть дело Луи Трюдена и Розы Данвиль в первую очередь? Двое моих людей вызваны как свидетели, а их время дорого для Республики.

Председатель сверился со списком фамилий, лежавшим перед ним, и вручил его судебному глашатаю, он же распорядитель, поставив против имен Луи Трюдена и Розы Данвиль цифры один и два.

Пока Ломак проталкивался на прежнее место далеко за креслом, к нему приблизился Данвиль и прошептал:

— Ходят слухи, у вас появились секретные сведения о гражданине и гражданке Дюбуа. Это так? Вам известно, кто они?

— Да, — отвечал Ломак. — Но у меня приказ вышестоящего начальства до поры до времени не разглашать эти сведения.

Столько волнения было в голосе Данвиля, когда он задал этот вопрос, и столько явной досады было в его лице, когда он не получил на него удовлетворительного ответа, что наблюдательный главный агент сразу же, к своему удовольствию, заключил, что тот и правда не обладает никакими сведениями о мужчине и женщине по фамилии Дюбуа, а не просто притворяется. Хотя бы эта тайна до сих пор оставалась не раскрытой для Данвиля.

— Луи Трюден! Роза Данвиль! — прокричал глашатай, снова ударив дубинкой по столу.

Арестованные, услышав свои имена, вышли к переднему ограждению помоста. Розе, похоже, оказалось не по силам перенести первый взгляд на судей и первое потрясение, когда она стала предметом беспощадного любопытства зрителей. Она сначала смертельно побледнела, потом побагровела, потом снова побледнела и уткнулась лицом в плечо брата. До чего же быстро колотилось у него сердце! До чего же жгучие слезы навернулись у Розы на глаза при мысли, что боится он только за нее!

— Итак, — произнес председатель, записав их фамилии. — Кто доносчик?

К столу вышли Маглуар и Пикар.

— Гражданин суперинтендант Данвиль, — ответил первый.

При этих словах и среди заключенных, и среди зрителей поднялся взволнованный удивленный ропот.

— В чем обвиняются? — продолжал председатель.

— Заключенный — в преступных замыслах против Республики; заключенная — в недонесении о том же преступлении.

— Представьте доказательства по делу.

Пикар и Маглуар развернули свои доклады и прочитали председателю те же протоколы, которые недавно читали Ломаку в кабинете тайной полиции.

— Хорошо, — сказал председатель, когда они закончили, — теперь у нас не осталось никаких вопросов, кроме личности гражданина и гражданки Дюбуа, ответ на который вы, несомненно, подготовили. Вы выслушали материалы дела? — продолжил он, обращаясь к заключенным. Пикар и Маглуар тем временем пошептались и озадаченно посмотрели на главного агента, который стоял у них за спиной и молчал. — Вы выслушали материалы дела, заключенные? Хотите что-то сказать? Если да, помните: время трибунала ценится на вес золота и мы не позволим вам тратить его впустую.

— Требую позволения говорить от своего имени и от имени сестры, — ответил Трюден. — Я намереваюсь сберечь трибуналу время, сделав признание.

Стоило ему произнести «признание», и тихий шепот, доносившийся со стороны зрительниц, мигом стих. В этой тишине, когда все затаили дыхание, негромкий, спокойный голос Трюдена проникал в самые отдаленные уголки залы. Не позволяя себе ничем выказать бушевавшее внутри жгучее пламя надежды, Трюден обратился к суду со следующей речью:

— Я признаюсь, что втайне посещал дом на Рю-де-Клери. Я признаюсь, что люди, к которым я приходил, и есть те самые, на кого указывают улики. И наконец, я признаюсь, что целью моего общения с ними было снабжение их средствами, позволявшими покинуть Францию. Если бы я действовал из политических побуждений, если бы стремился нанести политический ущерб нынешнему правительству, меня, безусловно, можно было бы обвинить в преступных замыслах против Республики, о чем говорилось в доносе. Но когда я совершал все те поступки, которые привели меня сюда, под трибунал, никаких политических целей я не преследовал, мною не двигали никакие политические потребности. Люди, которым я помог покинуть Францию, не обладали никаким политическим влиянием и политическими связями. Я действовал исключительно из личных соображений гуманности, из сочувствия к ним и к другим людям — подобные мотивы могли бы быть у честного республиканца, и они не сделали бы его предателем интересов своей страны.

— Готовы ли вы сообщить суду, кто они такие — мужчина и женщина по фамилии Дюбуа? — нетерпеливо прервал его председатель.

— Готов, — отвечал Трюден. — Но сначала я хотел бы сказать несколько слов о моей сестре, которая оказалась здесь, перед судом, рядом со мной.

Голос его несколько утратил твердость, а щеки только теперь начали бледнеть, когда Роза подняла голову — до этого она стояла, спрятав лицо у него на плече, — и взволнованно посмотрела на брата.

— Я прошу трибунал считать мою сестру непричастной ко всему, в чем бы меня ни обвиняли, — продолжал Трюден. — Я рассказал о себе, ничего не утаив, и поэтому требую доверия к моим словам, когда буду говорить о ней. Я заявляю, что она не помогала мне и не имела ни малейшей возможности помочь. Если кого-то и обвинят, то только меня, если кто-то будет наказан, пострадать должен я один.

Тут он вдруг сбился с мысли и умолк. Уберечь себя от опасности посмотреть на Розу было несложно, но слышать ее голос стало тяжким испытанием для его самообладания, а уклониться от него Трюден не смог — едва он договорил последнюю фразу, как Роза снова подняла голову и страстно зашептала ему:

— Нет-нет, Луи! Не приносите и эту жертву после всех остальных, не надо — вам следовало бы заставить меня саму говорить за себя!

Она оторвалась от брата и вмиг очутилась перед самым столом. Ограждение перед ней затряслось — так дрожали у нее руки, когда она схватилась за него, чтобы удержаться на ногах. Спутанные волосы упали на плечи, лицо вдруг словно окаменело, в добрых голубых глазах, обычно спокойных и нежных, вспыхнуло бешеное пламя. Со стороны зрительниц послышался приглушенный гул восхищения и любопытства. Кто-то от волнения привстал со скамей, кто-то закричал:

— Тише, тише! Она сейчас будет говорить!

И она заговорила. Ее мелодичный голос, чистый и серебристый, зазвучал нежнее обыкновенного, невзирая на горестные обстоятельства, и пробился сквозь сиплый шепот и грубый гвалт.

— Господин председатель, — твердо начала бедная девочка.

Следующие ее слова заглушило шиканье сразу множества зрительниц.

— Ага! Аристократка, аристократка! Долой эти ваши проклятые титулы! — закричали они на нее.

Она выдержала эти крики, выдержала сопровождающие их бурные жесты, и неугасимое пламя все горело в ее глазах, а лицо сохраняло странную неподвижность. Она бы снова заговорила, перекрывая проклятия и гомон, но ей помешал голос брата.

— Гражданин председатель! — воскликнул Трюден. — Я не закончил. Я требую позволения завершить признание. Прошу суд не придавать значения словам моей сестры. Страдания и потрясения сегодняшнего дня поколебали ее разум. Она не отвечает за свои слова, я утверждаю это со всей серьезностью перед полным составом суда!

При этом заявлении кровь прилила к его белому лицу. Даже в этот судьбоносный миг великое сердце этого человека сжалось при мысли, что он прибегнул к обману, пусть даже из самых благородных побуждений, ради спасения жизни сестры.

— Дайте ей слово, дайте ей слово! — закричали женщины, когда Роза, не шелохнувшись, не оглянувшись на брата, словно бы она и не слышала, что он сказал, сделала вторую попытку обратиться к судьям, несмотря на вмешательство Трюдена.

— Тишина! — воззвал человек с дубинкой. — Тихо, вы, женщины! Гражданин председатель говорит.

— Суд готов выслушать заключенного Трюдена, — сказал председатель. — Он может продолжить признание. Если эта заключенная желает высказаться, мы выслушаем ее после. Приказываю обоим обвиняемым сделать свои обращения ко мне как можно более краткими, иначе они лишь усугубят их положение. Требую тишины в зале, и если мое распоряжение не будет исполнено, прикажу освободить помещение. Теперь, заключенный Трюден, прошу вас, продолжайте. О сестре больше не говорите, пусть сама скажет за себя. Наше с вами дело — мужчина и женщина по фамилии Дюбуа. Вы готовы рассказать суду, кто они? Готовы или нет?

— Повторяю, я готов, — отвечал Трюден. — Гражданин Дюбуа — слуга. Женщина по фамилии Дюбуа — мать того человека, который донес на меня, суперинтенданта Данвиля.

За этим ответом последовал низкий рокочущий гул сотен голосов — все заговорили и запричитали разом, даже не пытаясь вести себя потише. Никто из судейских не попытался унять этот взрыв изумления. Оно, будто зараза, охватило и заключенных на помосте, и глашатая, и судей в составе трибунала, которые еще миг назад так беззаботно развалились в своих креслах и молчали. Наконец волнение улеглось — далеко не сразу и лишь потому, что кто-то в самый неожиданный момент прокричал из толпы за креслом председателя:

— С дороги! Суперинтенданту Данвилю дурно!

Тут все снова принялись яростно перешептываться, множество голосов перебивали друг друга, потом по толпе официальных лиц прокатилась волна, потом настала полная тишина — а потом у судейского стола вдруг появился Данвиль, совершенно один.

Один его вид, когда он повернул мертвенно-бледное лицо к зрителям, вмиг заставил их замолчать и замереть, хотя они только что были готовы снова поднять гомон. Все до единого жадно подались вперед, ловя каждое его слово. Губы его шевельнулись, но сорвавшиеся с них отрывочные фразы никто не услышал, кроме тех, кому повезло оказаться рядом. Договорив, он отошел от стола; его держал под руку полицейский агент, который провел его к боковой двери для членов суда, а следовательно, мимо помоста с заключенными. Однако Данвиль на полпути остановился, поспешно отвернулся от заключенных и показал на дверь для публики на другом конце залы, поэтому его вывели на воздух другим путем. Когда он ушел, председатель сказал, обращаясь отчасти к Трюдену, отчасти к зрителям:

— Гражданину суперинтенданту Данвилю стало нехорошо от жары в зале суда. Он удалился по моему настоянию и в сопровождении полицейского агента, чтобы прийти в себя на открытом воздухе, но просил у меня позволения вернуться и пролить новый свет на из ряда вон выходящее и весьма подозрительное заявление, сделанное сейчас заключенным. До возвращения гражданина Данвиля я приказываю обвиняемому Трюдену воздержаться от дальнейших признаний, если он намеревался сделать их. Этот вопрос необходимо прояснить, прежде чем затрагивать все остальные вопросы. А тем временем, чтобы не тратить впустую время трибунала, я приказываю заключенной воспользоваться этой возможностью и рассказать о себе все то, что она желает сообщить суду.

— Велите ему молчать!

— Выведите его из суда!

— Засуньте ему кляп!

— Отправьте его на гильотину!

Эти крики послышались среди зрителей, едва председатель договорил. Все они касались Трюдена, который сделал последнюю отчаянную попытку заставить сестру замолчать; зрители заметили эту попытку.

— Если заключенный скажет сестре еще хоть слово, выведите его, — велел председатель конвойным у помоста.

— Прекрасно! Наконец-то мы ее послушаем. Тише, тише! — закричали женщины, поудобнее устроились на скамьях и приготовились вернуться к шитью.

— Роза Данвиль, суд желает выслушать вас, — сказал председатель, положил ногу на ногу и вольготно откинулся в своем просторном кресле.

Последние несколько минут, несмотря на весь гомон и сумятицу, Роза простояла в той же позе, с тем же странным окаменелым выражением, которое изменилось лишь раз. Когда ее муж прошел к судейскому столу и остановился там в полном одиночестве, ее губы чуть дрогнули, а к щекам ненадолго прилила и тут же схлынула краска. Но лишь на миг: Роза еще никогда не была такой бледной и неподвижной, еще никогда не была так не похожа на себя прежнюю, как сейчас, когда она смотрела на председателя и произносила свою речь:

— Я желаю последовать примеру брата и сделать свое собственное признание, как он сделал свое. Я предпочла бы, чтобы он говорил за меня, но он по великодушию своему не скажет ничего, кроме того, что, по его мнению, спасет меня от общей с ним участи. А я отказываюсь спасаться, если он не спасется вместе со мной. Куда бы он ни отправился, когда покинет это место, я последую за ним, что бы ни пришлось ему вынести, я тоже вынесу, а если ему суждено умереть, я уверена, Господь даст мне сил безропотно умереть вместе с ним!

Она на миг умолкла, едва не обернулась к Трюдену, но тут же опомнилась и продолжила:

— Я хочу разделить обвинения, выдвинутые против брата, и поэтому заявляю следующее. Некоторое время назад он сказал мне, что видел в Париже мать моего мужа в одежде бедной женщины, говорил с ней и вынудил признаться, кто она такая. До этого времени все мы были убеждены, что она покинула Францию, поскольку придерживается старомодных представлений, которых сейчас придерживаться опасно, — покинула Францию еще до нашего приезда в Париж. Она сказала моему брату, что и правда добралась до Марселя (в сопровождении старого верного слуги ее семейства, который помогал ей и оберегал ее), но там у них возникли непредвиденные трудности, отчего они не смогли поехать дальше, и она сочла это знаком свыше не покидать сына, которого любит всем сердцем и с которым совсем не хотела расставаться. Не пожелав пережидать в изгнании, пока не настанут более спокойные времена, она решила отправиться в Париж и здесь затеряться, зная, что ее сын тоже собирается сюда. Она взяла фамилию старого верного слуги, который и здесь отказался оставлять ее без попечения, и решила обречь себя на жизнь в полнейшей тайне и уединении, наблюдать за карьерой сына, ничем не выдавая себя, и быть готовой в любую минуту открыться ему, когда благодаря переменам в общественной жизни мать и ее обожаемое дитя снова смогут воссоединиться, ничего не опасаясь. Мой брат решил, что подобный образ действий ставит под угрозу всех — и ее саму, и ее сына, и честного старика, готового отдать жизнь за свою госпожу. Я тоже так подумала — и в недобрый час сказала Луи: «Не попытаться ли вам тайно отослать мать моего мужа за границу и на сей раз проследить, чтобы верный слуга все-таки вывез ее из Франции?» Я совершила ошибку, когда попросила брата об этом, ведь я действовала из эгоистических побуждений, связанных с моей семейной жизнью, которая не была особенно счастливой. Я не сумела вызвать теплых чувств у мужа, и он скверно обращался со мной. Мой брат, который всю жизнь любил меня гораздо сильнее, чем я, увы, заслуживаю, — мой брат знал, что я не вижу от мужа доброго обращения, и стал тем добрее ко мне. Это вызвало их взаимную неприязнь. Когда я просила брата сделать для меня то, о чем я рассказала, расчет мой был таков: если мы вдвоем спасем мать моего мужа, не подвергнув опасности его самого, и не дадим ей подставить под удар саму себя и своего сына, то потом, когда настанет пора посвятить моего мужа в то, что мы сделали, он увидит нас в новом, лучшем свете. Тогда я показала бы ему, насколько заслуживаю его любви, а Луи показал бы, насколько заслуживает его благодарности, и наша семья стала бы наконец счастливой, и мы втроем зажили бы в любви и согласии. Так думала я, а когда сказала об этом брату и спросила, опасное ли это предприятие, он по доброте своей и по снисходительности ко мне ответил: «Нет». Он с детства приучил меня принимать его жертвы ради моего счастья, и поэтому я позволила ему подставить себя под удар, чтобы помочь мне в моей невинной домашней интриге. Теперь я горько сожалею об этом и всем сердцем прошу брата о прощении. Если его оправдают, я постараюсь показать себя более достойной его любви. Если его сочтут виновным, я тоже отправлюсь на эшафот и умру вместе с братом, который отдал жизнь ради меня.

Она закончила так же спокойно, как и начала, и снова посмотрела на брата.

Теперь, когда она отвернулась от судей, на глаза ей набежали слезы, а в лице проступила прежняя мягкость черт и нежность выражения. Трюден позволил ей взять его за руку, но словно нарочно избегал ее встревоженного взгляда. Он понурил голову, тяжело дышал, черты его помрачнели и исказились, будто от приступа острой физической боли. Он согнулся и, опершись локтем на ограждение, закрыл лицо рукой — и только тогда подавил набиравшие силу муки, только тогда загнал обратно в сердце жгучие слезы. Собравшиеся молча выслушали Розу и продолжали безмолвствовать, когда она договорила. Мало кому из заключенных народ времен Террора оказывал подобную честь.

Председатель оглядел своих собратьев и недоверчиво покачал головой.

— Это заявление подсудимой весьма осложняет дело, — проронил он. — В суде присутствует кто-нибудь, кто знает, где находятся сейчас мать суперинтенданта Данвиля и ее слуга? — Он оглядел стоявших за креслом.

В ответ на это вперед шагнул Ломак и остановился у стола.

— В чем дело, гражданин агент? — Председатель вперился в него. — Вам тоже стало нехорошо от жары?

— Гражданин председатель, когда подсудимая сделала заявление, со старшим агентом чуть припадок не случился! — воскликнул бесцеремонно протолкнувшийся вперед Маглуар.

Ломак наградил подчиненного таким взглядом, что тот счел за лучшее ретироваться в толпу официальных лиц, после чего главный агент произнес несколько тише обычного:

— Я получил сведения относительно матери суперинтенданта Данвиля и ее слуги и готов ответить на любые вопросы, которые мне могут задать.

— Где они сейчас? — спросил председатель.

— Известно, что они со слугой пересекли границу и сейчас должны находиться на пути в Кёльн. Но поскольку теперь они на территории Германии, власти Республики, естественно, не в состоянии точно определить их местонахождение.

— Располагаете ли вы сведениями о поведении старого слуги во время пребывания в Париже?

— У меня достаточно сведений, чтобы доказать, что он не может быть предметом подозрений в политической неблагонадежности. По всей видимости, он просто исходил из рабской преданности этой женщине и ее интересам и стремился обеспечивать ей в частной жизни всю ту помощь в черной работе, какую ожидают от лакея, а на людях вводить соседей в заблуждение, изображая равенство.

— Есть ли у вас причины полагать, что суперинтендант Данвиль причастен к первой попытке своей матери сбежать из Франции?

— Из заявления подсудимой и по другим причинам, излагать которые перед трибуналом, пожалуй, неуместно, я заключаю, что да. И безусловно, предоставлю доказательства, если мне будет выделено время на связь с официальными учреждениями в Лионе и Марселе.

В этот момент в залу вернулся Данвиль, приблизился к столу и встал бок о бок с главным агентом. Они обменялись коротким, но тяжелым взглядом.

«Оправился от потрясения после ответа Трюдена, — подумал Ломак, отступая на несколько шагов. — Руки дрожат, щеки бледные, но в глазах видно самообладание — и я уже боюсь последствий».

— Гражданин председатель, — начал Данвиль, — я требую ответа: выяснилось ли в мое отсутствие что-то, что бросило бы тень на мою честь и патриотизм?

Держался он на вид совершенно спокойно, но никому не смотрел в лицо. Глаза его уставились в зеленое сукно на столе перед ним.

— Подсудимая сделала заявление, относящееся главным образом к ней самой и ее брату, — отвечал председатель, — но случайно упомянула о попытке вашей матери в прошлом эмигрировать из Франции в нарушение действующих законов. Эта часть признания содержит некоторые поводы для подозрений, которые могут сильно сказаться на вас…

— Больше никаких поводов для подозрений — я на свой страх и риск обеспечу полную определенность по каждому вопросу! — вскричал Данвиль, театрально простер руку и впервые поднял глаза. — Гражданин председатель, я с бесстрашием и откровенностью доброго патриота заявляю: я причастен к первой попытке моей матери бежать из Франции.

Это признание вызвало шиканье и оскорбительные возгласы. Поначалу Данвиль скривился, но взял себя в руки даже прежде, чем восстановили тишину.

— Граждане, вы слышали признание моей вины, — продолжил он, обратившись к слушателям в отчаянной попытке их успокоить. — А теперь выслушайте, какие жертвы я принес на алтарь моей страны в искупление.

В конце этой фразы он помолчал, пока секретарь трибунала не записал ее в книгу судебных протоколов.

— Записывайте все точно, буква в букву! — вскричал Данвиль и торжественно указал на раскрытый разворот книги. — Мои слова — это вопрос жизни и смерти!

Секретарь наново обмакнул перо в чернила и кивнул, показывая, что готов. Данвиль продолжил:

— Каков священный долг всех добрых граждан в наши дни, столь славные и трудные для Франции? — Он придал голосу побольше глубокого чувства. — Пожертвовать самыми дорогими личными привязанностями и интересами во имя общественного блага! Когда моя мать в первый раз попыталась нарушить законы, запрещающие эмиграцию, я не сумел принести героическую жертву, которой требовал от меня неумолимый патриотизм. Мое положение было страшнее даже положения Брута[33], который должен был решить судьбу своих сыновей. Я не обладал твердостью римлянина и не нашел в себе сил повести себя достойно. Я ошибся, граждане, ошибся, как Кориолан[34], когда его августейшая мать умоляла его о спасении Рима! За эту ошибку меня следовало бы изгнать из сообщества республиканцев, но я избежал заслуженного наказания, более того, даже удостоился чести поступить на государственную службу. Шло время, и моя мать снова попыталась покинуть Францию. И снова неумолимая судьба подвергла испытанию мое достоинство гражданина. Как же встретил я это второе тяжелейшее испытание? Искуплением былых слабостей, которое было столь же ужасным, сколь и само испытание. Граждане, вы содрогнетесь, но станете рукоплескать мне, трепеща. Взгляните, граждане! И пока смотрите, внимательно переберите в памяти все улики, которые сообщили вам при открытии слушаний. Вот стоит враг нашей страны, который злоумышлял с целью помочь моей матери убежать, а вот — ее сын-патриот, кто первым и единственным возвысил голос свой, дабы сообщить об этом преступлении!

С этими словами он показал на Трюдена, затем ударил себя кулаком в грудь, затем сложил руки и сурово оглядел скамьи, где сидели зрители.

— Так вы утверждаете, что, когда доносили на Трюдена, знали, что он втайне пытается помочь вашей матери сбежать? — воскликнул председатель.

— Утверждаю, — отвечал Данвиль.

Услышав это, председатель выронил перо, а его сотрудники вскинулись и в ошеломленном молчании переглянулись.

«Чудовище, чудовище!» — пронеслось по толпе заключенных на помосте, и этот ропот перекинулся и на зрителей, которые снова и снова повторяли это обвинение, и самая пламенная республиканка со скамей наконец-то сошлась во мнениях с самой надменной аристократкой с помоста. Даже в этой области, где любые противоречия особенно остры, даже в эту эпоху, когда любая вражда была особенно непримирима, одного дуновения Природы оказалось довольно, чтобы напомнить о том, что издревле ценилось превыше всего, и пробудить материнский инстинкт, на котором вырос весь род человеческий.

Ломак был среди тех немногих, кто сразу увидел, какое воздействие оказал ответ Данвиля на ход процесса. Его землистое лицо побелело, когда он поглядел на помост с заключенными.

— Они пропали, — пробормотал он про себя, двинувшись прочь из толпы. — Пропали! Ложь, которая спасла голову этого негодяя, не оставляет им ни тени надежды. Нет смысла слушать приговор, мерзостное самообладание Данвиля отправило их на гильотину! — И он выскочил за дверь у помоста, за которой была комната, где подсудимые ожидали решения по своему делу.

Роза снова уронила голову на плечо брата. Задрожав от слабости, она оперлась на руку, которой Трюден ее поддерживал. Одна из женщин на помосте попыталась помочь Трюдену и обратилась к Розе со словами утешения, но предательство мужа, похоже, парализовало ту до самого сердца. Она прошептала брату на ухо:

— Луи! Я готова умереть — ничего больше не остается мне после такого нравственного падения: ведь я любила этого человека!

После этого она устало закрыла глаза и не произнесла больше ни слова.

— Последний вопрос, и можете быть свободны, — обратился между тем председатель к Данвилю. — Вы знали о причастности вашей жены к замыслу ее брата?

Данвиль ненадолго задумался, вспомнив, что в суде присутствуют те, кто своими глазами видел и слышал, как он вел себя и какие слова говорил в ту ночь, когда его жену арестовали, и решил на сей раз ограничиться правдой.

— Мне ничего не было известно об этом, — отвечал он. — Я могу привести в свою защиту показания свидетелей, которые подтвердят, что виновность моей жены была обнаружена во время моего отъезда из Парижа.

Сколь ни был он бессердечен и самоуверен, отклик зрителей на предыдущее выступление потряс его до глубины души. Теперь он говорил тихо, стоя спиной к зрителям, и снова уставился на зеленое сукно на столе перед собой.

— Подсудимые, хотите ли вы что-то возразить или привести какие-либо свидетельства, которые опровергли бы заявление гражданина Данвиля, снявшее с него все подозрения? — спросил председатель.

— Он снял с себя подозрения самой омерзительной ложью, — ответил Трюден. — Если бы его мать удалось найти и привести сюда, ее показания подтвердили бы это.

— Готовы ли вы подтвердить свое заявление другими доказательствами? — уточнил председатель.

— Не готов.

— Гражданин суперинтендант Данвиль, вы свободны и можете идти. Ваше заявление будет донесено до сведения официальных лиц, которым вы подотчетны. Либо вы достойны всех гражданских почестей за добродетель превыше римской, либо…

Тут председатель осекся, словно запретил себе высказывать слишком поспешные суждения, и лишь повторил:

— Можете идти.

Данвиль тут же покинул здание суда — опять же через дверь для публики. Женщины на скамьях проводили его возмущенным шепотом, который, однако, вскоре утих, поскольку зрительницы увидели, что председатель закрывает книгу и обводит взглядом товарищей по трибуналу.

— Приговор! — пронеслось по зале. — Тише, тише! Приговор!

Несколько минут посовещавшись с теми, кто стоял за его креслом, председатель поднялся и вынес судьбоносный вердикт:

— Луи Трюден и Роза Данвиль, революционный трибунал, выслушав выдвинутые против вас обвинения и взвесив все, что вы имели сказать в ответ на них, постановил, что вы виновны, и присуждает вас к смерти.

Огласив таким образом приговор, он снова сел и поставил отметки против имен двух осужденных в списке заключенных. Сразу после этого началось рассмотрение следующего дела, и зрители забыли о предыдущих слушаниях, увлекшись новыми.

Глава IV

Комната ожидания при революционном трибунале была голой и мрачной, с грязным каменным полом и скамьями вдоль стен. Окна здесь были высокие и зарешеченные, а у наружной двери, выходившей на улицу, стояли два охранника. Когда Ломак вошел в это неуютное пристанище, там не оказалось ни души. В ту минуту он лишь обрадовался одиночеству. И стал ждать, медленно меряя шагами замызганный пол из конца в конец и ведя сам с собой непрерывный жаркий спор.

Через некоторое время дверь залы суда открылась и появился горбун-тюремщик, который вел Трюдена и Розу.

— Ждите здесь, пока не разберут все остальные дела и не вынесут всем приговоры, а потом вас всех вместе отведут назад в тюрьму. А, гражданин! — Он заметил Ломака в дальнем конце комнаты и поспешил к нему. — Вы, значит, еще тут? Если вы не собираетесь уходить, я бы попросил вас об одолжении.

— Я никуда не спешу, — ответил Ломак, покосившись на осужденных.

— Отлично! — воскликнул горбун и провел ладонью по губам. — Я изнываю от жажды и мечтаю промочить горло в заведении напротив. Можно попросить вас, пока меня нет, посторожить этих людей? Нет ничего проще: снаружи охрана, окна зарешечены, за стенкой трибунал. Случись что, вас сразу услышат. Окажете мне милость?

— Буду только рад такой возможности.

— Вы настоящий друг! Только не забудьте, если меня хватятся, скажите, что я был вынужден покинуть суд на несколько минут, а вас оставил на страже.

И горбун-тюремщик ринулся в питейное заведение.

Едва он исчез, как Трюден перебежал комнату и схватил Ломака за локоть.

— Спасите ее, — шепнул он. — Вот удобный случай — спасите ее!

Он весь побагровел, глаза его блуждали, и главный агент почувствовал на своей щеке его обжигающее дыхание.

— Спасите ее! — повторил Трюден, потряс Ломака за руку и потащил к двери. — Вспомните, вы в долгу перед моим отцом, вспомните наш разговор на скамье над рекой, вспомните, что́ вы сами мне сказали в ночь ареста, не ждите ничего, не раздумывайте — спасите ее, а меня оставьте, не говоря ни слова! Если я умру один, я смогу умереть как мужчина, если она пойдет на эшафот вместе со мной, силы оставят меня, я умру смертью труса! Я жил ради Розы — дайте мне умереть ради нее, и я умру счастливым!

Он хотел сказать что-то еще, но охватившее его чувство было слишком мощным. Трюден мог только снова и снова трясти руку, в которую вцепился, и указывать на скамью, где сидела Роза, склонив голову на грудь и безвольно сложив руки на коленях.

— Снаружи стоят два вооруженных охранника, окна зарешечены, вы безоружны, а даже если бы были вооружены, с одной стороны от вас на расстоянии оклика — караульное помещение, а с другой — зала суда. Сбежать из этой комнаты невозможно, — возразил Ломак.

— Невозможно?! — в ярости повторил Трюден. — Предатель! Трус! Неужели вы можете смотреть, как она беспомощно сидит здесь, как истекают последние минуты ее жизни, и преспокойно говорить мне, что спасение невозможно?

И в пылу отчаяния и горя Трюден грозно занес свободную руку. Ломак перехватил его за запястье и подтащил к окну, которое наверху было приоткрыто.

— Вы не в своем уме, — отчеканил главный агент. — Страх за сестру мешает вам ясно мыслить. Постарайтесь успокоиться и выслушайте меня. Я хочу сказать вам кое-что важное.

Трюден посмотрел на него, не веря своим ушам.

— Это важно, поскольку затрагивает интересы вашей сестры в нынешних бедственных обстоятельствах.

Последнее уточнение подействовало мгновенно. Занесенная рука Трюдена опустилась, выражение его лица внезапно переменилось.

— Подождите секунду, — слабым голосом выдавил он, отвернулся, прислонился к стене и прижал пылающий лоб к прохладному влажному камню. И не поднимал головы, пока не совладал с собой и не смог спокойно вымолвить: — Говорите; я в состоянии вас выслушать и достаточно владею собой, чтобы попросить у вас прощения за свои слова.

— Когда я вышел из залы суда и очутился здесь, — зашептал Ломак, — в голове у меня не было ни единой мысли, которую можно было бы обратить на пользу вам с сестрой. Я мог лишь признать, что лучший план защиты, который я предложил вам, когда пришел в тюрьму Сен-Лазар, полностью провалился. Но затем у меня появилось одно соображение, которое может оказаться дельным, — соображение, успешное воплощение которого полностью зависит от капризов судьбы, план столь отчаянный, столь зыбкий, что я поделюсь им с вами лишь при одном условии.

— Говорите, при каком условии! Я заранее на все согласен.

— Поклянитесь мне честью, что не передадите сестре ничего, о чем я сейчас вам скажу, без моего позволения. Пообещайте, что сегодняшней ночью, когда вы будете смотреть, как она корчится от страха неминуемой смерти, у вас достанет самообладания сдержаться и не подарить ей ни слова надежды. Я прошу вас об этом, поскольку готов поставить десять, нет, двадцать, нет, пятьдесят против одного, что надежды действительно нет.

— Мне ничего не остается, я даю слово, — отвечал Трюден.

Ломак вытащил записную книжку и карандаш и лишь затем заговорил снова.

— Прежде чем перейти к деталям, я задам вам один странный вопрос, — сказал он. — В свое время вы были большим мастером химических опытов; хватит ли у вас присутствия духа в такой тяжелый момент, чтобы ответить на вопрос, связанный с химией, причем по возможности понятно для меня? Вы изумлены. Задам его сразу. Знаете ли вы какой-нибудь порошок или жидкость — любой состав из нескольких веществ, способный вытравить чернила с бумаги, не оставив следа?

— Разумеется! И это весь ваш вопрос? Никаких дополнительных сложностей?

— Никаких. Тогда напишите рецепт на этом листке бумаги, — сказал Ломак и вручил ему записную книжку. — И снабдите простыми и подробными указаниями.

Трюден повиновался.

— Это первый шаг к осуществлению моей цели — помните, цели, в которой я отнюдь не уверен! — Ломак спрятал записную книжку в карман и продолжил: — А теперь слушайте. Я собираюсь поставить на кон собственную жизнь ради возможности спасти вас с сестрой, подчистив список приговоренных к смерти. Не перебивайте! Если я спасу одного из вас, то смогу спасти и второго. Ни слова о благодарности! Погодите, пока не поймете, чем именно вы мне обязаны. Я с самого начала прямо говорю вам, что за действиями, к которым я собираюсь прибегнуть, стоит не только жалость, но и отчаяние. Молчите! Я требую! Наше время на исходе, и мое дело — говорить, а ваше — слушать. Председатель трибунала поставил пометку против ваших имен в сегодняшнем списке подсудимых. Когда слушания закончатся и в список внесут все пометки, он будет оглашен в этой комнате, и только затем вас отведут в Сен-Лазар. После этого его отправят Робеспьеру, который сохранит его; когда список доставят, с него сразу же сделают копию, которую циркуляром отправят соратникам Робеспьера, Сен-Жюсту и прочим. Моя обязанность — изготовить дубликат этой копии списка. Этот дубликат либо сам Робеспьер, либо кто-то, кому он полностью доверяет, сверит с оригиналом, а может, и с копией, а затем его отправят обратно в Сен-Лазар, и ко мне в руки он больше не попадет. Как только список будет получен, его у ворот тюрьмы зачитают публично, а затем он попадет на хранение к тюремщику, который будет с ним сверяться, когда вечером обойдет все камеры с куском мела и пометит двери тех, кто завтра попадет на гильотину. Сегодня эта обязанность возложена на горбуна, с которым я разговаривал на ваших глазах. Все знают, что он пьяница, а я собираюсь угостить его вином, которое ему редко доводится пробовать. Если после того, как список будет прочитан публично, и до того, как горбун отправится метить двери камер, мне удастся заставить его приложиться к бутылке, я берусь напоить его допьяна, вытащить список у него из кармана и стереть оттуда ваши имена составом, который сделаю по вашим указаниям. В дубликате я перепишу все имена в столбик, но с неравными промежутками, чтобы пропуск, где были ваши фамилии, не слишком бросался в глаза. Если у меня это получится, вашу дверь не пометят, а ваши имена не назовут завтра утром, когда прибудет повозка за приговоренными к гильотине. Сейчас так много заключенных каждый день прибывают на суд и так много заключенных каждый день отбывают на казнь, что путаница неизбежна, и если вы правильно разыграете свои карты, у вас есть все возможности избежать неловких расспросов недели две или по крайней мере дней десять. За это время…

— Говорите, говорите! — вырвалось у Трюдена.

Ломак покосился на дверь в залу суда и понизил голос до еле слышного шепота:

— Может статься, за это время голова самого Робеспьера покатится с эшафота![35] Царство Террора начинает до смерти надоедать Франции. Французы из умеренной оппозиции, месяцами прятавшиеся на чердаках и в подвалах, потихоньку выбираются на свет и совещаются под покровом ночи — по двое, по трое. Робеспьер вот уже несколько недель не отваживается предстать перед Конвентом. Он обращается только к своим друзьям в Якобинском клубе. Ходят слухи о страшном открытии Карно, об отчаянном решении Тальена. Те, кто наблюдает за происходящим из-за кулис, видят, что приближаются последние дни Террора. Если Робеспьер падет в приближающейся битве, вы спасены, ибо на смену нынешнему царству придет царство Милосердия. Если он победит, я смогу лишь отложить день, когда вы с сестрой погибнете, и подставлю собственную шею под топор. Таков ваш путь к спасению, и больше я ничего сделать не смогу.

Он умолк, и Трюден снова хотел было произнести слова, которые показали бы, что он достоин того риска, на который готовился пойти Ломак. Но едва он успел открыть рот, главный агент снова властно и сердито оборвал его:

— В третий раз говорю вам, я не стану слушать никаких выражений благодарности, пока не пойму, что заслужил их. Да, я помню все добро, которое столь своевременно сделал мне ваш отец, да, я не забыл нашего разговора пять лет назад на берегу реки у вашего дома. Я все помню, даже, по-вашему, сущие пустяки — например, горячий кофе, который приберегла для меня ваша сестра. Я тогда сказал вам: когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения. Вот сейчас и стали, не сомневаюсь. Но это не все. Вы хотите расхвалить меня в глаза за то, что я ради вас рискую жизнью. Я не желаю вас слушать, поскольку мне особенно нечего терять. Эта жизнь утомила меня. Мое прошлое не из тех, на которое можно взирать с удовольствием. А смотреть с надеждой в оставшееся мне будущее не позволяет возраст. Тем вечером у вас дома накануне свадьбы я стал другим человеком — и все дело в том, что́ сказали вы и что́ сделала ваша сестра. С тех пор у меня время от времени выдавались тяжелые дни, полные угрызений совести. Рабство, подневольность, двоемыслие, увертки под властью то одного, то другого хозяина стали мне отвратительны. Я мечтал снова стать властелином своей судьбы и утешался мыслью, что когда-нибудь совершу доброе дело, подобно тому, как человек рачительный утешается зрелищем своих скромных сбережений, спрятанных в старом комоде. Я не способен совершить подвиг, а хочу. И это стремление временами настигает меня, словно припадок, всегда неожиданно, под влиянием самых случайных внешних обстоятельств. Взгляд в синее небо, звезды над домами этого великого города, когда я смотрю на них ночью из окна своей мансарды, донесшийся внезапно неизвестно откуда детский голос, пение коноплянки, которую держит в тесной клетке мой сосед, — то один пустяк, то другой вдруг пробуждают во мне это стремление. Уж на что я прожженный плут, но простые слова, которые обратила ваша сестра к судье, пронзили меня насквозь, будто клинок. От такого, как я, подобного и не ждешь, верно? Сам себе удивляюсь. Моя жизнь? Ха! Я растратил ее на то, чтобы разные негодяи в разных мерзких местах пинали и гоняли меня туда-сюда, будто мяч! А теперь по прихоти своей я намерен сам пнуть этот мяч и забросить его подальше с достоинством, пока он не угодил на веки вечные в какую-нибудь навозную кучу. Ваша сестра приберегла для меня чашку отменного кофе, а я в ответ на эту любезность испортил ей жизнь. Хотите поблагодарить меня за это? Глупости! Поблагодарите потом, когда я сделаю что-то полезное. А за это не благодарите!

При этих словах он презрительно щелкнул пальцами и направился к двери на улицу встретить тюремщика, который в эту самую минуту вернулся.

— Ну, — спросил горбун, — никто меня не искал?

— Нет, — ответил Ломак, — сюда ни одна живая душа не заглядывала. Хорошего ли вина вам налили?

— Так себе. На худой конец, сгодится, друг мой, на худой конец, сгодится.

— А! Надо бы вам заглянуть в мое заведение и отведать из особой бочки с необыкновенным выдержанным вином.

— Что за заведение? Что за вино?

— Сейчас мне недосуг рассказывать, но ведь мы с вами сегодня, скорее всего, встретимся снова. Я думаю заглянуть в тюрьму после обеда. Можно будет позвать вас? Прекрасно! Я не забуду!

С этими прощальными словами он вышел, даже не обернувшись на приговоренных, и закрыл дверь за собой.

Трюден вернулся к сестре, боясь выражением лица выдать, что произошло во время этого поразительного разговора с Ломаком. Но даже если лицо его изменилось, Роза ничего не заметила. Она по-прежнему словно бы не замечала ничего вокруг. У нее не осталось никаких чувств, кроме ощущения готовности к смерти, которое придает женщинам отваги в самых опасных положениях, и только оно питало сейчас в ней пламя жизни.

Когда брат сел рядом, она лишь ласково взяла его за руку и проронила:

— Давайте так и будем сидеть, Луи, пока не настанет время. Я ничего не боюсь, поскольку у меня нет причин любить жизнь, кроме вас, а вы тоже умрете. Помните, еще недавно я горевала, что нет у меня детей, которые утешили бы меня? А теперь я думаю, как мучилась бы сейчас, если бы мое желание сбылось. В этой великой беде бездетность — настоящая благодать для меня. Поговорим о старых временах, Луи, пока можно, — не о моем муже, не о моей семейной жизни, а лишь о старых временах, пока я не стала для вас обузой и горем.

Глава V

День все тянулся. Осужденные выходили из залы суда по двое-трое и собирались в комнате ожидания. К двум часам дня все было готово, чтобы огласить список приговоренных. Судебный пристав зачитал его и заверил, после чего тюремщик отвел всех заключенных обратно в тюрьму Сен-Лазар.

Настал вечер. Заключенным принесли поесть; копию списка приговоренных зачитали публично у ворот; двери камер заперли. Роза с братом со дня ареста — отчасти благодаря подкупу, отчасти благодаря вмешательству Ломака — сидели в одной камере и теперь вместе ожидали страшных событий следующего утра.

Для Розы этим страшным событием была смерть — смерть, с мыслью о которой она теперь по меньшей мере смирилась. Для Трюдена ближайшее будущее становилось все мрачнее с каждым часом, ведь неопределенность хуже смерти; его терзала слабая, робкая надежда — из тех, которые не дают покоя уму и медленно подтачивают сердце и которую он ни с кем не мог разделить.

Лишь в одном он нашел облегчение от долгих, неутолимых мучений той страшной ночи. Напряжение каждого нерва, сокрушительная тяжесть угрозы неминуемой гибели, окрашивавшая каждую мысль, несколько унялись, когда душевная усталость взяла верх над телесными силами Розы и ее печальные предсмертные речи о прежних счастливых днях постепенно затихли. Она положила голову брату на плечо и ненадолго поддалась чарам ангела дремоты, хотя на нее уже бросил тень ангел смерти.

Настало утро, взошло жаркое летнее солнце. Скудная жизнь, еще сохранившаяся в оцепенелом под гнетом Террора городе, понемногу пробуждалась, но напряжение долгой ночи не слабело. Приближался час, когда приедут повозки за теми, кого накануне осудили на смерть. Слух Трюдена различал малейшие шорохи и в гулком здании тюрьмы за пределами камеры, и на улицах вокруг. Вскоре, прильнув ухом к двери, он услышал голоса, которые о чем-то спорили в коридоре. Внезапно засовы отодвинулись, в замке повернулся ключ, и Трюден оказался лицом к лицу с горбуном и одним из его подчиненных тюремщиков.

— Смотрите сами! — обиженно пробурчал последний. — Я же вам говорил — вон они, сидят себе в камере, но еще раз повторяю: в списке их не было. И нечего тут распекать меня, что я вчера не пометил их дверь вместе с остальными. Больше нипочем не стану делать вашу работу, когда напьетесь и сами не сможете!

— Придержите язык и дайте мне еще раз посмотреть список! — парировал горбун, отвернулся от двери и выхватил у подручного лист бумаги. — Черт меня побери, да тут ничего не разобрать! — воскликнул он, внимательно изучив список, и поскреб в затылке. — Готов поклясться, что самолично зачитал вчера их фамилии у ворот, а тут их и вправду не написано, сколько ни гляди. Ущипните меня, дружище. Может, я сплю? Я сегодня с утра пьян или трезв?

— Трезвы, надеюсь, — произнес у него за плечом спокойный голос. — Вот зашел проведать, как вы после вчерашнего.

— Как я после вчерашнего, гражданин Ломак? Только руками развожу! Вы же сами вчера утром остались в комнате ожидания посторожить этих заключенных по моей просьбе, и если вы меня спросите, прочел ли я вчера днем их фамилии у ворот тюрьмы, я готов поклясться: да, прочел! А сегодня утром в списке нет и следа этих фамилий! Что вы на это скажете?

— И что вы скажете на то, что он имел наглость отругать меня за невнимательность: мол, я не пометил двери? — вмешался обиженный подручный. — Сам-то до того напился, что ничего сделать не мог! Правую руку от левой не отличал — до того напился! Да я донес бы на него старшему тюремщику, если бы не был самым добрым человеком на свете!

— С вашей стороны было совершенно правильно простить его, а с его стороны — неправильно бранить вас, — промолвил Ломак, будто это все решало. — Мой вам совет, — прошептал он горбуну. — Не доверяйте своей памяти, она вполне может подвести вас после нашей вчерашней маленькой попойки. Понимаете, на самом деле вы никак не могли зачитать их фамилии у ворот, ведь тогда они, разумеется, должны были быть в списке. Что же касается комнаты ожидания при трибунале, имейте в виду: главные полицейские агенты знают удивительные секреты. Председатель суда осуждает и милует на публике, но есть и другие люди, могущественнее десяти тысяч председателей, которые сплошь и рядом осуждают и милуют втайне от всех. Сами знаете, кто это. Больше я ничего не скажу, но лишь порекомендую поберечь голову, а для этого ни о чем не тревожиться, кроме того списка, который вы сейчас держите в руке. Придерживайтесь его буквально — и никто ни в чем не сможет обвинить вас. А если станете поднимать шум из-за загадок, которые вас не касаются…

Ломак умолк и ребром ладони рассек воздух над макушкой горбуна. Этот жест и предшествовавшие ему намеки, по всей видимости, окончательно сбили коротышку с толку. Он уставился на Ломака в полном замешательстве, коротко и неловко извинился перед подручным и удалился, многозначительно качая уродливой головой и нервно комкая в руке список приговоренных.

— Я бы хотел взглянуть на них и удостовериться, что это те же самые мужчина и женщина, которых я стерег вчера утром в комнате ожидания. — Ломак положил руку на дверь камеры, когда дежурный тюремщик собирался снова ее запереть.

— Глядите сколько хотите, — отвечал тот. — Мало ли что этот пропойца рассказывал вам о них — наверняка он и тут все перепутал.

Ломак немедленно воспользовался оказанной ему любезностью. Он увидел, что Трюден с сестрой сидят в самом дальнем от двери углу камеры, — должно быть, Трюден хотел помешать сестре подслушать разговор в коридоре. Однако в глазах у нее появился беспокойный блеск, на щеках постепенно проступал румянец, — по всей видимости, она хотя бы смутно сознавала, что за дверью происходит нечто неожиданное.

Ломак дал Трюдену знак оставить ее и шепнул:

— Ваш рецепт прекрасно помог. Сегодня вам ничего не грозит. Сообщите об этом сестре, только постарайтесь поделикатнее. Данвиль… — Он осекся и прислушался, пока не удостоверился, что шаги дежурного тюремщика отдалились и тот не спеша движется в дальний конец коридора, и только потом продолжил: — Данвиль вчера смешался с толпой у ворот и слышал, как объявляют ваши имена, а вечером его арестовали по секретному распоряжению Робеспьера и отправили в Тампль. В чем его обвинят и когда будут судить, сказать невозможно. Я знаю лишь, что он арестован. Тише! Помолчите пока, мой друг возвращается. Сидите тихо, сейчас вся надежда на капризы и переменчивость политики; утешайтесь мыслью, что вам обоим сегодня ничего не грозит.

— А завтра? — шепнул Трюден.

— А о завтра не думайте, — отвечал Ломак и поспешил к двери. — Завтра будет завтра.

Часть третья

Глава I

Весенним утром в тысяча семьсот девяносто восьмом году дилижанс, следовавший из Шалона-на-Марне в Париж, высадил одного из пассажиров на первой почтовой станции после Мо. Этот путешественник, старик, некоторое время растерянно осматривался, а затем направил свои стопы в гостиницу напротив станционного здания, которая, судя по вывеске, именовалась «Пегая лошадь», а держала ее некая вдова Дюваль, женщина, заслуженно славившаяся самым острым язычком и самым вкусным gibelotte[36] во всей округе.

Хотя деревенские гуляки встретили приезжего безо всякого интереса, а вдова Дюваль приютила его безо всяких церемоний, он был отнюдь не тем заурядным скучным путешественником, каким его предпочли посчитать местные жители. Бывали времена, когда этому тихому, сухонькому, ненавязчивому посетителю «Пегой лошади», зашедшему отведать местной кухни, доверяли самые мрачные тайны царства Террора, когда он был вхож к самому Максимильену Робеспьеру в любое время дня и ночи. Вдова Дюваль и слонявшиеся у станционного здания праздные гуляки были бы потрясены до глубины души, случись поблизости осведомленный гость из столицы, который сообщил бы им, что этот скромный старичок с небольшим потертым ковровым саквояжем — бывший главный агент парижской тайной полиции!

С тех пор как Ломак в последний раз исполнял официальные обязанности при царстве Террора, прошло года три-четыре. Плечи его еще сильнее ссутулились, голова облысела — жидкие волосы сохранились только на затылке и по бокам. Правда, во всем остальном преклонные годы скорее улучшили, чем ухудшили его наружность. Румянец стал здоровее, выражение лица бодрее, глаза яснее, чем несколько лет назад. Да и шагал он пружинистее, чем в прежние времена службы в полиции, а его платье, хотя, безусловно, не походило на наряд человека зажиточного, было значительно чище и опрятнее, чем в Париже, когда он занимал государственную должность.

Он уселся в одиночестве в общей комнате, заказал полбутылки вина и, пока хозяйка за ним ходила, коротал время за изучением засаленной старой открытки, которую выудил из кипы прочих документов в своем бумажнике и на которой были написаны следующие строки:

«Когда все беды останутся позади, не забудьте тех, кто вспоминает вас с вечной благодарностью. Если пожелаете снова увидеть нас или услышать о нас, остановитесь на первой почтовой станции после Мо на большой дороге в Париж и спросите в гостинице гражданина Мориса».

Вдова Дюваль принесла вино, а Ломак убрал открытку в карман и спросил:

— Не могли бы вы сообщить мне, не живет ли где-то здесь некто по имени Морис?

— Не могу ли я сообщить? — переспросила словоохотливая вдовушка. — Могу, разумеется! Гражданин Морис и его очаровательная гражданка сестрица, о которой тоже стоило бы упомянуть, хоть вы и не стали, любезный, живут в десяти минутах от моего дома. Очаровательный домик в очаровательном месте, и живут в нем очаровательные люди — такие тихие, такие спокойные и платят так аккуратно. Я все им доставляю — и птицу, и яйца, и хлеб, и масло, и овощи (правда, аппетит у них неважный), вино (хотя им не помешало бы пить вдвое больше — полезно для здоровья), короче говоря, я снабжаю этот прелестный уединенный уголок всем необходимым и люблю этих двух чудесных отшельников всем сердцем. Ах! Им столько пришлось вынести, бедняжечкам, особенно сестре, хотя они об этом не распространяются. Когда они здесь только появились…

— Прошу прощения, гражданка, но если вы сделаете мне одолжение и покажете дорогу…

— Три… нет, четыре… нет, три с половиной года назад — короче говоря, сразу после того, как этот сатана в человечьем обличье, Робеспьер, попал на плаху — и поделом ему! — я сказала своему мужу (он, бедняжечка, был тогда при последнем издыхании!): «Она умрет» — то есть сестра. Но она не умерла. Ее спасли мои яйца, птица, хлеб, масло, овощи и вино — и нежная забота гражданина Мориса в придачу. Да-да! Мы должны всегда со всей теплотой признавать чужие заслуги, когда есть что признать, и не будем забывать, что гражданин Морис тоже поучаствовал в исцелении загадочной больной, а не только провизия и вино из «Пегой лошади». Вот она и превратилась в прехорошенькую маленькую хозяйку прехорошенького маленького дома…

— Где? Прошу вас, будьте добры, скажите мне, где?!

— И здоровья превосходного, только вот временами у нее приключаются нервические припадки: надо полагать — по крайней мере, я так считаю, — она когда-то натерпелась страху, скорее всего, в проклятые времена Террора, они ведь из Парижа приехали. Да вы ничего не пьете, любезнейший? Что ж вы ничего не пьете? Просто прелесть какая миленькая, хоть и из бледненьких, фигурка, правда, слишком уж худенькая, — дайте-ка налью, — но настоящий ангел доброты и до того трогательно предана гражданину Морису…

— Гражданка хозяйка, вы мне скажете, где они живут, или нет?

— Вот чудной, право слово, что ж вы сразу не спросили, если хотели узнать! Допивайте вино, и пойдемте к двери. Вот ваша сдача, и спасибо за заказ, хотя и скромный. Пойдемте к двери, говорю я вам, и не перебивайте! Вы уже старик — на сорок шагов вперед видите? Да, видите! Не сердитесь, это вредно для здоровья. Теперь посмотрите назад, вдоль дороги, куда я показываю. Видите груду камней? Хорошо. По ту сторону груды камней будет тропинка, отсюда ее не видно, но вы же запомните, что я говорю? Хорошо. Идите по тропинке, пока вам не встретится ручей, потом вниз по ручью, пока не дойдете до мостика; потом вниз по другому берегу ручья — это вам, значит, нужно мостик перейти, — и там будет старая водяная мельница, чудо, а не мельница, на много миль окрест славится, художники со всех концов света так и съезжаются рисовать ее. А! Вы что это, опять сердиться решили? Не хотите подождать? Какой вы нетерпеливый старичок, ну и жизнь, наверное, у вашей женушки, если она у вас есть! Не забудьте мостик. Ах! Бедная ваша женушка и детки, жаль мне их, особенно дочерей! Тсс! Тсс! Не забудьте мостик, сердитый вы старичок, не забудьте мостик!

Ломак припустил со всех ног, лишь бы не слышать болтовни вдовы Дюваль, свернул с большой дороги на тропу за грудой камней, перешел ручей и очутился у старой водяной мельницы. Рядом стоял домик — простое неказистое строение с полоской сада перед ним. Острые глаза Ломака отметили изящное расположение цветочных клумб и нежную белизну занавесок за узкими окошками с дешевыми стеклами.

— Должно быть, здесь, — прошептал он и постучал в дверь набалдашником трости. — Следы ее рук видны еще из-за порога.

Дверь отворилась.

— Прошу прощения, не здесь ли живет гражданин Морис… — начал было Ломак, не сразу различив, кто стоит перед ним в тесной, темной прихожей.

Однако договорить он не успел: его схватили за руку, забрали у него ковровый саквояж, и знакомый голос воскликнул:

— Добро пожаловать! Тысячу тысяч раз добро пожаловать! Наконец-то! Гражданина Мориса нет дома, зато здесь теперь живет Луи Трюден — и он на седьмом небе от счастья снова видеть самого близкого, самого дорогого своего друга!

— Вас и не узнать. Как вы переменились к лучшему! — воскликнул Ломак, когда они вошли в гостиную.

— Не забывайте, вы видите меня после нескольких лет свободы от забот. С тех пор как я поселился здесь, я начал крепко спать по ночам и перестал бояться, что будет утром, — отвечал Трюден.

С этими словами он вышел в коридор, к подножию единственной в доме лестницы, и крикнул:

— Роза! Роза! Идите сюда! К нам наконец-то приехал друг, которого вы хотели повидать больше всех!

Она тут же откликнулась. Искренняя дружеская теплота ее приветствия, твердая решимость, с которой она после первых расспросов помогла гостю снять пальто, настолько обрадовали и смутили Ломака, что он не знал, куда повернуться и что сказать.

— Одинокому старику вроде меня принять такое даже труднее — в приятном смысле… — Тут он осекся, поскольку уже собрался прибавить: «…чем вашу неожиданную обходительность много лет назад, когда вы приберегли для меня кофе», но сообразил, что́ за волну воспоминаний способен всколыхнуть даже подобный пустяк, и счел за лучшее промолчать.

— Труднее чем что? — спросила Роза и повела его к креслу.

— Ах! Потерял мысль. Должно быть, у меня уже старческое слабоумие! — сконфузился Ломак. — Все не привыкну к удовольствию снова видеть ваше доброе лицо.

Смотреть в это лицо теперь и правда было одно удовольствие, особенно если учесть, каким видел его Ломак в прошлый раз. Три года покоя не возвратили Розе юной прелести, которую она навсегда утратила в дни Террора, однако исцеление оставило по себе и внешние благоприятные следы. К ней не вернулись ни девическая округлость щек, ни девическая нежность румянца, но глаза снова обрели почти всю прежнюю мягкость, а общее выражение — обезоруживающее обаяние. Если на лице Розы и читалась скрытая грусть, если ее манера держаться и отличалась подчеркнутым спокойствием, все это было милым и безобидным и скорее говорило о прошлом, нежели о настоящем.

Тем не менее, когда все они расселись, тревога и напряжение минувших дней словно бы вернулись на миг, поскольку Трюден серьезно посмотрел на Ломака и спросил:

— Какие новости из Парижа?

— Никаких, — отвечал тот, — зато прекрасные из Руана. Я случайно узнал — через человека, у которого служил уже после нашей последней встречи, — что ваш старый дом у реки снова сдается.

Роза вскочила с места:

— Ах, Луи, вот бы снова поселиться там! Что мой цветник? — спросила она у Ломака.

— Прежние хозяева превосходно ухаживали за ним, — отвечал тот.

— А лаборатория? — подхватил ее брат.

— Стоит по-прежнему, — отвечал Ломак. — Вот письмо со всеми подробностями. Не сомневайтесь, все, что сказано в письме, правда, поскольку его написал человек, которому поручено заниматься арендой дома.

Трюден схватил письмо и принялся жадно читать.

— Вполне нам по средствам, — заметил он. — После трехлетней экономии мы имеем право потратиться на большое удовольствие.

— Ах, какой это будет счастливый день, когда мы вернемся домой! — воскликнула Роза. — Скорее напишите своему другу и сообщите, что мы готовы снять дом, пока никто нас не опередил! — попросила она Ломака.

Он кивнул и, по привычке свернув письмо на официальный манер, сделал на нем официальную пометку. Трюден это заметил и сразу вспомнил старые времена страха и бедствий. Он снова посуровел и спросил:

— Вы и вправду не собирались сообщить нам ничего важного, кроме этих добрых вестей?

Ломак помедлил и поерзал в кресле.

— Есть и другие новости, но они подождут, — отвечал он. — Сначала я предпочел бы задать много вопросов о вас и о вашей сестре. Вы позволите мне ненадолго вернуться к обстоятельствам нашей последней встречи?

Он обратился с этим к Розе, которая ответила утвердительно, но голос ее дрогнул даже на коротком слове «да». Более того, ей пришлось отвернуться, и Ломак заметил, как затряслись у нее руки, когда она взяла с ближайшего столика рукоделие и поспешно занялась им.

— Мы стараемся говорить об этом времени как можно меньше. — Трюден многозначительно посмотрел на сестру. — Но и мы хотели бы задать вам несколько вопросов, поэтому на сей раз воспоминаний не избежать. Мы так и не узнали в подробностях, почему вы внезапно исчезли в самый опасный момент, а краткая записка, которую вы нам оставили, позволила нам лишь догадываться, что произошло, но ничего не объяснила.

— Зато теперь я с легкостью все расскажу, — отвечал Ломак. — Внезапный крах царства Террора, ставший для вас спасением, для меня был катастрофой. Новый республиканский режим был царством Милосердия ко всем, кроме приспешников Робеспьера, — так тогда говорили. Всякого, кто по невезению или по безнравственности участвовал в работе механизмов Террора, ждала участь Робеспьера — и заслуженно. Под угрозой смерти оказался среди прочих и я. Я заслуживал казни и был бы готов пойти на гильотину, если бы не вы. События в обществе приобрели такой оборот, что вы наверняка должны были спастись, и в этом я не сомневался, но, хотя вы были обязаны спасением стечению обстоятельств, я все же поучаствовал в этом в самом начале и подтолкнул события в нужном направлении, и меня охватило желание снова увидеть вас на свободе собственными глазами — эгоистическое желание увидеть в вас живой, дышащий, осязаемый результат одного моего доброго побуждения, который я мог бы вспоминать с удовольствием. Это желание придало мне интереса к жизни. Я решил по возможности избежать гибели. Десять дней я прятался в Париже. Затем — благодаря кое-каким крупицам ценных знаний, приобретенных за время службы в тайной полиции, — мне удалось покинуть Париж и благополучно добраться до Швейцарии. Остаток моей истории до того короток, его до того легко пересказать, что я, пожалуй, сразу с ним и покончу. Единственным родственником, к которому я мог обратиться, был мой двоюродный брат, которого я прежде никогда не видел и который вел торговлю шелком в Берне. Я сдался на милость этого человека. Он обнаружил, что у меня есть деловые навыки, которые могут оказаться ему полезными, и принял меня в дом. Я работал за жалованье, которое он считал нужным мне платить, разъезжал по Швейцарии по его делам, заслужил его доверие и заручился им. У него я и оставался и покинул службу лишь несколько месяцев назад, когда мой наниматель сам отправил меня в Шалон-на-Марне к своему брату, тоже торговцу шелком. Теперь я счетовод в бухгалтерии этого торговца и получил возможность навестить вас сегодня только потому, что сам вызвался съездить по важным делам моего хозяина в Париж. Работа эта тяжела и монотонна — в мои-то годы, после всего, что я пережил, — зато теперь мой труд — это труд безобидный. Я не содрогаюсь от отвращения при виде каждой монеты, которая попадает ко мне в карман, не обязан обвинять, обманывать, выслеживать и обрекать на смерть других людей, чтобы заработать себе на хлеб и накопить немного на похороны. Моя скверная, подлая жизнь хотя бы окончится безвредно. Этого, конечно, мало, но все же я что-то да сделал, а человеку моих лет и того довольно. Короче говоря, я еще никогда не был так счастлив или, по крайней мере, не смотрел так смело в глаза людям вроде вас, не стыдясь себя.

— Тише, тише! — перебила его Роза и положила руку ему на плечо. — Я не могу допустить, чтобы вы говорили о себе подобное даже в шутку.

— Я говорю серьезно, — спокойно отвечал Ломак. — Но не стану утомлять вас разглагольствованиями о себе. Моя история рассказана.

— Вся? — спросил Трюден. Он смотрел на Ломака вопросительно, чуть ли не с подозрением. — Вся? — повторил он. — И в самом деле, друг мой, история ваша вышла короткой! Уж не забыли ли вы чего-то?

Ломак снова заерзал и замялся.

— Нехорошо так поступать со стариком: все расспрашивает да расспрашивает, а сам на вопросы не отвечает! — обратился он к Розе самым веселым тоном, но с самым смущенным видом.

«Он ничего не расскажет, пока мы не останемся наедине, — подумал Трюден. — Лучше не искушать судьбу и не заставлять его».

— Ну полно, полно, — произнес он вслух. — Не ворчите. Признаю, сейчас ваша очередь выслушать нашу историю, и я постараюсь вас не разочаровать. Но прежде чем я начну, — добавил он, обращаясь к сестре, — если у вас, Роза, есть наверху какие-то дела по хозяйству, мы не станем…

— Я понимаю ваш намек, — торопливо перебила она его и подхватила рукоделие, которое последние несколько минут пролежало забытое у нее на коленях, — но я сильнее, чем вы думаете, и не потеряю присутствия духа даже от самых тяжелых воспоминаний. Рассказывайте, Луи, прошу вас, рассказывайте, я вполне способна остаться и выслушать вас.

— Что мы пережили в первые дни неизвестности после успеха вашей стратагемы, вы знаете, — обратился Трюден к Ломаку. — Пожалуй, это было в тот вечер, когда мы в последний раз видели вас в тюрьме Сен-Лазар, — из-за стен тюрьмы проникли и распространились удивительные путаные слухи о грядущих общественных потрясениях в Париже. В последующие несколько дней достаточно было взглянуть на наших тюремщиков, чтобы понять, что слухи оказались верны и царство Террора вот-вот рухнет под натиском сил умеренной оппозиции. Мы даже не успели толком понять, какие надежды сулит нам эта долгожданная перемена, когда до нас дошли поразительные новости: сначала о том, что Робеспьер пытался покончить с собой, а затем — о его приговоре и казни. Не берусь описать, какое смятение поднялось из-за этого в тюрьме. Заключенные, ожидавшие суда, и уже осужденные перемешались. Со дня ареста Робеспьера не было получено ни одного официального распоряжения, в тюрьму не приходили списки приговоренных к смерти. Ходили слухи, будто к ответу призовут даже самых мелких приспешников тирана, и тюремщики боялись, что и их ждет его участь, и даже не пытались восстановить порядок. Некоторые, в том числе и тот горбун, и вовсе сбежали. Дела пришли в полное расстройство, и к тому времени, когда в тюрьму Сен-Лазар пришли уполномоченные от нового правительства, некоторые из нас оказались на пороге голодной смерти из-за недостатка самого необходимого. Стало ясно, что рассмотреть все наши дела по отдельности просто невозможно. Иногда необходимые бумаги были утеряны, иногда сохранившиеся документы были для новых уполномоченных китайской грамотой. В конце концов комиссия была вынуждена ради ускорения работы вызывать нас десятками. Все мы, и осужденные, и те, кто только ожидал суда, были арестованы тираном, все мы обвинялись в заговорах против него и все были готовы приветствовать новое правительство как спасение для Франции. В девяти случаях из десяти из этих обстоятельств следовало, что мы имеем полное право на освобождение. Тальен и другие деятели Девятого термидора[37] доверяли нам просто потому, что Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст подозревали нас. Нас незаконно арестовали — а теперь незаконно освобождали. Когда очередь дошла до нас с сестрой, рассмотрение дела не заняло и пяти минут. Нам не задали ни одного вопроса по существу, — наверное, мы могли бы даже не скрывать своих имен и это сошло бы нам с рук. Но я заранее договорился с Розой, что нам следует назваться девичьей фамилией матери — Морис. Поэтому мы вышли из тюрьмы как гражданин и гражданка Морис, под той самой фамилией, под которой с тех пор и живем здесь. Нам необходимо сохранить историю нашего спасения от смерти в строжайшей тайне ото всех на свете, кроме нас троих, ведь от этого зависела наша мирная жизнь в прошлом и зависит счастье в будущем. И по одной-единственной, но важнейшей причине, о которой вы, безусловно, догадываетесь, брат и сестра Морис не должны знать ничего о Луи Трюдене и Розе Данвиль, кроме того, что те оказались среди сотен жертв, гильотинированных в царство Террора.

Последнюю фразу он произнес с бледной улыбкой и видом человека, который пытается вопреки всему легкомысленно говорить о трудном для него предмете. Однако, договорив, он посмотрел на сестру — и снова на миг помрачнел. Она опять уронила рукоделие на колени и отвернулась, чтобы брат не видел ее лица, но он по дрожи ее стиснутых рук и по проступившим на шее венам прочитал все то, что она не могла от него скрыть: сколь ни гордилась она присутствием духа, оно покинуло ее. Несмотря на три года покоя, она еще не могла спокойно слышать, как ее называют по фамилии мужа, и присутствовать при разговорах о пережитых когда-то страданиях, ужасах и смертельной опасности — и лицо ее, и поза выдавали потрясение. Трюдена это огорчило, но никоим образом не удивило. Он дал Ломаку знак ничего не говорить, встал и взял плащ сестры, лежавший рядом на низком подоконнике.

— Идемте, Роза, — пригласил он. — Солнце ярко светит, сладкий весенний воздух манит прогуляться. Давайте спокойно пройдемся по берегу ручья. Ни к чему держать нашего друга взаперти в этой тесной комнатушке, ведь в нашем распоряжении целые мили прекрасных пейзажей за порогом — есть что показать! Идемте: оставаться в доме в такое утро — измена царице Природе.

Он не стал ждать ответа, накинул сестре на плечи плащ, взял ее под руку и повел к двери. Ломак последовал за ними, он явно посуровел.

«Хорошо, что я в ее присутствии выдал только положительную часть своего бюджета новостей, — подумал он. — Ее сердце еще не успокоилось. Я мог бы сделать ей больно, бедняжке! Мог бы сделать ей очень больно, если бы не прикусил язык!»

Они немного прошлись по берегу ручья, беседуя о пустяках, затем вернулись в домик. К этому времени Роза совсем оправилась и с любопытством слушала, как Ломак с присущим ему суховатым юмором описывает свою жизнь счетовода в Шалоне-на-Марне. У двери домика они ненадолго расстались. Роза поднялась наверх, в свою комнату, а Трюден и Ломак отправились еще немного погулять вдоль ручья.

Они, будто сговорившись, постарались поскорее отойти от домика, хотя не перемолвились ни словом, а затем вдруг остановились и уставились друг другу в глаза — и некоторое время простояли молча. Трюден подал голос первым.

— Спасибо, что решили поберечь ее, — начал он без обиняков. — Она еще недостаточно окрепла и не выдержит известий о новых несчастьях, пока я ее не подготовлю.

— Значит, вы подозреваете, что я принес дурные вести? — спросил Ломак.

— Я в этом не сомневаюсь. Я заметил, как вы посмотрели на нее, когда мы только расселись в гостиной, и сразу все понял. Говорите — ничего не бойтесь, ничего не утаивайте, не тратьте времени на ненужные предисловия. Если Господу угодно после трех лет покоя снова поразить нас, я спокойно встречу любые испытания и, если потребуется, могу придать Розе сил, чтобы и она спокойно встретила их. Повторяю, Ломак, говорите скорее, говорите все! Конечно, это дурные новости, поскольку заранее понятно, что они касаются Данвиля.

— Вы правы, моя плохая новость — это новость о Данвиле.

— Он раскрыл тайну нашего спасения с гильотины?

— Нет, об этом он и не подозревает. Как и его мать, и все остальные, он считает, будто вас казнили назавтра после приговора революционного трибунала.

— Ломак, вы говорите очень уверенно — но вы же не можете точно знать, что он так думает.

— Могу — на основании самой неопровержимой и самой красноречивой из улик, поскольку сужу по поступкам самого Данвиля. Вы просили меня ничего не скрывать…

— И снова прошу, нет, настаиваю! Говорите, что у вас за новости, Ломак, говорите без дальнейших предисловий!

— Получайте без предисловий. Данвиль собирается жениться.

Едва Ломак ответил, они остановились на берегу ручья и снова посмотрели друг другу в глаза. Веселое журчание воды по каменистому дну вдруг показалось им на удивление громким, а пение птиц в роще у берега — на удивление близким и пронзительным. Стоял теплый полдень, но порыв ветра вдруг повеял на них холодом, а весеннее солнышко, светившее им в глаза, словно бы заволоклось зимними облаками.

— Пройдемся еще, — негромко предложил Трюден. — Я был готов к дурным вестям, но не к таким. Вы уверены в том, что сообщили мне?

— Настолько же уверен, насколько и в том, что рядом с нами сейчас течет ручей. Послушайте, как я об этом узнал, и вы тоже перестанете сомневаться. Я ничего не слышал о Данвиле до прошлой недели — знал только, что по стечению обстоятельств подозрение в измене и арест по приказу Робеспьера на самом деле спасли ему жизнь. Он попал в тюрьму тем же вечером, когда услышал ваши имена в списке приговоренных у тюремных ворот, я уже говорил вам об этом. И оставался в заключении в тюрьме Тампль, незамеченный в разгар разбушевавшейся за ее стенами политической бури, как и вы оставались незамеченными в Сен-Лазаре, и спасся точно так же, как и вы, благодаря кстати приключившемуся перевороту и свержению режима Террора. Я это знал, а еще я знал, что Данвиль вышел из тюрьмы как невинная жертва Робеспьера, — но больше мне ничего не было известно вот уже почти три года. А теперь слушайте. Неделю назад я сидел в лавке моего хозяина гражданина Клерфэ и ждал, пока мне подготовят нужные бумаги и можно будет забрать их в бухгалтерию, когда вошел старик с запечатанным пакетом и вручил его одному из продавцов со словами:

«Передайте это гражданину Клерфэ».

«От кого?» — спросил продавец.

«Это не важно, — отвечал старик, — но, если хотите, назовите мое имя. Скажите, что пакет принес гражданин Дюбуа».

И ушел. Эта фамилия в сочетании с его преклонными летами заставила меня насторожиться.

Я спрашиваю:

«Этот старик живет в Шалоне?»

«Нет, — отвечает продавец. — Он здесь сопровождает одну нашу покупательницу, пожилую бывшую дворянку по фамилии Данвиль. Она приехала сюда ненадолго».

Можете себе представить, насколько этот ответ потряс и изумил меня. Я задал продавцу еще кое-какие вопросы, но он не смог на них ответить, однако назавтра мой наниматель пригласил меня отобедать с ним (поскольку его брат замолвил за меня словечко, он обращается со мной крайне любезно). Я вошел в комнату и обнаружил, что его дочь убирает свое рукоделие — сиреневый шелковый шарф, на котором она серебряными нитками вышивала что-то весьма напоминавшее герб.

«Если хотите, гражданин Ломак, посмотрите, чем я тут занимаюсь, — говорит она, — ведь отец вам доверяет, и я это знаю. Этот шарф приобрела у нас одна дама, бывшая эмигрантка из древнего дворянского рода, и заказала вышить на нем ее фамильный герб».

«Довольно опасное задание даже в наши благословенные демократические времена, вам так не кажется?» — говорю я ей.

«Должна сказать, эта старая дама горда, словно Люцифер, — говорит она, — а поскольку в наши дни, при умеренном республиканском правительстве, она смогла спокойно вернуться во Францию, думаю, она может безнаказанно потакать своим устарелым представлениям. Она наша постоянная покупательница, мы ее ценим, поэтому отец предпочел с ней не спорить, однако не стоит доверять этот заказ нашим наемным вышивальщицам. Конечно, у нас сейчас не царство Террора, но все же осторожность никогда не повредит».

«Не повредит, — отвечаю. — А как фамилия этой бывшей эмигрантки?»

«Данвиль, — отвечает гражданка Клерфэ. — Она собирается надеть этот красивый шарф на свадьбу сына».

«На свадьбу?!» — Меня будто громом поразило.

«Да, — говорит она. — А что в этом удивительного? Ее сын, бедняжка, заслуживает семейного счастья на этот раз, с какой стороны ни взгляни. Он вдовец, его первая жена погибла на гильотине во времена Террора».

«А на ком он женится?» — спрашиваю я, еще не придя в себя.

«На дочери генерала Бертелена, он по рождению тоже из дворян, как и старая дама, но по убеждениям добрый республиканец — добрее некуда: старый солдат, который редко бывает трезвым, громко ругается, носит пышные усы, посмеивается над предками и утверждает, что все мы произошли от Адама, первого в мире настоящего санкюлота»[38].

Гражданка Клерфэ сплетничала подобным образом на протяжении всего обеда, но больше ничего важного не сообщила. Я же со своими привычками полицейского назавтра же решил кое-что разузнать. И вот краткий итог моих открытий: мать Данвиля остановилась в Шалоне у сестры и дочери генерала Бертелена, а сам Данвиль ожидается со дня на день, поскольку ему предстоит сопровождать всех трех в Париж, где в доме генерала будет подписан брачный контракт. Когда я узнал об этом и понял, что сейчас жизненно необходимы решительные действия, я безотлагательно отправился в Париж по делам хозяина, о чем уже говорил вам, а по пути остановился здесь. Постойте! Я еще не договорил. Как я ни спешил, опередить свадебный кортеж мне не удалось. По пути сюда дилижанс, на котором я ехал, обогнала карета, мчавшаяся на полной скорости. Заглянуть в нее мне не удалось, но я увидел, кто сидит на козлах, и это был тот старик Дюбуа. Он промчался в облаке пыли, но это был он, я уверен; и тогда я сказал себе то, что теперь повторяю вам: нельзя терять ни минуты!

— И ни минуты не будет потеряно, — твердо ответил Трюден. — Прошло три года, — продолжил он вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к Ломаку, — три года с того дня, когда я вывел сестру за ворота тюрьмы, три года с тех пор, как я от всего сердца сказал себе: «Я наберусь терпения и не стану стремиться к мести. Небеса видят и слышат наши земные страдания, и если человек наносит кому-то обиду, Господь за все воздаст. И когда настанет день возмездия, пусть это будет день Его мести, а не моей». Я сказал это себе от всего сердца и был верен своему слову — и ждал. Этот день настал, и долг, которого он требует от меня, будет исполнен.

Ломак ответил не сразу.

— А ваша сестра… — несмело начал он.

— Только здесь решимость подводит меня, — серьезно проговорил его собеседник. — Если бы было возможно избавить ее от этого последнего испытания, сделать так, чтобы она ничего не знала, а вся тяжесть этой ужасной задачи легла на меня одного…

— Думаю, это возможно, — вмешался Ломак. — Послушайте моего совета. Завтра утром мы вместе отправимся в Париж дилижансом и возьмем вашу сестру с собой — завтра у нас еще будет время, никто не подписывает брачных контрактов на ночь глядя после долгой дороги. Так вот, мы поедем вместе и возьмем с собой вашу сестру. Заботу о ней в Париже и задачу скрыть от нее ваши дела предоставьте мне. Отправляйтесь домой к генералу Бертелену, когда будете точно знать, что Данвиль там (эти сведения мы можем получить через слуг), предстаньте перед ним в самый неожиданный момент, предстаньте перед ним словно оживший мертвец, предстаньте перед ним при всех — комната должна быть полна народу, — а дальше пусть он в панике сам себя разоблачит. Скажите всего три слова, и ваше дело сделано — можете возвращаться к сестре, можете спокойно ехать с ней в старый дом в Руане и куда захотите в тот самый день, когда лишите ее злосчастного мужа возможности прибавить к списку совершенных злодеяний еще одно.

— Не забывайте, мы собираемся в Париж совершенно неожиданно, — заметил Трюден. — Чем это объяснить, не возбудив у сестры подозрений?

— Предоставьте все мне, — отвечал Ломак. — Давайте скорее вернемся в дом. Нет-нет, — добавил он вдруг, когда они повернули обратно. — Вы не ходите. Вас выдаст выражение лица. Позвольте мне вернуться одному; я скажу, что вы решили сходить в «Пегую лошадь» отдать кое-какие распоряжения. Разойдемся прямо сейчас. Вы скорее совладаете с собой и сможете притвориться, будто ничего не случилось, если побудете один. Я вас знаю. Не будем тратить ни минуты на объяснения, в подобные дни каждая минута дорога. К тому времени, когда вы придете в себя и сможете снова увидеть сестру, я успею сказать ей все, что хочу, и буду ждать вас в доме, чтобы сообщить результат.

Он взглянул на Трюдена, и в глазах его вдруг вспыхнула прежняя энергичность и внезапная решимость тех дней, когда он состоял на службе у правительства Террора.

— Предоставьте все мне. — И он махнул рукой и быстро зашагал в сторону дома.

Прошел почти час, прежде чем Трюден отважился последовать за ним. Когда он наконец вышел на тропинку, ведшую к садовой калитке, то увидел сестру, поджидавшую его у дверей их домика. Вид у нее был необычайно взволнованный, она даже пробежала несколько шагов ему навстречу.

— Ах, Луи! — воскликнула она. — Мне нужно кое в чем признаться, и я вынуждена просить вас выслушать все до конца. Вы должны знать, что наш добрый Ломак, хотя и утомился после прогулки, первым же делом по моей просьбе уселся писать письмо, которое оставит за нами наш милый старый дом у берегов Сены. Закончив, он посмотрел на меня и сказал: «Я бы хотел присутствовать при вашем счастливом возвращении в дом, где я впервые увидел вас».

«Ах, едемте, едемте с нами!» — тут же сказала я.

«Я человек подневольный, — сказал он. — У меня в Париже, разумеется, будет свободное время, но совсем немного… Вот если бы я был сам себе хозяин…»

Тут он умолк. Луи, я вспомнила все, чем мы ему обязаны, вспомнила, что ради него мы с радостью пошли бы на любые жертвы, ощутила, какой добротой были проникнуты его слова, и, возможно, несколько поддалась собственному нетерпению снова увидеть свой цветник и комнаты, где мы были счастливы. Поэтому я сказала ему: «Не сомневаюсь, Луи согласится со мной: наше время в вашем распоряжении, и мы будем только рады поскорее уехать, чтобы у вас появился простор для действий и вы могли бы заехать с нами в Руан. С нашей стороны было бы черной неблагодарностью…»

Договорить он мне не дал. «Вы всегда были добры ко мне, — сказал он. — Я не должен сейчас злоупотреблять вашей добротой. Нет-нет, вам же нужно навести порядок в делах, прежде чем вы сможете покинуть эти места».

«Вовсе нет», — ответила я, ведь у нас нет никаких дел, верно, Луи?

«Да хотя бы мебель», — сказал он.

«Несколько стульев и столы мы взяли в гостинице, — ответила я, — так что остается просто отдать хозяйке гостиницы ключ, оставить письмо владельцу домика и…»

Он засмеялся. «Послушать вас — можно подумать, вы привыкли к разъездам не меньше меня!»

«Вот именно, — сказала я, — при нашей здешней жизни мы привыкли всегда быть готовыми уехать». Он покачал головой… но вы же не станете качать головой, Луи, теперь, когда вы выслушали всю мою длинную историю? Вы же не станете сердиться на меня, верно?

Ответить Трюден не успел: в окне домика показался Ломак.

— Я как раз рассказала брату все-все! — обернулась к нему Роза.

— И что же он ответил? — спросил Ломак.

— То же самое, что и я, — отвечала Роза за брата. — Наше время в вашем распоряжении, ведь вы наш лучший, наш драгоценнейший друг.

— Что же вы решите? — спросил Ломак, многозначительно глядя на Трюдена.

Роза робко покосилась на брата и удивилась, поскольку лицо его было очень сурово; однако его ответ развеял все опасения.

— Вы совершенно верно все сказали, любовь моя, — ласково ответил он. И добавил уже тверже, адресуясь к Ломаку: — Так и поступим!

Глава II

Через два дня после того, как карета, которую описывал Ломак, промчалась мимо дилижанса по дороге в Париж, мадам Данвиль, в элегантном наряде для прогулки в экипаже, сидела в гостиной в апартаментах на Рю-де-Гренель. Сверившись с большими золотыми часами, висевшими на ее корсаже, и обнаружив, что они показывают лишь без четверти два, она позвонила в колокольчик и приказала вошедшей горничной:

— У меня есть еще пять минут. Пришлите Дюбуа с горячим шоколадом.

Старик появился весьма расторопно. Вручив госпоже чашку шоколада, он воспользовался привилегией старых верных слуг и заговорил первым, начав с комплимента старой даме:

— Рад видеть, что мадам сегодня столь молодо выглядит и пребывает в столь прекрасном расположении духа. — И он поклонился с мягкой почтительной улыбкой.

— Пожалуй, у меня есть причины быть в хорошем расположении духа в день, когда моему сыну предстоит подписать брачный контракт. — Мадам Данвиль милостиво кивнула. — Ха, Дюбуа, я еще доживу до того дня, когда ему вручат дворянскую грамоту! Толпа уже совершила все самое худшее, до конца этой злосчастной революции рукой подать, и скоро настанет черед нашего сословия — а тогда кто более моего сына сможет рассчитывать на успех в суде? Он уже настоящий аристократ по матери, а станет еще и аристократом по жене. Да-да, пусть этот неотесанный, вспыльчивый старый солдат, ее отец, придерживается своих противоестественных республиканских взглядов сколько заблагорассудится — он унаследовал имя, которое проложит моему сыну дорогу в высшие слои общества! Виконт д’Анвиль — «Д» с апострофом, Дюбуа, вы понимаете? Виконт д’Анвиль — до чего же очаровательно звучит!

— Прелестно, мадам, прелестно. Ах! Второму браку моего молодого хозяина сопутствуют куда более благоприятные знамения, нежели первому.

Это было не самое удачное замечание. Мадам Данвиль надменно нахмурилась и поспешно встала с кресла.

— Вы в своем уме, старый болван?! — возмущенно вскричала она. — Разве можно упоминать о подобных материях, тем более в такой день? Вы постоянно твердите об этих двух жалких людишках, угодивших на гильотину, словно считаете, будто я могла бы их спасти! Разве вы не видели своими глазами, как мы с сыном встретились после Террора? Разве вы не слышали мои первые слова, когда он сообщил мне об этой катастрофе? Разве не сказала я тогда: «Шарль, я люблю вас, но если бы мне пришло в голову, что вы позволили погибнуть этим двум несчастным, отдавшим жизнь ради моего спасения, а сами не рискнули жизнью, чтобы спасти их, у меня разбилось бы сердце, но я не смогла бы больше никогда смотреть на вас и говорить с вами!» Разве я не сказала этого? И разве он не ответил: «Матушка, я рисковал жизнью ради них. Я доказал свою преданность, а меня за мои старания арестовали, бросили в тюрьму — и больше я ничего не смог поделать!» Ведь вы стояли рядом и слышали его ответ, полный искреннего чувства! Разве вы не знаете, что он и в самом деле побывал в тюрьме Тампль? И неужели вы смеете думать, будто после этого нас есть в чем винить? Дюбуа, я многим вам обязана, но если вы будете допускать в моем присутствии подобные вольности…

— Ох, мадам! Тысяча извинений. Я забылся, всего лишь забылся…

— Помолчите! Мой экипаж подан? Прекрасно. Готовьтесь меня сопровождать. Ваш хозяин не успеет заехать сюда. Он будет ждать меня для подписания контракта в доме генерала Бертелена ровно в два. Стойте! Много ли народу на улице? Не желаю, чтобы толпа глазела на меня, когда я буду садиться в экипаж.

Дюбуа виновато проковылял к окну и выглянул, пока его госпожа направлялась к двери.

— Улица почти пуста, мадам, — доложил он. — Только какие-то мужчина и женщина стоят под руку и любуются вашим экипажем. На вид приличные люди, насколько я могу судить без очков. Не толпа, сказал бы я, мадам, определенно не толпа!

— Прекрасно. Проводите меня вниз и захватите с собой мелочи на случай, если эти приличные люди окажутся достойными милостыни. Никаких распоряжений кучеру, кроме того, чтобы он ехал прямо к дому генерала.

В число гостей, собравшихся у генерала Бертелена засвидетельствовать подписание брачного контракта, помимо особ, непосредственно участвовавших в этой церемонии, входили несколько молодых дам, подруг невесты, и офицеры — давние товарищи ее отца. Гости распределились — несколько неравномерно — в двух красивых смежных комнатах: одну в доме называли гостиной, другую библиотекой. В гостиной собрались нотариус с готовым контрактом, невеста, молодые дамы и бо́льшая часть друзей генерала Бертелена. Оставшиеся в библиотеке военные развлекались у бильярдного стола, коротая время до церемонии подписания, а Данвиль с будущим тестем прогуливались по комнате: первый рассеянно слушал, а второй говорил с обычным для него пылом и более чем обычным изобилием казарменных словечек. Генерал преисполнился твердого намерения разъяснить жениху некоторые пункты брачного договора, а тот, гораздо лучше тестя знакомый с этим документом во всей его полноте и его юридическими тонкостями, из любезности был вынужден слушать. Долгая путаная тирада старого солдата была еще в самом разгаре, когда пробили часы на камине в библиотеке.

— Уже два часа! — воскликнул Данвиль, радуясь любому поводу пресечь разговоры о контракте. — Два часа, а моя мать еще не приехала! Что ее задержало?

— Ничего! — прогремел генерал. — Мальчик мой, где вы видели пунктуальных женщин? Если мы станем дожидаться вашу матушку, а она со своим ярым аристократизмом никогда не простит нас, если мы ее не дождемся, контракт не будет подписан и через полчаса. Ничего страшного! Продолжим нашу беседу. Черт побери, на чем я остановился, когда нам помешали эти треклятые часы? Эй, Черноглазка, что случилось?

Последний вопрос был обращен к мадемуазель Бертелен, которая в этот момент вбежала в библиотеку из гостиной. Это была высокая и несколько мужеподобная девушка с изумительными черными глазами, темными волосами и низким лбом, унаследовавшая отцовскую решительность и прямоту манер.

— Там кто-то пришел, папа, и желает вас видеть. По-моему, слуги проводили его наверх, приняв за гостя. Мне позвать его обратно вниз?

— Ну и вопрос! А я откуда знаю? Сначала я посмотрю на него, мадемуазель, а потом уже скажу!

И генерал развернулся и зашагал в гостиную.

Дочь побежала было следом, но Данвиль схватил ее за руку.

— Неужели у вас достанет жестокости бросить меня здесь одного? — спросил он.

— Вы, мужчины, только о себе и думаете! Что станет с моими лучшими подружками в соседней комнате, если я останусь тут с вами? — возразила мадемуазель, пытаясь высвободиться.

— Позовите всех сюда, — игриво предложил Данвиль, схватив ее за другую руку.

Невеста рассмеялась и потащила его в сторону гостиной.

— Идемте, пусть все дамы увидят, за какого тирана я собираюсь замуж! — воскликнула она. — Идемте, покажем им, какой вы упрямый, неразумный, назойливый…

Вдруг она смолкла, вздрогнула и едва не упала в обморок. Рука Данвиля в ее руках вмиг смертельно заледенела, пальцы разжались, и от их последнего прикосновения невесту с головы до ног пронзил загадочный холод. Она испуганно посмотрела на Данвиля и увидела, что он не мигая уставился в гостиную. Это был странный, неподвижный, ужасный взгляд, и все лицо Данвиля полностью утратило привычное выражение, характер, узнаваемую подвижность и бойкость. Оно превратилось в бездыханную, безжизненную маску, белую, словно простыня. С криком ужаса мадемуазель Бертелен проследила, куда он смотрит, и не увидела ничего, кроме незнакомца посреди гостиной. Не успела она ничего спросить, не успела вымолвить ни единого слова, как ее отец оказался рядом, схватил Данвиля за локоть, а ее саму грубо втолкнул назад в библиотеку.

— Сидите там и заберите женщин, — приказал он торопливым яростным шепотом. — Все в библиотеку! — скомандовал он дамам, повысив голос. — В библиотеку, все, вместе с моей дочерью!

Испуганные его тоном, женщины повиновались в крайнем замешательстве. Когда они торопливо перешли в библиотеку, генерал подал знак нотариусу удалиться следом за ними, после чего закрыл двери, соединявшие комнаты.

— Сидите на месте! — закричал он старым офицерам, которые привстали с кресел. — Сидите, я требую! Чем бы все ни обернулось, Жак Бертелен не сделал ничего, что заставило бы его стыдиться старых друзей и товарищей. Вы видели начало, останьтесь до конца!

С этими словами он вышел на середину гостиной. Данвиля он не выпустил, и теперь они вместе медленно приближались к тому месту, где стоял Трюден.

— Вы пришли в мой дом и попросили руки моей дочери, и я дал вам свое согласие, — негромко произнес генерал, обращаясь к Данвилю. — Вы сказали мне, что ваша первая жена и ее брат три года назад, во времена Террора, погибли на гильотине, и я вам поверил. А теперь посмотрите на этого человека, посмотрите ему прямо в лицо. Он назвался братом вашей жены и утверждает, что его сестра жива. Кто-то из вас обманывает меня. Кто именно?

Данвиль попытался ответить, но с губ его не сорвалось ни звука, попытался вырвать руку из хватки генерала, но крепкие пальцы старого солдата даже не пошевелились.

— Вы испуганы? Вы трус? Вы не можете посмотреть ему в глаза? — спросил генерал и сурово стиснул локоть Данвиля еще сильнее.

— Довольно, довольно! — вмешался один из старых офицеров, шагнув вперед. — Дайте ему собраться с мыслями. Вероятно, перед нами пример удивительного случайного сходства, которое при подобных обстоятельствах обескуражит кого угодно. Вы должны извинить меня, гражданин, — обратился он к Трюдену, — но мы вас не знаем. Вы не предоставили никаких подтверждений своей личности.

— Вот подтверждение, — отвечал Трюден, указывая на лицо Данвиля.

— Да-да, — не сдавался старый офицер, — он и правда побледнел и явно напуган. Но, повторяю, не будем спешить; известно много примеров случайного сходства, и, вероятно, это один из них!

Когда он повторил эти слова, Данвиль посмотрел на него с бледной робкой благодарностью, медленно проступившей из-под бледной маски ужаса. Он опустил голову, что-то пробормотал и растерянно помахал свободной рукой.

— Смотрите! — вскричал старый офицер. — Смотрите, Бертелен, он отказывается признавать этого человека!

— Вы слышали? — обратился к Трюдену генерал. — У вас есть доказательства, чтобы это опровергнуть?

Не успел никто ничего ответить, как распахнулась дверь, ведущая в гостиную с лестницы, и на пороге появилась мадам Данвиль — прическа ее была в беспорядке, а бледный ужас, читавшийся на лице, был точной копией маски ее сына, — а за ней старик Дюбуа и толпа встревоженных, ошарашенных слуг.

— Ради всего святого, ничего не подписывайте! Ради всего святого, уходите! — вскричала мадам Данвиль. — Я видела вашу жену — то ли во плоти, то ли призрак, сама не знаю, но я ее видела. Шарль! Шарль! Я видела вашу жену, клянусь Небесами!

— Вы видели ее во плоти, живую и здоровую, как сейчас видите ее брата, — произнес твердый негромкий голос из толпы слуг на лестничной площадке.

— Пропустите этого человека, пусть он войдет! — закричал генерал.

Через порог рядом с мадам Данвиль перешагнул Ломак. Когда он случайно задел ее, она содрогнулась, но, схватившись за стену, сделала вслед за ним несколько шагов. Сначала она посмотрела на сына, затем на Трюдена, потом снова на сына. В ней было что-то такое, что заставило всех замолчать. Собравшиеся вдруг застыли — из-за закрытой двери в библиотеку донеслось испуганное, взволнованное перешептывание женщин и резкий шелест платьев.

— Шарль, — проговорила мадам Данвиль, приблизившись к сыну, — почему вы столь… — Она остановилась и пристальнее прежнего вперила взгляд в сына, а потом вдруг повернулась к Трюдену. — Вы смотрите на моего сына, и я вижу в вашем лице презрение. По какому праву вы оскорбляете человека, чья благодарность за ваше участие в судьбе его матери заставила его рисковать жизнью ради вашего спасения и спасения вашей сестры? По какому праву вы утаили от моего сына, что его жена спаслась от смерти на гильотине, ведь именно его великодушные старания обеспечили это спасение, насколько мне известно? Я требую ответа: по какому праву вы своей скрытностью и коварством поставили нас в нынешнее положение перед хозяином этого дома?

Когда Трюден услышал это, по его лицу пробежала тень печали и жалости. Он отступил на несколько шагов и ничего не ответил. Генерал посмотрел на него с крайним любопытством, выпустил руку Данвиля и хотел было что-то сказать, но тут вперед шагнул Ломак и поднял ладонь, требуя внимания.

— Пожалуй, мне следует объяснить, чего желает гражданин Трюден, — обратился он к мадам Данвиль, — и посоветовать этой даме не требовать ответа на свои вопросы при подобном стечении народа.

— А по какому праву, сударь, вы осмеливаетесь давать мне советы? — надменно спросила она. — Мне вам нечего сказать, я могу лишь повторить свои вопросы и требую ответа на них.

— Кто этот человек? — спросил генерал у Трюдена и показал на Ломака.

— Ему нельзя верить! — закричал Данвиль, впервые подав голос, и наградил Ломака взглядом, полным смертельной ненависти. — Он служил полицейским агентом при Робеспьере!

— И именно поэтому способен ответить на вопросы, относящиеся к судебным процедурам при Робеспьере, — заметил бывший главный агент, не теряя профессионального самообладания.

— Верно! — воскликнул генерал. — Этот человек прав, давайте выслушаем его.

— Вы здесь ничем не поможете, предоставьте все мне, — сказал Ломак Трюдену. — Лучше всего, если говорить буду я. Я присутствовал на суде над гражданином Трюденом и его сестрой, — громко обратился он к собравшимся. — Они попали под трибунал по доносу гражданина Данвиля. Данвиль не имел представления о подлинной природе обвинений, выдвинутых против Трюдена и его сестры, пока подсудимый сам не сделал признание — я могу ручаться за это. Когда стало известно, что брат с сестрой тайно помогали этой даме бежать из Франции, а следовательно, угроза нависла над самим Данвилем, я своими ушами слышал, как он отвел эту угрозу ложным утверждением, будто бы с самого начала знал о замысле Трюдена…

— То есть он перед судом заявил, что донес на этого человека, зная, что тот пытается спасти его мать, и в итоге этот человек попал под трибунал? — перебил генерал. — Вы это хотите сказать?

— Да, — отвечал Ломак. Собравшиеся не сдержали приглушенных возгласов ужаса и возмущения. — Сохранились протоколы трибунала, которые подтвердят истинность моих слов, — продолжил он. — Касательно спасения гражданина Трюдена и его сестры от гильотины — оно было стечением политических обстоятельств, которому тоже при необходимости найдутся живые свидетели, и отчасти результатом некоторых моих действий, о которых сейчас нет нужды распространяться. И наконец, касательно нашего решения сохранить в тайне всё последовавшее за спасением, прошу обратить внимание, что мы нарушили эту тайну, стоило нам узнать о предстоящих здесь событиях, и хранили ее только до сей поры; это было понятной и естественной мерой предосторожности со стороны гражданина Трюдена. По тем же мотивам мы сейчас предпочитаем уберечь его сестру от присутствия в этой комнате, поскольку для нее это чревато потрясением. Кто, обладающий хотя бы зачатками сострадания, подвергнул бы ее опасности еще раз взглянуть на такого супруга? — Он обернулся и указал на Данвиля.

Никто из присутствующих не успел ничего сказать, как глухой страдальческий вопль: «Моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — приковал все взоры сначала к старику Дюбуа, а затем к мадам Данвиль.

Когда Ломак начал свою речь, мадам Данвиль держалась за стену, но теперь стояла совершенно прямо. Она молчала и не двигалась. Ни одна из легких нарядных лент в ее растрепанной прическе даже не пошелохнулась. Старый верный Дюбуа упал на колени рядом с ней и целовал ее ледяную правую руку, гладил ее и все повторял тихо и скорбно: «О моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — но мадам Данвиль, похоже, и не замечала его. Лишь когда ее сын шагнул к ней, она словно очнулась от этого смертельного транса, вызванного душевной болью. Медленно подняла свободную руку и знаком остановила Данвиля. Он повиновался ее жесту и не осмелился подать голос. Она снова махнула рукой — и ее помертвевшее лицо исказилось судорогой. Губы дрогнули, и она заговорила:

— Сударь, сделайте мне последнее одолжение, помолчите. Нам с вами отныне нечего сказать друг другу. Мои предки — люди благородные, я вдова человека чести. Вы предатель и лжесвидетель, существо, от которого всякий уважающий себя человек отвернется с презрением. Я отрекаюсь от вас. Публично, в присутствии всех этих господ, я заявляю: у меня нет сына.

Она повернулась к нему спиной и, поклонившись всем присутствующим со старомодной церемонностью минувших времен, медленно и твердо двинулась к выходу. На пороге она обернулась, и напускная доблесть покинула ее. Мадам Данвиль тихо, сдавленно вскрикнула, стиснула руку старого верного слуги, который не отходил от нее, и он подхватил ее в объятия, а ее голова упала ему на плечо.

— Помогите ему! — приказал генерал столпившимся у двери слугам. — Помогите отнести ее в соседнюю комнату.

Старик оторвал взгляд от госпожи и с подозрением посмотрел на тех, кто хотел помочь ему. Его вдруг охватила ревность, и он замотал головой.

— Домой, она поедет домой, и я буду заботиться о ней! — воскликнул он. — Отойдите! Прочь! Никто, кроме Дюбуа, не достоин прикасаться к ней. Вниз! Вниз, в экипаж! У нее теперь нет никого, кроме меня, и я говорю: ее надо отвезти домой!

Когда дверь за ними закрылась, генерал Бертелен подошел к Трюдену, который с тех пор, как в гостиной появился Ломак, молча стоял поодаль ото всех.

— Я бы хотел попросить у вас прощения, — сказал старый солдат, — если оскорбил вас необоснованными подозрениями. Я крайне сожалею, что мы с вами не встретились давным-давно, ведь это было бы в интересах моей дочери, но все равно благодарю вас, что вы пришли сюда, пусть даже в последнюю минуту.

В это время один из его друзей поднялся и прикоснулся к его плечу:

— Бертелен, разве можно отпускать этого негодяя просто так?

Генерал тут же развернулся и презрительно поманил Данвиля к двери. Когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не слышал, он произнес:

— Ваш шурин разоблачил вас как злодея, а ваша мать подтвердила, что вы лжец. Они исполнили свой долг по отношению к вам, и теперь мне остается исполнить мой. Когда один человек приходит в дом к другому под ложным предлогом и компрометирует его дочь, у нас, старых вояк, есть на такое быстрый ответ. Сейчас ровно три часа; в пять вы найдете меня и одного моего друга…

Он остановился и внимательно оглядел комнату, а затем прошептал остальное Данвилю на ухо, распахнул дверь и указал вниз.

— Наши дела здесь закончены, — произнес Ломак и взял Трюдена под руку. — Дадим Данвилю время унести ноги из этого дома, а затем уйдем и сами.

— Моя сестра! Где она? — взволнованно спросил Трюден.

— О ней не беспокойтесь. Я все вам расскажу на улице.

— Уверен, вы простите меня, если я покину вас, — обратился генерал Бертелен ко всем присутствующим, взявшись за ручку двери в библиотеку. — Мне нужно сообщить дочери дурные новости, а затем уладить одно личное дело с другом.

Он отсалютовал гостям обычным резким, грубоватым кивком и скрылся в библиотеке. Через несколько минут Трюден и Ломак вышли за порог.

— Сестра ждет вас в наших апартаментах в гостинице, — сказал Ломак. — Она не знает о случившемся ничего, совершенно ничего.

— Но ведь ее узнали! — удивился Трюден. — Его мать видела ее. Несомненно, она…

— Я устроил так, чтобы ее увидели, а сама она не увидела ничего. Наше давнее знакомство с Данвилем подсказало мне, что подобный эксперимент окажется полезным, а работа в полиции помогла провести его. Я увидел карету у дверей и дождался, когда старая дама спустится. Когда она садилась в экипаж, я повел вашу сестру прочь, но проследил, чтобы ее было видно из окна кареты, когда она тронется. Одна секунда решила все — и опыт оказался полезным, в полном соответствии с моими расчетами. А теперь довольно об этом. Возвращайтесь к сестре. Никуда не выходите до отъезда ночного почтового дилижанса в Руан. Подумав, я купил вам два билета. Поезжайте, вернитесь в свой дом, а меня оставьте здесь — мне нужно исполнить поручение, которое доверил мне хозяин, и узнать, чем все кончится у Данвиля с матерью. Я постараюсь выкроить время, хотя бы один день, чтобы приехать и попрощаться с вами в Руане. Ба! Не благодарите. Дайте руку. Восемь лет назад мне было стыдно принимать ее, зато теперь я вправе пожать ее от всей души! Вам туда, а мне сюда. Предоставьте мне возню с шелком и атласом и возвращайтесь к сестре — помогите ей собраться на ночной дилижанс.

Глава III

Прошло еще три дня. Вечереет. Роза, Трюден и Ломак сидят рядом на скамье с видом на извивы Сены. Перед ними расстилается давно знакомый пейзаж, все такой же прекрасный, — он ничуть не изменился, словно в последний раз они смотрели на него лишь вчера.

Они беседуют, серьезно, вполголоса. Их сердца полны общими воспоминаниями — воспоминаниями, о которых они не спешат говорить вслух, но шестое чувство подсказывает каждому из них, что остальные разделяют их. Сидящие у реки завладевают беседой по очереди, но кто бы ни говорил, речь идет, словно бы по уговору, только о будущем.

Уже темнеет, и Роза первой поднимается со скамьи. Они с братом украдкой обмениваются понимающими взглядами, а затем она обращается к Ломаку.

— Позвольте мне пригласить вас в дом, и поскорее, — просит она. — Я мечтаю кое-что показать вам.

Брат дожидается, когда она отойдет подальше, и с тревогой спрашивает, что произошло в Париже в тот день, когда они с Розой уехали.

— Ваша сестра свободна, — отвечает Ломак.

— То есть дуэль состоялась?

— В тот же вечер. Они должны были стрелять одновременно. Секундант генерала утверждает, будто Данвиль был парализован ужасом, а его собственный секундант — будто он был полон решимости отважно встретить смерть, добровольно подставившись под пулю человека, им оскорбленного. Что тут правда, я не знаю. Одно несомненно: Данвиль не разрядил пистолет и пал от первой пули противника — и больше уже ничего не сказал.

— А его мать?

— Собрать сведения нелегко. Двери ее заперты, старый слуга окружил ее ревнивой заботой. В доме постоянно присутствует врач; по словам слуг, ее недуг затронул скорее разум, нежели тело. Больше я ничего не знаю.

После этого они оба некоторое время молчат, а затем встают со скамейки и шагают к дому.

— Вы уже думали, как подготовить сестру к рассказу обо всем случившемся? — спрашивает Ломак, когда видит огонек лампы, мерцающий в окне гостиной.

— Я подожду с этим и подготовлю ее, когда мы устроимся здесь, — пока не развеется ощущение праздника от нашего возвращения и не наладится прежняя, мирная повседневная жизнь, — отвечает Трюден.

Они входят в дом. Роза дает Ломаку знак сесть рядом с ней, ставит перед ним чернильницу и кладет перо и незапечатанное письмо.

— Я прошу вас о последнем одолжении, — улыбается она.

— Надеюсь, это не займет много времени, поскольку я с вами только до завтра, — парирует он, — а утром, когда вы еще не проснетесь, я буду уже на пути в Шалон.

— Подпишите, пожалуйста, это письмо, — продолжает Роза, по-прежнему улыбаясь, — а затем отдайте его мне, и я отправлю его по почте. Луи продиктовал его, а я записала, и теперь осталось только поставить вашу подпись, и дело будет завершено.

— Надеюсь, мне можно прочитать его?

Роза кивает, и Ломак читает следующие строки:

«Гражданин Клерфэ!

С совершеннейшим почтением сообщаю, что дело, которое вы поручили мне в Париже, исполнено.

Кроме того, я прошу удовлетворить мою просьбу об увольнении с должности в вашей бухгалтерии. И вы, и ваш брат были неизменно добры ко мне, и это придает мне смелости надеяться, что вы обрадуетесь, узнав о причине моей отставки. Двое моих друзей настойчиво предлагают мне провести остаток дней своих под защитой их уютного крова, поскольку считают себя несколько обязанными мне. Беды минувших лет тесно сплели наши судьбы, и мы стали одной семьей. После всего пережитого я, как и любой на моем месте, нуждаюсь в покое у счастливого домашнего очага, а мои друзья всячески уверяют меня, что от всей души вознамерились поставить стариковское кресло у своего камина, и поэтому мне недостает решимости отказать им и отвергнуть их предложение.

Поэтому прошу вас принять мою отставку, о которой говорится в этом письме, а с ней — заверения в моей искренней благодарности и уважении.

Гражданину Клерфэ, торговцу шелком,

Шалон-на-Марне».

Прочитав эти строки, Ломак повернулся к Трюдену и хотел было что-то сказать, но губы не повиновались ему. Он посмотрел на Розу и попытался улыбнуться, но губы его лишь задрожали. Она окунула перо в чернила и вложила в его руку. Он склонил голову над письмом, чтобы она не видела его лица, но все же не спешил написать свое имя. Роза ласково положила руку ему на плечо и шепнула:

— Ну же, ну же, порадуйте Сестрицу Розу. Теперь она всем заправляет — ведь она вернулась домой.

Он ничего не ответил, склонил голову еще ниже, помедлил мгновение, а затем написал в конце свою фамилию тонкими дрожащими линиями.

Роза мягко забрала у него письмо. На бумаге виднелось несколько пятен от слез. Роза осушила их платком и посмотрела на брата:

— Это его последние слезы, Луи, мы с вами позаботимся, чтобы больше ему не пришлось плакать!

Эпилог к третьему рассказу

Итак, я рассказал историю Сестрицы Розы — по крайней мере, занимательную ее часть. Трое друзей до конца своих дней счастливо жили в домике на берегу Сены. Мадемуазель Клерфэ посчастливилось знать их до того, как Смерть посетила их маленькую семью и отняла старшего из ее членов, а это случилось нескоро. Ломака мадемуазель Клерфэ называет на своем несколько старомодном английском «отважным и великодушным» и утверждает, что он был добрым, приветливым и на удивление свободным от мелких капризов и предрассудков, свойственных старости, кроме одного: его невозможно было уговорить принять чашку вечернего кофе из чьих бы то ни было рук, кроме рук Сестрицы Розы.

Я останавливаюсь на этих последних подробностях, поскольку отчего-то не спешу расставаться с этими героями и предаваться другим мыслям. Вероятно, люди и события, занимавшие мое внимание столько вечеров, обладают какой-то особой притягательностью для меня, суть которой мне не понять. Может быть, время и труд, которых стоила мне эта история, сделали ее особенно дорогой моему сердцу, особенно теперь, когда мне удалось ее завершить. Так или иначе, мне нужно набраться определенной решимости, чтобы расстаться наконец с Сестрицей Розой и вернуться на берега Англии, где разворачивается действие моего следующего, четвертого рассказа.

Позвольте добавить, что выбор следующего сюжета для моей коллекции поставил меня в совершеннейший тупик, и тогда моя жена утратила всякое терпение и взяла всю ответственность на себя, дабы избавить меня от неразумных сомнений. По ее совету, данному, по обыкновению, безо всяких промедлений, мне остается лишь рассказать историю о хозяйке Гленвит-Грейндж.

Пролог к четвертому рассказу

Если я и получил что-то от работы портретиста, то по крайней мере возможность приложить свои таланты, какими бы они ни были, в самых разных областях. Я не только рисовал мужчин, женщин и детей, но и под давлением обстоятельств освоил изображение лошадей, собак и домов, а в одном случае писал даже быка, грозу и гордость всей округи; у меня в жизни не было столь свирепой модели. Это чудовище носило подобающее имя Громобой и обитало в поместье господина по фамилии Гартуайт, фермера-любителя, дальнего родственника моей жены.

По сей день ума не приложу, как мне удалось закончить картину и при этом избежать гибели от рогов Громобоя. Бык приходил в неистовство, едва завидев меня и мой ящик с красками, — похоже, он считал, будто позировать для портрета для него личное оскорбление. Чтобы успокаивать его, требовалось двое работников, а третий держал его за кольцо в носу, и лишь тогда я мог отважиться приступить к работе. Но Громобой все равно хлестал хвостом, дергал огромной головой и закатывал яростные глаза от всепожирающего стремления поскорей поддеть меня на рога за то, что я имею дерзость сидеть неподвижно и смотреть на него. Признаюсь откровенно: никогда не чувствовал я такой радости оттого, что остался цел и невредим, как в тот час, когда завершил портрет быка!

Однажды утром, когда моя подневольная работа едва-едва перевалила за половину, мы с другом по пути к стойлу быка повстречали управляющего имением, который сурово сообщил нам, что Громобой находится в особенно своенравном настроении и мне опасно даже думать писать его. Я вопросительно посмотрел на мистера Гартуайта, который вздохнул с комическим огорчением и сказал:

— Увы, делать нечего, придется ждать до завтра. Что скажете об утренней рыбалке, мистер Керби, раз уж скверный нрав моего быка даровал нам отдых?

В рыбной ловле я полный невежда и откровенно признался в этом. Однако мистер Гартуайт, столь же страстный рыболов, что и сам Исаак Уолтон[39], не желал слышать даже самых учтивых отговорок.

— Учиться никогда не поздно! — воскликнул он. — Я вмиг сделаю из вас рыбака, а вам нужно только слушаться моих указаний.

Поводов отклонить предложение, не обидев заказчика, у меня не осталось. Поэтому я поблагодарил мистера Гартуайта за дружеское участие и взял первую же удочку, которую он мне вручил, однако в глубине души опасался, что все это ни к чему хорошему не приведет.

— Здесь недалеко, — заверил меня мистер Гартуайт. — Я отведу вас на лучший мельничный ручей в округе.

Мне было все равно, далеко ли здесь или близко и хорош ли ручей или плох. Однако я изо всех сил постарался скрыть апатию, недостойную спортсмена, и, когда мы приблизились к мельнице и бурное журчание потоков воды становилось все громче, притворился, будто полон энтузиазма и мне не терпится приступить.

Мистер Гартуайт отвел меня прямиком туда, где под водопадом был глубокий бурлящий омут, насадил наживку и забросил леску, пока я еще возился с сочленениями удочки. Преодолев первоначальные трудности, я волей-неволей предался увлекательным, но довольно неловким забавам с леской и крючком. Я зацепился за все на себе с головы до ног и переловил собственную одежду с ловкостью и успехом самого Исаака Уолтона. Я выудил шляпу, сюртук, жилет, брюки, пальцы — крючок мой был словно одержим дьяволом, а каждый дюйм лески дергался и скручивался с такой живостью, что позавидовал бы любой угорь. Когда заказчик подоспел ко мне на помощь, я уже успел примотать себя к удилищу — по всей видимости, необратимо. Однако его терпение и мастерство все превозмогло, крючок был наживлен и заброшен, удочка вложена мне в руку, мой друг вернулся на свое место — и мы наконец приступили к рыбной ловле по-настоящему.

Да, мы поймали несколько рыб (то есть в моем случае, разумеется, рыбы сами себя поймали), но мелких и совсем немного. То ли на нашей забаве дурно сказалось присутствие старшего подручного мельника — мрачного малого, который стоял в цветничке на другом берегу и таращился на нас с убийственным выражением, — то ли мое неверие и несерьезное отношение к рыбной ловле повлияло и на моего спутника, я не знаю, но одно несомненно: его мастерство было вознаграждено почти столь же скудно, сколь и мое терпение. После почти двух часов моего напряженного ожидания и его напряженного ужения мистер Гартуайт в ярости выдернул леску из воды и велел мне следовать за ним в другое место, объявив, что всю рыбу в ручье, должно быть, ночью выловили сетью браконьеры, крупную забрали, а мелкую выпустили подрасти до их следующего визита. Мы двинулись дальше вниз по ручью, оставив непоколебимого мельника по-прежнему безмолвно глядеть нам вслед — точь-в-точь как он недавно наблюдал наше прибытие.

— Постойте-ка, — сказал вдруг мистер Гартуайт, когда мы отошли по берегу уже довольно далеко от мельницы, — у меня есть мысль. Раз уж мы решили посвятить целый день рыбалке, не станем себя ограничивать. Не нужно пытать удачи здесь — пойдемте туда, где, по моему опыту, рыба всегда прекрасно ловится. Более того, вы будете представлены одной даме, чей облик вас наверняка заинтересует и чьи воспоминания весьма примечательны, — за это я могу заранее ручаться.

— Надо же, — сказал я. — Чем же она примечательна?

— Эта дама причастна к удивительной истории, связанной с семейством, которое когда-то жило в одном старом доме неподалеку. Даму зовут мисс Уэлвин, но среди здешних бедняков, которые ее нежно любят и чуть ли не обожествляют, она известна как хозяйка Гленвит-Грейндж. Только не спрашивайте меня больше ни о чем, пока не увидите ее своими глазами. Она живет в строжайшем уединении, я едва ли не единственный, кого она к себе допускает. Только не отказывайтесь входить в дом под этим предлогом. В Гленвит-Грейндж (не забывайте, там разыгралась удивительная история) рады любому моему другу, особенно потому, что я никогда не злоупотреблял привилегией приводить туда незнакомцев. Отсюда до ее поместья мили две, не больше, и этот ручей, который, кстати, на нашем местном наречии называется Гленвит-Бек, протекает через него.

Чем ближе мы подходили к поместью, тем сильнее менялся мистер Гартуайт. Он вдруг стал молчалив и задумчив. Очевидно, упоминание имени мисс Уэлвин пробудило в нем воспоминания, не гармонировавшие с его обычным настроением. Я ощутил, что говорить с ним сейчас о пустяках значило бы лишь прервать его мысли безо всякой цели, и шел рядом с ним в полном молчании, уже предвкушая с нетерпением и любопытством, когда мне откроется вид на Гленвит-Грейндж. Наконец мы остановились у старой церкви, стоявшей у окраины премилой деревушки. Вдоль низкой стены церковного двора с одной стороны тянулось засеянное поле, а дальше стена примыкала к ограде, где я приметил маленькую калитку. Мистер Гартуайт открыл ее, и мы двинулись по обсаженной кустами извилистой тропинке, которая в конце концов привела к господскому дому.

Очевидно, это был не парадный вход, поскольку мы подошли к дому сзади. Я с любопытством посмотрел на него и обнаружил, что у одного из окон на нижнем этаже стоит девочка и смотрит на нас. На вид ей было лет десять. Я не мог удержаться, остановился и присмотрелся к ней — до того красив был ее чистый румянец и длинные темные волосы. Но что-то в выражении ее лица словно бы перечеркивало все ее природное очарование: огромные глаза были пусты и тусклы, на приоткрытых губах застыла неподвижная бессмысленная улыбка, — и это озадачило, огорчило и даже потрясло меня, хотя я и не понимал, почему, собственно. Мистер Гартуайт, который задумчиво шел рядом, уставясь в землю, обернулся, заметив, что я отстал, проследил, куда я смотрю, кажется, даже вздрогнул, после чего взял меня за руку и прошептал в некоторой досаде:

— Только не говорите, что видели это бедное дитя, когда будете представлены мисс Уэлвин, я потом объясню почему, — и несколько слишком торопливо повел меня к главному входу.

Дом был старый и очень мрачный; на лужайке перед ним виднелось множество цветочных клумб, а по массивному каменному крыльцу и переплетам нижних окон расползлись всевозможные вьюнки. Но хотя дом был так ярко расцвечен этими прелестнейшими из украшений, хотя он от фундамента до крыши поддерживался в идеальном состоянии, весь этот вид вызвал у меня непостижимое отвращение — над ним нависло гробовое спокойствие, которое действовало на меня угнетающе. Когда мой спутник прозвонил в колокольчик — громко и гулко, звон напугал меня, будто мы совершили преступление, нарушив тишину. И когда старая служанка открыла нам дверь (а гулкое эхо звонка еще дрожало в воздухе), мне даже не поверилось, что нас все-таки впустят. Однако нас провели в дом без малейших возражений. Я заметил, что внутри царила та же атмосфера унылого покоя, какую я наблюдал, точнее, ощущал снаружи. При нашем появлении не залаяли собаки, не захлопали двери в людской, ничьи любопытные головы не показались над перилами — словом, мы не увидели и не услышали ничего такого, что обычно случается в сельских домах при появлении нежданных гостей. Огромная темная комната, полубиблиотека-полустоловая, куда нас провели, была столь же пуста, сколь и передняя, правда нужно сделать исключение для некоторых признаков сонной жизни, которые предстали перед нами в обличье ангорской кошки и серого попугая: первая дремала в кресле, второй сидел в большой клетке — древний, важный и безгласный.

Мистер Гартуайт, когда мы вошли, встал у окна, не промолвив и слова. Я решил во всем потакать его молчаливому настроению и не стал задавать вопросов, а просто осмотрелся, чтобы получить все возможные сведения о характере и привычках хозяйки дома из обстановки комнаты (а комнаты зачастую предоставляют подобные сведения).

Прежде всего мне бросились в глаза два стола, заваленные книгами. Когда я подошел, то с удивлением обнаружил, что всемогущие периодические издания наших дней, чья сфера практически не знает пределов и чьи читатели даже сегодня исчисляются миллионами, на столах мисс Уэлвин представлены не были. Ничего современного, ничего злободневного из мира книг. Ни один из томов, которые я просмотрел, не мог щегольнуть ни библиотечной отметкой, ни броским новомодным переплетом из золоченой ткани. Все произведения, которые я брал в руки, были написаны по меньшей мере пятнадцать-двадцать лет назад. Все гравюры на стенах (я перешел к ним сразу после книг) были сделаны с работ старых мастеров на библейские сюжеты; на пюпитре не было никаких сочинений, созданных позднее Гайдна и Моцарта. Что бы я ни рассматривал, все упорно рассказывало мне одну и ту же загадочную историю. Владелица всего этого жила в прошлом, жила среди старых воспоминаний и старых ассоциаций — добровольно отказалась от всего, что имело отношение к нынешнему дню. Очевидно, в доме мисс Уэлвин светское оживление, суматоха, «суетность» напрасно требовали внимания к себе — дела сегодняшние более не вызывали у нее отклика.

Пока все эти мысли пробегали у меня в голове, дверь открылась и появилась сама хозяйка дома.

Несомненно, расцвет для нее уже миновал — правда, как я выяснил впоследствии, миновал относительно недавно: выглядела она старше своих лет. Однако мне еще никогда не доводилось видеть лиц, сохранивших столько лучших черт юной женственной красоты, сколько у нее. Несомненно, горе оставило свою печать на этом прекрасном безмятежном лице, однако единственным его следом стало смирение. Выражение глаз осталось молодым — молодым, поскольку они лучились добротой, а главное — искренностью. Лишь ее волосы, которые уже подернулись сединой, и изможденные худые руки, а также тонкие морщины у губ и печальное спокойствие в глазах выдали мне ее подлинный возраст, а кроме того, показали, что она знала много горестей, которые удалось преодолеть, но не стереть из памяти. По одному ее голосу, по какой-то особенной робости его негромкого ровного тона легко было догадаться, что на ее долю, должно быть, выпали страдания, которые не смогли сломить ее благородную натуру, но больно ранили ее.

Мистер Гартуайт и хозяйка дома встретились, можно сказать, словно брат и сестра; было ясно, что у их нежной дружбы давняя история. Визит наш был кратким. Беседа не вышла за рамки светских тем, подходящих к случаю. Поэтому я составил мнение о мисс Уэлвин на основании увиденного, а не услышанного. И пусть она глубоко заинтересовала меня — гораздо глубже, чем я мог бы выразить подобающими словами, — не стану утверждать, будто мне не хотелось поскорее уйти, когда мы поднялись и попрощались. Хотя на протяжении всего нашего разговора хозяйка Гленвит-Грейндж держалась со мной донельзя учтиво и приветливо, у меня все равно сложилось впечатление, будто ей лишь с некоторым усилием удается в моем присутствии преодолевать печаль и замкнутость, которые столь часто овладевали ей. И, должен признаться, раз или два я слышал подавленный полувздох и видел, как моя собеседница на миг уходит в себя, но затем усилием воли возвращается к беседе, — и тогда я ощущал смутную неловкость своего положения, и это смущало меня и заставляло усомниться, стоило ли мне, незнакомцу, соглашаться, чтобы меня ввели в этот дом, где новые лица не могут вызвать ни интереса, ни любопытства, где никогда не будет места новым симпатиям и никогда не завяжется новая дружба.

Едва мы распрощались с мисс Уэлвин и направились к ручью в ее владениях, я более чем порадовал мистера Гартуайта, засыпав его множеством вопросов об этой даме и тем самым показав, что впечатление, которое она произвела на меня, нельзя назвать мимолетным; не забыл я и раз-другой затронуть тему девочки, которую видел в заднем окне. Он лишь отвечал, что все мне расскажет и его история содержит ответы на все мои вопросы, а начнет он ее, как только мы дойдем до ручья Гленвит-Бек и устроимся там порыбачить.

Еще пять минут ходьбы — и мы очутились на берегу и обнаружили, что ручей здесь течет медленно и плавно, чуть подкрашенный нежнейшей зеленью от отражений деревьев, которые нависли над ним, образуя сплошной свод. Мистер Гартуайт предоставил мне любоваться видом сколько заблагорассудится, а сам занялся необходимой подготовкой к рыбалке и наживил не только свой крючок, но и мой. Затем он выразил желание, чтобы я сел на берегу рядом с ним, и наконец удовлетворил мое любопытство, начав свой рассказ. Я постараюсь повторить его стиль, а также, насколько возможно, его собственные выражения.

Рассказ рыбака о хозяйке Гленвит-Грейндж

Я знаю мисс Уэлвин уже очень давно и потому многое из того, о чем я сейчас расскажу, могу засвидетельствовать лично. Я знал ее отца и ее младшую сестру Розамунду, я был знаком с французом, ставшим мужем Розамунды. Вот о ком мне придется говорить в первую очередь. Они станут главными героями моей истории.

Отец мисс Уэлвин умер несколько лет назад. Я прекрасно помню его, хотя он никогда не вызывал у меня ни малейшего интереса — впрочем, насколько мне известно, и ни у кого на свете. Когда я скажу, что он унаследовал значительное состояние, скопленное еще его отцом за целую жизнь благодаря спекуляциям из числа весьма смелых, весьма удачных, однако не всегда достойных, и приобрел этот старый дом с надеждой повысить свое положение в обществе, войдя в круг здешних родовитых помещиков, — это, пожалуй, будет все, что вам стоит о нем услышать. Он был человек совершенно заурядный, лишенный как великих достоинств, так и великих пороков. У него было маленькое сердце, жалкий ум, покладистый нрав, высокий рост и красивое лицо. Более ничего о мистере Уэлвине говорить не нужно, да и не получится.

Покойную миссис Уэлвин я в детстве видел частенько, но не могу сказать, что она мне чем-то запомнилась, кроме того, что она была высокой, красивой, очень великодушной и ласковой со мной, когда я бывал в ее обществе. Родовитостью — и всем прочим — она превосходила мужа; была страстной любительницей книг на всех языках и обладала таким изумительным музыкальным дарованием, что о ее игре на органе помнят и рассказывают в соседских домах и по сей день. Насколько я слышал, все ее друзья были огорчены, когда она вышла за мистера Уэлвина — при всех его богатствах, — а впоследствии были потрясены, как ей удается сохранять по меньшей мере видимость, будто она счастлива с мужем, который ни умом, ни сердцем не был ее достоин.

Все полагали (и, не сомневаюсь, справедливо), что главным счастьем и утешением была для миссис Уэлвин ее малютка Ида — та самая дама, с которой мы недавно расстались. Девочка с самого детства во всем пошла в мать — унаследовала материнскую страсть к книгам, материнскую любовь к музыке, материнскую живость ума, а главное — материнскую тихую твердость, терпение и благорасположение ко всем. С раннего детства Иды миссис Уэлвин взяла на себя задачу руководить ее образованием. Они с дочерью, пожалуй, никогда не расставались — ни дома, ни за порогом. Друзья и соседи говорили, что девочку воспитывают слишком уж диковинно, она мало бывает с другими детьми, что ее, увы, не учат ничему разумному и практичному и опасно потакают ее мечтательности и фантазиям, к которым она и без того чересчур склонна от природы. В этом, вероятно, была доля правды, и эта доля была бы еще больше, если бы Ида обладала заурядным характером и если бы ей предстояла заурядная жизнь. Однако она с самого начала была странным ребенком, и ожидало ее странное будущее.

До Идиного одиннадцатилетия у нее не было ни брата, ни сестры, которые стали бы ее товарищами по играм и составляли бы ей дома компанию. Однако вскоре после этого родилась ее сестра Розамунда. Мистер Уэлвин в глубине души мечтал о сыне, тем не менее рождение второй дочери было встречено в старом доме с великой радостью. Но не прошло и нескольких месяцев, как на смену ей пришло величайшее горе и отчаяние: Грейндж лишился хозяйки. Розамунда была еще младенцем, когда ее мать скончалась.

После рождения второго ребенка миссис Уэлвин сразил какой-то недуг, название которого я не сумел запомнить, поскольку недостаточно сведущ в медицине. Знаю только, что она оправилась от него неожиданно скоро, на сторонний взгляд, но затем болезнь вернулась, нанесла роковой удар, и миссис Уэлвин умерла медленной мучительной смертью. Мистер Уэлвин (который в последующие годы имел обыкновение похваляться, что будто бы брак его был «союзом двух любящих сердец») был и в самом деле привязан к жене, пусть и по-своему, глупо и поверхностно, и тяжко страдал — насколько был способен тяжко страдать человек его склада — и в последние дни ее болезни, и в тот страшный час, когда врачи единодушно признали, что придется оставить всякую надежду. Каждый раз, когда миссис Уэлвин заговаривала о своей приближающейся кончине, мистер Уэлвин принимался безудержно рыдать и бывал вынужден удалиться из комнаты больной. Последние торжественные слова умирающей женщины, самые важные распоряжения, которые она могла оставить, самое нежное утешение для тех, кто любил ее и кого она покидала, были излиты не мужу, а ребенку. С самого начала болезни миссис Уэлвин Ида потребовала, чтобы ей разрешили постоянно находиться в комнате больной: почти ничего не говорила и ничем не выказывала ни страха, ни горя, пока ее правдой или неправдой не выводили оттуда, и вот тогда рыдала до того истерически, до того безутешно, что ее не могли успокоить никакие увещевания, никакие доводы, никакие приказы, короче говоря, ничего, кроме разрешения вернуться. Мать была ее подругой по играм, ее постоянной спутницей, самой близкой и дорогой ее наперсницей, и память об этом, по всей видимости, не позволяла девочке поддаться отчаянию, а давала силы верно и отважно оставаться у постели умирающей до самого конца.

Когда прощальный миг миновал, а мистер Уэлвин, для которого необходимость присутствовать на похоронах жены оказалась непосильным потрясением, покинул поместье и уехал к дальним родственникам на другой конец Англии, Ида, которую он желал бы забрать с собой, упросила его разрешить ей остаться. «Перед смертью мама взяла с меня слово, что я буду добра к сестричке Розамунде, как мама была добра ко мне, — просто и серьезно сказала она, — а она за это разрешила мне побыть здесь и посмотреть, как ее опустят в могилу». В это время в доме жили тетушка миссис Уэлвин и старый преданный слуга, которые понимали Иду значительно лучше отца и убедили его не увозить ее. Я слышал, какое впечатление присутствие ребенка на похоронах произвело на мою мать и на всех, кто пришел проводить миссис Уэлвин в последний путь: мать говорила, что не забудет этого зрелища до самой смерти и не может вспоминать его без слез.

Должно быть, вскоре после этого я и увидел Иду в первый раз.

Помню, однажды летом, приехав домой на каникулы, я сопровождал мать, когда она отправилась с визитом в старый дом, который мы только что покинули. Было чудесное солнечное утро. В доме никого не оказалось, и мы прошли в сад. Когда мы приблизились вон к той лужайке по другую сторону от кустов, я сначала увидел девушку в трауре, которая сидела с книгой (должно быть, служанку), а затем девочку в черном платье, которая медленно двигалась нам навстречу по ярко-зеленой траве и держала перед собой младенца, — очевидно, она учила его ходить. По моим представлениям, девочка была еще мала для подобных занятий, а мрачное черное платье показалось мне неподобающе строгим одеянием для ее возраста, ведь она была совсем ребенок, и к тому же вдвойне уныло смотрелось на фоне залитой солнцем лужайки, где она стояла, — и потому при виде Иды я даже испугался и спросил у матери, кто это. В ответ она поведала мне печальную семейную историю, которую я сейчас пересказал вам. С похорон миссис Уэлвин прошло месяца три, и Ида по-своему, по-детски пыталась исполнить свое обещание и заменить мать маленькой Розамунде.

Об этом простом эпизоде я упоминаю лишь потому, что прежде, чем я перейду к содержательной части своего рассказа, вам необходимо понять, на чем строились отношения сестер с самого начала. Из всех прощальных слов, с которыми обращалась к дочери миссис Уэлвин, ничего не повторяли чаще и ни о чем не напоминали настойчивей, чем о словах, которые вверили маленькую Розамунду любви и заботам Иды. Люди непосвященные нередко считали эту полную, всестороннюю ответственность, которую умирающая мать, как нам было известно, возложила на ребенка всего лишь одиннадцати лет от роду, не более чем свидетельством отчаянной жажды ухватиться даже за самые жалкие поводы для утешения, жажды, которую столь часто вызывает приближение смерти. Однако этот эпизод доказывал, что подобное доверие, совершенно неуместное на первый взгляд, вовсе не было растрачено впустую, — это бремя, возложенное на плечи Иды, пусть даже юные и хрупкие, оказалось ей по силам. Вся дальнейшая жизнь этой девочки стала одним благородным доказательством, что умирающая мать не напрасно полагалась на нее и она достойно исполнила волю миссис Уэлвин. Эта простая картина, которую я вам описал, в полной мере предвещала новую жизнь для двух сестер, оставшихся без матери.

Шло время. Я окончил школу, отправился в колледж, поехал в Германию и прожил там несколько лет, поскольку хотел выучить немецкий. Всякий раз, когда я приезжал домой и спрашивал об Уэлвинах, ответ был почти всегда одинаков. Мистер Уэлвин регулярно давал обеды, регулярно исполнял обязанности мирового судьи, регулярно предавался развлечениям фермера-любителя и страстного охотника. Его дочери были неразлучны. Ида оставалась все той же — странной, тихой, замкнутой девочкой — и по-прежнему (поговаривали в округе) «баловала» Розамунду, как только слишком добрая старшая сестра может баловать младшую.

Сам я время от времени заходил в Грейндж во время каникул, когда мне случалось бывать поблизости, и мог своими глазами проверить, верна ли картина тамошней жизни, которую мне обрисовали. Помню двух сестер, когда Розамунде было четыре-пять лет; уже тогда Ида виделась мне скорее матерью, чем сестрой. Она выносила мелкие капризы Розамунды, которые сестры обычно не выносят. На удивление терпеливо вела себя на уроках, старательно скрывала усталость, наверняка одолевавшую ее в часы игр, гордилась, когда отмечали красоту Розамунды, радовалась поцелуям сестры всякий раз, когда той приходило в голову поцеловать ее, проворно отмечала все, что Розамунда делала, и внимательно слушала все, что та говорила, даже когда в комнате были гости, — словом, на мой юношеский взгляд, разительно отличалась ото всех старших сестер в других семьях, где меня принимали.

Еще мне помнится, как Розамунда, уже взрослая девушка, с нетерпением предвкушала сезон в Лондоне, где она будет представлена ко двору. Тогда она была очень красива, значительно красивее Иды. О ее «достижениях» судачили по всей нашей округе. Едва ли кто-то из тех, кто рукоплескал ее пению и музицированию, восхищался ее акварелями, восторгался ее беглым французским и поражался живости ее ума, когда она читала по-немецки, представлял себе, насколько мало она обязана изысканной ученостью и проворством пальцев своей гувернантке и учителям и насколько много — старшей сестре. Ведь это Ида придумывала, как увлечь Розамунду, когда та ленилась, это Ида помогала ей с самыми трудными уроками, это благодаря нежным стараниям Иды Розамунда избавилась от забывчивости, когда корпела над книгами, от фальшивых нот, когда садилась за фортепиано, от дурного вкуса, когда брала в руки кисти и карандаш. Только благодаря Иде родились все эти чудеса — и единственной наградой за все эти тяжкие труды служили для Иды случайные теплые слова, сорвавшиеся с губ сестры, впрочем других наград она и не желала. Розамунда не была ни холодной, ни неблагодарной, просто унаследовала отцовскую заурядность и легкомысленный характер. Она до того привыкла, что всем обязана сестре, привыкла перекладывать даже самые пустячные трудности на плечи Иды, всегда готовой помочь, привыкла обращаться к ней с любыми желаниями — ведь Ида по доброте душевной не отказывала ей ни в чем, — что не могла оценить по достоинству глубокую, преданную любовь, предметом которой была. Когда Ида отказала двум завидным женихам, Розамунда удивилась не меньше, чем самые дальние знакомые, которые не могли взять в толк, почему старшая мисс Уэлвин, по всей видимости, решила остаться старой девой.

Ида сопровождала отца и сестру во время поездки в Лондон, о которой я уже упомянул. Если бы Ида прислушивалась к собственным желаниям, она осталась бы в поместье, но Розамунда объявила, что без сестры в городе будет по двадцать раз на дню чувствовать себя беспомощной и потерянной. В характере Иды было приносить себя в жертву тем, кого она любила, и в большом, и в малом. Любовь заставляла ее удовлетворять малейшие капризы Розамунды с той же бездумной готовностью, с какой она оправдывала самые непростительные ее недостатки. Поэтому Ида отправилась в Лондон с радостью и гордо наблюдала все мелкие победы, одержанные сестрой, и выслушивала — и не уставала выслушивать — все хвалы, которые расточали красоте Розамунды восхищенные друзья.

В конце сезона мистер Уэлвин с дочерьми вернулись ненадолго в поместье, после чего снова покинули дом, поскольку решили провести вторую половину осени и начало зимы в Париже.

С собой они взяли наилучшие рекомендательные письма и познакомились в Париже почти со всем высшим обществом — и с иностранцами, и с англичанами. На одном из первых вечерних приемов, куда они были приглашены, только и было разговоров что о недавних подвигах одного французского аристократа, барона Франваля, который вернулся на родину после долгой отлучки и о котором большинство гостей отзывались в самых восторженных выражениях. Мистеру Уэлвину и его дочерям коротко пересказали, кто такой Франваль и чем он отличился, и история эта, в двух словах, состояла в следующем.

От предков барон не унаследовал, в сущности, ничего, кроме титула и древнего рода. По смерти родителей он и две его незамужние сестры (остальные дети умерли) получили в свое распоряжение небольшое поместье Франвалей в Нормандии, доходов с которого не хватало на безбедное существование для всех троих. Барон, тогда совсем молодой человек — ему было двадцать три, — решил пойти на военную или гражданскую службу, достойную его титула, но, хотя тогда на французский трон снова взошли Бурбоны[40], его усилия ни к чему не привели. То ли у него не оказалось покровителей при дворе, то ли его продвижению помешали тайные недоброжелатели. Ему не удалось получить ни малейших привилегий, и он, раздосадованный таким незаслуженным пренебрежением, решил покинуть Францию и найти приложение своим силам в далеких колониях, где титул не помешает ему при желании участвовать в коммерческих начинаниях, чтобы увеличить капиталы.

Неожиданно подвернулся тот самый случай, на который он уповал. Барон оставил сестер в нормандском замке на попечении пожилого дальнего родственника и поначалу отплыл в Вест-Индию, затем его странствия продолжились на южноамериканском континенте, где он занялся добычей полезных ископаемых в очень больших масштабах. И вот недавно барон вернулся во Францию после пятнадцатилетнего отсутствия (в конце которого до Нормандии дошли ложные известия о его смерти), теперь уже став владельцем солидного независимого состояния, которое намеревался пустить на расширение родовых владений и на то, чтобы обеспечить сестрам (которые, подобно ему, остались одинокими) все роскоши и радости, какие только может дать богатство. Вольный дух барона и его искренняя забота о фамильной чести и счастье оставшихся родственников стали предметом всеобщего восхищения в высших слоях парижского общества. Его ожидали в столице со дня на день, и все, естественно, предполагали, что ему окажут самый теплый, самый блистательный прием, ведь иначе и быть не могло.

Уэлвины выслушали его историю с немалым интересом. Особенно увлеклась ею Розамунда, особа весьма романтичная, и, когда они вернулись в гостиницу, она прямо заявила отцу и сестре, что ей не меньше парижан любопытно посмотреть на щедрого барона, любителя приключений. Вскоре ее желание исполнилось. Франваль приехал в Париж в должный срок, был представлен семейству Уэлвин, постоянно встречался с ним в обществе, не произвел ни малейшего благоприятного впечатления на Иду, однако с самого начала стяжал благосклонность Розамунды и встретил столь горячее одобрение ее отца, что, стоило ему вскользь упомянуть о намерении весной наступающего года посетить Англию, получил сердечное приглашение провести сезон охоты в Гленвит-Грейндж.

Я вернулся из Германии примерно тогда же, когда Уэлвины — из Парижа, и сразу принялся укреплять по-соседски приятельские отношения с их семейством. Я был очень привязан к Иде, вероятно, привязан сильнее, чем сейчас позволит мне признать мое тщеславие… но это не важно. Гораздо важнее рассказать вам, что мистер Уэлвин и Розамунда с пылом изложили мне всю историю барона, что сам он приехал в Грейндж в назначенное время, что я был ему представлен — и что на меня он произвел такое же неприятное впечатление, как и на Иду.

В чем было дело, непонятно, — я и сам не знал, почему он мне не нравится, хотя на основании собственного опыта легко мог объяснить, как ему удалось завоевать расположение и симпатию Розамунды и ее отца. Барон был, безусловно, красавец — то есть у него были правильные черты; он обладал обезоруживающей мягкостью манер и галантной уважительностью в обращении с женщинами; к тому же он замечательно пел — мне редко доводилось слышать столь сладкий тенор. Всех этих качеств хватило бы с лихвой, чтобы завоевать любую девушку склада Розамунды, поэтому мне не пришлось задумываться, почему он стал ее любимцем.

Что же касается отца, барон не мог не стяжать его восхищения и уважения на охоте, поскольку оказался страстным охотником и прекрасным наездником, — и вдобавок у него были некоторые мелкие личные особенности, благодаря которым он как нельзя лучше подходил на роль друга для хозяина дома. У мистера Уэлвина был полный набор нелепейших предрассудков, свойственных большинству глуповатых англичан, особенно по отношению к иностранцам в целом. Несмотря на поездку в Париж, он по-прежнему придерживался вульгарных представлений о французах, причем считал эти представления своими, — и сохранил их и во Франции, и по возвращении домой. А барон был во всем полной противоположностью «мусью» из английских песенок, пьес и сатир, и именно это несходство и вызвало у мистера Уэлвина жаркий интерес к нему с первого взгляда и заставило пригласить барона в дом. Франваль замечательно говорил по-английски, не носил ни бороды, ни усов, ни бакенбард, стригся до того коротко, что это было ему, пожалуй, не к лицу, одевался с безупречным вкусом, донельзя просто и скромно, мало говорил в обществе, а если и говорил, то на удивление взвешенно и точно, и в довершение всего вложил бо́льшую часть приобретенных капиталов в английские ценные бумаги. По мнению мистера Уэлвина, такой человек был просто чудом среди французов, и он восхищался бароном и превозносил его соответственно.

Я уже упоминал, что недолюбливал барона, но не мог назвать причину своей неприязни и могу лишь повторить это. Со мной он держался необычайно вежливо, мы часто ездили вместе на охоту и сидели рядом за столом в Грейндж, однако друзьями мы не стали. Мне всегда казалось, что он из тех, кто сознательно чего-то недоговаривает, даже когда высказывается по сущим пустякам. Эта манера постоянно недоговаривать, едва ли заметная большинству, но тем не менее очевидная для меня, была свойственна даже самым мимолетным словам барона и не покидала его даже в самой привычной обстановке. Впрочем, это ничуть не оправдывало моей тайной неприязни и недоверия к нему. Помнится, именно это и сказала мне Ида, когда я признался ей в своих чувствах к этому человеку и попытался (тщетно) вызвать ее на ответную откровенность. Похоже, она понимала, что подобные излияния с ее стороны означали бы молчаливое осуждение мнения Розамунды, и это претило ей. Тем не менее она наблюдала за укреплением симпатии ее сестры к барону с грустью и тревогой, которые ей не удавалось скрыть никакими стараниями. Даже отец заметил, что в последнее время Ида погрустнела, и заподозрил причину ее меланхолии. Помню, как он шутил — с непроходимой бесчувственностью тупицы, — что Ида с детства ревновала, стоило Розамунде благосклонно поглядеть на кого-то, кроме старшей сестры.

Весна подходила к концу, приближалось лето. Франваль съездил с визитом в Лондон, вернулся в Гленвит-Грейндж в разгар сезона, написал письмо во Францию, где предупреждал, что задержится, и наконец (ничуть не удивив никого, кто близко знал Уэлвинов) сделал предложение Розамунде и получил согласие. При предварительном обсуждении брачного договора он был сама щедрость и прямота. Он с головой завалил мистера Уэлвина и законников всевозможными бумагами, справками, ведомостями о распределении и объеме его собственности, и в них не нашлось ни единой ошибки. Его сестры были извещены и прислали ответы, полные самых сердечных пожеланий, однако сообщили, что здоровье не позволит им приехать в Англию на свадьбу, присовокупив, впрочем, радушное приглашение в Нормандию для невесты и всей ее семьи. Короче говоря, барон вел себя донельзя честно и прилично, а все его родные и друзья, узнав о приближающейся свадьбе, лишь подтверждали, какой он благородный и достойный человек.

Все в Грейндж сияли от радости, кроме одной лишь Иды. В любом случае для нее было бы тяжким испытанием уступить кому-то первое и главное место в сердце сестры, которое она занимала с самого ее детства, однако в любом случае пришлось бы уступить его, когда Розамунда выйдет замуж, и Ида это понимала. Но поскольку втайне она недолюбливала Франваля и не доверяла ему, мысль, что он вскоре станет мужем ее обожаемой сестры, переполняла Иду смутным ужасом, который ей не удавалось объяснить самой себе, который необходимо было любой ценой таить от всех и который именно поэтому превратился для нее в ежедневную, ежечасную пытку, — и, чтобы вынести ее, Иде требовались все силы.

Одно лишь утешало ее: им с Розамундой не придется расстаться. Ида знала, что барон в глубине души недолюбливает ее точно так же, как она его, знала, что в тот день, когда она отправится жить под одной крышей с мужем сестры, ей придется попрощаться с самой светлой, самой счастливой частью своей жизни, однако она была верна слову, данному многие годы назад у одра умирающей матери, была верна той любви, тому прекрасному чувству, которое управляло всем ее существованием, и потому не задумываясь пошла навстречу желанию Розамунды, когда девушка со свойственным ей веселым легкомыслием заметила, что едва ли ей удастся приспособиться к замужней жизни, если Иды не будет рядом и некому станет помогать ей, как прежде. Вежливость не позволила барону даже показаться недовольным при вести об этой договоренности, поэтому с самого начала было условлено, что Ида навсегда останется жить с сестрой.

Свадьбу сыграли летом, новобрачные отправились на медовый месяц в Камберленд. По возвращении в Гленвит-Грейндж заговорили о грядущем визите к сестрам барона в Нормандию, однако исполнению этого замысла помешала внезапная трагедия — смерть мистера Уэлвина от скоротечного плеврита.

Разумеется, после такого несчастья задуманное путешествие пришлось отложить, а когда настала осень, а с ней и сезон охоты, барону не захотелось покидать богатые угодья Грейндж. Более того, с течением времени стало заметно, что он все меньше стремится поехать в Нормандию и пишет сестрам бесконечные письма с различными оправданиями в ответ на их просьбы сдержать слово и приехать поскорее. Зимой он говорил, что не хочет подвергать свою жену опасностям дальней дороги. Весной объявил, что ему самому в последнее время нездоровится. Веселой летнею порой нанести обещанный визит оказалось невозможно при всем желании, поскольку именно тогда баронесса должна была стать матерью. Вот какого рода оправдания барон Франваль едва ли не с радостью приводил в письмах сестрам во Францию.

Брак был счастливым в самом строгом смысле слова. Барон так и не утратил своей непонятной сдержанности и скрытности, однако на свой манер — неброско и своеобразно — был самым нежным, самым добрым из мужей. Иногда он уезжал в город по делам, но всегда, похоже, с радостью спешил вернуться к баронессе, с неизменной вежливостью обращался с сестрой жены и с самым любезным гостеприимством относился ко всем друзьям семьи Уэлвин — короче говоря, полностью оправдывал хорошее мнение, которое составилось о нем у Розамунды и ее отца при первой встрече в Париже. Но даже подобные проявления его характера не успокаивали тревогу Иды. Шли месяцы, жизнь текла приятно и безмятежно; и все же эта тайная печаль, эти неуловимые, необъяснимые опасения за Розамунду тяжким бременем лежали на душе ее сестры.

В самом начале лета произошло маленькое домашнее недоразумение, которое впервые показало баронессе, что и у ее мужа бывают вспышки раздражения, причем по сущим пустякам. Он имел привычку выписывать две французские провинциальные газеты — одна выпускалась в Бордо, другая в Гавре. И всегда разворачивал их сразу, как только они приходили, и за несколько минут прочитывал в каждой по одной определенной колонке, причем с глубочайшим вниманием, после чего небрежно бросал газеты в мусорную корзину. Его жена и ее сестра поначалу только изумлялись такой манере читать эти газеты, но перестали обращать на это внимание, когда барон объяснил, что выписывает газеты только ради коммерческих новостей из Франции, в которых иногда попадается кое-что важное для него.

Эти газеты выходили еженедельно. В тот раз, о котором я начал рассказывать, газета из Бордо прибыла в положенный день, как обычно, а газету из Гавра почему-то не доставили. От этого пустячного обстоятельства барон, по всей видимости, всерьез забеспокоился. Он немедленно написал в местное почтовое отделение и распространителю газет в Лондон. Его жена, неприятно удивленная, что подобная причина может совершенно лишить его душевного спокойствия, попыталась развеселить его и пошутила по поводу пропавшей газеты. Он ответил ей зло и язвительно — она впервые слышала от него такие слова. До разрешения от бремени ей оставалось всего недель шесть, и она была не в том состоянии, чтобы выслушивать подобные резкости от кого бы то ни было, а менее всего от собственного мужа.

Прошло два дня, но ответа барон так и не дождался. На третий день после полудня он оседлал коня и помчался на почтовую станцию узнать, что случилось. Примерно через час после его отъезда в Грейндж пришел какой-то незнакомый господин и пожелал увидеть баронессу. Узнав, что она не вполне здорова и не принимает, он передал ей записку, что дело у него крайне важное и он подождет второго ответа внизу.

Получив эту записку, Розамунда, по обыкновению, обратилась за советом к старшей сестре. Ида немедленно спустилась побеседовать с незнакомцем. О поразительном разговоре, который между ними произошел, и о последовавших за ним кошмарных событиях я расскажу вам в точности так, как услышал от самой мисс Уэлвин.

Едва войдя в комнату, Ида вдруг ощутила необъяснимую тревогу. Незнакомец поклонился со всей учтивостью и спросил с иностранным акцентом, действительно ли она баронесса Франваль. Ида объяснила, кто перед ним, и добавила, что ведет все дела от имени баронессы, присовокупив, что если у него дело к мужу ее сестры, то барона сейчас нет дома.

Незнакомец ответил, что решил зайти, зная об отсутствии барона, поскольку его нельзя посвящать в неприятный вопрос, по которому он явился, по крайней мере не сразу.

Ида спросила почему. Он ответил, что для того и пришел, чтобы все объяснить, и признался, что для него великое облегчение поведать о своем деле именно Иде, поскольку она, несомненно, лучше всех сумеет подготовить сестру к дурным вестям, которые он, увы, вынужден сообщить. При этих его словах Иду охватила внезапная слабость, не позволившая ей ничего сказать в ответ. Он налил ей воды из бутылки, стоявшей на столе, и спросил, может ли он рассчитывать на ее стойкость. Ида хотела ответить «да», но ей стало трудно дышать — так бурно колотилось ее сердце. Незнакомец достал из кармана иностранную газету и сказал, что он тайный агент французской полиции, а эта газета — тот самый гаврский еженедельник «Journal» за прошлую неделю, который не попал в руки барона не случайно, а в результате его, агента, вмешательства. Затем он развернул газету и попросил Иду ради сестры собраться с силами и прочитать несколько строк, которые подскажут ей, какого рода дела привели его сюда. С этими словами он показал ей нужную заметку. Она была в разделе «Прибытие судов» и гласила: «Прибыли: „Береника“, из Сан-Франциско, с ценным грузом мехов. На судне один пассажир — барон Франваль из Франвальского замка в Нормандии».

Когда мисс Уэлвин прочитала эту заметку, сердце ее, еще миг назад бешено колотившееся, словно бы окаменело и ее охватил озноб, хотя стоял теплый июньский вечер. Агент поднес к ее губам стакан воды и заставил отпить несколько глотков, настойчиво уговаривая мужаться и выслушать все до конца. Затем он сел и снова заговорил о заметке, и каждое его слово будто бы оставляло в памяти и сердце Иды огненный след на веки вечные — по ее собственному выражению.

Агент сказал:

— Относительно имени, упомянутом в строчках, которые вы сейчас прочитали, наведены справки, и нет ни малейшего повода для сомнений, что оно указано верно. И на свете есть только один барон Франваль — это такая же правда, как то, что мы с вами здесь сидим. Следовательно, вопрос в том, кто настоящий барон: пассажир «Береники» или — умоляю вас со всей серьезностью следить за ходом моей мысли и держать себя в руках — или муж вашей сестры. Человек, прибывший в Гавр на той неделе, приехал в замок и представился живущим там дамам их братом, вернувшимся после пятнадцатилетнего отсутствия, однако дамы объявили его самозванцем. Обратились к властям, и по их просьбе мы с помощниками срочно прибыли из Парижа.

Не теряя ни минуты, мы допросили предполагаемого самозванца. Он либо не помнил себя от горя и возмущения, либо притворялся. Мы заручились свидетельствами знающих людей, что он похож на настоящего барона как две капли воды и прекрасно знает места и людей в самом замке и его окрестностях; мы заручились этими свидетельствами, после чего снеслись с местными властями и изучили архивы секретных досье на подозрительных лиц в их юрисдикции за последние двадцать с лишним лет. В одном из досье, с которым мы ознакомились, содержалось следующее: «Гектор Огюст Монбран, сын уважаемого нормандского помещика. Хорошо образован, обладает аристократическими манерами. В разладе с семьей. Характер: смелый, хитрый, неразборчивый в средствах, эгоистичный. Талантливый подражатель. Особые приметы: поразительно похож на барона Франваля. В двадцать лет отбыл тюремное заключение за воровство и грабежи».

Мисс Уэлвин увидела, как агент, прочитав этот отрывок из полицейского досье, посмотрел на нее, дабы удостовериться, что она в состоянии слышать его. Когда глаза их встретились, агент явно встревожился и спросил, не нужно ли ей еще воды. Ида нашла в себе силы лишь отрицательно покачать головой. Агент достал из бумажника еще один документ и продолжил:

— Следующая запись в том же досье была сделана четырьмя годами позже и гласит: «Г. О. Монбран приговорен к казни через повешение за убийства и другие преступления, которые не обязательно перечислять здесь по закону. Бежал из-под стражи в Тулоне. Известно, что по отбытии первого тюремного срока он отпустил бороду и длинные волосы с целью скрыть свое сходство с бароном Франвалем, поскольку в таком виде жители родной провинции не сумеют его опознать». Далее следовали подробности, которые мы выписывать не стали. Мы тут же осмотрели предполагаемого самозванца, поскольку, если бы это был Монбран, у него на плече, насколько нам известно, стояло бы клеймо осужденного — две буквы TF, «Travaux Forces», «принудительные работы». После тщательнейшего обследования с применением и механических, и химических средств, которыми мы пользуемся в подобных обстоятельствах, не было обнаружено ни малейших следов клейма. Едва было сделано это поразительное открытие, я решил наложить эмбарго на весь тираж гаврской газеты «Journal» за прошлую неделю, который предполагалось направить английскому распространителю в Лондон. В субботу (в то утро, когда газета вышла в свет) я приехал в Гавр и успел как раз вовремя, чтобы осуществить свой замысел. Я пробыл там довольно долго, поскольку должен был телеграфировать своему парижскому начальству, а затем поспешил сюда. Должно быть, мои намерения вам очевидны…

Он мог бы сказать еще многое, только мисс Уэлвин больше ничего не слышала.

Очнувшись, она прежде всего ощутила, как в лицо ей брызгают водой. Затем увидела, что все окна в комнате широко распахнуты, чтобы ей было легче дышать, и, кроме них с агентом, здесь по-прежнему никого нет. Поначалу она была словно оглушена и не сразу вспомнила, кто он, но вскоре он освежил в ее памяти всю цепочку ужасных событий, которые привели его сюда, извинившись, что не позвал никого на помощь, когда она лишилась чувств. По словам агента, в отсутствие Франваля было крайне важно не позволить никому в доме заподозрить ничего необычного. Затем, дав мисс Уэлвин минуту-другую, чтобы собраться с немногими оставшимися силами, агент пообещал больше ничего не говорить о том страшном расследовании, которым вынужден заниматься по долгу службы, дабы не усугублять ее страданий: сейчас он оставит ее ненадолго, чтобы она успела прийти в себя и подумать, как лучше всего поступить с баронессой в нынешних ужасных обстоятельствах, а затем, часов в восемь-девять, вернется, не привлекая лишнего внимания, и тогда уже исполнит любые указания мисс Уэлвин и обеспечит им с сестрой помощь и защиту, если таковые потребуются. Затем агент поклонился и бесшумно покинул комнату.

Оставшись одна, мисс Уэлвин несколько ужасных минут просидела беспомощно и безмолвно — и сердце, и разум, и тело у нее словно оцепенели, — а затем непостижимое шестое чувство (думать она не могла) настойчиво подсказало ей, что эти страшные новости следует скрывать от сестры как можно дольше. Она бросилась наверх, в гостиную Розамунды, и прокричала из-за двери (показываться сестре на глаза она побоялась), что приходили от законников покойного отца по какому-то запутанному делу и сейчас ей придется надолго запереться у себя и написать по этому поводу несколько длинных писем. Очутившись у себя, она не ощущала течения времени и не чувствовала ничего, кроме безосновательной беспомощной надежды, что французская полиция совершила чудовищную ошибку и это вот-вот выяснится, пока вскоре после заката не услышала шум дождя. Стук капель и дуновение свежести словно пробудили ее от мучительного, беспокойного сна. К ней вернулась способность рассуждать, и тут же сердце ее затрепетало и заколотилось от всепоглощающего ужаса — ведь она представила себе, как воспримет это известие Розамунда, и в ее памяти пробудились горестные картины давнего прошлого — дня смерти матери и прощального обета, который Ида дала у ее одра. Она разрыдалась и все не могла остановиться, — казалось, этот припадок разорвет ее на части. Тут сквозь собственный плач она услышала топот конских копыт во дворе и поняла, что муж Розамунды вернулся.

Ида намочила платок в холодной воде, промокнула глаза, вышла из комнаты и тут же поспешила к сестре.

К счастью, в старомодной спальне, которую занимала Розамунда, уже воцарился полумрак. Не успели сестры сказать друг другу и двух слов, как вошел Франваль. Он был в полнейшем бешенстве, сказал, что дожидался прибытия почты, пропавшей газеты там не оказалось, он промок до костей, теперь у него вот-вот начнется жар, поскольку он, похоже, подхватил сильную простуду. Жена в тревоге предложила какие-то простые лекарства. Он грубо оборвал ее: мол, ему нужно только одно лекарство — поскорее лечь в постель, и, не сказав больше ни слова, оставил их. Розамунда поднесла платок к глазам и шепнула сестре: «До чего же он переменился!» — после чего умолкла. Они тихо просидели так полчаса или больше. После этого Розамунда в порыве любви и всепрощения отправилась проведать мужа. Вернувшись, она сказала, что он лег и погрузился в глубокий, тяжелый сон, и с надеждой предположила, что наутро он проснется совершенно здоровым. Через несколько минут часы пробили девять, и Ида услышала на лестнице шаги слуги. Она сразу поняла, с чем он явился, и вышла навстречу. Предчувствие не обмануло ее: полицейский агент был уже здесь и ожидал ее внизу.

Едва завидев ее, агент спросил, сообщила ли она обо всем сестре и готов ли у нее план действий; а получив отрицательный ответ на оба вопроса, уточнил, вернулся ли «барон». Ида ответила, что да, что он устал, нездоров и озабочен и отправился спать. Агент взволнованным шепотом спросил, уверена ли она, что он спит, и один ли он в постели, и, удостоверившись, что это так, потребовал немедленно провести его наверх, в спальню хозяина дома.

Ида боялась снова упасть в обморок и одновременно ощущала страх и отвращение, которые она не могла ни выразить словами, ни объяснить самой себе. Агент сказал, что, если она запретит ему воспользоваться этим неожиданным случаем, ее щепетильность может привести к трагедии. Ведь «барон» на самом деле преступник Монбран, напомнил он, и в интересах общества и правосудия его следует разоблачить любыми средствами; если же это не он, если и в самом деле произошла немыслимая ошибка, что ж, тогда следует немедленно установить истину, как агент и предлагает, ведь тогда подозреваемый будет полностью оправдан и при этом даже не узнает, что его в чем-то подозревали. Последний довод убедил мисс Уэлвин. К ней вернулась прежняя безосновательная, призрачная надежда, которую она ощутила недавно, когда заперлась у себя в комнате: вдруг французские власти все же докажут, что это ошибка? И она покорилась и вместе с агентом поднялась наверх.

Мисс Уэлвин указала на нужную дверь, и агент взял у нее подсвечник и бесшумно отворил ее, а затем, оставив распахнутой, вошел в спальню.

Ида заглянула в дверь — страх придал ей лихорадочного любопытства. Франваль лежал на боку спиной к двери и крепко спал. Агент тихонько поставил подсвечник на низкий прикроватный столик между дверью и постелью, тихонько сдвинул одеяло со спины спящего, затем взял со столика ножницы и очень осторожно и медленно начал разрезать ночную сорочку Франваля на плече — сначала срезал верхние складки ткани, а затем оставшиеся полосы полотна. Обнажив таким образом верхнюю часть спины «барона», агент взял свечу и поднес к оголенной коже. Мисс Уэлвин услышала, как он прошептал что-то, затем перехватила его взгляд: агент знаком просил ее подойти.

Она механически повиновалась, механически посмотрела туда, куда он указывал пальцем. Перед ней был преступник Монбран — на плече негодяя, едва заметные в ярком свете свечи, были выжжены роковые буквы TF!

Ни двигаться, ни говорить она не могла, но это ужасное открытие не лишило ее сознания. Она видела, как агент осторожно возвращает одеяло на прежнее место, кладет ножницы на столик и берет оттуда флакон с нюхательной солью. Она ощутила, как он выводит ее из спальни, поспешно помогает сойти вниз и по пути подносит нюхательную соль. Когда они снова оказались одни, агент, впервые выказав волнение, которое до этого сдерживал, сказал:

— А теперь, мадам, ради всего святого, наберитесь храбрости и послушайтесь меня. Вам с сестрой лучше немедленно покинуть этот дом. У вас есть поблизости родственники, у которых вы сможете укрыться?

Нет, таких не было.

— Как называется ближайший город, где вы можете найти удобное место для ночлега?

Харлибрук. (Агент записал себе название.)

— Далеко ли до него?

Двенадцать миль.

— Тогда, пожалуй, прикажите немедленно подать экипаж, отправляйтесь туда как можно скорее, а меня оставьте на ночь здесь. Завтра утром я передам для вас весточку в главную гостиницу в городе. Вы сможете совладать с собой настолько, чтобы приказать дворецкому, если я позову его, во всем повиноваться мне вплоть до дальнейших распоряжений?

Дворецкого позвали и снабдили указаниями, после чего агент вышел вслед за ним проследить, чтобы экипаж подали поскорее и без лишнего шума. Мисс Уэлвин поднялась к сестре.

Как она сообщила Розамунде ужасную новость, я вам описать не могу. Мисс Уэлвин никогда не поверяла ни мне, ни кому бы то ни было, что за разговор произошел тогда между ней и ее сестрой. Я не могу рассказать, какое потрясение пережили они обе, — скажу лишь, что младшая и более слабая умерла от него, а старшая и более сильная так и не оправилась и не оправится никогда.

В ту же ночь они уехали в Харлибрук в сопровождении одного-единственного слуги, как и советовал агент. Еще до рассвета Розамунда ощутила муки преждевременных родов. Три дня спустя она скончалась, не сознавая всего ужаса своего положения, — мыслями она была в прошлом и, лежа в объятиях сестры, напевала старые песенки, которым научила ее Ида.

Ребенок родился живым и жив до сих пор. Вы видели эту девочку в заднем окне Грейндж по пути туда. Должно быть, я удивил вас своей просьбой не упоминать о ней при мисс Уэлвин. Возможно, вы заметили в глазах девочки некую пустоту. Увы, разум ее не менее пуст. Если бы слово «идиотка» не носило оттенка насмешки, даже если его произносят с жалостью и нежностью, я бы сказал вам, что бедняжка — идиотка от рождения.

Несомненно, вам хочется услышать, что случилось в Гленвит-Грейндж после того, как мисс Уэлвин с сестрой уехали. Я видел письмо, которое полицейский агент отправил в Харлибрук на следующее утро, и, пожалуй, запомнил достаточно и могу рассказать вам все, что вы только пожелаете узнать.

Во-первых, касательно прошлого этого негодяя Монбрана мне нужно лишь сообщить, что он и в самом деле оказался тем самым беглым преступником, которому так долго и успешно удавалось скрываться от властей не только по всей Европе, но и в Америке. В сговоре с двумя сообщниками он сумел заполучить крупные суммы денег самыми преступными способами. Кроме того, он был тайным «банкиром» для других заключенных, которые оставляли ему на хранение ворованное добро. И его, и обоих его сообщников наверняка схватили бы, если бы он попытался вернуться во Францию, если бы он так дерзко не выдал себя за другого, — а если бы настоящий барон Франваль и правда умер на чужбине, как говорили, его преступление, скорее всего, навсегда осталось бы нераскрытым.

Помимо невероятного сходства с бароном, у мошенника Монбрана было все необходимое для успеха его предприятия. Родители его были небогаты, однако он получил хорошее образование. Среди негодяев, бывших его сотоварищами по преступлениям и кутежам, он был настолько знаменит своими аристократическими манерами, что заслужил прозвище Принц. Все детство и юность его прошли в окрестностях Франвальского замка. Он знал, какие обстоятельства побудили барона покинуть его. Бывал в стране, куда эмигрировал барон. Мог говорить о людях и местах и дома, и за границей, наверняка знакомых настоящему барону. А в довершение всего, пятнадцатилетнее отсутствие служило для него великолепным оправданием в глазах сестер барона для любых мелких ошибок и отклонений от характера их брата, которого они так давно не видели. Разумеется, мне едва ли нужно добавлять в связи с этой частью рассказа, что настоящий Франваль немедленно и со всеми подобающими почестями был восстановлен в семейных правах, которых самозванцу удалось его временно лишить.

По словам самого Монбрана, на бедной Розамунде он женился по искренней любви; в самом деле, хорошенькая невинная юная англичанка, вполне вероятно, могла увлечь негодяя на какой-то срок, а безмятежная тихая жизнь, которую он вел в Грейндж, была ему приятна, в отличие от прежней, бесприютной и полной опасностей. Что произошло бы, если бы с годами несчастная жена и английский дом наскучили ему, сейчас гадать бессмысленно. А что произошло на самом деле утром, когда он проснулся после побега Иды с сестрой, можно пересказать в двух словах.

Едва он открыл глаза, как взгляд его остановился на полицейском агенте, спокойно сидевшем у постели с заряженным пистолетом в руке. Монбран мгновенно понял, что разоблачен, но ни на миг не утратил самообладания, которым так славился. Он попросил дать ему пять минут спокойно полежать и подумать, стоит ли ему сопротивляться силам французской полиции на английской земле и тем самым выгадать время, вынудив одно государство обращаться к другому с просьбой выдать его, либо ему следует согласиться на условия, которые официально предложил ему агент, если он сдастся без сопротивления. Он выбрал второе — как подозревала полиция, потому, что желал лично снестись с заключенными, отбывавшими наказание во Франции, чьи преступные богатства хранились у него, а еще потому, что в гордыне своей был уверен, будто снова сможет сбежать, если заблагорассудится. Каковы бы ни были его тайные мотивы, он мирно позволил агенту препроводить свою особу из Грейндж, но сначала написал бедной Розамунде прощальное письмо, полное никчемной французской сентиментальности и умничанья насчет Судьбы и Общества. Решения собственной судьбы он ждал недолго. Он снова попытался бежать, чего от него и ожидали, и был застрелен часовым. Помню, мне рассказывали, что пуля попала в голову и сразила его на месте.

Мой рассказ закончен. Вот уже десять лет Розамунда покоится там, на церковном дворе; вот уже десять лет мисс Уэлвин живет в Гленвит-Грейндж в одиночестве, если, конечно, не считать племянницы. Теперь вся ее жизнь — лишь воспоминания о прежних счастливых днях, которые пробуждает в ней старый дом. В нем не найдется, наверное, ни единой мелочи, которая не напоминала бы ей о покойной матери, чье последнее желание она исполнила, о сестре, чье счастье когда-то было для нее главной драгоценностью на этом свете. Гравюры в библиотеке, на которые вы обратили внимание, когда-то копировала Розамунда, а карандашом в ее руке водила рука Иды. По нотам, которые вы просматривали, Ида с матерью играли вместе долгими тихими летними вечерами. Теперь у Иды не осталось ничего, что связывало бы ее с настоящим, кроме бедного ребенка, чье состояние Ида неустанно старается облегчить, и нескольких крестьянских семей по соседству, чьи скромные желания она всегда готова исполнить, печали — утолить, а заботы — разделить. Ее скромные добрые дела так или иначе коснулись всех нас, и по всей округе в домах честных тружеников о ней говорят с любовью и благословляют от всего сердца. Не только в этой деревне, но и на много миль окрест не найдется ни одного бедного жилища, где вас не примут как старого друга, стоит вам упомянуть при его обитателях, что вы знали хозяйку Гленвит-Грейндж.

Пролог к пятому рассказу

Следующий заказ после того, как мистер Гартуайт отпустил меня, был, пожалуй, полнейшей противоположностью моей предыдущей работе. Не успев опомниться после рисования быка в усадьбе, я приступил к копированию «Святого семейства» Корреджо в женском монастыре. Право, те, кто посещает выставки Королевской академии художеств и видит картины знаменитых художников, годами пишущих в одном и том же характерном для них стиле, благодаря которому они и прославились, были бы потрясены, если бы узнали, каким мастером на все руки вынужден стать бедный художник, прежде чем начнет зарабатывать себе на хлеб насущный.

Картину Корреджо, которую мне заказали скопировать, одолжил монахиням один состоятельный джентльмен-католик, который считал ее жемчужиной своей коллекции и до сих пор не решался выпустить из рук. Мою копию по завершении предполагалось поместить над алтарем в монастырской часовне, а вся работа над ней должна была происходить только в приемной монастыря и под неусыпным надзором кого-нибудь из насельниц. Только на таких условиях владелец Корреджо согласился на время расстаться со своим сокровищем и позволить, чтобы его копировал какой-то незнакомец. О наложенных им ограничениях, которые я в глубине души счел совершенно нелепыми и, пожалуй, даже оскорбительными — ведь меня не в чем было подозревать, — мне вполне учтиво сообщили заранее, прежде чем я согласился исполнить заказ. Мне сказали, что, если я не собираюсь следовать этим мерам предосторожности, которые обидели бы любого художника точно так же, как меня, мне не стоит и предлагать свои услуги по созданию копии, и тогда монахини обратятся к другому представителю моей профессии. Подумав сутки, я согласился с условиями — по совету жены — и тем самым избавил монахинь от хлопотливых поисков еще одного копировщика Корреджо.

Монастырь оказался расположен в очаровательном месте — тихой маленькой долине на западе Англии. Монастырская приемная, где мне предстояло писать, представляла собой большую, прекрасно освещенную залу, а в деревенской гостинице примерно в полумиле оттуда мне предоставили превосходные комнаты для ночлега. Поэтому жаловаться было не на что, по крайней мере в этом отношении. Касательно самой картины, которая была для меня следующей заботой, копировать ее оказалось, к моему удивлению, отнюдь не настолько трудно, насколько я предвидел. В вопросах искусства я мятежная душа, и мне хватает дерзости полагать, что и в картинах старых мастеров, помимо красоты, есть свои недостатки. Поэтому я наконец-то могу вынести независимое суждение по поводу Корреджо из монастыря. С технической точки зрения картина представляла собой прекрасный образец рисунка и колорита, но что касается требований высшего порядка — изысканности, возвышенности, чувства, достойных подобного сюжета, — она заслуживала копирования ничуть не больше, чем большинство заурядных творений любого не слишком удачливого современного художника. Мало того что ликам Святого семейства недоставало должной чистоты и нежности выражения — им недоставало выражения в принципе. Говорить так — чистой воды ересь, но все же драгоценный Корреджо оказался явно и недвусмысленно картиной крайне неинтересной.

Впрочем, довольно о монастыре и о работе, которая мне там предстояла. Теперь мне не терпелось узнать, как именно будут соблюдаться строгие условия, о которых меня предупредили. В первый день моим стражем в приемной стала сама мать настоятельница — суровая, молчаливая женщина фанатичного вида, явно решившая запугать и смутить меня и в полной мере достигшая своей цели. На второй день ее сменил на посту духовник монастыря — мягкий, меланхоличный, с манерами джентльмена; с ним я вполне поладил. На третий день в качестве надзирательницы ко мне прислали сестру-привратницу — грязную, угрюмую, глухую старуху, которая с утра до вечера вязала чулок и жевала фиалковый корень. На четвертый день на часах рядом с драгоценным Корреджо стояла монахиня средних лет, к которой, как я подслушал, обращались «мать Марта»; этим список моих соглядатаев и ограничился. Мать Марта, сестра-привратница, духовник и настоятельница сменяли друг друга с армейской регулярностью, пока я не нанес последний мазок на свою копию. Я находил кого-то из них уже на месте, когда входил в приемную по утрам, и оставлял в кресле для часовых каждый вечер, когда отправлялся восвояси. Если в монастыре и были молодые и красивые монахини, мне на глаза не попадались даже краешки их облачений. От дверей до приемной и от приемной до дверей — этим и ограничились мои впечатления от внутреннего устройства монастыря.

Единственной из моих надзирателей, с кем мне удалось свести подобие знакомства, была мать Марта. Внешность ее была лишена привлекательных черт, но она была женщина простая, добродушная, любительница посплетничать и любопытная сверх всякого вероятия. Она провела в обители всю жизнь, совершенно свыклась с монастырским укладом, ничуть не возражала против однообразия своих занятий, отнюдь не стремилась повидать мир своими глазами, однако, с другой стороны, жадно впитывала все сведения о нем от других. Не было ни одного вопроса обо мне самом, о моей жене, детях, друзьях, профессии, доходе, разъездах, любимых развлечениях и даже любимых грехах, который женщина могла бы задать мужчине и который не задала бы мне мать Марта своим тишайшим, нежнейшим голоском. В том, что касалось ее призвания свыше, она обладала глубокими разносторонними познаниями, но во всем прочем была сущее дитя. Я постоянно ловил себя на том, что разговариваю с ней точь-в-точь как дома со своими дочками.

Надеюсь, никто не подумает, будто такое мое описание унизительно для бедной монахини. Я никогда не перестану от всей души благодарить мать Марту по двум причинам. Она была единственной в монастыре, кто искренне стремился, чтобы ее присутствие в приемной было для меня по возможности приятным, и по доброте своей рассказала мне историю, с которой я намерен познакомить читателя на этих страницах. За это я в большом долгу перед матерью Мартой и не собираюсь об этом забывать.

Обстоятельства, при которых я услышал эту историю, можно передать в немногих словах.

Я впервые в жизни видел монастырскую приемную, и ее убранство было мне в новинку. Когда я вошел в свою импровизированную мастерскую, то огляделся с интересом. Мало что могло пробудить здесь чье-то любопытство. Пол был застелен дешевыми ковриками, потолок побелен обычной известкой. Обстановка была самая простая; в задней части стояли скамья для молитвы и дубовый книжный шкаф, покрытый изысканной резьбой и сплошь инкрустированный бронзовыми крестиками; больше здесь не нашлось полезных предметов, носивших отчетливые черты монастырского быта. Что до украшений, я не сумел оценить их по достоинству. Висевшие по стенам раскрашенные гравюры с изображениями святых с золочеными круглыми, будто тарелки, нимбами вокруг головы не вызвали у меня ни малейшего интереса; я не углядел ничего особенно впечатляющего в двух простых маленьких алебастровых чашах для святой воды, прикрепленных одна у двери, другая над камином. Признаться, единственным предметом обстановки, показавшимся мне хоть сколько-нибудь любопытным, было старое, источенное жучком деревянное распятие, выполненное в самой грубой манере и висевшее в простенке между окнами. Подобную нелепую, топорную поделку, пожалуй, не стоило бы выставлять напоказ в этой чистенькой комнате, и поэтому я заподозрил, что с распятием связана какая-то история, и решил при первом же случае поговорить об этом со своей приятельницей-монахиней.

— Мать Марта, — сказал я, дождавшись паузы в лавине милых наивных вопросов, которыми она меня, по своему обыкновению, осыпала, — я смотрел на то грубое старинное распятие между окнами и решил — наверняка эта диковина…

— Что вы, что вы! — воскликнула монахиня. — Нельзя называть его диковиной, мать настоятельница говорит, это реликвия!

— Прошу прощения, — сказал я, — мне следовало быть аккуратнее в выборе слов.

— Нет, это, само собой, не настоящая реликвия в строго католическом смысле слова, — перебила меня мать Марта, кивнув в знак того, что мне можно больше не извиняться. — Просто в жизни человека, который его создал, были обстоятельства… — Тут она замолкла и с сомнением поглядела на меня.

— Вероятно, обстоятельства такого рода, что о них не полагается рассказывать незнакомцам, — предположил я.

— Ой нет! — отвечала монахиня. — Я не слыхала, чтобы их держали в тайне. Мне о них рассказали безо всякой тайны.

— Значит, вам о них известно? — спросил я.

— Конечно. Я могла бы рассказать вам историю деревянного креста с начала до конца, только там сплошь про католиков, а вы протестант.

— Мать Марта, это ничуть не лишает ее интереса для меня.

— Правда? — наивно воскликнула монахиня. — Какой вы удивительный человек! И какая у вас, должно быть, необычная религия! А что ваши священники говорят о наших? Они ученые люди, ваши священники?

Я понял, что, если я позволю матери Марте обрушить на меня новую лавину вопросов, едва ли мне доведется выслушать ее рассказ. Поэтому я пресек расспросы о духовенстве государственной церкви с самой непростительной резкостью и снова обратил внимание монахини на историю о деревянном распятии.

— Да-да, — закивала добрая монахиня, — несомненно, вы услышите все, что я могу рассказать вам о нем, но… — Она робко умолкла. — Но мне сначала следует испросить благословения матери настоятельницы.

С этими словами она, к полному моему изумлению, позвала сестру-привратницу, чтобы та посторожила бесценного Корреджо в ее отсутствие, и покинула комнату. Не прошло и пяти минут, как она вернулась — радостная и наивно-важная.

— Мать настоятельница дала мне разрешение рассказать все, что я знаю о деревянном распятии, — сказала она. — Она говорит, это будет вам полезно и улучшит ваше мнение как протестанта о нас, католиках.

Я выразил и готовность, и страстное желание обогатиться услышанным, и монахиня без промедлений начала свой рассказ.

У нее была характерная манера изложения — простая, серьезная, детальная; о сущих мелочах она рассказывала так же подробно, как и о поворотных событиях, и для моего же блага вставляла мораль везде, где только можно. Однако, несмотря на все недостатки, сама история показалась мне отнюдь не заурядной, заинтересовала и оставила сильное впечатление; поэтому теперь я намерен изложить весь ход событий по возможности умело и увлекательно в надежде, что записанная версия рассказа окажет на читателя столь же мощное воздействие, какое устная версия оказала на меня.

Рассказ монахини о женитьбе Габриэля

Глава I

Однажды ночью — дело было во времена Французской революции — семейство бретонского рыбака Франсуа Сарзо, невзирая на поздний час, бодрствовало в своей лачуге на полуострове Киберон, дожидаясь возвращения хозяина дома. Франсуа тем вечером, как всегда, вышел в море на своей лодке порыбачить. Вскоре после его отплытия поднялся ветер, собрались тучи, и наконец около девяти часов разразилась страшная буря. Было уже одиннадцать, и ветер, завывавший над безлесным полуостровом, поросшим вереском, словно бы усиливался с каждым порывом, проносившимся над открытым морем; грохот волн о берег страшно было слышать, а в жуткое черное небо страшно смотреть. Чем дольше вслушивались в шторм домашние Франсуа, чем чаще смотрели на море, тем слабее становилась надежда, которую им еще удавалось сберечь, на спасение хозяина дома и его младшего сына, который ушел в море вместе с отцом.

Сцена, разыгравшаяся в лачуге, была величественна в своей простоте.

По одну сторону от большого, грубого и закопченного очага уселись две девочки; младшая то и дело засыпала, положив голову сестре на колени. Это были дочери рыбака, а напротив на скамье сидел их старший брат Габриэль. Он сильно повредил правую руку во время последней игры в Soule[41] — эта национальная спортивная забава напоминает наш английский футбол, однако в Бретани в нее играют с такой свирепостью, что она неизбежно кончается кровопролитием, зачастую тяжелыми увечьями, а иногда даже гибелью игрока. Рядом с Габриэлем сидела его невеста — девушка восемнадцати лет, облаченная в простой, чуть ли не монашеский черно-белый народный костюм ее родных краев. Она была дочерью крестьянина, живущего поблизости, но дальше от берега моря. Свободное место между группами по обе стороны очага занимало изножье раздвижной кровати. В ней лежал глубокий старик — отец Франсуа Сарзо. Его изможденное лицо было в глубоких морщинах, длинные седые волосы разметались по свернутой грубой мешковине, служившей ему подушкой, а блеклые серые глаза, полные странной смеси ужаса и подозрительности, неустанно блуждали по всем присутствующим и по всей обстановке во всех уголках комнаты. Когда морю и ветру случалось взреветь и засвистеть особенно громко, старик что-то бормотал и раздраженно возил руками по жалкому одеялу. В такие минуты взгляд его всегда останавливался на маленькой статуэтке Девы Марии из дельфтского фаянса, стоявшей в нише над очагом. Когда Габриэль и девочки перехватывали этот его взгляд, они вздрагивали и крестились, и даже младшая, старавшаяся не заснуть, следовала их примеру. По крайней мере одно чувство было общим у старика и его внуков, соединяло его годы и их юность пусть и неестественно, но тесно. Это чувство — почтение к суевериям, которое предки передавали им столетиями из поколения в поколение с самых времен друидов. В вое ветра, в грохоте волн, в унылом однообразном скрипе стен старику слышались вопли духов, предвещавших горе и смерть, — и молодой человек, его нареченная и дети, жавшиеся у очага, тоже их слышали. У суеверий той бурной ночью в лачуге рыбака доставало сил, чтобы смести всякие различия — пол, темперамент, годы — и оставить только глубинный ужас.

Помимо скамей у очага и кровати, в комнате из мебели был только простой деревянный стол, на котором лежала краюха черного хлеба и нож и стоял кувшин с сидром. По стенам и на деревянной перегородке, разделявшей комнату пополам, висели старые сети, бухты каната, рваные паруса. В щелях между гнилыми стропилами и старыми досками, составлявшими пол амбара над комнатой, торчали солома и ячменные колосья.

Всю эту обстановку и обитателей лачуги — единственных оставшихся в живых членов семьи рыбака — странно и дико освещало пламя очага и еще более яркий огонь смолистой лучины, которая горела рядом, воткнутая в щель в полене. Красно-желтый свет плясал на диковатом лице старика, лежавшего напротив очага, и временами вспыхивал на фигурах девушки, Габриэля и двух девочек; вздымались и опадали огромные мрачные тени, то густея, то тая на стенах, словно видения тьмы, кишащей сверхъестественной жизнью, а густой мрак снаружи, за окном без занавесок, был словно стена непроницаемой черноты, навеки сомкнувшаяся вокруг лачуги рыбака. Ночная сцена в лачуге была столь же дикой и страшной, сколь и ночная сцена за ее стенами.

Все собравшиеся в комнате, такие разные, долго молчали и даже не смотрели друг на друга. Наконец девушка повернула голову и прошептала что-то на ухо Габриэлю.

— Перрина, что ты говоришь Габриэлю? — спросила девочка напротив, воспользовавшись случаем нарушить отчаянное молчание, которое хранили все вокруг, вдвойне отчаянное для ребенка ее возраста.

— Я напомнила ему поменять повязку на руке, — просто ответила Перрина, — и еще раз повторила, что ему нельзя больше играть в это ужасное Soule.

Старик пристально следил за разговором внука с Перриной. Нежный голос юной девушки заглушили его сиплые, замогильные стоны — раз за разом повторял старик одни и те же страшные слова:

— Утонули! Утонули! И сын, и внук — оба утонули! Оба утонули!

— Тише, дедушка, — сказал Габриэль. — Нам еще рано терять надежду. Да защитят их Господь и Пресвятая Дева! — Он посмотрел на фаянсовую статуэтку и перекрестился, остальные последовали его примеру, кроме старика.

Тот все возил руками по одеялу и повторял:

— Утонули, утонули!

— Ох, проклятое Soule! — простонал молодой человек. — Если бы не рана, я был бы с отцом. Тогда можно было бы спасти хотя бы бедного мальчика — ведь мы оставили бы его дома!

— Молчи! — донесся сиплый голос из постели. — Крики умирающих громче шума моря, дьявол поет псалмы пронзительнее воя ветра! Молчи и слушай! Франсуа утонул! Пьер утонул! Слушай, слушай!

При этих его словах лачуга содрогнулась от яростного порыва ветра — содрогнулась до самого основания, и это заглушило все, даже оглушительный грохот волн. Задремавшая девочка проснулась и закричала от страха. Перрина, которая стояла на коленях рядом с возлюбленным и накладывала на его раненую руку свежую повязку, замерла, затрепетав с головы до ног. Габриэль взглянул в окно; он по опыту знал, какой бешеной силой обладают подчас ураганы, вроде теперешнего, дующие с моря, и горько вздохнул, пробормотав про себя: «Помоги им Господь, человек им уже не поможет!»

— Габриэль! — Голос, доносившийся из постели, звучал очень слабо и прерывисто.

Габриэль не услышал старика и не обратил на него внимания. Он пытался утешить и подбодрить девушку, сидевшую у его ног:

— Не бойся, любовь моя. — Он очень мягко и нежно поцеловал ее в лоб. — Здесь тебе ничто не грозит. Я же говорил, в такой вечер безумием было бы отпускать тебя домой в усадьбу. Когда устанешь, Перрина, можешь поспать в той комнате — поспи вместе с девочками.

— Габриэль! Братец Габриэль! — воскликнула одна из девочек. — Ой, посмотри на дедушку!

Габриэль бросился к постели. Старик с усилием сел, глаза его округлились, лицо окаменело от ужаса, руки судорожно потянулись к внуку.

— Белые Женщины! — пронзительно закричал он. — Белые Женщины! Там, в море, — могильщицы утопленников!

Дети с воплями ужаса бросились в объятия Перрины, и даже Габриэль не сдержал испуганного возгласа и отпрянул от кровати.

А старик все повторял:

— Белые Женщины! Белые Женщины! Открой дверь, Габриэль! Посмотри на запад, туда, где отлив оставил полосу сухого песка. Ты увидишь, как сияют они во тьме, ярко, словно молнии, царственные, словно ангелы, как реют они над морем, будто ветер, в длинных белых одеждах, как развеваются их седые волосы! Открой дверь, Габриэль! Ты увидишь, как они останавливаются и парят над местом, где утонули твой отец и брат, увидишь, как летят они к берегу, пока не достигнут полосы песка, увидишь, как они роют его босыми ногами и какие ужасные знаки подают они бурному морю, требуя выдать мертвецов. Открой дверь, Габриэль, — или я встану и открою ее сам, даже если это станет смертью для меня!

Габриэль побледнел, даже губы побелели, однако жестом показал, что послушается. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не дать двери захлопнуться под напором ветра, когда он выглянул наружу.

— Видишь ли ты их, внук мой Габриэль? Говори правду, скажи мне, если видишь их! — закричал старик.

— Я не вижу ничего, кроме тьмы, непроглядной тьмы, — отвечал Габриэль, отпустил дверь, и она закрылась.

— О горе, горе! — простонал его дед и в изнеможении откинулся на подушки. — Это для тебя она тьма, а для того, кому дозволено видеть, сейчас светло, словно при свете молнии! Утонули, утонули! Молись за их души, Габриэль, — ведь я вижу Белых Женщин даже отсюда, с постели, и не смею молиться за них. Сын и внук утонули, оба утонули!

Молодой человек вернулся к Перрине и детям.

— Дедушке сегодня особенно нездоровится, — прошептал он. — Идите лучше спать, а я останусь приглядеть за ним.

Услышав это, они поднялись, перекрестились перед образом Пречистой Девы, по очереди поцеловали Габриэля и, не произнося ни слова, тихонько удалились в комнатку за перегородкой. Габриэль посмотрел на деда и увидел, что тот лежит неподвижно, с закрытыми глазами, словно уже уснул. Тогда юноша подбросил в огонь поленьев и сел рядом, приготовившись бодрствовать до утра.

Полон тоски был вой ночной бури, но еще тоскливее были мысли, одолевшие Габриэля в одиночестве, мысли, омраченные и искаженные жуткими суевериями его страны и его народа. Еще со времен смерти матери ему не давало покоя убеждение, будто над их семьей тяготеет проклятие. Когда-то они процветали, у них были деньги, они получили небольшое наследство. Но фортуна благоволила им лишь временно — последовала череда поразительных внезапных несчастий, одно за другим. Потери, неудачи, бедность, наконец, нищета совсем одолели их, а характер отца окончательно испортился, и даже старинные друзья Франсуа Сарзо говорили, что его и не узнать. И теперь все невзгоды минувших лет, неумолимо знаменовавшие полнейший упадок их семьи и дома, увенчались последним, самым страшным ударом — смертью. Судьба отца и брата более не оставляла сомнений, Габриэль знал это, вслушиваясь в рев бури и размышляя над дедовскими словами, ведь он не понаслышке знал, какие опасности таит море. И эта двойная утрата постигла его именно сейчас, когда приближался день его свадьбы с Перриной, именно сейчас, когда любое несчастье было еще и дурным знамением, именно сейчас, когда его особенно трудно будет перенести! Скорбь смешалась в его душе со скверными предчувствиями, о которых он не осмеливался даже подумать, когда мысли его блуждали между настоящим и будущим, и вот, сидя у камина в одиночестве, время от времени шепча заупокойную молитву, он едва ли намеренно смешивал ее с другой молитвой, выраженной его собственными простыми словами, — молитвой за здравие живых, молитвой за девушку, чья любовь была его единственным земным сокровищем, молитвой за осиротевших детей, которым он теперь станет единственной защитой.

Долго, долго просидел он так у очага, погруженный в раздумья, и ни разу даже не посмотрел в сторону кровати, но внезапно вздрогнул, снова услышав голос деда.

— Габриэль, — прошептал старик, весь дрожа и ежась. — Габриэль, ты слышишь — на пол капает вода, то реже, то чаще, там, в изножье моей постели?

— Я ничего не слышу, дедушка, только огонь потрескивает и буря ревет за окном.

— Кап, кап, кап! Быстрее и быстрее, яснее и яснее. Возьми лучину, Габриэль, посмотри на пол, во все глаза посмотри. Там не мокро? Может быть, это дождь с небес сочится сквозь крышу?

Габриэль взял лучину дрожащими пальцами и опустился на колени на пол, чтобы осмотреть его как следует. Он вздрогнул — пол был совершенно сух; лучина упала в очаг, а Габриэль рухнул на колени перед статуей Пречистой Девы и спрятал лицо.

— Мокро ли там, на полу? Отвечай, я приказываю, — мокро ли на полу? — торопливо, едва дыша, спросил старик.

Габриэль поднялся, вернулся к постели и шепнул старику, что ни капли дождя не попало в лачугу. И тут он увидел, как лицо деда вмиг переменилось: острые черты внезапно смягчились, напряженный взгляд стал пустым, словно мертвым. Изменился и голос — он перестал быть сиплым и сварливым и теперь, когда старик снова заговорил, зазвучал на удивление тихо, размеренно и торжественно.

— А я слышу, — проговорил старик. — Кап! Кап! Быстрее и яснее прежнего. Это призрачное капанье воды — последний и наивернейший знак, что и твой отец, и твой брат погибли этой ночью, и по тому, откуда оно доносится — с изножья постели, где я лежу, — я вижу, что это предупреждение и о моей близкой смерти. Меня призывают туда, куда ушли прежде меня мой сын и внук; мой тяжкий срок в этом мире подходит к долгожданному концу. Не впускай сюда Перрину и детей, если они проснутся: они слишком молоды, им рано видеть смерть.

У Габриэля словно кровь свернулась в жилах от этих слов, от прикосновения к дедовской руке, когда его пронзил леденящий холод, от воя неистового ветра и от мысли, что любую помощь придется искать в нескольких милях от лачуги. Однако, несмотря на бурю, мглу и расстояние, ему и в голову не пришло, будто можно пренебречь обязанностью, о которой ему говорили с самого детства, — обязанностью приглашать священника к одру умирающих.

— Я позову Перрину, — сказал он, — она посидит с тобой, пока меня не будет.

— Стой! — закричал старик. — Стой, Габриэль, умоляю, приказываю — не бросай меня!

— Дедушка, священник… отпущение грехов…

— Ты сам мне его дашь. В такой темноте, при таком урагане кто угодно собьется с пути через вересковую пустошь. Габриэль, я умираю, я не доживу до твоего возвращения. Габриэль, ради Пречистой Девы, останься здесь, со мной, пока я не умру, минуты мои сочтены, у меня есть страшная тайна, которую я должен кому-то открыть, пока не испущу последний вздох! Поднеси ухо к моим губам, скорее, скорее!

Едва он произнес эти последние слова, как из-за перегородки послышался шорох, дверь приотворилась, на пороге появилась Перрина и испуганно заглянула в комнату. Бдительные глаза старика, подозрительные даже перед лицом смерти, уставились на нее.

— Назад! — слабым голосом воскликнул он, не успела девушка промолвить и слова. — Назад! Габриэль, прогони ее назад и задвинь засов на двери, если она сама ее не закроет!

— Милая Перрина! Иди в спальню и не пускай сюда девочек, пусть не беспокоят нас, — попросил Габриэль. — Иначе ему станет только хуже, вы здесь ничем не поможете!

Перрина безмолвно повиновалась и снова закрыла дверь.

Старик стиснул руку Габриэля и повторил:

— Скорей, скорей! Поднеси ухо к моим губам!

Габриэль услышал, как Перрина говорит девочкам (обе не спали): «Помолимся за дедушку». И когда он опустился на колени у постели, до него донеслись нежные детские голоски младших сестер и приглушенный мягкий голос девушки, которая учила их молитве, и это поистине ангельское пение перемешалось с величественным гулом моря и ветра и в своей чистоте, безмятежной и ужасной, заглушало сиплый, задыхающийся шепот умирающего.

— Я поклялся никому не рассказывать, Габриэль, — наклонись пониже! Я слаб, а в той комнате не должны расслышать ни слова, я ведь поклялся никому не рассказывать, но смерть позволяет нарушать подобные обеты. Слушай — и ни слова не упусти из того, что я говорю! Не отводи глаз, не смотри в комнату — она навеки осквернена кровавым следом моего преступления! Тише, тише, тише! Дай мне сказать. Теперь, когда твой отец умер, я не могу унести с собой в могилу эту отвратительную тайну. Вспомни, Габриэль, постарайся вспомнить те времена, когда я еще не был прикован к постели, десять лет назад и раньше… Вот что! Это было месяца за полтора до смерти твоей матери, так тебе легче будет вспомнить. И ты, и все остальные дети были тогда в той комнате, с матерью, и, наверное, спали. Был вечер, не очень поздний, всего-то часов девять. Мы с твоим отцом стояли у двери и смотрели на вереск при луне. Твой отец тогда до того обнищал, что ему пришлось продать лодку, а никто из соседей не желал брать его с собой в море — никто из соседей не любил твоего отца. Так вот, тут мы увидели, как к нам направляется незнакомец, человек очень молодой, с ранцем за плечами. По виду — настоящий знатный господин, хотя одетый бедно. Он подошел к нам и сказал, что смертельно устал и уже не попадет в город до ночи, и попросил пустить к себе переночевать. И твой отец сказал: да, если только тот не будет шуметь, поскольку его жена больна, а дети спят. Молодой человек ответил, что и сам хочет только поспать у огня. Мы не могли дать ему ничего, кроме черного хлеба. У него с собой были припасы получше, и он открыл свой ранец и достал их, и… Габриэль! В глазах темнеет… дай попить! Что-нибудь попить, у меня в горле пересохло.

Габриэль, смертельно бледный, молча налил в чашку сидра из кувшина на столе и дал старику. Сидр — не самое сильное укрепляющее средство, однако на старика он подействовал мгновенно. Тусклые глаза заблестели, и он продолжил тем же шепотом:

— Он, похоже, торопился вытащить еду из ранца и уронил на пол кое-какие мелочи. В числе прочего был бумажник, который твой отец поднял с пола и вернул молодому человеку, и тот убрал его в карман сюртука, а с одной стороны в бумажнике была прореха, и в ней виднелись банкноты. Я их видел, и твой отец тоже (не отодвигайся, Габриэль, нагнись поближе, нечего мною брезговать). Коротко говоря, он поделился с нами едой — по-честному, — а потом сунул руку в карман и дал мне четыре или пять ливров, после чего улегся у огня спать. Едва он закрыл глаза, как твой отец посмотрел на меня, и взгляд его мне не понравился. Твой отец уже некоторое время вел себя с нами очень резко, а все от отчаяния — его огорчала и наша бедность, и болезнь вашей матери, и что вы, детишки, день-деньской плакали и просили поесть. Поэтому, когда он велел мне пойти и купить дров, хлеба и вина на полученные деньги, мне отчего-то не захотелось оставлять его один на один с незнакомцем, поэтому я отговорился — сказал, мол, уже поздно и сегодня в деревне ничего не купишь (истинная правда). Но твой отец рассердился и велел мне пойти и сделать, как велено, а если лавка закрыта, стучать, пока не откроют. И я пошел, поскольку страшно боялся твоего отца, да, впрочем, и все мы тогда боялись его, но так и не сумел заставить себя далеко отойти от дома — боялся, вдруг что-то случится, хотя и не осмеливался прямо думать об этом. Сам не зная зачем, минут через десять я подкрался к лачуге на цыпочках, заглянул в окно и увидел… Господи, помилуй его, Господи, помилуй меня! Я увидел… я… Дай мне еще попить, Габриэль, я опять не могу говорить — дай попить!

Голоса в соседней комнате утихли, но в последовавшей тишине Габриэль услышал, как сестры целуют Перрину и желают ей спокойной ночи. Все три ложились спать.

— Молись, Габриэль, и научи своих детей молиться, чтобы отец твой обрел прощение там, куда ушел. Я видел его так же ясно, как тебя сейчас, — он стоял на коленях рядом со спящим, и в руке у него был нож. Он вытащил бумажник с деньгами из кармана незнакомца. Хотел взять его себе — но на миг замер и задумался. Думаю — о нет, нет, я уверен! — он сомневался, уверен, он хотел положить бумажник на место, но именно в то мгновение незнакомец пошевелился и приподнялся на локте, словно просыпался. Тогда твой отец не мог больше противиться дьявольскому искушению, и я увидел, как он занес руку с ножом, но больше не увидел ничего. Я не мог смотреть в окно, не мог ни отойти, ни закричать, так и стоял, повернувшись к дому спиной, и дрожал с головы до ног, хотя стояло жаркое лето, и не слышал никаких криков в комнате позади — не слышал ни шороха. От страха я потерял счет времени и не знал, сколько простоял там, пока скрип открывающейся двери дома не заставил меня обернуться, и тогда я увидел перед собой в желтом свете луны твоего отца, державшего на руках окровавленное тело бедняги, который разделил с нами свой хлеб и спал у нашего очага. Тише, тише! Не надо стонать, не надо так плакать! Только в подушку. Тише! Ты же разбудишь всех в соседней комнате!

— Габриэль, Габриэль! — воскликнул голос за занавеской. — Что случилось? Габриэль! Впусти меня, позволь побыть с тобой!

— Нет, нет! — Старик собрал последние силы, пытаясь перекричать ветер, который именно теперь завыл громче прежнего. — Останьтесь там, ничего не говорите, не выходите — я вам приказываю! Габриэль! — Голос его понизился до слабого шепота. — Приподними меня в постели, ты должен дослушать все до конца, приподними меня, я задыхаюсь, мне трудно говорить. Нагнись ко мне и слушай, я уже мало что смогу сказать. О чем же я? А, о твоем отце! Он пригрозил убить меня, если я не поклянусь хранить все в тайне, и я поклялся, испугавшись за свою жизнь. Он заставил меня помочь нести тело — мы пронесли его через всю пустошь — о ужас, о ужас! И луна ярко сияла (приподними меня еще, Габриэль). Ты знаешь валуны за пустошью — языческое капище; знаешь пещеру под валунами, ее еще зовут Купеческий стол; там было достаточно места, чтобы положить его туда и спрятать, а потом мы бросились обратно в лачугу. С тех пор я не осмеливался приближаться к этому месту, о нет, и твой отец тоже! (Повыше, Габриэль! Я опять задыхаюсь!) Бумажник и ранец мы сожгли и даже не узнали, как звали незнакомца, а деньги оставили себе и потратили. (Да ты меня не поднимаешь, ты не слушаешь!) Когда вы с матерью спросили, откуда деньги, твой отец сказал: это наследство. (Габриэль, мне больно, ты меня всего растрясешь, не надо так рыдать!) Они навлекли на нас проклятие, эти деньги, и из-за этого проклятия утонули твой отец и брат, и это проклятие убивает меня сейчас, но я исповедался в грехах — скажи священнику, что я исповедался перед смертью. Не пускай ее, не пускай Перрину! Я слышу, она встает с постели. Ради бога, забери его кости из-под Купеческого стола, похорони их — и скажи священнику (подними меня повыше, подними, помоги встать на колени), если бы твой отец был жив, он убил бы меня, но все равно скажи священнику — ради грешной моей души — пусть помолится, и… не забудь про Купеческий стол, надо похоронить, надо молиться, надо всегда молиться за…

Пока до Перрины едва доносился шепот старика, хотя она не могла расслышать ни слова, она не решалась открыть дверь в перегородке. Но когда шепот, который вселял в нее непонятный, необъяснимый ужас, сначала стал прерываться, а потом окончательно затих, когда она услышала последовавшие за этим рыдания, когда сердце подсказало ей, кто плачет в соседней комнате, — тогда верх одержало иное чувство, сильнее самого сильного страха, и она открыла дверь, не раздумывая и даже почти не дрожа.

Лицо старика было накрыто одеялом; у постели на коленях стоял Габриэль, спрятав лицо в ладонях. Когда Перрина обратилась к нему, он не ответил и не взглянул на нее. Через некоторое время рыдания, сотрясавшие его, стихли, но он все равно не пошевелился, только раз, когда она прикоснулась к нему, и тогда он содрогнулся — содрогнулся под ее рукой! Перрина позвала его сестер, и они заговорили с ним, но он ни слова не произнес в ответ. Они заплакали. По очереди они теребили его, осыпали ласковыми словами, но оцепенение скорби, лишившее его движения и дара речи, не поддавалось человеческим слезам и было сильнее даже человеческой любви.

Уже близился рассвет, и буря постепенно улеглась, но у постели все оставалось по-прежнему. Раз или два Перрина опускалась на колени возле Габриэля и пыталась напомнить ему о своем присутствии, но тщетно — и ей мерещилось, будто старик тихонько дышит, и она даже протягивала руку к одеялу, но ей недоставало смелости ни прикоснуться к старику, ни посмотреть на него. Перрине впервые довелось присутствовать при смертном одре, и тишина в комнате и скорбное оцепенение, охватившее Габриэля, до того напугали ее, что она стала едва ли не беспомощнее двух маленьких девочек. Лишь когда в окно лачуги заглянул рассвет — такой холодный, такой мрачный и все же такой обнадеживающий, — к Перрине понемногу вернулось самообладание. Тогда она решила поскорее позвать на помощь кого-нибудь из соседей. Девочки боялись остаться в лачуге без нее, с одним только Габриэлем, и она стала их уговаривать, но тут вздрогнула: за порогом послышались шаги. Дверь распахнулась, и в тусклом неверном свете на пороге замерла фигура.

Перрина всмотрелась в нее, не веря своим глазам. Перед ней был Франсуа Сарзо собственной персоной.

Глава II

Рыбак промок до нитки, но лицо его, всегда бледное и неподвижное, словно бы и не изменилось, невзирая на все опасности, которые ему, должно быть, пришлось преодолеть ночью. На руках он держал маленького Пьера, тот был в полуобмороке. Перрина, узнав его, пронзительно закричала от испуга и неожиданности.

— Ладно-ладно! — проворчал он и двинулся со своей ношей прямиком к очагу. — Не шуми. Наверное, ты и не чаяла увидеть нас живыми. Мы и сами думали, что пропали, и спаслись только чудом.

Он уложил мальчика у очага, где потеплее, после чего, развернувшись, вытащил из кармана бутылку в ивовой оплетке:

— Если бы не бренди…

Тут он осекся, замер, поставил бутылку на скамью рядом и бросился к постели.

Перрина посмотрела ему вслед и увидела, как Габриэль, который поднялся на ноги, когда дверь открылась, при приближении Франсуа попятился от кровати. Лицо юноши словно бы внезапно обратилось в мрамор, на него было страшно смотреть — пустое, жуткое, белое. Он пятился и пятился, пока не уперся в стену лачуги, и там замер, глядя на отца пустыми, дикими глазами, и только махал руками перед собой и что-то бормотал, но ни слова разобрать было нельзя.

Франсуа словно не замечал сына и уже приподнял край одеяла:

— Что здесь стряслось? — Он опустил одеяло на место.

Габриэль по-прежнему не мог говорить. Перрина это заметила и ответила за него.

— Габриэль думает, его бедный дедушка умер, — несмело прошептала она.

— Умер! — повторил Франсуа без печали в голосе. — А что, он был очень плох в последнюю ночь перед смертью? Не заговаривался? В последнее время он выжил из ума.

— Он очень беспокоился и рассказывал о призрачных знамениях, о которых мы все знаем, твердил, будто видит и слышит вестников из иного мира и они сказали ему, что вы с Пьером… Габриэль! — закричала она внезапно. — Взгляни на него! Взгляни на его лицо! Твой дедушка не умер!

В этот миг Франсуа приподнял голову отца и всмотрелся. И в самом деле, смертную маску исказила слабая судорога, губы задрожали, челюсть отвисла. При виде этого Франсуа содрогнулся и поспешно отошел от постели. В тот же самый миг Габриэль шагнул от стены, выражение его лица изменилось, бледные щеки вспыхнули, и он схватил оплетенную бутылку и вылил остатки бренди прямо в рот деду.

Средство подействовало мгновенно, и истощавшиеся жизненные силы отчаянно разбушевались. Глаза старика снова открылись, обвели комнату, потом уставились на Франсуа, замершего у очага. Габриэль, сколь бы ни было трудным и мучительным его положение, все же собрался с духом и шепнул Перрине:

— Вернись в спальню и уведи детей. Нам нужно кое-что обсудить, и вам лучше не слышать.

— Габриэль, сынок, твой дед весь дрожит, — сказал Франсуа. — Если он и умирает, то от холода; помоги мне пододвинуть кровать к очагу.

— Нет-нет! Не давай ему прикасаться ко мне! — ахнул старик. — Не давай ему так смотреть на меня! Не подпускай его ко мне, Габриэль! Это его призрак? Или это он сам?

Габриэль ответил — и тут в дверь снова постучали. Отец открыл, и за ней оказались жители соседней рыбацкой деревни, которые пришли узнать — скорее из любопытства, чем из сострадания, — живы ли Франсуа и маленький Пьер после этой бурной ночи. Рыбак не пригласил никого войти, а лишь кратко и резко ответил на разнообразные вопросы, стоя на пороге. Пока он отвлекся, старик растерянно прошептал — и Габриэль это слышал:

— Прошедшая ночь… как же быть с прошедшей ночью, внук мой Габриэль? Что говорил я о прошедшей ночи? Говорил ли я, будто твой отец утонул? Очень глупо получилось — говорить, будто он утонул, а потом увидеть его живым! Но дело не в этом, просто у меня мысли путаются, ничего не помню. О чем я говорил, Габриэль? О чем-то до того ужасном, что и повторять не хочется? Вот почему ты все шепчешь и дрожишь? Ничего ужасного я не говорил. Преступление! Кровопролитие! Ничего не знаю ни о преступлениях, ни о кровопролитиях, должно быть, перепугался до безумия, вот и нес околесицу! Купеческий стол? Груда древних камней, и больше ничего! Наверное, в голове у меня помутилось — от бури, да еще от мыслей, что я умру, и от страха за твоего отца. Габриэль, об этой чепухе и думать нечего! Мне гораздо лучше. Мы все живы — давайте посмеемся над бедным дедушкой, который наговорил во сне чепухи про какие-то преступления и кровопролития. Бедный старичок… прошлой ночью… выжил из ума… стариковские выдумки и глупости… что же ты не смеешься? Я вот смеюсь — надо же, совсем выжил из ума, совсем…

Вдруг он умолк. У него вырвался глухой вскрик — то ли ужаса, то ли боли; гримаса неуемной тревоги и скудоумной хитрости, исказившая его черты, пока он говорил, навсегда стерлась. Старик вздрогнул, раз или два тяжело вздохнул и застыл.

Неужели он умер с ложью на устах?

Габриэль обернулся и увидел, что дверь в лачугу закрыта, а отец стоит, прислонившись к ней спиной. Долго ли он так простоял, много ли из последних слов старика расслышал, угадать было невозможно, однако, когда он посмотрел сначала на труп, а затем на сына, на его грубом лице проступила мрачная подозрительность, от которой Габриэль поежился, а первый вопрос, который задал Франсуа, когда снова приблизился к постели, был произнесен голосом, который при всем своем спокойствии обладал кошмарной многозначительностью:

— Что говорил твой дед о прошлой ночи?

Габриэль промолчал. Разум его словно оцепенел от всего услышанного, от всего увиденного, от всех ужасов и несчастий, которые еще предстояли. Нынешнее положение Габриэля было чревато такими чудовищными опасностями, что их невозможно было осознать. Он мог лишь смутно ощущать их сквозь бессильную усталость, которая обволокла его сердце, и словно бы внезапно напрочь утратил все свои способности, и физические, и умственные.

— Габриэль, сынок, или ты не только руку себе повредил, но и язык? — горько рассмеялся отец. — Я вернулся к тебе, спасшись чудом, а ты и слова мне не сказал. Неужели ты предпочел бы, чтобы на тот свет отправился я, а не этот старик? Он больше не слышит тебя — почему же ты не расскажешь мне, какой чепухи наговорил он тебе ночью? Не хочешь? Нет, расскажешь — я приказываю! — Он перешел комнату и снова встал спиной к двери. — Никто не выйдет отсюда, пока ты не признаешься! Ты же знаешь: мой долг перед церковью — немедленно пойти сказать священнику о смерти твоего деда. Если я не исполню этого долга, то только по твоей вине, запомни! Это из-за тебя я тут задерживаюсь, ведь я останусь здесь, пока мой приказ не будет исполнен. Слышишь, ты, идиот? Говори! Говори сейчас же или будешь повторять эти слова до самой смерти! Еще раз спрашиваю — что сказал твой дед нынче ночью, когда помутился умом?

— Он рассказал об одном преступлении, которое совершил другой человек, а деда мучила совесть, поскольку он все это время хранил его в тайне, — медленно и сурово отвечал Габриэль. — А утром он отрекся от собственных слов и с этим испустил дух. Но если ночью он говорил правду…

— Правду! — эхом повторил Франсуа. — Какую правду?

Он умолк, отвел глаза, затем повернулся к трупу. Несколько мгновений он простоял над телом, словно размышляя; он тяжело дышал и несколько раз провел рукой по лбу. Затем снова повернулся к сыну. За это краткое время он весь переменился: и выражение лица, и голос, и манера держаться — все стало иным.

— Да простит меня Небо! — произнес он. — Смешно даже подумать, как мог я в такой судьбоносный момент говорить и вести себя настолько глупо! Отрекся от своих слов, верно? Бедный старик! Рассказывают, когда человек не в своем уме, перед смертью к нему часто возвращается рассудок, и вот доказательство. Понимаешь, Габриэль, я и сам несколько не в себе, и понятно почему, — после всего, что было со мной ночью и что я застал дома утром. Можно подумать, ты и в самом деле отнесешься серьезно к бессвязным речам умирающего старика! Это же уму непостижимо! (А где Перрина? Почему ты велел ей уйти?) Понятно, что ты до сих пор в себя не пришел и не в духе и все такое прочее, ведь ночь у тебя выдалась трудная, с какой стороны ни взгляни. Наверняка ночью дед был совсем не в своем уме, боялся и за себя, и за меня. (Подумать только, Габриэль, разве можно было мне сердиться на тебя, если ты испугался диких стариковских выдумок? Кто угодно испугается!) Выходи, Перрина, выходи из спальни, как только тебе надоест там сидеть: рано или поздно тебе надо научиться спокойно смотреть на смерть. Пожмем друг другу руки, Габриэль, и на том и покончим — что было, то прошло. Не хочешь? Все сердишься на меня за то, что я тебе наговорил? А! Ничего, остынешь, пока я вернусь. Выходи, Перрина, у нас тут нет никаких секретов.

— Куда ты? — спросил Габриэль, когда увидел, что отец торопливо открывает дверь.

— Сказать священнику, что один из его прихожан умер, пусть сделает запись о смерти, — отвечал Франсуа. — Таков мой долг, и я обязан исполнить его, прежде чем отдыхать.

С этими словами он поспешно зашагал прочь. Габриэль едва не задрожал от злости на себя, когда обнаружил, что, едва отец повернулся к нему спиной, ему стало легче дышать, словно страшная тяжесть, давившая на его разум и тело, несколько убавилась. Какими бы ужасными ни были его мысли, все же к нему вернулась способность думать, а это само по себе было переменой к лучшему. Походило ли поведение его отца на поведение человека ни в чем не повинного? Неужели путаный отказ старика от собственных слов утром, в присутствии сына, можно считать более правдоподобным, чем обстоятельное признание, которое он сделал ночью, наедине с внуком? Вот какие страшные вопросы задавал себе сейчас Габриэль, невольно воздерживаясь от ответов. И все же эти сомнения должны быть развеяны — рано или поздно, любой ценой, пусть даже от разгадки этой тайны целиком и полностью зависит его будущая жизнь!

Был ли способ немедленно разгадать ее? Да, и только один — сейчас же, пока отца нет дома, пойти и посмотреть, что лежит там, в пещере под Купеческим столом. Если дед сделал признание, пока был в своем уме, ни убийца, ни его невольный сообщник ни разу после преступления не посещали это место (которое, насколько знал Габриэль, было надежно укрыто от ветра и непогоды), и хотя время наверняка уничтожило тело, кости и волосы жертвы должны были сохраниться и подтвердить истинность рассказа, если то была истина. Когда юноша пришел к этому убеждению, щеки его побелели, и он в нерешительности остановился на полпути от очага к двери. Потом с сомнением посмотрел на тело на кровати, и тут его внезапно захлестнула волна чувств. Габриэля охватило бешеное, лихорадочное нетерпение узнать самое худшее, не медля ни секунды. Перрине он сказал лишь, что скоро вернется, и попросил ее посидеть возле тела в его отсутствие, после чего выбежал из лачуги, не дожидаясь ее ответа, и даже не обернулся, когда закрывал за собой дверь.

К Купеческому столу вели две дороги. Одна, более длинная, вдоль прибрежных утесов, другая — прямиком через пустошь. Однако от второй дороги вскоре отходила еще одна, которая вела в деревню и к церкви. Габриэль испугался, что здесь его заметит отец, и направился по тропе вдоль берега. В одном месте тропа выгибалась в сторону суши, поскольку обходила одно из многочисленных святилищ друидов, которых в тех краях великое множество. Это святилище стояло на холме, и оттуда открывался вид на ту дорогу, которая вела в деревню, на то самое место, где она отходила от поросшего вереском гребня холма, по которому можно было пройти в сторону Купеческого стола. И там Габриэль различил фигуру человека, стоявшего спиной к берегу.

Человек был очень далеко, и Габриэль не мог сказать точно, кто это, однако он сильно напоминал Франсуа Сарзо — и нельзя было исключать, что это он и есть. Так или иначе, человек явно не мог решить, куда направиться. Когда он двинулся вперед, то поначалу сделал несколько шагов к Купеческому столу, но затем свернул к домам и церкви в отдалении. Дважды он передумывал и во второй раз простоял на развилке довольно долго, но потом, по всей видимости, решил идти в деревню.

Габриэль невольно задержался среди камней на несколько минут, но затем оставил свой наблюдательный пост и двинулся к цели. Вдруг тот человек — действительно его отец? Если да, почему Франсуа Сарзо решил отправиться в деревню, где у него было дело, лишь после двух тщетных попыток двинуться совсем в другую сторону — к Купеческому столу? Хотел ли он попасть туда? Расслышал ли он это название в предсмертных словах старика? И быть может, ему не хватило храбрости замести все следы преступления, убрав… Последний вопрос был настолько ужасен, что Габриэль не смог закончить мысль, испуганно прогнал ее прочь и двинулся дальше.

Он дошел до величественного капища друидов, не встретив по пути ни одной живой души. Солнце вставало, и черные грозовые тучи над восточным горизонтом стремительно уносились прочь. Волны все еще бились о берег роскошными пенными бурунами, однако буря утихла, оставив по себе лишь бодрящий свежий ветерок. Когда Габриэль поднял голову и увидел, что небеса сулят прекрасный солнечный денек, его пробила дрожь при мысли, на поиски чего он собрался. Зрелище веселого, радостного рассвета никак не подходило к подозрениям в убийстве, отравлявшим сердце Габриэля. Но он понимал, что дело должно быть сделано, и набрался храбрости, чтобы довести его до конца, поскольку не осмеливался возвращаться в лачугу, пока все сомнения не будут развеяны раз и навсегда.

Купеческий стол состоял из двух массивных камней, положенных горизонтально на три других. В бурные времена более полувека назад монументы друидов в Бретани еще не привлекали зевак, и вход в пещеру под камнями, куда в последующие годы частенько заглядывали приезжие, тогда весь зарос шиповником и травой. Едва бросив взгляд на эти густые колючие заросли, Габриэль сразу понял, что сюда уже много лет не заглядывало ни одно живое существо. Он не позволил себе медлить (поскольку опасался, что малейшая задержка положит конец его решимости), и как мог осторожно пробрался сквозь колючки, и опустился на колени у неровной темной щели в земле, которая вела в пещеру под камнями.

Сердце Габриэля бурно колотилось, он едва не перестал дышать, однако заставил себя проползти несколько шагов вглубь пещеры и пошарил рукой по земле вокруг.

И что-то нащупал! От этого у него мурашки побежали по спине, и он с радостью отшвырнул бы свою находку, но совладал с собой и стиснул ее изо всех сил. Пополз обратно, на свежий воздух и солнечный свет. Что это — человеческая кость? Нет! Он поддался обману собственного смертельного ужаса и принял за нее всего лишь сухую ветку!

От такого самообмана Габриэлю стало стыдно, и он хотел было выбросить ветку, прежде чем вернуться в пещеру, но тут ему пришла в голову другая мысль.

Хотя в пещеру сквозь две-три щели между камнями просачивался тусклый свет, дальняя ее часть была совсем темной, и основательно разглядеть, нет ли там чего-нибудь, оказалось невозможно даже ясным солнечным утром. Габриэль заметил это и достал трутницу и спички, которые всегда носил с собой, поскольку курил трубку, подобно всем своим соседям; теперь он решил сделать из ветки факел, чтобы в следующий раз осветить самые дальние углы. К счастью, ветка пролежала в пещере очень долго и в этом укрытии превосходно высохла, поэтому занялась легко, словно лист бумаги. Габриэль дал ей основательно разгореться и вернулся в пещеру, на сей раз сразу же направившись к дальней стене.

Он пробыл среди камней долго — ветка успела догореть почти до пальцев. Когда он выбрался наружу и отбросил в сторону догоревший обломок, на щеках его играл густой румянец, глаза сверкали. Он бросился вприпрыжку через вереск и кусты, по которым еще совсем недавно пробирался с такой осторожностью, и кричал на бегу:

— Я могу жениться на Перрине с чистой совестью! Я сын самого честного человека во всей Бретани!

Габриэль осмотрел всю пещеру, каждый ее уголок — и не нашел под Купеческим столом ни малейших признаков, что когда-то там лежал мертвец.

Глава III

«Я могу жениться на Перрине с чистой совестью!»

В иных краях никому и в голову бы не пришло, что сын может искренне полагать, будто убийство и попрание законов гостеприимства, тайно совершенные отцом, делают его самого, не имевшего ни малейшего отношения к этим злодеяниям, недостойным жениться на своей нареченной; подобная картина показалась бы неестественной, противной человеческой природе. Однако среди простых обитателей той провинции, где жил Габриэль, подобная обостренная щепетильность отнюдь не была из ряда вон выходящим исключением из общепринятых правил. Жители Бретани при всем своем невежестве и суевериях соблюдали законы гостеприимства благочестиво, будто религиозные обряды, принятые в их стране. Присутствие гостя-странника, богатого ли, бедного ли, у их очага было для них равносильно явлению святого. Его безопасность была их главной заботой, сохранность его имущества — их главной ответственностью. Сами они могли голодать, но готовы были поделиться с ним последней коркой, как поделились бы с собственными детьми.

Добродетель гостеприимства народ Бретани впитывал с молоком матери, и любое оскорбление этой добродетели неизменно вызывало отвращение и неизменно каралось отторжением. Именно бесчестье занимало все мысли Габриэля у одра умирающего деда, именно страх тяжелейшего позора, который невозможно смыть, лишал его дара речи при Перрине и вызывал у него ужас и стыд, от которого он считал себя недостойным смотреть ей в глаза, и когда розыски у Купеческого стола доказали, что там нет ни малейших следов преступления, о котором говорил старик, это открытие принесло Габриэлю блаженное облегчение и всепоглощающую радость, выраженные в одной-единственной мысли, которая и породила его первые восторженные слова: теперь он мог жениться на Перрине с чистой совестью, поскольку был сыном честного человека!

Когда Габриэль вернулся в лачугу, Франсуа еще не было. Перрина была потрясена переменой в Габриэле, ее заметили даже Пьер и девочки. К этому времени младший брат благодаря отдыху и теплу совсем оправился и смог рассказать об опасных приключениях, пережитых в море той ночью. Все еще слушали рассказ мальчика, когда пришел Франсуа. На сей раз Габриэль сам протянул ему руку и сам сделал шаг к примирению.

К его полнейшему изумлению, отец отпрянул. Франсуа был склонен к перепадам настроения, и, по-видимому, за время, которое он пробыл в деревне, с ним тоже произошла перемена. При взгляде на сына он лишь недоверчиво нахмурился.

— Я не подаю руки тем, кто во мне усомнился! — воскликнул он громко и раздраженно. — И сам с тех пор сомневаюсь в них. Ты плохой сын! Ты заподозрил отца в каком-то бесчестии, о котором даже не посмел сказать открыто, а у тебя не было ни малейших доказательств, кроме бреда полоумного умирающего старика. Не заговаривай со мной! Я не стану тебя слушать! Шпион — не товарищ невинному. Иди донеси на меня, ты, переодетый Иуда! Я ни в грош не ставлю ни твои тайны, ни тебя самого. А что здесь до сих пор делает эта девчонка Перрина? Ей давным-давно пора домой! Мы ждем священника, и нам тут чужие ни к чему, когда в доме покойник. Отведи ее в усадьбу и, если хочешь, там и оставайся, здесь ты никому не нужен!

Во всем его облике было что-то такое, когда он произносил эту речь, — что-то столь странное, столь зловещее, столь ясно указывавшее на некий двойной смысл его слов, — что сердце у Габриэля тут же сжалось, и в тот же самый миг в голове его пронесся вопрос, от которого было уже не отмахнуться: вдруг отец проследил за ним, когда он ходил к Купеческому столу?

Даже если бы Габриэль пожелал объясниться, сейчас для этого было не время, поскольку и вопрос, и подозрения, которые он пробудил, полностью уничтожили все его надежды и всю убежденность, которую Габриэль ощутил утром. Душевные муки, вызванные этой внезапной переменой от радости к страданию во всех его мыслях, вызвали и физическую боль. Здесь, в этой лачуге, в присутствии отца Габриэль словно задыхался, и когда Перрина торопливо набросила плащ и, то краснея, то бледнея, выскочила за дверь, жених поспешил последовать за ней, словно хотел сбежать из дома. Еще никогда свежий воздух и вольный солнечный свет не виделись ему настоящими посланцами Небес, ангелами-хранителями!

Пока они шли к усадьбе, Габриэль сумел утешить Перрину и смягчить впечатление от отцовской грубости, сумел заверить ее в неизменности своих чувств, на которые не могло повлиять ничего на этом свете, — но в остальном он был бессилен. Он не решился поведать ей о том, что занимало все его мысли: из всех людей на свете ей последней он мог раскрыть страшную тайну, которая грызла его сердце. Едва усадьба показалась вдали, Габриэль остановился и распрощался с Перриной, пообещав скоро увидеться, с напускной веселостью и нешуточным отчаянием в душе. Что бы ни подумала сейчас бедняжка, у Габриэля не хватило бы духу посмотреть в глаза ее отцу и услышать, как тот по своему обыкновению весело и с удовольствием рассуждает о скорой свадьбе Перрины.

Оставшись наедине с собой, Габриэль стал мерить шагами открытую пустошь, сам не зная и не думая, куда идет. Сомнения в невиновности отца, развеявшиеся было после похода к Купеческому столу, пробудились снова из-за отцовских же слов и обращения, более того, даже укрепились, хотя у Габриэля еще недоставало храбрости признаться в этом самому себе. Он был вынужден заключить, что итоги его утренних поисков на самом деле не дали окончательного ответа, что загадка не решена и истина не установлена, и одно это было ужасно. Но ярость последних отцовских слов, выражавших недоверие к нему, резкая неописуемая перемена в поведении отца, когда он их произносил, — как все это понимать? Виновен он или невиновен? И опять же, стоит ли теперь сомневаться в признании, которое сделал его дед на смертном одре? Напротив, гораздо правдоподобнее, что утром старик отрекся от собственных слов, произнесенных ночью, под воздействием неукротимого страха, поскольку оказался в нравственном тупике, а умственные способности отказали ему. Чем дольше Габриэль размышлял над этими вопросами, тем меньше у него было оснований, да, пожалуй, и желания на них отвечать. Может быть, стоит обратиться за советом к тем, кто мудрее? Нет! Нет — пока остается хотя бы тысячная доля вероятности, что отец ни в чем не повинен.

С этой мыслью Габриэль направился к дому. Он медлил за порогом, когда дверь робко приоткрыли изнутри. В щель выглянул его брат Пьер — и выбежал навстречу.

— Иди сюда, Габриэль, ой, пожалуйста, иди сюда! — серьезно попросил он. — Нам страшно оставаться одним с отцом. Он бьет нас, если мы упоминаем о тебе.

Габриэль вошел. Отец, сидевший у очага, обернулся, пробурчал одно-единственное слово: «Шпион!» — и презрительно скривился, но сына словно бы не заметил. В молчании тянулись часы; день сменился вечером, вечер — ночью, а Франсуа так и не заговорил ни с кем из своих детей. Вскоре после заката он вышел, взяв с собой сеть, и бросил на прощание, что лучше уж быть одному в море, чем под одной крышей со шпионом.

Когда наутро он вернулся, в нем ничего не изменилось. Шли дни, они складывались в недели и месяцы, и все же, хотя мало-помалу Франсуа начал обращаться с другими детьми по-прежнему, со старшим он держался враждебно. Встречались они теперь нечасто, и Франсуа в общении с Габриэлем неизменно хранил молчание — кроме тех случаев, когда что-то сказать было совершенно необходимо. Он перестал брать Габриэля с собой в море, никогда не оставался с Габриэлем один на один в доме, не садился с Габриэлем за стол, не позволял другим детям говорить с ним о Габриэле — и не желал слушать от самого Габриэля никаких увещеваний и ничего касающегося того, что сказал и сделал его покойный отец в ту бурную ночь.

От этого последовательного жестокого обращения, исключавшего его из круга домашних, от изнурительного бремени все тех же сомнений, которые никогда не покидали его, а в первую очередь из-за неуемных терзаний собственной совести, вызванных ощущением, что он уклоняется от ответственности, взять которую на себя — его великий и главный долг, Габриэль зачах и переменился настолько, что даже Перрина с трудом узнавала его. Но никакие муки совести, никакое дурное обращение дома, никакое самобичевание за то, что он, добрый католик, не исполнил долга и не исповедался, не могли заставить Габриэля выдать свою тайну, под гнетом которой из него понемногу уходила сама жизнь. Он знал: стоит ему выдать ее, и на его семье навсегда останется пятно подозрений, даже если отца признают невиновным, — и не только на его семье, но и на Перрине, которой вскоре предстояло войти в нее, — и это позорное пятно не смыть при их жизни, при жизни их поколения. Когда весь мир смотрит на тебя с упреком, это ужасно даже в многолюдном городе, где многие соседи, даже ближайшие, нам чужие, — но гораздо ужаснее это в деревне, где чужих не бывает, где все говорят о нас и знают о нас, где нам негде спрятаться от тирании злого языка. У Габриэля не хватало духу смириться с этим и обречь себя на пожизненное бесчестье — на такое он не мог решиться даже в священных интересах правосудия, искупления и истины.

Глава IV

Габриэль еще пребывал в прострации под гнетом страданий, которые истощали все его умственные и телесные силы, когда во всей Бретани разразилось бедствие, на некоторое время отодвинувшее все житейские невзгоды на второй план. В те годы буря Французской революции, давно набиравшая силу, обрела размах урагана. У власти оказались те вожди новой Республики, чье безумие достигло последних, страшнейших пределов: они решили ввести декрет об истреблении религии и ниспровержении всех ее внешних символов по всей стране, в которой они теперь правили. В Париже и его окрестностях этот декрет уже выполнялся в точности, а теперь солдаты Республики двинулись на Бретань, и во главе их стояли командиры, получившие приказ искоренить христианскую веру в последней, самой стойкой ее твердыне, еще оставшейся во Франции.

Эти люди начали свою работу с рвением, достойным их худших властителей, отдавших им такой приказ. Они разоряли церкви, сносили часовни, крушили придорожные кресты на своем пути. Чудовищная гильотина пожирала человеческие жизни в деревнях Бретани так же, как недавно — на улицах Парижа, мушкет и сабля несли смерть и разрушения и на большой дороге, и на проселках, губили даже женщин и детей, преклонивших колени в молитве; священников преследовали днем и ночью, вынуждали находить все новые и новые убежища, где они продолжали отправлять богослужения, а обнаружив, убивали, — и все эти зверства творились во всех округа́х до единого, однако христианская религия распространялась шире самого дикого кровопролития, прорастала с новой силой прямо из-под сапог тех, кто в бесплодной ярости пытался затоптать ее. Повсюду люди оставались верны своей вере, повсюду священники упорно помогали им в самых страшных бедах. Солдаты Республики были посланы превратить Бретань в край отступников — но в жестокости своей добились обратного и оставили по себе край мучеников.

Однажды вечером, когда эти страшные гонения были в самом разгаре, Габриэль засиделся в доме отца Перрины особенно поздно. В последнее время он проводил почти все дни на ферме — это было его единственное убежище, куда он уходил из лачуги, которую когда-то называл домом и где теперь не видел ничего, кроме страданий, молчания и тайного позора. Габриэль уже попрощался с Перриной до утра и двинулся к двери фермы, но тут его остановил хозяин и указал на кресло у очага.

— Оставь нас, милая, — попросил старик Перрину. — Я хочу поговорить с Габриэлем. Ступай к матери, она в соседней комнате.

Слова, с которыми папаша Бонан — так звали его соседи — обратился к Габриэлю наедине, по воле судьбы привели к череде крайне неожиданных событий. Прежде всего старик упомянул о переменах в характере Габриэля, которые заметил в последнее время, и спросил его — печально, но без тени подозрительности, — сохранил ли юноша прежнюю привязанность к Перрине. Когда Габриэль с жаром заверил его в своих чувствах, папаша Бонан заговорил о гонениях, бушевавших по всей стране, и о вероятности, что и он, как и многие его соседи, обречен на страдания и даже смерть за свою веру. Если от него потребуется подобное самопожертвование, Перрина останется беззащитной; избавить ее от этой опасности удастся, только если ее жених исполнит свой обет и без проволочек займет место ее законного опекуна.

— Пообещай мне, что женишься на ней, — заключил старик. — Тогда я смирюсь с любой участью, лишь бы знать, что после моей смерти будет кому оберегать Перрину.

Габриэль пообещал — пообещал от всего сердца. Когда он попрощался с папашей Бонаном, тот сказал ему:

— Приходи завтра; я буду знать больше, чем теперь, и смогу точно назначить день, когда ваша помолвка с Перриной подойдет к счастливому концу.

Почему же Габриэль замешкался на пороге фермы и посмотрел на папашу Бонана так, словно хотел что-то сказать — но не промолвил ни слова? Почему же, отправившись в обратный путь, он прошел лишь несколько шагов — и внезапно остановился, бросился назад к ферме, нерешительно замер у калитки, а затем двинулся к своей лачуге и всю дорогу тяжело вздыхал, но не останавливался? Потому, что муки, причиняемые страшной тайной, теперь, когда он дал обещание, которого от него потребовали, стало особенно трудно выносить. Потому, что, сколь бы ни был силен порыв честно и откровенно излить свои тайные страхи и сомнения человеку, вскоре собиравшемуся выдать за Габриэля замуж свою любимую дочь, юношу лишала дара речи еще более мощная пассивная сила: ведь ему пришлось бы сделать ужасное признание, что он не уверен, вправе ли считать себя сыном честного человека, или же он сын убийцы и грабителя. В полнейшем отчаянии от сложившегося положения дел Габриэль по дороге домой решил поставить на кон все и прямо задать отцу роковой вопрос. Однако высшему суду между отцом и сыном не суждено было состояться. Когда Габриэль вернулся, Франсуа дома не оказалось. Он сказал младшим детям, что ждать его следует завтра не раньше полудня.

Рано утром Габриэль снова отправился на ферму, как и обещал. Любовь к Перрине вынудила его слепо питать слабую надежду (которую он заставлял себя поддерживать вопреки всему, что подсказывали сердце и совесть), что его отец еще может оказаться невиновным, поэтому сейчас Габриэль сохранял видимость полного спокойствия. «Если я раскрою свою тайну отцу Перрины, то, чего доброго, лишу его веры в будущее благополучие его дочери, за которое сейчас отвечаю только я». Подобные мысли проносились в голове Габриэля, когда он пожал руку папаши Бонана и в тревоге ждал, чего потребует от него наступивший день.

— Опасности ненадолго отступили, Габриэль, — сказал старик. — До меня дошли новости, что осквернители наших храмов и истребители наших прихожан задержались по пути сюда, поскольку получили сообщения из другого округа. Этот промежуток мира и безопасности будет коротким, и нам следует воспользоваться им, пока всё в наших руках. Мое имя стоит в списке тех, на кого поступили доносы. Если солдаты Республики найдут меня здесь… но этого мы обсуждать не будем, сейчас я должен поговорить о вас с Перриной. Нынче же вечером можно будет освятить ваш союз со всеми необходимыми обрядами нашей святой веры и скрепить благословением священника. Поэтому уже сегодня вечером ты, Габриэль, должен стать мужем и защитником Перрины. Слушай меня внимательно, я расскажу тебе, как все будет.

И вот что, коротко говоря, узнал Габриэль от папаши Бонана.

Незадолго до того, как на Бретань обрушились гонения, один священник, которого все называли патер Поль, получил приход в округе на севере провинции. Свои обязанности на этом посту он исполнял до того достойно, что стяжал доверие и дружбу всех прихожан до единого, и о нем часто говорили с уважением даже в удаленных от места его служения краях. Однако подлинно знаменитым по всей Бретани он стал лишь с началом бедствий и кровопролития. С самого первого дня гонений имя патера Поля стало боевым кличем затравленного крестьянства; именно он стал для них великой опорой под этим гнетом, примером для подражания перед лицом опасностей, последним и единственным утешением в смертный час. Там, где особенно свирепствовали хаос и разрушение, где гонения были особенно яростными и зверства особенно жестокими, неизменно появлялся этот бесстрашный священник и исполнял свой священный долг, невзирая на любые угрозы. Рассказы о его чудесных спасениях от смерти и поразительных появлениях в тех уголках страны, где никто не ожидал снова увидеть его, преисполняли благоговением суеверных бедняков. Где бы ни появился патер Поль, в черной рясе, со спокойным лицом и четками из слоновой кости, которые он неизменно держал в руке, перед ним преклонялись, как не преклоняются перед простыми смертными, и в конце концов бретонцы пришли к убеждению, что он сумеет в одиночку отстоять свою веру перед войсками Республики. Однако их наивной вере в его стойкость вскоре суждено было поколебаться. В Бретань направили подкрепление, и войска прочесали провинцию из конца в конец. Однажды утром после службы в разоренной церкви, после того как патер Поль в очередной раз едва спасся от преследователей, он вдруг исчез. О нем украдкой расспрашивали по всей Бретани, но с тех пор его никто не видел.

Прошла целая череда унылых дней, и павшие духом крестьяне уже оплакали патера Поля, как вдруг рыбаки на северном побережье заметили на взморье легкое суденышко, которое посылало на берег сигналы. Они подплыли к нему на своих лодках и, поднявшись на борт, обнаружили перед собой незабываемую фигуру патера Поля.

Священник вернулся к своим прихожанам и создал новый алтарь, перед которым можно было молиться, прямо на борту корабля! Их церковь стерли с лица земли, но не уничтожили, ибо патер Поль и его единомышленники-священники дали ей прибежище на море. С тех пор снова стало можно крестить детей, венчать сыновей и дочерей, отпевать мертвых по обрядам старинной религии, ради которой они так смиренно и так долго страдали — и не напрасно.

С тех пор службы на борту корабля шли исправно и беспрепятственно. Условные сигналы позволяли оставшимся на берегу направлять своих собратьев к морю по тропам, которые оказывались в это время свободны от врагов их веры. Тем утром, когда Габриэль пришел на ферму, эти сигналы указали, что корабль держит курс к оконечности полуострова Киберон. Жители здешних краев ожидали увидеть судно ближе к вечеру и подготовили лодки, чтобы в любую минуту отплыть к нему и попасть на службу. А папаша Бонан договорился, чтобы после службы состоялось бракосочетание его дочери и Габриэля.

Они дожидались вечера на ферме. Незадолго до заката сообщили, что показалось судно, и тогда папаша Бонан с женой, Габриэлем и Перриной двинулись через пустошь на берег. Там уже собрались все окрестные жители, кроме одного лишь Франсуа Сарзо; в числе прочих были брат и сестры Габриэля.

Такого тихого вечера не выдавалось уже несколько месяцев. Ни облачка на ясном небе, ни ряби на гладкой поверхности моря. Матери отпустили маленьких детей поиграть у самой воды — ведь волны великого океана уснули на своем песчаном ложе так сладко и безмятежно, словно разом превратились в озерные воды. Судно приближалось медленно, едва ощутимо — ветер с моря совсем стих и не мог подгонять его, и оно мягко двигалось к берегу с вечерним приливом, а паруса лениво повисли на реях. Солнце уже давно село, а паства все стояла и ждала на берегу. Луна и звезды засияли на небе во всей славе своей, когда судно наконец бросило якорь. Затем над тихой водой разнесся приглушенный колокольный звон, а потом изо всех бухточек и ручейков, докуда хватало глаз, по сияющему морю к кораблю помчались черные силуэты рыбацких лодок.

Когда все лодки добрались до корабля, над алтарем зажгли лампаду, и ее огонек в ярком лунном свете показался тусклым и красноватым. Двое священников на борту были уже в облачениях и ждали начала службы на своих местах. Но был и третий, одетый в простую рясу, который встречал поднимавшуюся на борт толпу прихожан и к каждому обращался с несколькими словами. Даже те, кто впервые видел этого гостеприимного священника, по четкам слоновой кости в руке узнали в нем патера Поля. Габриэль видел его впервые и смотрел на него со смесью изумления и благоговения, поскольку обнаружил, что знаменитый вождь христиан Бретани на вид оказался лишь немногим старше его самого.

Выражение бледного, спокойного лица священника было до того мягким и добрым, что дети, едва научившиеся ходить, перехватив взгляд его ясных голубых глаз, семенили к нему, будто к старому знакомому, и хватались за складки черной рясы, стоило ему поманить их. Хладнокровие патера Поля не позволяло даже догадаться, какие смертельные опасности ему довелось пережить, однако на лбу его виднелся шрам от сабельной раны, едва зажившей. Эту рану нанесли ему, когда он преклонил колени у алтаря в последней бретонской церкви, еще избежавшей разорения. Он бы погиб там же, в церкви, если бы не крестьяне, молившиеся рядом с ним: они, пусть и безоружные, словно тигры, бросились на солдат и спасли жизнь своего священника ценой страшной жертвы — собственной жизни. На борту корабля не было сейчас ни одного человека, кто побоялся бы спасти патера Поля точно так же при первой необходимости.

Служба началась. И какая служба — еще со времен ранних христиан, молившихся в пещерах земных, — могла бы быть благороднее и возвышеннее богослужения в тех обстоятельствах? Ни напускной пышности, ни обильных безвкусных украшений, ни рукотворной роскоши вокруг. Эта церковь была окружена тихим и устрашающим величием спокойного моря. Куполом этого собора были лишь беспредельные Небеса, единственным светочем — чистая луна, единственным украшением — сияющие россыпи бесчисленных звезд. Ни наемных певчих, ни богатых, будто князья, священников; никаких любопытных зевак и поверхностных любителей сладкозвучия. И паства, и те, кто собрал ее, были одинаково бедны, одинаково гонимы — и молились одинаково, пренебрегая всеми своими мирскими интересами и нависшей над ними смертельной опасностью. Как нежно и ярко сияла луна, заливавшая своим светом и алтарь, и людей перед ним! Как торжественно и возвышенно звучали покаянные псалмы, мешаясь со свистом разгулявшегося ночного ветра в корабельных снастях! Как сладок был шепот множества голосов, разом отвечавших священнику, то затихая, то снова разносясь в таинственной тьме!

Среди прихожан, и молодых и старых, нашелся лишь один, чью душу эта поразительная служба не успокоила и не утешила, и этим единственным был Габриэль. В тот день укоры совести звучали в его сердце то и дело, снова и снова. И то и дело, стоя в толпе на берегу, он прятал лицо, охваченный тайным стыдом и страхом за Перрину и ее отца. А когда он оказался на борту корабля, тщетно пытался он смотреть в глаза патера Поля столь же охотно и открыто, с той же любовью, что и все остальные. В присутствии священника ему оказалось особенно трудно нести бремя молчания — и все же Габриэль вытерпел и эту муку! Но когда он опустился на колени вместе со всеми и увидел, как Перрина опустилась на колени рядом, когда он ощутил все спокойствие этой торжественной ночи и неподвижного моря и они наполнили его сердце, когда зазвучали молитвы и на своем грозном духовном языке обратились прямо к его душе — тогда Габриэль вспомнил, как долго пренебрегал исповедью, и испугался, что неподготовленным примет Святые Дары, которые ему должны поднести, и это было ему уже не по силам — так остры были эти чувства, так живо осознал он, что женщина, с которой ему вскоре предстоит пойти к алтарю, искренне уверена в его незапятнанной честности и серьезности его намерений и что когда-то он был достоин этой веры, но теперь все изменилось, — и его захлестнул стыд: он был недостоин преклонять колени вместе с другими прихожанами, ведь на самом деле молчание, бездействие и скрытность сделали его тайным сообщником преступления, заявить о котором был его долг (ведь ему не удалось найти ни одного доказательства невиновности отца), и это преисполнило его таким раскаянием, словно он уже совершил святотатство, которое невозможно искупить. По щекам Габриэля заструились слезы, и тщетно старался он унять их, из груди вырвались рыдания, хотя он пытался их сдержать. Он понимал, что не только Перрина, но и все остальные смотрят на него с тревогой и удивлением, но не мог ни совладать с собой, ни сойти с места, ни даже поднять глаза — и тут вдруг на плечо его легла чья-то рука. Это прикосновение, такое легкое, мгновенно заставило Габриэля поднять глаза. И он увидел, что рядом стоит патер Поль.

Священник поманил юношу за собой и, дав знак пастве продолжать богослужение, вывел Габриэля из толпы, на миг постоял, задумавшись, а затем снова поманил его за собой в каюту и тщательно закрыл за собой дверь.

— Вас что-то гложет, — просто и тихо сказал он и взял Габриэля за руку. — Скажите, в чем дело, и, возможно, я смогу облегчить вашу душу.

Стоило Габриэлю услышать эти добрые слова и увидеть при свете лампы, горевшей перед распятием на стене, с какой печалью и теплотой смотрит на него священник, и бремя, давившее на него все эти месяцы, словно бы вмиг исчезло. Неотступный страх, что придется поделиться своими кошмарными подозрениями и своей кошмарной тайной, тут же развеялся — от одного прикосновения руки патера Поля. И Габриэль впервые рассказал, в чем признался его дед на смертном одре, слово в слово, шепотом поведал все, что услышал той бурной ночью, — а сверху по-прежнему доносился торжественный хор, возносивший мольбы и хвалы.

Патер Поль перебил его только раз, один-единственный раз. Габриэль едва успел повторить первые две-три фразы дедовского признания, когда священник вдруг торопливо, совсем другим тоном спросил его, как его зовут и где он живет.

Получив ответ на свой вопрос, патер Поль внезапно пришел в смятение — это было видно по лицу, — но в следующий миг снова овладел собой, склонил голову, дав Габриэлю знак продолжать, стиснул дрожащие руки и поднял их перед собой в безмолвной молитве, устремив взгляд на распятие. И он смотрел на него, пока ужасный рассказ не подошел к концу. Но когда Габриэль описал и свой поход к Купеческому столу, и поведение отца в дальнейшем и спросил у священника, может ли он теперь, невзирая ни на что, сохранить сомнения в том, что это преступление было совершено, ведь речь идет о его отце, — тогда патер Поль снова повернулся к нему и заговорил:

— Успокойтесь и посмотрите на меня. — Голос его звучал по-прежнему тепло и печально. — Я могу раз и навсегда положить конец вашим сомнениям. Габриэль, ваш отец виновен в преступном намерении и преступном деянии, но жертва его преступления осталась в живых. Я могу это доказать.

Сердце Габриэля бешено заколотилось, смертельный холод охватил его, когда он увидел, как патер Поль расстегивает сутану на шее.

В этот миг пение наверху стихло, и наступившую внезапно торжественную тишину не нарушил, а лишь подчеркнул один слабый голос, продолжавший молиться. Медленно, дрожащими руками священник расстегнул воротник, замер, тяжко вздохнул — и показал отчетливо заметный шрам с одной стороны горла. При этом он что-то сказал, но звон колокола над головой заглушил его слова. Колокол возвестил о вознесении Даров. Габриэль ощутил, как его обняли за плечи и поставили на колени, не дав рухнуть на пол. Миг — и он понял, что колокол умолк, настала мертвая тишина, а патер Поль стоит на коленях у распятия рядом с ним, склонив голову, — а потом все исчезло, и Габриэль больше ничего не видел и не слышал.

Когда он пришел в себя, он был по-прежнему в каюте, тот, на чью жизнь покушался его отец, склонился над ним и брызгал водой ему в лицо, а чистые голоса детей и женщин присоединились к голосам мужчин, певших «Agnus Dei»[42].

— Габриэль, не бойтесь смотреть на меня, — сказал священник. — Я не жажду мести и не считаю, будто дети в ответе за грехи отцов. Посмотрите на меня и послушайте. Мне нужно поведать вам много удивительного, а до наступления утра нам предстоит исполнить священный долг, и вы станете моим проводником.

Габриэль попытался привстать на колени и поцеловать патеру Полю руку, но тот остановил его и указал на распятие:

— Преклоняйте колени перед Ним, а не передо мной, не перед собратом-смертным, не перед другом, ведь я буду вашим другом, Габриэль, — и верьте, что на все милость Божья. А теперь послушайте меня, — продолжил он с братской любовью, которая поразила Габриэля в самое сердце. — Служба подходит к концу. То, что я хочу рассказать вам, необходимо рассказать быстро, а дело, в котором вы будете моим проводником, необходимо завершить до рассвета. Сядьте рядом со мной и слушайте!

Габриэль послушался, и вот о чем поведал ему патер Поль:

— Признание, которое сделал ваш дед, было, несомненно, правдой до последней мелочи. В тот вечер, о котором он вам рассказал, я пришел к вам домой, как он и говорил, и попросил позволения переночевать у вас. Тогда я усердно учился, поскольку готовился к призванию, которому теперь следую, а завершив учение, решил вознаградить себя пешим походом по Бретани, чтобы за этим мирным занятием с пользой провести свободное время, оставшееся до рукоположения. Я обратился к вашему отцу, поскольку заблудился, несколько часов провел на ногах и был рад любой возможности поспать до утра. Нет необходимости мучить вас сейчас рассказом о событиях, последовавших за тем, как я очутился под кровом вашего отца. Я ничего не помню с той минуты, когда улегся у очага и заснул, до того времени, когда пришел в себя в месте, которое вы называете Купеческим столом. Первое, что я почувствовал, — как меня выносят на холодный воздух; а открыв глаза, увидел огромные друидические стелы, высившиеся рядом, и ощутил, как два человека обшаривают мои карманы. Они не нашли там ничего ценного и хотели было бросить меня, но я собрался с силами и взмолился, чтобы они пощадили меня, невзирая на алчность. Тогда я не нуждался в деньгах и смог предложить им щедрую награду (и впоследствии сдержал слово), если они доставят меня туда, где я смогу получить кров и врачебную помощь. Должно быть, по лексикону и выговору, а вероятно, и по тонкой рубашке, которую они успели хорошо рассмотреть, они предположили, что я принадлежу к высшим слоям общества, хотя остальная одежда на мне была самая простая, а потому смогу исполнить свое любезное обещание. Я слышал, как один сказал другому: «А вдруг получится, мало ли?» — а потом они подняли меня, отнесли в лодку на берегу и отплыли в море. Назавтра они высадились на берег в Памбёфе, где я наконец получил необходимую помощь. Из тех сведений, которые эти люди были вынуждены мне сообщить (ведь иначе я не мог передать им обещанную награду), я узнал, что они контрабандисты, а пещера, куда меня положили, служила им складом для своих товаров и местом, где они оставляли записки для сообщников. Это объясняет, как они меня нашли. Относительно моей раны хирург, который лечил меня, сказал, что клинок прошел мимо жизненно важных сосудов всего на четверть дюйма, а жизнь мне спасло в первую очередь воздействие ночной прохлады, от которой кровь быстро свернулась. Короче говоря, после долгого лечения я поправился, вернулся в Париж и был рукоположен. Церковное начальство распорядилось, чтобы я начал исполнять обязанности священника в большом городе, но сам я мечтал исцелять души в вашей провинции, Габриэль. И знаете почему?

В сердце Габриэля уже содержался ответ на этот вопрос, но он был полон такого благоговения и благодарности за услышанное, что не смог вымолвить ни слова.

— Тогда мне следует рассказать вам о своих мотивах, — продолжил патер Поль. — Прежде всего, вам следует знать, что я решил никогда никому не рассказывать, кто и где покушался на мою жизнь. Я сохранил это в тайне от тех, кто спас меня, от хирурга, даже от друзей. Мне нравится думать, что причина для подобного решения была сугубо христианской. Надеюсь, я с ранних лет ощущал искреннее смиренное желание с помощью Божией доказать, что я достоин призвания свыше, дарованного мне судьбой. Однако чудесное избавление от смерти произвело на меня сильное впечатление, позволившее взглянуть на это призвание по-иному, бесконечно шире, — и именно такого представления о нем я стараюсь придерживаться с тех пор и буду стараться придерживаться и впредь. Когда я начал выздоравливать, в первые дни я спросил собственное сердце, как я должен поступить с вашим отцом, когда окончательно поправлюсь, и мне пришла в голову одна мысль, которая меня успокоила, утешила и избавила от всяческих сомнений. Я сказал себе: пройдет несколько месяцев, и меня призовут к служению Господу среди избранных. Если я достоин такого призвания, первым моим устремлением по отношению к человеку, пытавшемуся отнять мою жизнь, будет удостовериться не в том, что он попал в руки человеческого правосудия, а в том, что он искренне раскаялся, как подобает человеку религиозному, и искупил свою вину. И пусть моим долгом станет побудить его к раскаянию и искуплению; если же он отвергнет мои доводы и лишь ожесточится против меня за то, что я простил ему свои страдания, я всегда успею сообщить о его преступлении собратьям. Поэтому, безусловно, для меня, для моего настоящего и будущего будет лучше начать свою карьеру священника с участия в спасении души человека, который обошелся со мной хуже всех на свете. Именно по этой причине, Габриэль, именно потому, что я решил прямиком отправиться в дом вашего отца и предстать перед ним, хотя он считает меня мертвым, я сохранил тайну и уговорил высшее духовенство отправить меня в Бретань. Однако, как я уже упоминал, это получилось не сразу, а когда мое желание было удовлетворено, мне дали место в дальнем округе. Потом разразились гонения, от которых мы все сейчас страдаем, вся моя жизнь переменилась, и моя воля теперь уже не моя, и я не могу ею руководствоваться. Однако теперь, среди горя и страданий, среди опасностей и кровопролития, после стольких дней меня подвели к достижению той цели, которую я поставил себе перед тем, как стать священником. Габриэль, когда служба закончится и паства разойдется, отведите меня, пожалуйста, к дверям дома вашего отца.

Габриэль хотел ответить, но патер Поль поднял руку, призывая к молчанию. Над ними священники произносили последние благословения. Когда их голоса смолкли, патер Поль открыл дверь каюты. Когда он поднялся по трапу — Габриэль следовал за ним, — их встретил папаша Бонан. Старик вопросительно, с сомнением, посмотрел на своего будущего зятя и почтительно прошептал несколько слов на ухо священнику. Патер Поль внимательно выслушал его, шепотом ответил и обратился к Габриэлю, попросив собравшихся вокруг нескольких человек отступить на шаг.

— Меня спросили, есть ли препятствия для вашего бракосочетания, — сказал он. — Я ответил, что нет. Ваше признание сделано на исповеди и останется между нами. Помните об этом, однако и не забывайте о той услуге, о которой я попрошу вас сегодня, когда завершится церемония бракосочетания. Где Перрина Бонан? — громко добавил он и огляделся.

Перрина выступила вперед. Патер Поль взял ее руку и вложил в руку Габриэля.

— Подведите ее к алтарю, — велел он, — и ждите меня.

Прошло меньше часа; лодки отошли от корабля, паства рассеялась по окрестным землям, однако судно еще не подняло якорь. Те, кто остался на борту, смотрели в сторону берега тревожнее обычного: они знали, что патер Поль, решившись сойти на берег, подвергает себя опасности встретить солдат Республики. У берега его дожидалась лодка, половина команды вооружилась и стояла на часах в разных местах на вересковой возвышенности. Они были бы рады сопровождать священника до самого места назначения, но он это запретил и, оставив их, стремительно зашагал вглубь полуострова, взяв себе в спутники одного-единственного юношу.

Габриэль поручил своих сестер и брата Перрине. Они должны были в ту ночь отправиться на ферму вместе с новобрачной, ее отцом и матерью. Так распорядился патер Поль. Когда они с Габриэлем остались одни и двинулись по тропинке к лачуге рыбака, священник за всю дорогу не проронил ни слова, даже не смотрел по сторонам, ни вправо ни влево, и лишь прижимал к груди четки из слоновой кости. И вот путники очутились у двери лачуги.

— Постучите, — шепнул патер Поль Габриэлю, — а потом подождите здесь со мной.

Дверь открыли. Чудесной лунной ночью много лет назад Франсуа Сарзо стоял на этом же пороге с окровавленным телом на руках. И сегодня чудесной лунной ночью он снова стоял здесь лицом к лицу с человеком, чью жизнь едва не отнял, и не узнавал его.

Патер Поль приблизился на несколько шагов, чтобы лунный свет лучше осветил его лицо, и снял шляпу.

Франсуа Сарзо вгляделся, вздрогнул, отпрянул и застыл неподвижно и в полном молчании, с лица его вмиг стерлось всякое выражение. Затем мертвую тишину нарушил спокойный, чистый голос священника:

— Я принес вам мир и прощение от вашего давнего гостя.

С этими словами он указал на шею, туда, куда был ранен.

Габриэль увидел, как отца его с ног до головы пробила бешеная дрожь, затем он снова замер и, казалось, окаменел, словно пораженный каталепсией. Губы его разомкнулись, но более не пошевелились, глаза вспыхнули, но взгляд не переместился. Прелестный лунный свет и тот стал призрачным и страшным, когда высветил эту потустороннюю уродливую маску ужаса! Габриэль в страхе отвернулся. И услышал голос патера Поля — тот сказал ему: «Подождите здесь, пока я не вернусь».

Потом снова ненадолго настала тишина, затем послышался глухой вскрик и словно бы кто-то произнес имя Господа — но этот голос был совсем не похож на голос отца Габриэля, по правде говоря, он никогда еще не слышал подобных голосов, — а затем донесся стук закрываемой двери. Габриэль поднял голову и понял, что остался один за порогом лачуги.

Выждав некоторое время, он подошел к окну.

И увидел лишь руку священника, державшую распятие из слоновой кости, однако не стал задерживаться и вглядываться, ибо услышал такие слова и такие крики, что немедленно вернулся на прежнее место. Там он и оставался, пока не вздрогнул от грохота: на пол лачуги упало что-то тяжелое. Снова Габриэль подбежал к двери, услышал молитву патера Поля, прислушивался к ней несколько мгновений, затем до него донеслись стоны, поначалу вторившие голосу священника, но затем перешедшие в рыдания и горький плач. Габриэль еще раз отбежал подальше, чтобы ничего не слышать, и больше не двигался с места. Долго ждал он и мучился, до того долго, что к нему направился один из дозорных, — по-видимому, он забеспокоился, что священника так долго нет. Габриэль дал ему знак отойти и снова уставился на дверь. Наконец Габриэль увидел, как она отворилась, — и увидел, как к нему приближается патер Поль, держа Франсуа Сарзо за руку.

Рыбак не поднимал глаз, чтобы посмотреть в лицо сына, слезы тихо струились по его щекам; он покорно следовал за тем, кто вел его за руку, подобно маленькому ребенку, и, шагая рядом со священником, робко и смиренно внимал каждому его слову.

— Габриэль, — произнес патер Поль, и голос его дрогнул впервые за эту ночь, — Габриэль, Господу было угодно даровать мне полное исполнение всего, ради чего я прибыл в ваши края; я говорю вам об этом, поскольку это все, что вам нужно знать — и, полагаю, все, что вы хотели бы узнать, — о случившемся за то время, пока вы оставались здесь и ждали меня. Все, что я вам говорю, говорится по искреннему желанию вашего отца. И по его просьбе я передаю вам его признание: он тайно последовал за вами к Купеческому столу и обнаружил, как обнаружили и вы, что там не осталось никаких следов его преступления. По его мнению, этого признания достаточно, чтобы объяснить его дальнейшее обращение с вами до нынешней минуты. Далее, я должен передать вам, также по желанию вашего отца, что он в моем присутствии дал обет искреннего раскаяния и повторяет его сейчас при вас следующим образом: когда гонения на нашу веру прекратятся, а они непременно прекратятся, причем скоро, не сомневайтесь, он торжественно клянется посвятить всю свою жизнь и силы и отдать все свое достояние, и нынешнее и будущее, на восстановление и воссоздание придорожных крестов, святотатственно поваленных и уничтоженных в его родной провинции, а также на добрые дела везде, где бы он ни оказался. Я сказал все, что от меня требовалось, и могу попрощаться с вами, а с собой унесу радостное воспоминание о том, как мне удалось примирить отца с сыном и вернуть их расположение друг к другу. Да благословит вас Господь, Габриэль, да дарует Он процветание и вам, и всем, кто вам дорог! Да примет Господь раскаяние вашего отца и благословит всю его дальнейшую жизнь!

Он обменялся с ними долгими, теплыми рукопожатиями, а затем повернулся и быстро зашагал по тропинке к морю. Габриэль не осмеливался заговорить, поскольку не вполне доверял себе, но поднял руку и нежно обнял отца за шею. Они постояли так, глядя на море сквозь пелену слез. Увидели, как лодка отчалила и по сверкающей лунной дорожке добралась до корабля, увидели, как поднялись паруса, и следили за медленно отплывавшим кораблем, пока он не исчез из виду за дальним мысом.

Затем они вместе вернулись в лачугу. Тогда они еще не знали, что более им не доведется встретиться с патером Полем на этом свете.

Глава V

События, предсказанные добрым священником, произошли даже скорее, чем он предвещал. Теперь судьбу Франции определяло новое правительство, и гонения в Бретани прекратились.

Среди прочих предложений, внесенных в парламент, было и восстановление придорожных крестов по всей провинции. При ближайшем рассмотрении оказалось, однако, что кресты эти исчисляются тысячами и даже на закупку дерева, необходимого на их изготовление, потребовались бы огромные деньги, которые обанкротившаяся страна не могла себе позволить. Пока это предложение обсуждалось и еще не было окончательно отклонено, нашелся человек, взявший на себя работу, которой испугалось государство. Когда Габриэль покинул лачугу, поселился с молодой женой на ферме и забрал сестер и брата с собой, Франсуа Сарзо тоже ушел из дома, чтобы исполнить обещание, данное патеру Полю, и пустился в странствия по всей провинции. Долгие месяцы он трудился над своей задачей не покладая рук и не забывал попутно творить добрые дела и с неподдельным великодушием предлагать помощь всем, кому она могла пригодиться. Много миль прошагал он, невзирая на усталость, много дней посвятил тяжкому труду и проникся таким смирением, что готов был попрошайничать, лишь бы добыть древесины на восстановление очередного креста. Никто никогда не слышал от него жалоб, не видел, чтобы он выходил из себя, не замечал, чтобы он уклонялся от работы. Окрестные жители всегда готовы были обеспечить ему ночлег в сарае, корку хлеба и глоток воды, а больше, похоже, он ни в чем не нуждался. Среди тех, кто наблюдал его упорный труд, зародилось убеждение, будто его жизнь чудесным образом продлится до тех пор, пока он не совершит задуманное и не восстановит придорожные кресты по всей Бретани. Однако этого не произошло.

В один холодный осенний вечер кто-то видел, как Франсуа, по своему обыкновению молча и упорно, ставит новый крест на месте прежнего, который в смутные времена разнесли в щепки. А утром его нашли мертвым у подножия священного символа, созданного и воздвигнутого за ночь. Там его и похоронили, и священник, освятивший могилу, позволил Габриэлю вырезать на деревянном кресте эпитафию отцу. Это были всего лишь инициалы покойного со следующей надписью: «Молитесь за покой этой души — он умер раскаявшимся и совершил много добрых дел».

О патере Поле Габриэль слышал с тех пор только раз. Добрый священник написал на ферму письмо, показав тем самым, что не забыл семейство, так сильно обязанное ему счастьем. На письме значилось: «Из Рима». Патер Поль рассказывал, что за служение на благо бретонской церкви его наградили новым, гораздо более почетным заданием. Его отозвали из прихода и назначили главой миссии, которой вскоре предстояло отправиться в далекие дикие земли, дабы обращать их жителей в христианскую веру. А перед отбытием он, как и его братья, разослал прощальные письма всем своим друзьям, поскольку все избранные, которым доверили миссию, прекрасно знали, что достичь поставленной цели сумеют, только если будут готовы с радостью отдать свою жизнь во имя своей веры. Патер Поль благословлял Франсуа Сарзо, Габриэля и всю его семью и в последний раз передавал им всю свою любовь.

В письме был постскриптум, адресованный Перрине, и она часто перечитывала его со слезами на глазах. Священник просил, чтобы она, если у нее будут дети, в знак того, что она помнит патера Поля и как христианина, и как друга, научила их молиться о благословении трудов патера Поля в дальних странах (и выражал надежду, что и сама она станет молиться за него).

Братская просьба священника не была забыта. Когда Перрина учила свое первое дитя первой молитве, она велела малютке после нескольких простых слов, произнесенных на коленях у матери, добавлять: «Боже, благослови патера Поля».

Этими словами монахиня закончила свой рассказ. А затем показала на старое деревянное распятие и сказала мне:

— Это одно из тех, что сделал Франсуа. Через несколько лет оказалось, что оно очень пострадало от непогоды и его больше нельзя оставлять на прежнем месте. Один бретонский священник подарил его монахине из нашего монастыря. Теперь понимаете, почему мать настоятельница всегда называет его реликвией?

— Да, — ответил я. — По правде говоря, если найдется кто-то, кто выслушает историю этого деревянного креста и не согласится, что мать настоятельница подыскала ему самое подходящее название на свете, значит вера его не достойна ни малейшего уважения.

Пролог к шестому рассказу

Когда мне в последний раз случилось надолго задержаться в Лондоне, однажды утром нас с женой немало удивила и позабавила следующая записка, адресованная мне и нацарапанная мелким, неразборчивым и словно бы иностранным почерком.

«Профессор Тицци выражает самое дружеское благорасположение к мистеру Керби, художнику, и полон желания получить свой портрет, с которого сделает гравюру, дабы поместить ее в начало пространного труда „Жизненное первоначало, или Незримая сущность жизни“, который профессор в настоящее время готовит к печати и к вечной славе.

Профессор выделит художнику пять фунтов и будет с удовлетворением взирать на свое лицо как на предмет, запечатленный для обозрения публики по разумной цене, если мистер Керби согласится с вышеприведенной суммой.

Дабы подтвердить, что профессор способен выплатить пять фунтов, а не только предложить их, на случай если у мистера Керби по неведению возникнут несправедливые подозрения, ему предлагают обратиться к достопочтенному другу профессора мистеру Ланфрею в Роклей-плейс».

Если бы не рекомендация в конце этого странного послания, я, безусловно, счел бы его не более чем розыгрышем какого-нибудь проказливого приятеля, решившего выставить меня дураком. Так или иначе, я сомневался, уместно ли относиться к заказу профессора Тицци сколько-нибудь серьезно, и, вероятно, попросту бросил бы записку в огонь и забыл о ней, если бы со следующей почтой не пришло письмо от мистера Ланфрея, которое избавило меня от всяческих сомнений и немедленно отправило искать знакомства с ученым первооткрывателем жизненного первоначала.

«Не удивляйтесь, — писал мистер Ланфрей, — если получите странное послание от одного весьма эксцентричного итальянца, некоего профессора Тицци, прежде служившего в Падуанском университете. Я знаю его уже несколько лет. Научные исследования — его маниакальное увлечение, а тщеславие — главная страсть. Он написал книгу о квинтэссенции жизни; кроме него самого, ее никто не читал, однако же он полон решимости напечатать ее с собственным портретом на фронтисписе. Если вы можете позволить себе удовлетвориться тем небольшим гонораром, который он предлагает, непременно соглашайтесь: профессор — поразительный персонаж, с которым стоит познакомиться. Должен упомянуть, что уже много лет назад его отправили в изгнание по какой-то нелепой политической причине, и с тех пор он живет в Англии. Все деньги, унаследованные от отца — почтового подрядчика на севере Италии, — идут на книги и эксперименты, однако, думается, я могу ручаться за его финансовую состоятельность, по крайней мере если речь идет о баснословной сумме в пять фунтов. Если вы сейчас не очень заняты, на него стоит посмотреть. Он вас наверняка позабавит».

Профессор Тицци жил в северном пригороде Лондона. Подойдя к его особняку, я увидел, что он невероятно запущен и грязен, по крайней мере снаружи, однако во всех остальных отношениях ничем не отличается от соседних «вилл». Звонить пришлось дважды, после чего парадные ворота в сад мне открыл подозрительный желтолицый старик-иностранец в поношенном платье и полностью, с головы до ног, покрытый ровным слоем грязи. Я назвал свое имя и род занятий, и старик провел меня через заросший, запущенный сад и впустил в дом. Стоило шагнуть за порог, и меня окружили книги. Они теснились на простых деревянных полках и занимали обе боковые стены до задней части дома, а когда я поглядел на лестницу — голую, без ковра, — опять же не увидел ничего, кроме книг: ими были заставлены все стены, докуда хватало глаз.

Не успел я охватить взглядом и половины книг, как старик-слуга распахнул одну из дверей в гостиную, крикнул: «К вам художник-живописец!» — и нетерпеливо замахал мне, чтобы я вошел.

Снова книги! И по стенам, и по всему полу — а посреди пола простой сосновый стол, заваленный грудами исписанной бумаги, а между грудами виднеется голова, покрытая длинными, будто у сказочного волшебника, седыми волосами и в черной ермолке, склонившаяся над книгой, а над головой — исхудалая старческая рука, которая машет мне, показывая, что вот сейчас не надо ничего говорить, а на верху книжных шкафов — стеклянные сосуды, наполненные всяческими растворами, и в этой жидкости плавают всевозможные ужасы, — грязь на стеклах, паутина под потолком, облака пыли из-под моих ног, нарушивших покой кабинета. Вот что я увидел, едва очутившись в комнате профессора Тицци.

Я подождал с минуту, рука перестала махать, громко хлопнула по ближайшей стопке исписанной бумаги, схватила книгу, над которой склонилась голова, и презрительно швырнула в дальний угол.

— Превосходно, по крайней мере вас я опроверг! — И профессор Тицци с беспредельным удовольствием залюбовался облаком пыли, поднявшимся при падении низринутого фолианта.

И повернулся ко мне. Что за великолепное лицо! Что за лоб — широкий, белый, что за глаза — черные, яростные, проницательные, что за черты — совершенные, правильные, утонченные! Что за чудные волосы, обрамляющие это лицо, — длинные, словно у библейского старца! Я был беден, но этот портрет написал бы и даром. Тициан, Ван Дейк, Веласкес — да кто угодно из них заплатил бы профессору, лишь бы он позировал им!

— Примите мои нижайшие извинения, сэр, — сказал старик, для иностранца у него был удивительно чистый выговор. — Эта нелепая книга, мистер Керби, втянула меня в пучину ложной софистики глубже некуда, и мне, право, было не выбраться на поверхность, когда вы вошли. Итак, вы готовы сделать мой портрет за столь скромную сумму — пять фунтов? — продолжал он, поднимаясь и являя мне длинную черную бархатную мантию, заменявшую ему убогий и бессмысленный современный костюм.

Я сообщил, что пять фунтов — моя обычная плата за рисунок.

— Пусть это и немного, — заметил профессор, — но если вам нужна слава, я могу поспособствовать. Вот мой великий труд, — указал он на груды исписанной бумаги. — Портрет моего разума и зерцало моей учености; стоит поместить изображение моего лица на первую страницу — и потомки познакомятся со мной всесторонне, и внешне и внутренне. Гравюру сделают с вашего рисунка, мистер Керби, и подписана она будет вашим именем. Таким образом, сэр, вы будете связаны с сочинением, которое знаменует эпоху в истории человеческого познания. Жизненное первоначало, или, иными словами, квинтэссенция того загадочного Нечто, которое мы именуем Жизнью и которое пронизывает все сущее, от Человека до самого жалкого насекомого и самого крошечного растения, — это первоначало было окутано завесой тайны с начала времен и по сегодняшний день. Один лишь я нашел разгадку, и вот она!

Он победоносно уставился на меня своими ослепительными глазами и яростно прихлопнул стопки исписанных листов обеими изможденными руками. Я понимал, что он ждет от меня ответной реплики, поэтому спросил, много ли времени и тяжких трудов потребовалось на создание его великой книги.

— Сэр, мне семьдесят лет, — сказал профессор, — а готовиться к работе над этой книгой я начал в двадцать. По зрелом размышлении я написал ее по-английски (хотя превосходно владею тремя другими иностранными языками), дабы она послужила вещественным доказательством моей благодарности стране, предоставившей мне убежище. Пожалуй, вы думаете, судя по рукописи, что книга вышла длинновата? Она займет двенадцать томов, сэр, однако такому предмету вполне можно было посвятить и вдвое больше. Два тома занимает у меня разбор теорий жизненного первоначала, выдвинутых всеми философами мира, и древними и современными (написать об этом более сжато не сумел бы никто). Еще два тома (опять же весьма скромный объем) я посвятил развенчанию всех этих теорий до единой seriatim[43]. Еще два (рискуя половинчатым подходом в угоду краткости) отведены объяснению, из какого вещества, сиречь жизненного первоначала, были созданы первые мужчина и женщина на Земле — я называю их Адамом и Евой, потакая распространенным предрассудкам. Два следующих… Но все это время вы стоите, мистер Керби, а я говорю, вместо того чтобы позировать для портрета. Прошу вас, возьмите с пола книги, сложите стопку удобной высоты и сядьте, где вам будет угодно. Мебель здесь лишь помешала бы, поэтому я и не стал задумываться об обстановке.

Я послушался профессора и только успел нагромоздить стопку засаленных томов ин-кварто, как вошел старик-слуга с потертым подносиком в руке. На подносике я разглядел корку хлеба и дольку чеснока в окружении стакана воды, ножа, солонки, перечницы, бутылочки уксуса и кувшинчика масла.

— С вашего позволения, я позавтракаю, — сообщил профессор Тицци, когда поднос водрузили перед ним на часть его великого труда, посвященную животворящей сущности в телах Адама и Евы.

С этими словами он взял кусок хлеба и натер корку долькой чеснока, так что она засияла, словно новенькая отполированная столешница. Покончив с этим, он перевернул хлеб мякишем вверх, пропитал его маслом, добавил несколько капель уксуса, сдобрил перцем и солью — и с блеском в ясных глазах, весьма напоминавшим алчность, взял нож и отрезал себе первый кусочек приготовленного устрашающего блюда. Перехватив мой изумленный взгляд, профессор заявил:

— Самый лучший завтрак. Не каннибальская трапеза из куриных эмбрионов (в обиходе именуемых яйцами), не собачий корм из плоти, костей и крови мертвого животного, подогретых на огне (в просторечии называемый отбивной), не тот завтрак, сэр, который разделили бы и львы, и тигры, и туземцы с Карибских островов, и уличные торговцы, — но невинная, питательная, простая растительная пища, закуска философа, завтрак, от которого с отвращением отвернулся бы борец-чемпион, но который с наслаждением разделил бы человек склада Платона.

Я не сомневался, что он прав, а я пристрастен, но, когда я увидел, как первый кусочек — масляный, уксусный, чесночный — бесшумно исчезает у него во рту, мне едва не стало дурно. Устраивая себе сиденье из книг, я запачкал руки и теперь попросил разрешения вымыть их, прежде чем приступить к работе над портретом, — прекрасный повод покинуть комнату, пока профессор Тицци, промасливая себя изнутри, уничтожает свою простую растительную пищу.

Философа моя просьба несколько озадачила, словно бы мытье рук в неподобающее время дня и года послужило ему сравнительно новым предметом для размышлений, однако он тут же позвонил в колокольчик на столе и велел старику-слуге отвести меня наверх, в его спальню.

Интерьер кабинета изумил меня, однако зрелище спальни породило совсем иные чувства, и не самые приятные. Ложе, на котором философ вкушал отдохновение от трудов праведных, представляло собой походную кровать, за которую не удалось бы выручить и полкроны. С одной стороны от нее свисал с потолка полностью сохранившийся мужской скелет — складывалось впечатление, будто это останки несчастного, который повесился здесь лет сто назад и с момента самоубийства его труп не тревожили. С другой стороны кровати стоял длинный стеллаж, на котором я увидел жутковато окрашенные муляжи мышечной системы и бутыли с препаратами каких-то диковинных пучков ветвистых нитей внутри — то ли редкостные червяки, то ли извлеченные нервы, — с которыми мирно соседствовала расческа профессора (без трех зубьев), останки его бороды на клочках бумаги, которой он, по-видимому, вытирал бритву, а также сломанный рожок для обуви и дорожное зеркальце из тех, которые обычно продают по шесть пенсов за штуку. Пол был завален книгами — точь-в-точь как в кабинете; на гвоздях по стенам висели наперекосяк цветные анатомические плакаты, кругом где попало валялись в диком беспорядке скомканные полотенца, будто комнату ими бомбардировали; и отнюдь не в последнюю очередь мое внимание привлекло чучело крупного нестриженого пуделя, которое стояло на старом карточном столе и словно бы несло бессменную стражу над парой черных панталон философа, обмотанных вокруг его передних лап.

Войдя в комнату, я сначала вздрогнул при виде скелета, а потом, еще сильнее, при виде пса. Старик-слуга оба раза наблюдал за мной с сардонической улыбкой.

— Не бойтесь, они оба одинаково мертвые, — заметил он и оставил меня мыть руки.

Поскольку я обнаружил, что в моем распоряжении лишь немногим больше пинты воды, и так и не сумел найти, где хранят мыло, омовение вышло кратким. Прежде чем покинуть комнату, я снова посмотрел на чучело пуделя. На подставке, на которой он был закреплен, я заметил выцветшую надпись «Скарамучча», — очевидно, на эту комическую итальянскую кличку пес отзывался при жизни[44]. Больше никаких надписей не было, однако я заключил, что пес, должно быть, был любимцем профессора и тот держал чучело животного в спальне в память о былых временах.

«Кто бы мог подумать, что у столь великого философа столь нежное сердце?!» — подумал я, покидая спальню, и вернулся вниз.

Профессор закончил завтракать и выразил желание без промедления приступить к позированию, поэтому я достал мелки и бумагу и тут же принялся за работу — я сидел на одной стопке книг, профессор на другой.

— Как вам анатомические экспонаты в моей спальне, мистер Керби, — правда, хороши? — спросил старый господин. — Заметили ли вы весьма удачный и оригинальный препарат кишечных ганглиев? Им посвящена важная глава моего великого труда.

— Боюсь, вы сочтете меня крайним невеждой, — отвечал я, — но я понятия не имею, как выглядят кишечные ганглии, и не узнаю их, если увижу. Особенное любопытство в вашей комнате вызвал у меня другой предмет, — пожалуй, он более соответствует уровню моих скромных познаний.

— Что же именно? — спросил профессор.

— Чучело пуделя. Полагаю, он был вашим любимцем?

— Моим? Нет-нет, он был любимцем одной молодой дамы еще до моего рождения — и это был поистине выдающийся пес. Полагаю, мистер Керби, жизненное первоначало у этого пуделя выражалось с исключительной силой. Он дожил до поразительно преклонных лет и был настолько умен, что сыграл важную независимую роль в одной истории из тех, какие вы, англичане, называете «романтикой реальной жизни»! Если бы я только мог препарировать этого пуделя, я бы включил его в свою книгу: с него у меня началась бы глава о жизненном первоначале у животных.

«Пожалуй, меня ждет интересный рассказ, — подумал я, — если только я не позволю профессору уклониться от темы».

— Его следовало бы упомянуть в моем великом труде, сэр, — продолжал профессор. — Скарамучча достоин занять место среди примеров, подтверждающих мою новую теорию, но, увы, он умер еще до моего рождения. Хозяйка Скарамуччи передала его — чучелом, в чем вы убедились, когда были в спальне, — на хранение моему отцу, а ко мне он перешел по наследству. Кстати, о собаках, мистер Керби: я установил вне всяких сомнений, что плечевое нервное сплетение у людей, умерших от водобоязни… однако постойте! Лучше я вам его покажу, как оно есть, препарат у меня наверху, под умывальником.

И профессор поднялся со стопки книг. Миг — и он отправил бы слугу за «препаратом», и все мои надежды услышать его рассказ пошли бы прахом. Рискуя обидеть профессора, я взмолился, чтобы он не шевелился, иначе я, чего доброго, испорчу рисунок. Это заставило его опомниться, но, к счастью, не рассердило. Он сел на место, и я снова заговорил о чучеле пуделя — отважно попросил хозяина дома рассказать мне историю, с которой был связан этот пес. У профессора из-за этой просьбы, похоже, сложилось неутешительное мнение о моих интеллектуальных пристрастиях, однако он пошел мне навстречу и поведал — не без утомительных отступлений о своем великом труде — историю, которую я предлагаю озаглавить «Желтая маска». Теперь, когда я набросал в общих чертах особенности характера и речи профессора, мне, наверное, нет нужды упоминать, что я перескажу эту историю, как и предыдущую, и «Сестрицу Розу», своими словами и в соответствии со своими представлениями о ходе сюжета, — разумеется, я не стану ничего прибавлять к фактам, однако помещу их в рамки, продиктованные уместным объемом моего сочинения.

Здесь, пожалуй, мне будет простительно добавить, что гравюры с портрета профессора я так и не увидел и даже не слышал, чтобы ее сделали. Профессор Тицци жив и здравствует, однако напрасно я просматривал списки изданных книг в поисках объявления о выпуске его ученого труда о жизненном первоначале. Вероятно, он решил добавить том-другой к уже завершенным двенадцати, дабы глубоко обязанные ему потомки рано или поздно оказались бы перед ним в еще большем долгу.

Рассказ профессора о Желтой маске

Часть первая

Глава I

Лет сто назад жила в древнем городе Пизе одна знаменитая на всю Италию модистка, которая, желая убедить клиенток, что она знакома с последними французскими модами, стала называть себя на французский манер и представлялась мадемуазель Грифони. Это была миниатюрная сухонькая женщина с лукавым личиком, острым язычком, проворными ножками, незаурядной деловой хваткой и сомнительной репутацией. Ходили слухи, будто она баснословно богата, и сплетни, будто ради денег она готова на все.

Впрочем, мадемуазель Грифони обладала одним бесспорно положительным качеством, которое давало ей преимущество перед всеми соперницами на профессиональной ниве: она отличалась непоколебимой стойкостью. Никто никогда не видел, чтобы она и на дюйм отступила под натиском неблагоприятных обстоятельств. Поэтому тот достопамятный случай, когда она едва не потерпела полный крах, стал для нее лишь поводом продемонстрировать, сколько у нее энергии и решимости, причем продемонстрировать самым победоносным образом. Когда мадемуазель была на пике процветания, ее самая умелая помощница и закройщица вероломно вышла замуж и основала собственное дело, то есть стала ее соперницей. Для обычной модистки это бедствие стало бы катастрофой, однако непобедимая мадемуазель Грифони с невероятной легкостью преодолела все препятствия и неопровержимо доказала, что враждебная фортуна не в состоянии заставить ее исчерпать все средства. Пока менее удачливые модистки предрекали, что она закроет лавочку, мадемуазель Грифони преспокойно переписывалась с одним агентом в Париже. Содержание переписки оставалось тайной, пока по прошествии нескольких недель все пизанские дамы не получили циркуляр, где объявлялось, что управлять заведением великой Грифони отныне будет лучшая французская портниха, какую только можно нанять за деньги. Этот изящный ход и определил победительницу. Все клиентки мадемуазель решили воздержаться от заказов у других модисток, пока парижская портниха не явит уроженкам Пизы последние новинки из мировой столицы мод.

Француженка приехала точно в назначенный день — веселая, немногословная, улыбчивая, беспечная, с непроницаемо-приветливым лицом и гибкой фигуркой. Звали ее мадемуазель Виржини, и она была одна на всем белом свете, поскольку родные бессердечно отвернулись от нее. Едва ступив за порог заведения мадемуазель Грифони, она тут же принялась за дело. Ей отвели для личных нужд отдельную комнату, в ее распоряжение предоставили великолепные ткани: бархат, шелк, атлас — со всеми необходимыми дополнениями в виде муслина, кружев и лент; ей велели не останавливаться ни перед какими расходами и в самые краткие сроки создать самые изысканные и восхитительные платья, чтобы потом можно было выставить их в витрине на манекенах. Мадемуазель Виржини взялась все исполнить, достала папки с образцами и альбом с цветными эскизами и попросила выделить себе помощницу, которая достаточно хорошо говорит по-французски, чтобы передавать ее распоряжения итальянкам-портнихам в мастерскую.

— У меня есть самая подходящая работница! — воскликнула мадемуазель Грифони. — Мы зовем ее Бриджида, и во всей Пизе не сыщешь другой такой ленивицы и разгильдяйки, зато ум у нее острый, что твоя иголка, и она жила во Франции и говорит на вашем языке, будто на родном. Сейчас же отправлю ее к вам!

Мадемуазель Виржини недолго оставалась наедине со своими шелками и эскизами. В ее комнату, будто героиня великой трагедии на сцену, вошла высокая женщина с бесстрашными черными глазами, небрежными манерами и по-мужски твердой поступью. Едва увидев портниху-француженку, она остановилась, изумленно всплеснула руками и воскликнула:

— Финетта!

— Тереза! — вскричала француженка, швырнула ножницы на стол и подбежала поближе.

— Тише! Зови меня Бриджида.

— Тише! Зови меня Виржини.

Последние два восклицания раздались одновременно, после чего собеседницы молча уставились друг на друга. Смуглые щеки итальянки стали тускло-желтыми, а голос француженки дрогнул, когда она заговорила вновь.

— Ради всего святого, до чего же низко ты пала! Как так вышло? — спросила она. — Я думала, тебя ожидает…

— Молчи! — оборвала ее Бриджида. — Сама видишь, что меня ожидало. На мою долю выпало много несчастий, и уж кому-кому, а тебе не пристало о них упоминать.

— Думаешь, со мной не произошло несчастий со времени нашей последней встречи? — (При этих словах глаза Бриджиды злорадно вспыхнули.) — Считай себя отмщенной. — Мадемуазель Виржини холодно отвернулась к столу и снова взялась за ножницы.

Бриджида подошла к ней, бесцеремонно обняла за шею и поцеловала в щеку.

— Давай снова станем подругами, — сказала она.

Француженка засмеялась.

— Расскажи, почему я могу считать себя отмщенной, — продолжала Бриджида, усилив хватку.

Виржини дала Бриджиде знак нагнуться и что-то быстро зашептала ей на ухо. Итальянка жадно слушала, не спуская яростного недоверчивого взгляда с двери. Когда шепот утих, она отпустила собеседницу и, вздохнув с облегчением, отбросила за спину тяжелые черные волосы.

— Теперь мы подруги, — проговорила она и лениво уселась в кресло у рабочего стола.

— Подруги, — повторила мадемуазель Виржини и снова засмеялась. — Ну, за работу. Полагаю, я здесь, чтобы погубить предыдущую управляющую, которая посмела пойти против нас. Отлично! Я ее погублю. Расстели-ка на столе вон тот отрез желтой парчи, моя милая, и приколи выкройки со своего конца, а я приколю со своего. Что ты задумала, Бриджида? (Только не забывай: Финетта мертва, а Виржини возродилась из ее праха.) Ты же, наверное, не собираешься провести здесь всю жизнь? (Оставляй везде по краю припуск в один дюйм.) Наверняка у тебя есть другие варианты. Какие? — Она зажала в зубах несколько булавок, чтобы были наготове.

— Взгляни на мою фигуру. — Бриджида вышла на середину комнаты и приняла театральную позу.

— Ах, она уже не та, что прежде. Ты раздобрела. Тебе нужны диета, моцион и корсетница-француженка, — проговорила Виржини сквозь заграждение из булавок.

— Разве богиня Минерва занималась моционом и заказывала себе французские корсеты? А я думала, она летала на облаках и жила в те времена, когда осиные талии еще не изобрели.

— Что ты имеешь в виду?

— Это и имею: сейчас мой главный план — попробовать заработать на том, чтобы позировать для статуи Минервы в мастерской лучшего пизанского скульптора.

— А кто это? Отмотай мне вон того черного кружева, ярда два.

— Великий скульптор Лука Ломи — древнего рода, когда-то благородного, но теперь обнищавшего. Мастер вынужден брать заказы на статуи, чтобы зарабатывать на жизнь себе и своей дочери.

— Еще кружева для корсажа, возьми две мерки обхвата груди. И каким же образом ты собираешься заработать состояние, позируя нищему скульптору?

— Погоди минутку. Кроме него, в мастерской есть и другие художники. Во-первых, его брат, патер Рокко, который проводит с мастером все свободное время. Он и сам неплохой скульптор, по его заготовкам отлили несколько статуй и купель для его церкви. Святой человек: все его работы — исключительно на духовные темы.

— Ха! Во Франции такого священника сочли бы шутом гороховым. Дай еще булавок. Ты же не собираешься нажиться за его счет?

— Да говорю тебе — погоди минутку. В мастерской есть и третий скульптор — и он настоящий аристократ! Его зовут Фабио д’Асколи. Он богат, молод, красив, единственный сын и простачок, каких поискать. Только подумай — он трудится над скульптурами, будто на хлеб себе зарабатывает, и считает это развлечением! Только вообрази — он принадлежит к одному из лучших пизанских семейств, а стремится к славе художника. Да он не в своем уме! Погоди, погоди! Сейчас будет самое интересное. Его отец и мать умерли, у него на свете нет ни одного близкого родственника, который мог бы призвать его к благоразумию, он холост и сам распоряжается всем своим состоянием. Милая моя, он же напрашивается, прямо напрашивается на то, чтобы нашлась умная женщина, которая протянет руку и приберет его денежки!

— Да-да, теперь понимаю. Богиня Минерва — умная женщина, и она протянет руку и приберет его денежки с исключительной ловкостью.

— Прежде всего нужно устроить так, чтобы он сам мне их предложил. Учти, позировать я буду не ему, а его наставнику Луке Ломи — это он работает над статуей Минервы. Моделью для головы послужила его дочь, а теперь ему нужна натурщица для рук и бюста. Насколько я слышала, мы с Маддаленой Ломи почти одного роста и различаемся лишь тем, что у меня статная фигура, а у нее плохая. Я предложила ему позировать через одну знакомую, которая помогает в мастерской. Если мастер согласится, меня наверняка представят нашему богатому юному господину, а остальное предоставь моей красоте, многочисленным достоинствам и хорошо подвешенному языку.

— Погоди! Я передумала, не буду пускать двойное кружево. Сделаю в один ряд, но по всему платью волнами, вот так. Ну а кто же эта твоя приятельница, которая помогает в мастерской? Четвертый скульптор?

— Нет-нет, это самое диковинное и самое наивное на свете создание…

Тут в дверь комнаты еле слышно постучали.

Бриджида прижала палец к губам и сердито воскликнула:

— Войдите!

Дверь тихонько приотворилась, и в комнату вошла девушка в бедном, но очень опрятном платье. Она была довольно худенькой и ниже среднего роста, однако лицо и вся фигурка отличались идеальными пропорциями. Волосы у нее были того роскошного красновато-рыжего оттенка, а глаза — того темного фиалкового цвета, которые благодаря портретам Тициана и Джорджоне прославились как венецианский эталон красоты. Ее черты обладали особой, самой редкостной из всех женских прелестей даже в Италии: они были четкими и правильными; как выразился бы художник, ее лицо отличалось «хорошей лепкой». Единственным сколько-нибудь значительным недостатком ее лица была бледность. Щекам, безупречным по форме, недоставало краски. Словом, эта девушка была наделена всеми привлекательными чертами, за исключением цветущего вида — без которого, в сущности, не может быть и речи о настоящей красоте.

Она вошла в комнату с печалью и усталостью в глазах, которые, однако, при виде роскошно разодетой француженки развеялись, сменившись изумлением и даже восторгом. Девушка сразу оробела, растерялась и, немного помешкав, молча повернулась обратно к двери.

— Стой-стой, Нанина, — сказала Бриджида по-итальянски. — Не бойся этой дамы. Она наша новая управляющая, в ее власти осыпать тебя благодеяниями. Подними голову и скажи, чего ты хочешь. Тебе уже исполнилось шестнадцать, Нанина, а ты ведешь себя будто двухлетний ребенок!

— Я просто хотела спросить, не будет ли сегодня работы для меня, — проговорила девушка нежнейшим голосом, который чуть дрогнул, когда она снова попыталась посмотреть на модную француженку-портниху.

— Нет, дитя, такой работы, чтобы ты справилась с ней, сегодня не найдется, — сказала Бриджида. — Ты будешь сегодня в мастерской?

Щеки Нанины приобрели недостающую краску, когда она ответила:

— Да.

— Не забудь передать, что я просила, крошка. А если мастер Лука Ломи спросит, где я живу, скажи, что готова сама отнести мне письмо, но тебе запрещено сообщать подробности о том, кто я такая и где живу.

— Почему запрещено? — наивно спросила Нанина.

— Не задавай вопросов, малышка! Делай, как сказано. А завтра непременно принеси мне любезную записку или устный ответ из мастерской, и тогда я замолвлю за тебя словечко перед этой дамой, и ты получишь работу. Неразумное дитя! Зачем тебе работа, если ты можешь заработать гораздо больше и здесь, и во Флоренции, если просто начнешь позировать скульпторам и живописцам, хотя что им с тебя лепить и писать, я никогда не пойму.

— Я больше люблю работать дома, чем ходить куда-то позировать, — пролепетала Нанина, окончательно сконфузившись, и выскочила из комнаты, от ужаса едва заставив себя сделать на прощание реверанс — вышла диковинная смесь поклона, подскока и книксена.

— А ведь эта нескладная девочка была бы хорошенькой, — заметила мадемуазель Виржини, уже далеко продвинувшаяся в деле раскроя будущего платья, — если бы она знала, как улучшить цвет лица, и одевалась поприличнее. Кто это?

— Та самая моя приятельница, благодаря которой я попаду в мастерскую великого Луки Ломи! — со смехом отвечала Бриджида. — Неожиданный союзник для меня, правда?

— Где ты с ней познакомилась?

— Да прямо здесь; она вечно тут слоняется, просит работу попроще и таскает ее домой, в нелепейшую комнатушку в переулке возле кладбища Кампо-Санто. Однажды я из любопытства проследила за ней и постучала в дверь, когда она была уже дома, будто пришла к ней в гости. Она открыла дверь в такой спешке и так перепугалась — только вообрази! Я вела себя с ней по-дружески, притворилась, будто меня страх как интересуют ее дела, потому и проникла к ней в комнату. Ну и местечко! Один угол отгорожен занавеской, и там у нее спальня. Один стул, одна скамейка, одна кастрюля на очаге. Перед очагом самый что ни на есть нелепый, нестриженый, жуткий пес, пудель — ты в жизни такого не видела; а на скамейке сидит светловолосая девочка и плетет салфетки под столовые приборы. Вот тебе и хозяйство, вот тебе и обстановка. Я спросила: «А где твой отец?» — «Он уже несколько лет назад сбежал и бросил нас», — отвечает моя нескладная маленькая подружка, которая только что вышла от нас, — отвечает простенько, как это у нее в обычае, зато с королевским достоинством. «А мать?» — «Умерла». Тут она подошла к девочке, которая плела салфетки, и стала играть с ее длинными светлыми кудрями. «Это, наверное, твоя сестра? — спросила я. — А как ее зовут?» — «Меня называют Ла Бьонделла», — отвечает дитя, подняв голову от рукоделия. Ла Бьонделла, Виржини, означает «Светловолосая». «А почему вы разрешаете этому огромному косматому уродливому зверю лежать у камина?» — спросила я. «О, это наш любимый старый пес Скарамучча! — воскликнула маленькая рукодельница. — Он присматривает за домом, когда Нанина уходит. Пляшет на задних ногах, прыгает через обруч и падает замертво, когда я кричу: „Бам!“ Скарамучча увязался за нами давным-давно, когда мы шли домой, и с тех пор живет у нас. Он каждый день уходит гулять сам по себе, мы не знаем куда, а когда возвращается, облизывается, и мы подозреваем, что он воришка, но он ни разу не попался, ведь это самый умный пес на свете!» И давай расхваливать этого зверя у камина, пока я не была вынуждена оборвать ее, а эта простушка Нанина стояла рядом, смеялась и подзуживала ее. Я задала им еще несколько вопросов и получила удивительные ответы. Никакой родни у них нет, насколько они знают. Соседи помогали им, когда сбежал отец и пока девочки не подросли и не смогли жить самостоятельно, а сами малютки, похоже, не видят ничего дурного в своей нищенской жизни. Последнее, что я услышала, когда уходила, был возглас Ла Бьонделлы: «Бам!» — а потом лай, глухой стук и взрыв хохота. Если бы не их собака, я бы почаще их навещала. Но это невоспитанное чудовище невзлюбило меня и, стоит мне приблизиться, рычит и скалит зубы.

— Вид у девочки был больной, когда она заглянула к нам. Она всегда такая?

— Нет. Сильно изменилась за последний месяц. Подозреваю, наш интересный юный дворянин произвел на нее впечатление. В последнее время чем чаще она ему позирует, тем бледнее и растеряннее становится.

— О! Значит, она ему позировала?

— И сейчас позирует. Он работает над бюстом какой-то языческой нимфы и уговорил Нанину позировать для головы и лица. По ее собственным словам, глупышка сначала испугалась, и ему пришлось долго уговаривать ее, пока он не добился согласия.

— А теперь, когда она согласилась, не думаешь ли ты, что она может оказаться опасной соперницей? Мужчины такие глупые, у них столько нелепых фантазий…

— Чепуха! Это же не девушка, а серая мышка — ни манер, ни ума, ни умения поговорить, в ней нет ничего привлекательного, кроме очаровательной детской неуклюжести! Опасная соперница для меня? Нет-нет! Если мне и грозит опасность, бояться следует дочери скульптора. Должна признаться, я волнуюсь перед встречей с Маддаленой Ломи. А Нанина — она попросту может оказаться мне полезной. Все, что я знаю о мастерской и тамошних скульпторах, я знаю от нее. Она доставит мое письмо, постарается, чтобы я была представлена скульптору, а когда с этим будет покончено, я подарю ей старое платье и пожму руку — и прощай, наша невинная крошка!

— Ну-ну, я на твоей стороне и поэтому надеюсь, что из вас двоих в этой истории ты окажешься умнее. Лично я никогда не доверяю невинности. Погоди минутку — сейчас лиф и рукава этого платья будут готовы, чтобы отдавать швеям. Вот колокольчик — звони, пусть придут: я собираюсь дать им указания, а ты будешь переводить.

Бриджида взялась за колокольчик, а неутомимая француженка тем временем начала кроить юбку для нового платья. Отмеряя целые ярды шелка, она посмеивалась про себя.

— Над чем ты смеешься? — спросила Бриджида, открывая дверь, чтобы позвонить в колокольчик и позвать швей из мастерской.

— Ничего не могу поделать — все думаю, что твоя маленькая подружка при всем ее невинном личике и бесхитростных манерах на самом деле та еще притворщица.

— А я уверена, моя дорогая, что она просто дурочка.

Глава II

Мастерская известного скульптора Луки Ломи состояла из просторной залы, разделенной на две неравные части деревянной перегородкой с выпиленной в ней посередине аркой.

Пока модистки в заведении Грифони усердно трудились над созданием платьев, скульпторы в мастерской Луки Ломи пусть и по-своему, но не менее усердно трудились над созданием скульптур из мрамора и глины. В меньшей из двух комнат молодой дворянин, которого в мастерской звали запросто — Фабио, увлеченно работал над бюстом нимфы, а Нанина позировала ему. Лицо Фабио не принадлежало к тем традиционно итальянским лицам, на которых читаются хитрость и подозрительность, вынуждающие своего обладателя смотреть на мир довольно мрачно. Его выражение и манера держаться прямо и бесхитростно выдавали любому стороннему наблюдателю характер Фабио. В глазах светился быстрый ум, с губ, изогнутых несколько капризно, всегда были готовы сорваться приветливый смех и легкие добродушные шутки. В остальном же на этом лице ясно читались и достоинства, и недостатки его характера: было ясно, что молодому скульптору недостает решимости и упорства — в той же степени, в какой он был с избытком наделен умом и дружелюбием.

В дальнем конце большой комнаты, у самой двери на улицу, стоял Лука Ломи рядом со своей статуей Минервы в человеческий рост; время от времени он давал указания помощникам, которые грубо намечали драпировку на другой скульптуре. Напротив, у самой перегородки, его брат, патер Рокко, делал гипсовую отливку со статуэтки Мадонны, а дочь скульптора Маддалена Ломи, недавно закончившая позировать для лица Минервы, расхаживала из комнаты в комнату и наблюдала за происходящим.

Между Лукой Ломи, его дочерью и его братом прослеживалось определенное фамильное сходство. Все трое были высокие, красивые, темноволосые и темноглазые; однако различие в выражении лиц бросалось в глаза столь же явно, сколь и сходство черт. По лицу Маддалены Ломи было ясно, что она натура страстная, однако не лишена благородства. Ее отец, очевидно, отличался тем же бурным темпераментом, но у уголков губ и на лбу у него залегли морщины, указывавшие на то, что искренность ему отнюдь не свойственна. А внешность патера Рокко могла бы послужить воплощением сдержанности и душевного спокойствия, причем его манеры, на редкость выверенные и невозмутимые — в этом отношении патер Рокко был весьма последователен, — лишь подтверждали общее впечатление от его лица. Вид у дочери был такой, словно она способна мгновенно вспылить — зато и простить обидчика тоже мгновенно. Во взгляде отца — судя по всему, не менее раздражительного — читалось яснее всяких слов: «Стоит меня прогневить, и я никогда этого не прощу». А священнику, похоже, никогда не приходилось ни просить прощения, ни прощать самому — по той двойной причине, что и сам он никогда ни на кого не сердился и не способен был никого рассердить.

— Рокко, — сказал Лука, глядя на лицо Минервы, уже законченное, — эта моя скульптура вызовет настоящий фурор.

— Рад это слышать, — сухо отозвался священник.

— Это новое слово в искусстве, — с жаром продолжил Лука. — Другие скульпторы, взявшись за классический сюжет вроде моего, ограничиваются идеальным классическим лицом и даже и не пытаются передать неповторимый характер. А я поступаю прямо противоположно. Я прошу мою красавицу-дочь Маддалену позировать для Минервы и создаю ее точный портрет. Быть может, я и теряю в идеальной красоте, зато приобретаю в неповторимом характере. Меня могут обвинить в пренебрежении установленными правилами, но на это я отвечу, что сам устанавливаю правила. Моя дочь похожа на Минерву, и статуя выглядит в точности как она.

— Сходство, безусловно, поразительное, — сказал патер Рокко, приблизившись к статуе.

— Моя девочка как живая! — воскликнул Лука. — В точности ее выражение, в точности ее черты. Измерь Маддалену и измерь Минерву — и со лба до подбородка не найдется отличий и на волосок!

— А как ты поступишь с бюстом и руками для фигуры, раз лицо закончено? — спросил священник, возвращаясь к собственной работе.

— Возможно, завтра у меня появится натурщица — именно такая, как я хочу. Крошка Нанина только что передала мне крайне странное послание. Представь себе — у меня есть некая тайная обожательница, которая предлагает позировать для бюста и рук моей Минервы!

— Думаешь согласиться? — спросил священник.

— Думаю посмотреть на нее завтра, и если и в самом деле окажется, что они с Маддаленой одного роста, а ее бюст и руки подходят для скульптуры, я, разумеется, приму предложение — ведь я уже давным-давно разыскиваю подходящую натуру. Кто же это может быть? Эту загадку я и хочу разгадать. Как ты считаешь, Рокко, она и правда любительница искусства или просто авантюристка?

— У меня нет никаких предположений, ведь я ничего не знаю о ней.

— А, опять ты со своей взвешенностью. А вот я предполагаю, что она наверняка или то, или другое, иначе она не запретила бы Нанине рассказывать о ней и отвечать на мои первые, самые естественные вопросы. Где Маддалена? Я видел ее здесь вот только что.

— Она в комнате Фабио, — тихо ответил патер Рокко. — Позвать ее?

— Нет-нет! — Лука замолчал, покосился на помощников, механически высекавших свою драпировку, а затем с лукавой улыбкой подошел к священнику поближе и зашептал: — Если бы только Маддалена сумела перебраться из комнаты Фабио в его дворец на Арно в конце нашей улицы… Полно, полно, Рокко, не качай головой. Если я вскоре приведу ее на порог твоей церкви как невесту Фабио д’Асколи, ты будешь только рад довершить начатое за меня и сделать ее женой Фабио д’Асколи. Ты святой человек, Рокко, но все же понимаешь, в чем разница между звоном резца о камень и звоном денежного мешка!

— Печально видеть, Лука, что ты позволяешь себе столь грубо рассуждать о самых деликатных предметах, — холодно отвечал священник. — Это словесное прегрешение, не самое тяжкое, однако ты предаешься ему все чаще. Когда мы будем в мастерской одни, я научу тебя, как следует говорить о юноше в соседней комнате и о твоей дочери в выражениях более достойных и их, и тебя, и меня. А пока не мешай мне работать.

Лука пожал плечами и вернулся к своей статуе. Патер Рокко, последние десять минут посвятивший замешиванию гипса с водой до нужной густоты для отливки, прервал это занятие и, отправившись в угол у перегородки, взял стоявшее там зеркало-псише. Пока брат не видел, он осторожно поднял зеркало и переставил поближе к своему рабочему столу, после чего снова принялся замешивать гипс. Подготовив необходимый раствор, он нанес его на обращенную вверх половину статуэтки с ловкостью и аккуратностью, говорившими о немалом опыте изготовления отливок. Едва он покрыл нужную половину статуэтки гипсом, как Лука, разглядывавший свою работу, обернулся.

— Как там у тебя дела с отливкой? — спросил он. — Не надо помочь?

— Нет, спасибо, брат, — отвечал патер. — Прошу, не утруждайся ради меня и не утруждай своих работников.

Лука снова повернулся к статуе — и в тот же миг патер Рокко бесшумно передвинул псише к открытой двери между комнатами и поставил его под таким углом, чтобы в нем отражались фигуры тех, кто находился в маленькой мастерской. Все это он проделал с поразительным проворством и точностью. Очевидно, он пользовался зеркалом для тайного наблюдения не в первый раз.

Патер плавными кругообразными движениями размешивал раствор для второй половины статуэтки, а сам посматривал в зеркало — и видел все происходившее в дальней комнате, будто на картине. Маддалена Ломи стояла перед юным дворянином и наблюдала, как он работает над бюстом нимфы. То и дело она забирала у него из рук шпатель и с прелестнейшей улыбкой показывала, что и ей, дочери скульптора, не чужды тонкости мастерства, и то и дело, если в разговоре возникала пауза, а работа Фабио особенно увлекала Маддалену, она то рассеянно опускала руку ему на плечо, то наклонялась так близко, что ее кудри на миг смешивались с его. Патер Рокко подвинул зеркало на дюйм-другой, желая лучше разглядеть Нанину, и обнаружил, что эти маленькие знаки фамильярности мгновенно воздействуют на выражение лица и позу девушки. Стоило Маддалене лишь прикоснуться к юному дворянину — будь то преднамеренно или и в самом деле случайно, — как черты Нанины сводила судорога, бледные щеки бледнели еще сильнее, она ерзала на стуле и нервно теребила в пальцах концы ленты, служившей ей поясом.

«Ревнует, — подумал патер Рокко. — Я уже давно подозревал».

Он отвернулся и на несколько минут сосредоточил все внимание на приготовлении раствора. Когда он снова посмотрел в зеркало, то успел стать свидетелем маленького инцидента, из-за которого расстановка сил между тремя присутствовавшими в комнате разом изменилась.

Патер увидел, как Маддалена взяла со столика шпатель и начала помогать Фабио менять расположение волос на скульптуре. Молодой человек несколько мгновений серьезно следил за тем, что она делает, а затем отвлекся и посмотрел на Нанину. Та в ответ взглянула на него с упреком, а он на это вздохнул, отчего Нанина тут же улыбнулась. Маддалена мгновенно заметила эту перемену и, проследив, куда смотрит Нанина, без труда определила, кому предназначалась улыбка. Она бросила на Нанину презрительный взгляд, отшвырнула шпатель и возмущенно заявила молодому скульптору, притворившемуся, будто он снова поглощен работой:

— Синьор Фабио, когда вы в следующий раз забудете, как подобает вести себя человеку вашего положения, будьте любезны, предупредите меня заранее, чтобы я успела покинуть комнату.

С этими словами она прошествовала к двери. Когда она проходила мимо патера Рокко, который склонился над раствором, словно бы не замечая ничего вокруг, он услышал, как она шепчет про себя:

— Если мое мнение хоть что-то значит для отца, эту наглую нищенку пора выставить вон из мастерской!

«И она тоже ревнует, — подумал священник. — Нужно немедленно что-то предпринять, или это добром не кончится».

Он снова посмотрел в зеркало и увидел, как Фабио после минутного замешательства жестом просит Нанину подойти. Та встала, прошла половину разделявшего их расстояния и остановилась. Тогда он шагнул ей навстречу и, взяв ее за руку, что-то серьезно прошептал ей на ухо. После этого он не сразу отпустил ее руку, а прикоснулся губами к ее щеке, а затем помог надеть маленькую белую мантилью, которой Нанина прикрывала голову и плечи, когда выходила на улицу. Девушка вся затрепетала и спрятала лицо под мантильей, а Фабио тем временем вышел в большую комнату и обратился к патеру Рокко:

— Что-то я сегодня особенно ленив или особенно туп. Сколько ни тружусь над этим бюстом, все мне не нравится. Придется прервать работу и дать Нанине полдня свободных.

Едва заслышав его голос, Маддалена, которая разговаривала с отцом, осеклась и, наградив очередным пренебрежительным взглядом Нанину, которая стояла на пороге, дрожа с головы до ног, вышла из комнаты. Когда она удалилась, Лука Ломи подозвал к себе Фабио, а патер Рокко занялся статуэткой — проверял, хорошо ли застывает гипс. Заметив, что все отвлеклись, Нанина попыталась ускользнуть из мастерской незамеченной, однако священник остановил ее, когда она пробегала мимо.

— Дитя мое, ты сейчас собираешься домой? — спросил он, по своему обыкновению, тихо и мягко.

Сердце у Нанины колотилось до того быстро, что она не могла ответить словами и лишь кивнула в знак согласия.

— Вот, возьми для сестренки. — И патер Рокко вложил в ее руку несколько серебряных монет. — У меня нашлись покупатели для салфеточек, которые она так славно плетет. Не надо приносить их ко мне, я вечером загляну повидать вас, когда буду обходить паству, а заодно и заберу их. Ты хорошая девочка, Нанина, и всегда была хорошей, и пока я жив, дитя мое, у тебя всегда будет друг и советчик.

Глаза Нанины наполнились слезами. Она еще ниже надвинула мантилью на лицо и попыталась поблагодарить священника. Патер Рокко ласково кивнул ей и прикоснулся рукой к ее голове, а затем вернулся к своей отливке.

— Не забудь передать мою записку той даме, которая завтра будет мне позировать, — напомнил Лука Нанине, когда она проходила мимо него к выходу.

Когда она ушла, Фабио вернулся к священнику — тот был по-прежнему увлечен работой над отливкой.

— Надеюсь, завтра работа над бюстом пойдет у вас лучше, — учтиво заметил патер Рокко. — Не сомневаюсь, у вас нет оснований быть недовольным натурщицей.

— Недовольным? — с жаром воскликнул молодой человек. — Я в жизни не видел такой прелестной головки! Да будь я в двадцать раз талантливее, и то не мог бы и надеяться передать все ее очарование.

Он зашел в дальнюю комнату, чтобы еще раз взглянуть на свою работу, задержался возле нее ненадолго, после чего тем же путем вернулся в большую мастерскую. Между ним и выходом стояло три стула. Проходя мимо, он рассеянно прикоснулся к спинкам первых двух, а третий пропустил, однако на пороге мастерской остановился, словно пораженный внезапной мыслью, поспешно вернулся и дотронулся до третьего стула. После этого он вышел в большую мастерскую, поднял глаза и перехватил полный изумления взгляд священника.

— Синьор Фабио! — с саркастической усмешкой воскликнул патер Рокко. — А вы, оказывается, суеверны! Кто бы мог подумать?!

— Моя кормилица была суеверной. — Молодой человек покраснел и смущенно засмеялся. — Она и привила мне некоторые дурные привычки, от которых я пока не избавился.

Он кивнул на прощание и заторопился прочь.

— Он суеверен, — прошептал про себя патер Рокко. Снова улыбнулся, ненадолго задумался, а затем, отойдя к окну, выглянул на улицу.

Слева виднелся дворец Фабио, а справа — кладбище Кампо-Санто, неподалеку от которого жила Нанина. Священник как раз успел увидеть, что молодой скульптор двинулся направо.

Прошло еще около получаса, оба работника ушли обедать, и Лука с братом остались в мастерской наедине.

— Теперь можно вернуться к беседе, которую нам пришлось прервать сегодня утром, — сказал патер Рокко.

— Мне нечего добавить, — обиженно отозвался Лука.

— Тогда послушай меня, брат, и послушай внимательно, — попросил священник. — Мне не нравится, в каких грубых выражениях ты говоришь о нашем юном ученике и твоей дочери, и еще сильнее не нравятся твои намеки на то, что будто бы мое желание видеть их мужем и женой (разумеется, при условии, если они будут искренне привязаны друг к другу) основано на корыстных побуждениях.

— Рокко, ты пытаешься поймать меня в западню гладких фраз, но я в нее не попадусь. Свои побуждения я знаю: я надеюсь, что Маддалена получит от этого состоятельного юноши предложение руки и сердца, — ведь она получит его деньги, а это будет выгодно для всех нас. Если угодно, называй меня грубым и корыстным, но вот истинная причина, по которой я хочу выдать Маддалену замуж за Фабио. И ты тоже этого хочешь — а по какой, интересно знать, причине, если не по той же?

— Какая мне польза от состоятельной родни? Что такое богатые люди, что такое сами деньги для человека моего призвания?

— Деньги нужны всем.

— Правда? Когда же я, по-твоему, придавал им значение? Дай мне ровно столько, чтобы хватало на хлеб насущный, на жилье и простую сутану, — и хотя я желал бы многого для нищих, мне самому больше ничего не нужно. Так когда же я, по-твоему, бывал корыстен? Разве я не помогаю тебе в этой мастерской из любви к тебе и к искусству, не требуя даже жалованья подмастерья? Разве я когда-нибудь просил у тебя хотя бы горсть медяков, чтобы раздать прихожанам на праздник? Деньги! Что такое деньги для человека, которого завтра могут призвать в Рим, которого могут в полчаса отправить с миссией в заморские страны, быть может, на край света, — и он должен быть готов ехать, едва его призовут? Что такое деньги для человека, у которого нет ни жены, ни детей, ни интересов, помимо священного дела Церкви? Брат, ты видишь грязь, пыль и бесформенные осколки мрамора вокруг своей статуи? Даже если бы этот пол был покрыт золотыми слитками — все равно этот мусор останется в моих глазах мусором, пусть даже изменит форму и цвет.

— Да уж, Рокко, весьма достойные слова, только я их не могу повторить. Положим, ты и вправду не ставишь деньги ни во что — тогда объясни мне, почему ты так хочешь, чтобы Маддалена и Фабио поженились? Ей предлагали руку и сердце люди победнее, и ты об этом знаешь, но раньше тебя нисколько не интересовало, примет ли она предложение.

— Я уже намекал тебе, в чем дело, — несколько месяцев назад, когда Фабио только появился у нас в мастерской.

— Должно быть, намек был слишком уж тонок, брат; не мог бы ты сегодня выразиться прозрачнее?

— Могу, пожалуй. Прежде всего, позволь заверить тебя, что у меня нет никаких возражений против этого молодого человека. Пусть он и несколько непостоянен и нерешителен, однако неисправимых недостатков я у него не заметил.

— Довольно холодная похвала, Рокко.

— Я бы отзывался о нем теплее, если бы он не имел отношения к недопустимым злоупотреблениям и чудовищной несправедливости. Всякий раз, когда я думаю о нем, я думаю и о том, что само его существование — оскорбление для Церкви; и если я говорю о нем холодно, то лишь по этой причине.

Лука поспешно отвел взгляд от брата и принялся рассеянно пинать обломки мрамора, рассыпанные по полу вокруг.

— Теперь я вспомнил твои намеки, — проговорил он. — Я понимаю, что́ ты имеешь в виду.

— Тогда ты знаешь, — отозвался священник, — что лишь часть состояния Фабио д’Асколи принадлежит ему честно и неоспоримо, а другая его часть унаследована от гонителей Церкви и расхитителей ее имущества…

— Вини в этом его предков, но не его самого.

— Я буду винить его, пока он не вернет похищенное.

— А откуда ты знаешь, было ли это и в самом деле хищение?

— Я изучил свидетельства о гражданских войнах в Италии тщательнее прочих и знаю, что предки Фабио д’Асколи, воспользовавшись слабостью Церкви, осмелились посягнуть на ее богатства и присвоили их. Мне известно, как в те бурные времена раздавали титулы и земли — либо из страха, либо по подложным документам, на которые закон закрыл глаза. Деньги, полученные таким образом, я считаю похищенными и заявляю, что они должны быть и будут возвращены Церкви, у которой их отняли.

— А что говорит на это Фабио, брат?

— Я с ним об этом не разговаривал.

— Почему?

— Поскольку еще не имею на него никакого влияния. А когда он женится, жена будет иметь влияние на него — пусть она и поговорит.

— Ты имеешь в виду Маддалену? Откуда ты знаешь, что она поговорит с ним?

— Разве не я учил ее всему? Разве она не понимает, каков ее долг перед Церковью, в лоне которой ее воспитали?

Лука смущенно помолчал и, прежде чем снова заговорить, отступил на шаг-другой.

— А эти похищенные деньги, как ты их называешь, — много ли их? — встревоженным шепотом спросил он.

— На этот вопрос, Лука, я смогу ответить через некоторое время, — отвечал священник. — А пока довольно того, что тебе известно все, о чем я обещал тебе сообщить в начале беседы. Теперь ты знаешь, что если я желаю этого брака, то лишь по побуждениям, совершенно не связанным с корыстью. Если завтра все богатства, которые обманом отняли у Церкви предки Фабио, вернутся Церкви, ни единого гроша из них не попадет ко мне в карман. Я бедный священник и останусь таким до конца своих дней. Вы, мирские воины, бейтесь за свое жалованье, а я воин Церкви и буду биться за свои цели.

С этими словами он резко отвернулся обратно к статуэтке и отказывался продолжать разговор и отвлекаться от своего занятия, пока не снял гипсовую форму и не разложил бережно все части, из которых она состояла. После этого он извлек из ящика своего верстака бювар и, достав оттуда листок бумаги, написал на нем следующие слова: «Приходи завтра в мастерскую. Фабио будет с нами, а Нанина сюда больше не вернется».

Подписываться он не стал, запечатал листок и адресовал «донне Маддалене», после чего взял шляпу и вручил записку брату.

— Сделай одолжение, передай это моей племяннице, — попросил он.

— Скажи мне, Рокко, — произнес Лука, задумчиво вертя записку в пальцах, — как ты думаешь, Маддалена сумеет окрутить Фабио?

— Ты опять выражаешься грубо, брат!

— Да ну их, мои выражения. Такое может быть?

— Да, Лука, такое может быть.

Священник дружески помахал брату и вышел.

Глава III

Из мастерской патер Рокко направился прямо к себе — его квартира находилась возле церкви, где он служил. Открыв секретер в своем кабинете, он достал из ящика горсть мелких серебряных монет, сверился с записями на грифельной доске, где значилось несколько имен и адресов, вооружился дорожной чернильницей и несколькими листками бумаги и вышел снова.

Он направился в беднейший из окрестных кварталов, и когда он входил в самые убогие лачуги, их обитатели встречали его с радостью и глубоким уважением. Особенно женщины — они целовали ему руки с почтением, какого не удостоили бы и величайших коронованных особ Европы. Он же в ответ разговаривал с ними легко и откровенно, словно с равными, охотно присаживался на края грязных кроватей и шаткие скамьи и распределял свои скромные денежные подарки с таким видом, будто выплачивал долг, а не подавал милостыню. Если ему случалось застать в доме больного, он доставал чернильницу и бумагу и писал рецепты простых снадобий, которые можно было составить из аптечных запасов ближайшего монастыря, — в те дни монастыри служили той же милосердной цели, что и современные больницы для бедных. Раздав все деньги и сделав все намеченные визиты, патер покинул бедный квартал в сопровождении целой свиты восторженных почитателей. Женщины снова целовали ему руки, а мужчины сняли шляпы, когда он обернулся и, дружески помахав им, распрощался.

Оставшись один, патер Рокко направился в сторону Кампо-Санто и, очутившись у дома, где жила Нанина, несколько минут задумчиво прогуливался возле него туда-сюда. Наконец он поднялся по крутой лестнице в комнату сестер и обнаружил, что дверь открыта. Патер осторожно толкнул ее и увидел Ла Бьонделлу — та сидела, повернув хорошенькую белокурую головку в профиль к нему, и ужинала виноградом с хлебом. В дальнем углу комнаты, весь настороженный, сидел Скарамучча — он, очевидно, ждал, когда девочка бросит ему кусочек хлеба, и разинул пасть, готовый поймать угощение. Чем занимается старшая из сестер, патер не успел заметить, поскольку, стоило ему показаться на пороге, пес залаял, и Нанина поспешила к двери узнать, что за нежданный гость к ним пожаловал. Священник лишь разглядел, что она при виде его от смущения утратила дар речи. Первой заговорила Ла Бьонделла.

— Спасибо, патер Рокко, спасибо — вы дали мне столько денег за салфеточки! — Она даже запрыгала на месте, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой виноград. — Вот они, в углу, я увязала их в один сверток. Нанина говорит, ей стыдно заставлять вас нести их, а я говорю, что знаю, где вы живете, и с удовольствием попрошу позволения помочь вам донести их до дома!

— А ты не устанешь нести их всю дорогу, милая? — спросил священник.

— Сами посмотрите, патер Рокко, и увидите, устану или нет! — воскликнула Ла Бьонделла, сунула кусок хлеба в карман фартучка, а гроздь винограда зажала в зубах за черенок и вмиг водрузила сверток с салфетками на голову. — Видите, до чего я сильная — и вдвое больше могу нести! — Девочка с гордостью посмотрела священнику в глаза.

— Ты разрешишь Ла Бьонделле одной донести сверток? — спросил патер Рокко у Нанины. — Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине, и в ее отсутствие это будет удобно. Ты отпустишь ее на улицу одну?

— Да, патер Рокко, она часто выходит одна, — отвечала Нанина тихим дрожащим голосом и смущенно уставилась в пол.

— Тогда ступай, милая, — сказал патер Рокко, потрепав девочку по плечу. — Оставь салфеточки у меня и поскорей возвращайся к сестре.

Ла Бьонделла тут же убежала, ликуя, а Скарамучча последовал за ней, подозрительно принюхиваясь к карману, куда она положила хлеб. Отец Рокко затворил за ними дверь, а затем, заняв единственный стул в комнате, жестом пригласил Нанину сесть напротив на скамеечку.

— Дитя мое, считаешь ли ты меня своим другом, понимаешь ли, что я желаю тебе только самого наилучшего? — начал он.

— Вы мой самый лучший и самый добрый друг, — отвечала Нанина.

— Значит, ты терпеливо выслушаешь, что я тебе скажу, и поверишь, что я говорю для твоего же блага, пусть даже мои слова огорчат тебя?

Нанина отвернулась.

— А теперь скажи мне: ошибусь ли я, если скажу для начала, что ученик моего брата, юный дворянин, которого мы зовем синьор Фабио, навещал тебя сегодня здесь?

Нанина испуганно вскочила со скамеечки.

— Сядь, дитя мое, я ни в чем не собираюсь винить тебя. Я только скажу, как тебе следует поступить в дальнейшем.

Он взял ее руку — она была холодная и сильно дрожала в его руке.

— Я не стану спрашивать, о чем он с тобой говорил, — продолжил священник, — поскольку тебе, вероятно, будет трудно отвечать. Более того, у меня есть достоверные сведения, что твоя юность и красота произвели на него сильное впечатление. Поэтому опущу любые упоминания о словах, с которыми он, должно быть, обратился к тебе, и сразу перейду к тому, что должен сообщить тебе сам. Нанина, дитя мое, собери все свое мужество и пообещай мне, прежде чем мы сегодня расстанемся, что больше никогда не увидишься с синьором Фабио.

Нанина внезапно вскинулась и направила на священника взгляд, полный ужаса и изумления:

— Никогда?

— Ты еще совсем молода и совсем неопытна, — продолжал отец Рокко, — но, несомненно, и сама уже задумывалась, насколько вы с синьором Фабио разные. Несомненно, ты часто напоминала себе, что ты находишься в самом низу, среди бедняков, а он — на высшей ступени, среди самых богатых и родовитых.

Нанина уронила руки на колени священнику. Опустила на них голову и горько разрыдалась.

— Ты ведь наверняка задумывалась об этом, — повторил патер Рокко.

— Ох, как часто, как часто я об этом думала! — проговорила девушка. — Это не дает мне покоя, и я давно уже плачу украдкой ночами напролет. Он заметил сегодня, что вид у меня бледный и нездоровый и я не в духе, а я сказала — из-за этих мыслей!

— А что он тебе на это ответил?

Молчание. Патер Рокко опустил глаза. Нанина вскинула голову с его коленей и снова хотела отвернуться. Он остановил ее, взяв за руку.

— Ну же, не скрывай от меня ничего, — попросил он. — Расскажи все, что должна была бы рассказать отцу и другу. Что он ответил тебе, дитя мое, когда ты напомнила ему о разнице между вами?

— Он сказал, я рождена быть знатной дамой, — пролепетала девушка, все так же стараясь спрятать лицо, — и если я наберусь терпения и буду много учиться, то смогу ею стать. Он сказал, что, если бы ему пришлось выбирать между всеми благородными дамами Пизы и одной-единственной крошкой Наниной, он протянул бы мне руку и сказал бы им: «Она станет моей женой». Он сказал: любовь не знает различий в положениях, и если он знатен и богат, это лишь дает ему больше возможностей поступать по своему разумению. Он был так добр со мной, я думала, сердце у меня разорвется, когда он говорил со мной, и моей сестре он до того понравился, что она забралась к нему на колени и поцеловала его. Даже наш пес, который рычит на всех незнакомцев, и тот подобрался к нему поближе и лизал ему руку. Ох, патер Рокко, патер Рокко! — Снова хлынули слезы, и прелестная головка снова обессиленно упала на колени священнику.

Патер Рокко улыбнулся про себя и подождал несколько мгновений, пока Нанина немного успокоится, а затем продолжил:

— Предположим, просто предположим, что синьор Фабио и в самом деле говорил все это всерьез…

Нанина вскинулась и впервые с тех пор, как священник вошел в комнату, смело возразила ему.

— Предположим?! — вскричала она, щеки у нее запылали, темно-голубые глаза внезапно засверкали сквозь слезы. — Предположим?! Патер Рокко, Фабио ни за что на свете не обманет меня. Я скорее умру здесь, у ваших ног, чем усомнюсь хоть в одном его слове!

Священник жестом велел ей вернуться на скамеечку.

«Я и не думал, что у этого ребенка столько силы духа», — подумал он.

— Я скорее умру! — повторила Нанина, и голос у нее снова начал срываться. — Скорее умру, чем усомнюсь в нем.

— Я не предлагаю тебе сомневаться в нем, — мягко возразил патер Рокко. — Я и сам верю в него не меньше твоего. Дитя мое, предположим, ты и правда наберешься терпения и выучишься всему, о чем сейчас и не подозреваешь и что должна знать благородная дама, — а это много. Предположим, синьор Фабио и в самом деле нарушит все законы, которым подчиняются люди его высокого положения, и открыто возьмет тебя в жены. Ты будешь счастлива, Нанина; но будет ли счастлив он? Да, у него нет ни отца, ни матери, которые могли бы что-то ему запретить, но у него есть друзья — много друзей и наперсников из тех, кто ровня ему, и все они — люди гордые и жестокие, не подозревающие о твоих достоинствах и добродетелях; и вот они, узнав о твоем скромном происхождении, будут смотреть с презрением и на тебя, дитя мое, и на твоего мужа. Фабио не обладает твоим терпением и стойкостью. Подумай только, до чего горько будет ему выносить все это презрение, видеть, как гордые женщины сторонятся тебя, а кичливые мужчины жалеют или поучают. Однако ему придется вынести все это и многое другое — либо покинуть мир, где он живет с детства, мир, для которого он был рожден. Ты любишь его, я знаю…

Нанина снова разрыдалась.

— О, как же я люблю его, как же люблю! — выговорила она.

— Да, ты очень любишь его, — продолжал священник. — Но возместит ли вся твоя любовь все то, от чего ему придется отказаться? Поначалу — пожалуй; однако настанет время, когда мир снова заявит свои претензии на него, когда у него появятся желания, которых ты не сможешь удовлетворить, тоска, которую ты не сможешь развеять. Подумай, какой тогда станет его жизнь — и твоя. Подумай о первом дне, когда у него зародится первое тайное сомнение в том, верно ли он поступил, женившись на тебе. Мы не властны над всеми своими порывами. И самый легкий характер знает моменты непреодолимого уныния, и самое храброе сердце не всегда в силах отмести сомнения. Дитя мое, дитя мое, сильно мнение света, глубоко коренится сословная гордость, а воля человека по меньшей мере слаба! Выслушай мои предостережения! Ради себя, ради Фабио — выслушай мои предостережения вовремя.

Нанина в отчаянии протянула руки к священнику.

— Ох, патер Рокко, патер Рокко! — вскричала она. — Почему же вы раньше мне не сказали?!

— Потому, дитя мое, что я лишь сегодня понял, что это необходимо тебе сказать. Но еще не поздно — никогда не поздно совершить доброе дело. Ты любишь Фабио, Нанина? Ты докажешь эту любовь, принеся ради него великую жертву?

— Я умру ради него!

— Сумеешь ли ты благородно исцелить его от страсти, которая станет гибелью если не для тебя, то для него? Покинешь ли ты Пизу уже завтра?

— Покинуть Пизу! — воскликнула Нанина. Лицо ее смертельно побледнело, она поднялась и отодвинулась от священника на шаг-другой.

— Послушай меня, — не останавливался патер Рокко. — Я слышал, как ты жаловалась, что тебе не удается найти постоянное место швеи. Ты получишь работу, если завтра отправишься во Флоренцию вместе со мной — разумеется, не одна, а вместе с сестрой.

— Я обещала Фабио прийти в мастерскую, — испуганно пролепетала Нанина. — Обещала быть к десяти. Как мне…

Она умолкла, словно ей стало трудно дышать.

— Я сам отвезу вас с сестрой во Флоренцию, — повторил патер Рокко, словно не заметив ее слов. — Я вверю вас заботам одной дамы, которая станет для вас обеих доброй матерью. Я ручаюсь, что у тебя будет работа, которая позволит тебе вести независимую честную жизнь, а если вам не понравится во Флоренции, обещаю перевезти вас обратно в Пизу всего через три месяца. Три месяца, Нанина. Это не долгое изгнание.

— Фабио! Фабио! — разрыдалась девушка, снова опустилась на скамейку и спрятала лицо.

— Это ради его блага, — спокойно проговорил отец Рокко. — Помни, это ради блага Фабио.

— Что он подумает обо мне, если я уеду? О, если бы я только умела писать! Если бы только могла оставить Фабио письмо!

— Разве я не подхожу для того, чтобы объяснить ему все, что он должен знать?

— Как мне покинуть его? О! Патер Рокко, как вы можете просить меня покинуть его?

— Я прошу тебя ничего не делать в спешке. Оставляю тебе время на раздумья до завтрашнего утра. В девять я буду на улице — и даже не стану входить в этот дом, если не буду знать заранее, что ты решила последовать моему совету. Подай мне знак из окна. Если я снаружи увижу, как ты машешь белой мантильей, я буду знать, что ты полна благородной решимости спасти Фабио и спасти себя. Больше я ничего не скажу, дитя мое, ибо сказал уже достаточно — если, конечно, не окажется, что я в тебе прискорбно ошибаюсь.

Он вышел, оставив ее горько рыдать. Неподалеку он повстречал Ла Бьонделлу с собакой — те возвращались домой. Девочка остановилась доложить, что благополучно доставила салфеточки, однако он лишь кивнул и улыбнулся ей и торопливо зашагал дальше. Разговор с Наниной оставил неприятное впечатление, и сейчас патер был не в настроении беседовать с ребенком.

Назавтра, примерно в половине девятого, патер Рокко отправился на улицу, где жила Нанина. По пути туда он заметил пса, который лениво трусил в нескольких шагах впереди него по мостовой, и одновременно увидел элегантную даму, которая шла навстречу. При ее приближении пес настороженно остановился, а когда она прошла мимо, зарычал и оскалился. Дама, со своей стороны, ахнула и брезгливо поморщилась, но грозный вид животного, похоже, не напугал и не удивил ее. Патер Рокко поглядел ей вслед с некоторым любопытством. Это была красивая женщина, и он восхитился ее храбростью.

«Этого рычащего зверя я прекрасно знаю, но кто же она?» — подумал он.

Пес был Скарамучча — он возвращался после очередного разбойного набега. А дама была Бриджида — она направлялась в мастерскую Луки Ломи.

До девяти часов оставалось еще несколько минут, когда патер занял позицию на улице напротив окна Нанины. Оно было открыто, но в нем не показывались ни она сама, ни ее сестричка. Патер Рокко в тревоге смотрел на церковные часы, которые как раз начали бить, — и вот бой стих, прошла минута-другая, однако никаких знаков ему не подали.

— Неужели она еще колеблется? — прошептал патер Рокко.

Едва эти слова сорвались с его губ, как за окном мелькнула белая мантилья.

Часть вторая

Глава I

Даже такой гениальный ход, как замена вероломной портнихи-итальянки модисткой-француженкой, выписанной из самого́ Парижа, не сразу избавил заведение великой Грифони от бремени житейских неурядиц. Не успела мадемуазель Виржини пробыть на новом месте в Пизе и недели, как заболела. О причине ее болезни ходили всевозможные слухи, а мадемуазель Грифони дошла до того, что предположила, будто здоровье новой управляющей стало жертвой злодейских махинаций химического толка со стороны ее соперницы-модистки. Чем бы ни было вызвано это несчастье, непреложные факты говорили сами за себя: мадемуазель Виржини и правда слегла, а врач настаивал, что ее следует отправить на воды в Лукку, как только она будет в состоянии встать с постели.

К счастью для мадемуазель Грифони, француженка, прежде чем здоровье подвело ее, успела создать три шедевра. Это были, во-первых, вечернее платье из желтой парчи, за которое она принялась в первое же утро, когда приступила к своим обязанностям в Пизе, во-вторых, черный плащ с капюшоном невиданного нового фасона, а в-третьих — прелестнейший на свете пеньюар, который, как говорили, ввели в моду французские принцессы. Эти наряды, будучи выставлены в витрине, гальванизировали пизанских дам, и в заведение Грифони со всех сторон тут же потекли заказы. Разумеется, простые швеи с легкостью исполняли их по образцам модистки-француженки. Поэтому недуг мадемуазель Виржини, пусть и причинивший своей обладательнице временные неудобства, в итоге не привел ни к каким невосполнимым потерям.

За два месяца на водах Лукки здоровье новой управляющей полностью восстановилось. Она вернулась в Пизу и возобновила работу в своей личной мастерской. Едва обосновавшись, она обнаружила, что за время ее отсутствия произошла важная перемена. Ее подруга и помощница Бриджида покинула свое место. На все расспросы от мадемуазель Грифони удалось добиться лишь одного ответа: исчезнувшая швея оставила место ни с того ни с сего, предупредив за пять минут, и ушла, никому не сообщив, чем решила заняться и куда направляется.

Шли месяцы, настал новый год, однако никаких писем и объяснений от Бриджиды никто так и не дождался. Миновал весенний сезон, когда наряды усиленно шьют и покупают, но новостей все не было. Настала первая годовщина воцарения мадемуазель Виржини в заведении мадемуазель Грифони — и тут наконец пришла записка, где говорилось, что Бриджида вернулась в Пизу и, если управляющая-француженка пришлет ей ответ с указанием, где она проживает, Бриджида навестит свою старую подругу сегодня вечером после работы. Необходимые сведения были охотно предоставлены, и Бриджида явилась в маленькую гостиную мадемуазель Виржини точно в назначенное время.

Итальянка вошла как обычно — лениво и величаво — и осведомилась о здоровье подруги столь небрежно и уселась в ближайшее кресло столь беспечно, словно они расставались не более чем на несколько дней. Мадемуазель Виржини рассмеялась со всей свойственной ей живостью и в лукавом изумлении приподняла брови — подвижные, как у многих француженок.

— Ну-ну, Бриджида! — воскликнула она. — Недаром в мастерской старушки Грифони тебя прозвали вертихвосткой! Где ты была? Почему ни разу не написала мне?

— Писать было особенно не о чем, кроме того, я с самого начала собиралась вернуться в Пизу и повидаться с тобой, — отвечала Бриджида, роскошно раскинувшись в кресле.

— Но где же ты пропадала почти год? Ты была в Италии?

— Нет, в Париже. Ты же знаешь, я пою — не слишком хорошо, но голос у меня есть, в отличие от большинства француженок (не сочти за дерзость). Повстречала там одну приятельницу, меня представили импресарио, и я пела в театре — не главные партии, только вторые. Твои милые соотечественницы не смогли перекричать меня на сцене, зато успешно интриговали за кулисами. Короче говоря, я рассорилась с нашей примадонной, рассорилась с импресарио, рассорилась с приятельницей — и вот я снова в Пизе, с небольшими сбережениями в кармане и без особых представлений, чем заняться.

— Снова в Пизе! Почему же ты уехала?

Глаза Бриджиды вдруг утратили ленивое выражение. Она выпрямилась и тяжко оперлась рукой о столик у кресла.

— Почему? — повторила она. — А потому, что, когда против меня ведут игру и я об этом узнаю́, я предпочитаю немедленно выйти из нее, не дожидаясь, пока меня побьют.

— А! Ты имеешь в виду твои прошлогодние планы разбогатеть за счет скульпторов? Любопытно было бы послушать, как так вышло, что ты потерпела неудачу с тем состоятельным юным дилетантом. Не забывай: я заболела раньше, чем у тебя появились новости, которыми ты могла бы поделиться со мной. А твое отсутствие, когда я вернулась из Лукки, и последовавшая почти сразу после этого свадьба твоей намеченной жертвы с дочерью скульптора, естественно, показали мне, что ты потерпела поражение. Но как это произошло, я не знаю. До этой минуты я не знала ничего, кроме того, что приз достался Маддалене Ломи.

— Скажи мне сначала, счастливо ли они живут с мужем?

— Слухов об их ссорах до меня не доходило. У нее есть платья, лошади, кареты, паж-негритенок, самая маленькая комнатная собачка во всей Италии — короче говоря, все роскошества, каких только может пожелать женщина, а вдобавок ко всему еще и ребенок.

— Ребенок?

— Да, ребенок — родился чуть больше недели назад.

— Надеюсь, не мальчик?

— Нет, девочка.

— Рада слышать. Эти богачи вечно хотят, чтобы первый ребенок стал наследником. Наверное, они оба недовольны. Я этому рада.

— Боже милостивый, Бриджида, до чего же злой взгляд сделался у тебя!

— Злой? Очень может быть. Я ненавижу Фабио д’Асколи и Маддалену Ломи — ненавижу и просто как мужчину и женщину, но вдвойне — как мужа и жену. Погоди! Сейчас я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Только ответь мне сначала на один-два вопроса. Ты справлялась о ее здоровье?

— С какой стати? Модистки не слоняются под дверями у знати и не расспрашивают, как их здоровье.

— И то верно. Тогда последний вопрос. Что с этой дурочкой Наниной?

— Не видела ее и ничего о ней не слышала. Она, должно быть, уехала из Пизы, иначе заходила бы к нам просить работы.

— А! Напрасно я спросила о ней: могла бы и сама вспомнить. Конечно, патер Рокко ради племянницы отослал ее подальше от Фабио, с глаз долой.

— Неужели? Значит, он и вправду любил эту серую мышку, как ты ее назвала?

— Сильнее пятидесяти жен вроде той, что у него сейчас! Я была в мастерской тем утром, когда ему сообщили об ее отъезде из Пизы. Ему передали письмо, где говорилось, что девчонка уехала из города из соображений чести и спряталась, да так, что он ее никогда не найдет, чтобы он женитьбой на ней не скомпрометировал себя в глазах всех знакомых. Естественно, он не поверил, что она сама все это придумала; и так же естественно, когда послали за патером Рокко и нигде его не нашли, он заподозрил во всем его руку. В жизни не видела ни у кого такой ярости, отчаяния и гнева. Он клялся перевернуть всю Италию, но найти эту девушку, убить священника, больше никогда не ступать на порог мастерской Луки Ломи…

— И разумеется, не сумел сдержать последней клятвы, поскольку он мужчина?

— Разумеется. За время первого посещения мастерской я сделала два открытия. Во-первых, как я уже упоминала, Фабио и в самом деле любил ту девчонку; во-вторых, Маддалена Ломи в самом деле любила его. Наверняка ты догадываешься, что во время всего этого скандала я не сводила с нее глаз, благо на меня саму никто не обращал внимания. Я понимаю, все женщины тщеславны, но я никогда не позволяла тщеславию ослепить себя. Я сразу поняла, что перед ней у меня только одно преимущество — фигура. Она моего роста, но дурно сложена. Волосы у нее такие же темные и блестящие, как у меня, глаза — такие же черные и ясные, как у меня, а в остальном черты лица лучше моих. Нос у меня грубоват, губы слишком толстые, верхняя губа слишком сильно нависает над нижней. Она избавлена ото всех этих недостатков — и, к чести ее надо заметить, сумела справиться с этим юным олухом в припадке гнева не хуже, чем смогла бы я на ее месте.

— Как же?

— Пока он бушевал и метался по мастерской, она стояла молча, потупив глаза, с опечаленным видом. Наверняка она ненавидела ту девчонку и была счастлива, когда та исчезла, но ничем этого не выдала. «А ты была бы опасной соперницей и для женщины красивее меня», — подумала я. Однако решила не отчаиваться слишком рано и, собравшись с силами, следовать плану, словно этого инцидента с исчезновением девчонки и не было. Подольститься к мастеру-скульптору мне удалось без труда: наговорила приятных слов о его репутации, заверила, что восхищаюсь работами Луки Ломи с самого детства, сообщила, что слышала, как трудно ему найти натурщицу для завершения статуи Минервы, и предложила на это почетное место себя — если он сочтет меня достойной, — сделав особый упор на слово «почетное», ведь позировать ему — большая честь для меня. Не знаю, так ли уж он поверил всем моим словам, но у него хватило ума понять, что от меня может быть прок, и он принял мое предложение, осыпав меня комплиментами. Мы расстались, уговорившись, что первый сеанс будет у нас через неделю.

— Зачем же было откладывать?

— Чтобы дать нашему юному господину время остыть и вернуться в мастерскую, для чего же еще? К чему мне находиться в мастерской, если его там нет?

— Да-да, я и забыла. А скоро ли он вернулся?

— Я дала ему более чем достаточно времени. Увидела его в мастерской, когда уходила после первого сеанса, и услышала, что после исчезновения девчонки он заходит уже во второй раз. Самые буйные мужчины всегда самые нерешительные и непостоянные.

— Значит, он и не пытался отыскать Нанину?

— Что ты! Он и сам искал ее, и других отправил искать, но напрасно. Оказалось, всего четыре дня непрерывных разочарований привели его в чувство. Лука Ломи написал ему примирительное письмо, где спрашивал, что плохого сделали ему они с дочерью, и даже винил во всем патера Рокко. Маддалена Ломи встретила его на улице и сокрушенно отвела глаза, словно думала, будто он пройдет мимо. Короче говоря, они воззвали к его чувству справедливости и доброму нраву (видишь? Я способна беспристрастно воздать ему должное!) и заполучили его назад. Поначалу он был немногословен и сентиментален, только злился на священника и грозился отомстить, да так, что я просто диву давалась…

— И как только патер Рокко не побоялся показываться ему на глаза?!

— Патер Рокко, должна тебе сказать, не из тех, кого легко запугать и обескуражить. Он вернулся в мастерскую в тот же день, когда и Фабио. И наотрез отказался говорить о девчонке и ее исчезновении, только заявил без обиняков, что, по его мнению, Нанина поступила совершенно правильно и повела себя как хорошая, честная девушка. Задавать ему вопросы было бессмысленно, — по его словам, никто не имел права ни о чем его расспрашивать. Посулы, угрозы, лесть — любые попытки пронять его были обречены на провал. Ох, милая, поверь моему слову: патер Рокко — самый умный и самый учтивый человек в Пизе, самый опасный враг и самый прекрасный друг. Все остальные, стоило мне чуть-чуть приоткрыть карты, вели себя со мной грубо и жестоко. А патер Рокко с начала и до конца обращался со мной словно со знатной дамой. Мне все равно, насколько искренне: он обращался со мной словно со знатной дамой, в то время как все остальные — словно…

— Ладно-ладно! Не горячись, это уже ни к чему. Лучше расскажи мне, как ты делала первые попытки сблизиться с юным господином, которого ты столь презрительно именуешь Фабио.

— Как выяснилось, самым неудачным образом. Сначала я, разумеется, постаралась вызвать у него интерес к своей особе, упомянув о знакомстве с Наниной. Поначалу все шло неплохо. Моей следующей целью было убедить его, будто она нипочем не уехала бы, если бы по-настоящему любила его, и только его, а значит, у него наверняка был более счастливый соперник из его же круга, ради которого она им пожертвовала, хотя поначалу ей льстило, когда к ее ногам пал молодой дворянин. Можешь себе представить, насколько трудно мне было заставить его взглянуть на бегство Нанины под подобным углом. Гордость и любовь к этой девчонке не позволяли ему признать истинность моего предположения. В конце концов мне удалось убедить его. Я привела его в состояние оскорбленного самолюбия и мелочного самоутверждения, в котором воздействовать на чувства мужчины проще всего — в котором сама уязвленная гордость мужчины служит для него западней. Так вот, я привела его в это состояние — а потом вмешалась она и присвоила плоды моего труда. Стоит ли удивляться, если теперь я радуюсь любым ее неудачам и буду счастлива услышать дурные вести о ней от кого угодно?

— Как же ей удалось взять верх над тобой?

— Если бы я это заметила, ей никогда не удалось бы добиться успеха там, где я потерпела поражение. Знаю лишь, что у нее было больше возможностей видеться с ним, чем у меня, и она пользовалась ими до того ловко, что даже меня обманула. Я думала, будто завоевываю территорию в наступлении на Фабио, а на самом деле лишь теряла ее. Впервые я заподозрила неладное, когда Лука Ломи переменился ко мне. Он стал холоден, невнимателен, а под конец просто груб. Я старалась закрывать на это глаза, но вскоре пришлось прозреть из-за одного случая. Однажды утром я подслушала, как Фабио с Маддаленой говорят обо мне: они думали, я уже ушла из мастерской. Повторить их слова я не могу, особенно здесь. Стоит мне лишь подумать о них, как кровь бросается в голову, а сердце сжимают ледяные тиски. Достаточно будет сказать тебе, что он смеялся надо мной, а она…

— Тише! Не так громко. В доме люди. Можешь не пересказывать мне, что́ слышала: к чему напрасно раздражаться? Могу предположить, что они узнали…

— Через нее, не забывай, все через нее!

— Да-да, понимаю. Они узнали гораздо больше, чем ты намеревалась им сообщить, и все через нее.

— Виржини, если бы не священник, меня открыто оскорбили бы и выставили за дверь. Он потребовал от них должного уважения ко мне. Они сказали, что он боится меня, и смеялись при мысли, что он и их пытается запугать. Больше я ничего не слышала. Я едва не задохнулась от ярости и от необходимости ее сдерживать. Хотела уйти оттуда навсегда, повернулась — и кого же я вижу прямо у себя за спиной? Патера Рокко. Должно быть, по моему лицу он сразу понял, что я все знаю, но ничем не показал. Лишь спросил — по своему обыкновению, спокойно и учтиво, — не потеряла ли я здесь чего-то и не может ли он помочь мне. Я сумела поблагодарить его и направилась к двери. Он почтительно открыл ее передо мной и поклонился — он до самого конца относился ко мне как к знатной даме! Был уже вечер, когда я таким образом покинула мастерскую. Наутро я оставила работу у Грифони и распрощалась с Пизой. Теперь тебе известно все.

— А ты слышала об их женитьбе? Или лишь предположила, что свадьба состоялась, зная, к чему все идет?

— Услышала с полгода назад. В наш театр, в хор, нанялся один человек, который незадолго до этого участвовал в великолепном концерте, устроенном по случаю свадьбы. Но давай пока оставим это. У меня от одних разговоров начался жар. Дорогая, здесь у тебя не слишком уютно, — по правде говоря, в этой комнате нечем дышать.

— Открыть второе окно?

— Нет, давай выйдем на свежий воздух, прогуляемся по набережной. Идем! Бери плащ и веер; уже темнеет, никто нас не увидит, а через полчаса, если хочешь, мы вернемся.

Мадемуазель Виржини уступила желанию подруги, но без особой охоты. Они направились к реке. Солнце уже село, стремительно сгущалась тьма — итальянская ночь всегда наступает внезапно. Хотя Бриджида не говорила больше ни слова ни о Фабио, ни о его жене, она повела подругу по набережной Арно туда, где стоял дворец молодого дворянина.

Как раз когда они приближались к парадным воротам, с противоположной стороны показался паланкин; его опустили, и лакей, посовещавшись с сидевшей внутри дамой, направился к кабинке привратника во дворе. Бриджида оставила подругу на набережной, проскользнула за лакеем в открытую боковую калитку и спряталась в тени огромных закрытых ворот.

— Маркиза Мелани осведомляется, как чувствуют себя графиня д’Асколи и младенец, — сказал лакей.

— Госпоже с утра не стало лучше, — отвечал привратник. — Младенец в добром здравии.

Лакей вернулся к паланкину, затем снова направился к кабинке привратника.

— Маркиза желает узнать, послали ли за другим врачом, — сказал он.

— Сегодня приехал новый врач из Флоренции, — отвечал привратник.

Мадемуазель Виржини, обнаружив исчезновение подруги, вернулась к воротам поискать ее и несколько удивилась, когда Бриджида выскользнула из калитки. На столбах у входа горели два масляных фонаря, и когда итальянка проходила под ними, в их пляшущем свете стало видно, что она улыбается.

Глава II

Пока маркиза Мелани осведомлялась о здоровье графини у ворот дворца, Фабио сидел в одиночестве в комнатах, которые занимала его жена до болезни. Это была ее любимая гостиная, премило отделанная по ее желанию, с желтыми атласными драпировками и мебелью в тон. Теперь Фабио сидел здесь и ждал, что скажут доктора после вечернего осмотра.

Хотя Маддалена Ломи не была его первой любовью и хотя женился он на ней при обстоятельствах, которые по всеобщему и совершенно справедливому убеждению не позволяют особенно рассчитывать на многолетнее счастье в семейной жизни, однако же тот год, который продлился их союз, они прожили если не в любви, то в согласии. Маддалена мудро подстраивалась под перепады его настроения, ловко пользовалась его легкомыслием, а если и не могла порой совладать со своей вспыльчивостью, то впоследствии, остыв, обычно не отказывалась признать свою неправоту. Да, она была своевольна и донимала мужа припадками беспочвенной ревности, но сейчас было не время вспоминать об этих недостатках. Фабио помнил только, что Маддалена мать его ребенка, а теперь она больна и лежит в двух комнатах от него — и больна опасно, о чем неохотно сообщили ему сегодня врачи.

Сумрак сгущался вокруг него, и он взял колокольчик и позвонил, чтобы принесли свечи. Вошел слуга — и Фабио с неподдельной печалью во взгляде и неподдельной тревогой в голосе спросил, какие новости из комнаты больной. Слуга ответил только, что госпожа еще спит, а затем удалился, оставив на столике рядом со своим хозяином запечатанное письмо. Фабио окликнул его и поинтересовался, когда пришло письмо. Слуга ответил, что его доставили во дворец уже два дня назад, а сейчас он заметил, что оно лежало невскрытое на столе в кабинете хозяина.

Оставшись один, Фабио вспомнил, что письмо пришло как раз тогда, когда проявились первые опасные признаки болезни Маддалены, и, увидев, что оно надписано незнакомым почерком, забыл о нем. А в нынешнем состоянии напряженного ожидания он был рад любому занятию, лишь бы не сидеть сложа руки. Поэтому он со вздохом взял письмо, сломал печать и с любопытством посмотрел в конец, на подпись.

Там значилось: «Нанина».

Фабио вздрогнул и побледнел.

— Письмо от нее, — прошептал он. — Почему оно пришло именно в этот момент?

Краска совсем сошла с его щек, письмо дрожало в пальцах. Похоже, он оказался во власти тех суеверий, которые приписал влиянию кормилицы в детстве, когда его поймал на этом патер Рокко в мастерской. Он помедлил и, прежде чем приняться за чтение, прислушался, не доносится ли чего-нибудь из комнаты жены. Каким знамением считать это письмо — добрым или дурным? Вот о чем думал Фабио в глубине души, когда придвинул свечу поближе и взглянул на первые строчки.

«Не дурно ли я поступаю, когда пишу вам? — без предисловий начиналось письмо. — Если да, бросьте этот клочок бумаги в огонь и не вспоминайте о нем, когда он сгорит дотла. Я никогда не смогу упрекнуть вас за такое обращение с моим письмом, ведь мы, скорее всего, никогда больше не встретимся.

Зачем я уехала? Лишь затем, чтобы уберечь вас от последствий женитьбы на бедной девушке, которая не годится вам в жены. Разлука с вами едва не разбила мне сердце, ведь мне неоткуда было черпать мужество, кроме мысли, что я уезжаю ради вас. Мне пришлось думать об этом днем и ночью, думать постоянно, а иначе, боюсь, решимость моя поколебалась бы и я вернулась бы в Пизу. Поначалу я так жаждала увидеть вас еще хотя бы раз — ради того лишь, чтобы сказать вам, что Нанина не бессердечна и не неблагодарна и вы можете жалеть ее и вспоминать о ней с теплотой, даже если не любите ее больше.

Ради того лишь, чтобы сказать вам это! Будь я знатной дамой, я поведала бы вам это в письме, но писать меня не учили, а я не могла заставить себя обратиться к кому-то, чтобы он взялся за перо вместо меня. Оставалось лишь одно — тайком учиться писать самой. Это был долгий, долгий труд, однако мной в первую очередь двигало стремление оправдаться перед вами, и это придавало мне терпения и прилежания. Наконец я выучилась писать так, что мне не стыдно за себя — и вам не будет стыдно за меня. И начала писать письмо, мое первое письмо вам, но, не успев закончить его, услышала о вашей женитьбе, и тогда мне пришлось порвать письмо и снова отложить перо.

Я не имела права вставать между вами и вашей женой, даже с такой безделицей, как письмо, я не имела права ни на что — только надеяться, что вы счастливы, и молиться за ваше счастье. Счастливы ли вы? Уверена, да: разве может жена не любить вас?

Мне очень трудно объяснить, почему я решила написать вам сейчас, и все же я не могу убедить себя, что поступаю дурно. Несколько дней назад я услышала (у меня в Пизе есть подруга, которая по моей просьбе сообщает мне обо всех радостных событиях в вашей жизни), что у вас родился ребенок, и после этого я решила, что все же имею основания написать вам. В такое время никакие мои письма не отнимут у матери вашего ребенка ни единой вашей мысли, которая ей принадлежит. По крайней мере, я так думаю. Я так сильно желаю вашему ребенку всяческих благ, что, несомненно, не делаю ничего дурного, когда пишу эти строки.

Я уже сказала все, что хотела, все, что мечтала сказать целый год. Я объяснила вам, почему уехала из Пизы, и, вероятно, донесла до вас, что ради вашего блага мне пришлось пострадать и вытерпеть сердечную боль. О чем мне еще писать? Только два слова — сообщить, что я сама зарабатываю себе на хлеб, как всегда хотела, мирно, у себя дома — по крайней мере, в том месте, которое мне теперь следует называть домом. Я живу у достойных людей и ни в чем не нуждаюсь. Ла Бьонделла очень выросла, теперь ей уже не нужно было бы забираться к вам на колени, если бы она захотела поцеловать вас, и свои салфеточки она плетет быстрее и аккуратнее прежнего. Наш старый пес по-прежнему при нас и выучился двум новым трюкам, но вы, наверное, и не помните его, хотя вы были единственным незнакомцем на моей памяти, к которому он сразу отнесся дружелюбно.

Мне пора заканчивать. Если вы дочитали это письмо до конца, то, не сомневаюсь, извините меня, если почерк у меня нехорош. На нем не указаны дата и место, поскольку я считаю, что для нас обоих лучше и безопаснее всего, если вы не сможете догадаться, где я живу. Благословляю вас, молюсь за вас и с любовью прощаюсь. Если вы сумеете думать обо мне как о сестре, вспоминайте меня иногда».

Читая письмо, Фабио горестно вздохнул.

— Почему же, — прошептал он, — почему же оно пришло в такую минуту, когда мне нельзя даже думать о ней?

Он принялся медленно складывать письмо — и тут слезы навернулись ему на глаза, и он чуть было не поднес письмо к губам. В этот миг кто-то постучал в дверь комнаты. Фабио вздрогнул и ощутил, что виновато краснеет: вошел другой слуга. Лицо его было сурово, держался он напряженно.

— Моя госпожа проснулась, — сказал он, — и господа врачи велели мне передать…

Его перебил один из докторов, вошедший в комнату следом за ним.

— Увы, не могу принести вам добрых вестей, — осторожно начал он.

— Значит, ей хуже? — Фабио рухнул в кресло, с которого только что привстал.

— Сон не укрепил ее, а лишь истощил, — уклончиво отвечал доктор. — Я предпочитаю надеяться до последнего, но…

— Жестоко скрывать от него правду, — вмешался другой голос — голос флорентийского врача, который тоже вошел следом. — Мужайтесь и готовьтесь к худшему, — продолжал он, обращаясь к Фабио. — Она умирает. Хватит ли у вас сил пойти к ней?

Фабио, бледный и безмолвный, поднялся с кресла и кивнул в знак согласия. Он так дрожал, что доктор, говоривший первым, был вынужден вывести его из комнаты под руку.

— У вашей госпожи есть в Пизе близкие родственники, верно? — спросил флорентийский врач у слуги, ждавшего распоряжений.

— Да, синьор: ее отец, синьор Лука Ломи, и дядя, патер Рокко, — отвечал слуга. — Они были здесь весь день, пока госпожа не уснула.

— Вы знаете, где их найти?

— Синьор Лука сообщил, что будет в мастерской, а патер Рокко — что я могу найти его на квартире.

— Немедленно пошлите за обоими. Постойте: кто духовник вашей госпожи? Нужно позвать его, не теряя времени.

— Духовник моей госпожи — патер Рокко, синьор.

— Очень хорошо; немедленно пошлите за ним или ступайте сами. Каждая минута на счету.

С этими словами доктор отвернулся, опустился в кресло, где недавно сидел Фабио, и стал ждать, когда его услуги понадобятся в последний раз.

Глава III

Слуга не успел еще добраться до квартиры священника, когда туда заглянул посетитель и был немедленно принят самим патером Рокко. Этим почетным гостем был низенький человечек, одетый весьма опрятно и щеголевато и удушающе вежливый. Он поклонился, прежде чем сесть, поклонился, отвечая на обычные вопросы о здоровье, поклонился в третий раз, когда отец Рокко спросил, по каким делам он прибыл из Флоренции.

— По довольно деликатным, — отвечал человечек, неловко выпрямляясь после третьего поклона. — Швея по имени Нанина, которую вы год назад вверили заботам моей супруги…

— Что с ней? — встревожился священник.

— С сожалением вынужден сообщить, что она ушла от нас — вместе с младшей сестрой и их крайне невоспитанной собакой, которая на всех рычит.

— Когда это случилось?

— Вот только вчера. Я сразу отправился сюда сообщить вам, поскольку вы так настаивали, чтобы именно мы взяли ее к себе. Мы не виноваты, что она ушла. Моя жена была с ней сама доброта, а я обращался с ней словно с герцогиней. Покупал салфеточки у ее сестры и даже мирился с рычанием и воровством этой их невоспитанной собаки…

— Куда они пошли? Вы это выяснили?

— Я выяснил лишь, обратившись в паспортное бюро, что они не покидали Флоренцию, однако еще не успел узнать, в какую часть города они перебрались.

— Но почему же они решили уйти от вас? Нанина не из тех, кто склонен к необдуманным поступкам. У нее должна была быть причина покинуть вас. Какая же?

Человечек замялся и поклонился в четвертый раз.

— Помните, какие распоряжения вы отдали нам с женой, когда привели Нанину в наш дом? — спросил он, не без смущения пряча глаза.

— Да, вы должны были следить за ней, но стараться, чтобы она ничего не заподозрила. В то время сохранялась вероятность, что она попытается вернуться в Пизу без моего ведома, а для успеха дела ее было необходимо держать во Флоренции. Теперь я полагаю, что подозревать ее было несправедливо с моей стороны, однако тогда было важно предусмотреть любые неожиданности и воздержаться от излишней веры в мое доброе мнение об этой девушке. По этим причинам я и в самом деле попросил вас тайно следить за ней. Вы делали все совершенно правильно, у меня нет ни малейших претензий. Продолжайте.

— Вы помните, что первым выводом, который мы сделали, последовав вашим указаниям, было открытие, что она тайно учится писать, о чем мы немедленно вам сообщили?

— Да; я также помню, что в ответ настоятельно просил вас не показывать, что вы знаете, чем она занимается, а ждать, когда она воспользуется своим умением писать, и посмотреть, не попытается ли она отправить какие-то письма по почте. В своем обычном ежемесячном отчете вы сообщили мне, что ничего подобного она не делала.

— Ни разу, но три дня назад мы проследили, как она вышла из своей комнаты в нашем доме и отнесла на почту письмо, которое бросила в ящик.

— И вы, разумеется, выяснили, кому оно было адресовано, прежде чем она вынесла его из дома?

— К несчастью, нет, — отвечал человечек, багровея и робко поглядывая на священника, словно ждал сурового выговора.

Однако патер Рокко ничего не сказал. Он думал. Кому она могла писать? Фабио? Но зачем ей было тянуть с этим письмом несколько месяцев, раз она уже научилась владеть пером? А если не Фабио, кому еще могла она написать?

— Сожалею, что не выяснил адреса, глубочайше сожалею, — пролепетал человечек и отвесил низкий, виноватый поклон.

— Поздно сожалеть, — холодно отвечал отец Рокко. — Расскажите, как получилось, что она покинула ваш дом; я этого еще не слышал. Постарайтесь выражаться покороче. Меня вот-вот вызовут к смертному одру моей близкой и любимой родственницы, она тяжело больна. Я весь внимание, но вы вправе претендовать на него лишь самое короткое время.

— Буду сама краткость. Прежде всего, вам следует знать, что у меня есть — точнее, был — подмастерье, нечистый на руку негодяй и бездельник…

Священник презрительно поджал губы.

— Далее, этот шалопай имел наглость влюбиться в Нанину.

Отец Рокко выпрямился и насторожился.

— Но надо отдать должное этой девушке: она никогда ничем его не поощряла и всякий раз, когда он с ней заговаривал, давала ему отпор — спокойно, но весьма твердо.

— Умница! — сказал отец Рокко. — Я всегда говорил, что она умница. Было ошибкой с моей стороны не доверять ей.

— Помимо прочих проступков, в которых, как я теперь знаю, повинен мой разгильдяй-подмастерье, было одно совсем уж вопиющее преступление: он взломал ящик моего стола и сунул нос в мои личные бумаги! — продолжал человечек.

— Напрасно вы их храните. Личные бумаги — сожженные бумаги.

— Так и будет отныне, я прослежу.

— Были ли в числе этих личных бумаг мои письма вам касательно Нанины?

— К несчастью, да. Умоляю, умоляю, простите мне на первый раз такую невнимательность. Более это не повторится.

— Продолжайте. Простить подобное неблагоразумие невозможно — можно лишь остерегаться его в будущем. Полагаю, подмастерье показал мои письма девушке?

— По-видимому, хотя зачем ему это делать…

— Простак! Разве вы не говорили, что он был в нее влюблен (по вашему выражению) и не мог добиться взаимности?

— Да, говорил, ведь так оно и есть.

— Отлично! Разве не в его интересах, раз он оказался не в состоянии произвести на девушку иного впечатления, заручиться ее благодарностью и попробовать завоевать ее таким способом? Показав ей мои письма, он заставил ее полагать, будто она в долгу перед ним, раз он сообщил ей, что в вашем доме за ней следят. Но сейчас вопрос не в этом. Вы предположили, что она видела мои письма. На чем основано ваше предположение?

— На основании вот этого листка, — отвечал человечек и с унылым видом извлек из кармана записку. — Скорее всего, ей показали ваши письма вскоре после того, как она опустила свое письмо в почтовый ящик. Поскольку в тот же день вечером, войдя в ее комнату, я обнаружил, что все они исчезли — и сама она, и ее сестра, и невоспитанная собака, — и заметил на столе вот эту записку.

Патер Рокко взял листок и прочитал следующие строки:

«Я только что узнала, что с тех самых пор, как я поселилась под вашей крышей, меня подозревают и за мной следят. Остаться еще на одну ночь в доме соглядатая для меня немыслимо. Мы с сестрой уходим. Мы вам ничего не должны и вольны честно жить где захотим. Если увидите патера Рокко, передайте ему, что недоверие ко мне я смогу простить, но никогда не забуду. Я верила в него всем сердцем и имела право ожидать, что и он в ответ будет верить мне всем сердцем. Я думала о нем как об отце и друге, и это было утешением для меня. Теперь я навеки лишилась этого утешения, и больше у меня не осталось ничего!

Нанина».

Священник поднялся со стула, чтобы вернуть записку, и посетитель немедленно последовал его примеру.

— Мы всячески постараемся загладить последствия этого несчастья, — вздохнул патер Рокко. — Готовы ли вы вернуться во Флоренцию завтра?

Человечек снова поклонился.

— Узнайте, где она, удостоверьтесь, что она ни в чем не нуждается и живет в достойном месте. Обо мне не упоминайте и не пытайтесь уговорить ее вернуться к вам. Просто доложите мне, что выясните. Бедняжка обладает силой духа, какую обычный человек и не заподозрит у нее. Ее нужно успокоить, нужно обращаться с ней нежно, и тогда мы склоним ее на свою сторону. Только в этот раз постарайтесь не ошибиться! Выполните мои распоряжения, и не более того. Хотите сказать мне что-то еще?

Человечек помотал головой и пожал плечами.

— Ну что ж, тогда доброй ночи, — сказал священник.

— Доброй ночи, — ответил человечек и выскочил за дверь, которую распахнули перед ним с учтивейшей быстротой.

— Вот досада, — проговорил патер Рокко, после ухода гостя раз-другой смерив шагами кабинет. — Скверно было поступать несправедливо по отношению к этой девочке, но еще хуже быть на этом пойманным. Теперь ничего не поделаешь, придется ждать, когда я узнаю, где она. Она мне нравится, и мне нравится записка, которую она оставила. Она пишет смело, тонко и честно. Умница, какая же она умница!

Он подошел к окну, подышал свежим воздухом и, успокоившись, выбросил все это из головы. Когда он вернулся к столу, все мысли его были обращены к больной племяннице.

— Все же странно, что я до сих пор не получил о ней никаких известий. Может быть, Лука что-то знает. Пойду, пожалуй, в мастерскую и спрошу.

Он взял шляпу и направился к двери. Открыв ее, он столкнулся на пороге со слугой Фабио.

— Меня прислали позвать вас во дворец, — сказал слуга. — Врачи оставили всякую надежду.

Патер Рокко смертельно побледнел и отступил на шаг.

— Вы сообщили об этом моему брату? — спросил он.

— Я как раз иду в мастерскую, — отвечал слуга.

— Тогда я отправлюсь туда вместо вас и сам сообщу ему ужасную новость, — сказал священник.

Они молча спустились по лестнице. На улице они уже собирались разойтись в разные стороны, но тут священник остановил слугу.

— А как дитя? — спросил он с такой внезапной тревогой и нетерпением, что слуга даже испугался и поспешно ответил, что ребенок совершенно здоров.

— Слабое, но утешение, — сказал патер Рокко не то слуге, не то себе самому и зашагал прочь. — Осторожность сыграла со мной дурную шутку, — продолжал он, оставшись на дороге один, и задумчиво замедлил шаг. — Надо было набраться храбрости и раньше воспользоваться влиянием матери, чтобы добиться справедливого возмещения ущерба. А теперь всякая надежда на успех зависит от жизни младенца. Хотя девочка еще совсем мала, неправедно нажитое богатство отца еще может быть возвращено Церкви ее руками.

Он торопливо зашагал в сторону мастерской, вышел на набережную и приблизился к мосту, который нужно было перейти по дороге к дому брата. Здесь он вдруг замер, будто его осенила внезапная мысль, и остановился у парапета перед выходом на мост; только что взошла луна, и ее свет, разлившийся над рекой, упал на его лицо. Патер Рокко настолько глубоко задумался, что не слышал беседы двух дам, которые прошли по набережной прямо у него за спиной и тоже направились к мосту. Едва не задев его, та, что повыше, обернулась и вгляделась.

— Патер Рокко! — воскликнула она и остановилась.

— Донна Бриджида! — вскричал священник; поначалу он не смог скрыть удивления, но быстро совладал с собой и поклонился со своей обычной спокойной учтивостью. — Вы ведь простите меня, если я поблагодарю вас за честь, которую вы оказали мне, возобновив наше знакомство, и поспешу в мастерскую брата. Нас ожидает тяжкая утрата, мне нужно подготовить его.

— Вы имеете в виду опасную болезнь вашей племянницы? — спросила Бриджида. — Я услышала о ней вот только что. Надеюсь, ваши опасения преувеличены и мы еще увидимся при менее печальных обстоятельствах. Сейчас у меня нет намерения покинуть Пизу в ближайшем будущем, и я буду рада любому случаю поблагодарить патера Рокко за вежливость и чуткость, с которыми он отнесся ко мне в деликатной ситуации год назад.

С этими словами она присела в почтительном реверансе и направилась дальше, нагнав подругу. Священник заметил, что мадемуазель Виржини задержалась неподалеку, будто хотела подслушать несколько слов из его разговора с Бриджидой. Заметив это, он в свою очередь прислушался, когда дамы медленно двинулись прочь, и до него донеслись слова итальянки, обращенные к спутнице: «Виржини, готова спорить на стоимость нового платья, что Фабио д’Асколи женится снова».

При этих ее словах патер Рокко вздрогнул, будто наступил на горящий уголь.

— И я думал о том же! — испуганно прошептал он. — И я думал о том же, когда она обратилась ко мне! Женится снова? Другая жена, на которую у меня не будет никакого влияния! Другие дети, чье воспитание вверят не мне! Что станется тогда с возвращением похищенного, на которое я рассчитывал, за которое боролся, о котором молился?

Он остановился и уставился в небо над головой. На мосту было безлюдно. Черная фигура священника — прямая, неподвижная, призрачная — застыла, осиянная тихим белым светом, торжественно озарявшим все вокруг. Патер простоял так несколько мгновений — и первым его движением был гневный удар кулаком по парапету. Затем он медленно повернулся в ту сторону, куда удалились две дамы.

— Донна Бриджида, — произнес он, — я готов спорить на стоимость пятидесяти новых платьев, что Фабио д’Асколи никогда больше не женится!

Он снова обратился в сторону мастерской и до самой двери скульптора не останавливался.

«Женится снова! — подумал он, звоня в звонок. — Донна Бриджида, неужели вам мало одного поражения? Хотите попробовать еще раз?»

Лука Ломи сам открыл дверь. И потащил патера Рокко в мастерскую, к единственной лампе, горевшей на пустом пьедестале у перегородки между двумя комнатами.

— Ты слышал что-нибудь о нашей бедной малютке? — спросил он. — Говори правду! Сейчас же скажи мне правду!

— Тише! Мужайся. Да, слышал, — отвечал патер Рокко тихим скорбным голосом.

Пальцы Луки впились в локоть священника, он взглянул в лицо брату, задыхаясь и онемев от волнения.

— Мужайся, — повторил патер Рокко. — Мужайся и будь готов к худшему. Мой бедный Лука, врачи оставили всякую надежду.

Лука застонал от отчаяния и выпустил руку брата:

— О Маддалена, дитя мое, мое единственное дитя!

Повторяя эти слова, он прислонился лбом к перегородке и горько разрыдался. При всей грубости и низменности своей натуры он искренне любил дочь. Она и скульптуры были для него главным в жизни.

Когда первый припадок горя прошел, Лука вдруг ощутил, что освещение в мастерской изменилось, и несколько пришел в себя. Поднял голову и смутно различил, что священник стоит в дальнем углу, у самой двери, держит лампу в руке и пристально что-то разглядывает.

— Рокко! — воскликнул мастер. — Рокко, зачем ты унес лампу? Что ты там делаешь?

Ни ответа, ни движения. Лука приблизился на шаг-другой и снова окликнул:

— Рокко, что ты там делаешь?

На сей раз священник услышал его и вдруг бросился к брату с лампой в руке — от неожиданности Лука даже вздрогнул.

— Что случилось? — изумленно спросил он. — Боже милосердный, Рокко, ты же весь побледнел!

Священник по-прежнему не произносил ни слова. Он поставил лампу на ближайший стол. Лука заметил, что рука у него дрожит. Он еще никогда не видел брата в таком волнении и возбуждении. Всего несколько минут назад Рокко сообщил, что Маддалена неминуемо умрет, но тогда его голос был совершенно спокойным, хотя и полным скорби. Как же понимать этот внезапный ужас, эту странную немую панику?

Священник перехватил встревоженный взгляд брата.

— Идем! — еле слышно прошептал он. — Идем к ее одру, нельзя терять ни минуты. Бери шляпу, а я потушу лампу.

Он торопливо погасил огонь. Они вместе, бок о бок прошли через мастерскую к двери. В окно на то место, где минуту назад стоял священник с лампой в руке, струился яркий лунный свет. Когда они проходили мимо, Лука почувствовал, как его брат содрогнулся, и увидел, как тот отворачивается.

Два часа спустя Фабио д’Асколи и его жена разлучились в этом мире навеки, и слуги во дворце перешептывались, ожидая приказа подготовить погребальную процессию для их госпожи на кладбище Кампо-Санто.

Часть третья

Глава I

Месяцев через восемь после того, как графиню д’Асколи опустили в могилу на кладбище Кампо-Санто, высшее общество Пизы всколыхнули два известия, вызвавшие всеобщее любопытство и заставившие всех замереть в нетерпении.

Первое состояло в том, что во дворце Мелани будет дан роскошный бал-маскарад по случаю совершеннолетия наследника. Все друзья дома пришли от мысли об этом пышном празднике в полнейший восторг, поскольку старый маркиз Мелани пользовался репутацией одного из самых гостеприимных и одновременно самых эксцентричных пизанцев. Поэтому все рассчитывали, что раз уж он решил устроить бал, то ради развлечения своих гостей будет готов на все и их ожидают самые диковинные и невиданные маски, костюмы, танцы и увеселения.

Второе известие состояло в том, что богатый вдовец Фабио д’Асколи вот-вот возвратится в Пизу после путешествия по дальним странам, предпринятого для восстановления его здоровья и поднятия духа, и, вероятно, снова появится в свете впервые со дня смерти жены на том самом балу-маскараде во дворце Мелани. Это объявление вызвало особый интерес среди молодых пизанских дам. Фабио только в этом году должно было исполниться тридцать лет, и, по всеобщему убеждению, его возвращение в высшее общество родного города главным образом означало, что он намерен найти вторую мать для своей маленькой дочери. Теперь все незамужние дамы были готовы поспорить, что Фабио д’Асколи женится снова, с той же уверенностью, с какой говорила об этом Бриджида восемь месяцев назад.

В обоих случаях слухи оказались правдивыми, хотя это бывает нечасто. Из дворца Мелани были разосланы приглашения, а Фабио вернулся из заграничного путешествия в свой дом на берегу Арно.

Во время подготовки к маскараду маркиз Мелани показал, что намерен не просто оправдать, но и укрепить свою репутацию чудака. Для своих ближайших друзей он изобрел самые экстравагантные костюмы; придумал диковинные танцы, которые должны были исполнить на балу в назначенное время приглашенные из Флоренции буффоны. Сочинил игрушечную симфонию, в которую входили соло на всех до единой звуковых игрушках, какие только изготавливались тогда для детских забав. Уверившись таким образом, что праздник точно не пойдет по наезженной колее, маркиз решил выказать бесспорную оригинальность и в отборе тех, кто будет прислуживать собравшимся. Люди его круга в подобных случаях обычно привлекали своих и нанятых лакеев, однако маркиз решил, что прислуживать на балу будут исключительно молодые женщины: велел отделать две комнаты во дворце под аркадские беседки и поместить туда всех красивейших девушек Пизы, дабы они, в соответствии с ложноклассической модой той эпохи наряженные пастушками времен Вергилия, угощали гостей напитками и закусками.

У этой блистательной новаторской идеи был лишь один недостаток: ее оказалось трудно воплотить. Маркиз прямо и без обиняков заявил, что следует привлечь к делу не менее тридцати пастушек, по пятнадцать на каждую беседку. Если бы от девушек-прислужниц требовалась только лишь красота, в Пизе можно было бы без труда сыскать и вдвое больше. Однако из соображений сохранности золотой и серебряной посуды маркиза было совершенно необходимо, чтобы пастушки, помимо миловидности, обладали еще и самыми надежными рекомендациями с точки зрения честности. Как ни огорчительно, но последняя добродетель оказалась большой редкостью и у девиц, готовых взяться за эту работу во дворце, практически отсутствовала. Шли дни за днями, а дворецкий маркиза лишь убеждался, насколько трудно набрать нужное число достойных доверия красавиц. В итоге он был вынужден опустить руки и примерно за неделю до бала явился к хозяину с постыдным признанием, что все средства у него исчерпаны. Общее число прекрасных пастушек, которых ему удалось привлечь, с прекрасными рекомендациями, составило всего двадцать три.

— Глупости! — вскричал маркиз в досаде, выслушав признание дворецкого. — Я велел вам найти тридцать девушек — значит, тридцать! Что толку качать головой, когда уже все платья заказаны? Тридцать туник, тридцать веночков, тридцать пар сандалий и шелковых чулок, тридцать пастушьих посохов — слышите, негодяй?! А вы имеете дерзость предлагать только двадцать три пары рук, чтобы держать их! Ни слова больше! Не желаю слышать больше ни слова! Добудьте мне тридцать девушек, или лишитесь места! — Эту страшную угрозу маркиз прокричал громовым голосом и безапелляционно указал на дверь.

Дворецкий хорошо знал своего хозяина и не стал перечить. Взял шляпу и трость и отправился на розыски. Нечего было и думать заново пересматривать отвергнутых кандидаток — они были безнадежны. Оставался лишь один выход — обратиться ко всем знакомым в Пизе, чьи дочери находились где-нибудь в услужении, и посмотреть, не помогут ли подкуп и лесть.

После целого дня, потраченного на уговоры, посулы и терпеливое улаживание бесчисленных осложнений, итогом стараний дворецкого стало приобретение еще шести пастушек. Это позволило доблестно повысить общее число с двадцати трех до целых двадцати девяти — и в результате у дворецкого осталась лишь одна забота: где раздобыть пастушку номер тридцать?

Этот животрепещущий вопрос и задавал он себе, входя в темный переулок по соседству с Кампо-Санто по пути домой во дворец Мелани. Не спеша шагая посреди мостовой и обмахиваясь носовым платком после утомительного дня, он прошел мимо девушки, стоявшей на пороге одного из домов и, как видно, поджидавшей кого-то, прежде чем войти.

— Вакхово тело! — воскликнул дворецкий (прибегнув к древнему языческому выражению из тех, которые в ходу в Италии и сегодня). — Да я в жизни не видел такой хорошенькой девушки! Вот бы она стала пастушкой номер тридцать — тогда я с легким сердцем отправился бы домой ужинать. Надо спросить ее наудачу. От расспросов я точно не обеднею, а может быть, и окажусь в прибытке. Постойте, душенька, — продолжил он, поскольку при его приближении девушка собралась было скрыться в доме. — Не бойтесь меня. Я дворецкий маркиза Мелани и пользуюсь в Пизе репутацией человека исключительно порядочного. У меня есть к вам предложение, которое может оказаться вам крайне выгодным. Не удивляйтесь: я прямо перейду к делу. Не хотите немного заработать? Разумеется, честно. Вид у вас, дитя мое, не самый богатый.

— Я очень бедна и отчаянно нуждаюсь в честном заработке, — печально отвечала девушка.

— Тогда мы с вами прекрасно подходим друг другу — поскольку у меня есть для вас приятнейшая работа и много денег, чтобы заплатить за нее. Но прежде чем мы перейдем к дальнейшему обсуждению, прошу вас, расскажите мне немного о себе: кто вы и так далее. Кто я такой, вам уже известно.

— Я просто бедная работница, меня зовут Нанина. Больше мне нечего о себе рассказать, синьор.

— Вы живете в Пизе постоянно?

— Да, синьор, то есть раньше жила. Потом на некоторое время уехала. Пробыла год во Флоренции, зарабатывала шитьем.

— Совсем одна?

— Нет, синьор, с младшей сестрой. Я поджидала ее, когда вы подошли ко мне.

— Вы когда-нибудь занимались чем-то, кроме шитья? Не были в услужении?

— Была, синьор. Последние восемь месяцев я проработала горничной при одной даме во Флоренции, а моей сестре позволяли помогать в детской, ей уже одиннадцать, синьор, и она умеет много полезного.

— Почему же вы оставили это место?

— Эта дама с семейством переехала в Рим, синьор. Они хотели и меня забрать с собой, но сестру взять не могли. Мы с ней одни на целом свете и ни за что не разлучились бы — и никогда не разлучимся, — поэтому я была вынуждена уволиться.

— И вот вы вернулись в Пизу — и вам, полагаю, нечем заняться?

— Пока нечем, синьор. Мы вернулись только вчера.

— Только вчера! Должен сказать, вам повезло, что вы повстречались со мной. Надеюсь, у вас в городе найдется кто-то, кто сможет поручиться за ваше благонравие?

— Хозяйка этого дома могла бы, синьор.

— Скажите же, как ее зовут?

— Марта Ангризани, синьор.

— Как! Знаменитая сиделка? Дитя мое, лучше рекомендации и не найти! Помнится, я звал ее во дворец Мелани, когда у маркиза в последний раз случился приступ подагры, но я и не знал, что она сдает комнаты внаем.

— Они с дочерью владеют этим домом так давно, что я уж и не помню, сударь. Мы с сестрой жили здесь с самого моего детства, и я надеялась вернуться сюда. Однако наша чердачная комнатка занята, а комната этажом ниже стоит, увы, гораздо больше, чем мы можем себе позволить.

— Сколько?

Нанина, трепеща от ужаса, назвала недельную плату за комнату. Дворецкий расхохотался.

— А если я предложу вам столько денег, что вы сможете оплатить жилье на год вперед? — спросил он.

Нанина взглянула на него в немом изумлении.

— Если я предложу вам такую сумму? — продолжал дворецкий. — А за это попрошу лишь нарядиться в красивое платье и подавать угощение гостям в роскошно убранной комнате на балу-маскараде у маркиза Мелани?

Нанина не ответила. Лишь отступила на шаг-другой, ошеломленная сильнее прежнего.

— Вы, должно быть, слышали об этом маскараде, — гордо объявил дворецкий. — Последний бедняк в Пизе слышал о нем. Об этом судачит весь город!

Нанина по-прежнему молчала. Если бы ей пришлось отвечать честно, она была бы вынуждена сознаться, что ее ничуть не интересует, о чем «судачит весь город». Последние новости из Пизы, вызвавшие у нее искренний отклик, были новости о смерти графини д’Асколи и об отъезде Фабио в заграничное путешествие. С тех пор она о нем ничего не слышала. Известие о его возвращении в родной город прошло мимо нее, как и все слухи о бале у маркиза. Веление сердца, чувство, в котором у нее не было ни желания, ни способности разбираться, заставило ее вернуться в Пизу, в старый дом, с которым у нее теперь были связаны самые нежные воспоминания. Нанина была убеждена, что Фабио в отъезде, и рассудила, что теперь ее возвращение не может быть истолковано дурно, а сопротивляться искушению снова увидеть знакомые места, связанные для нее с первым великим счастьем и первым великим горем в жизни, она больше не могла. Вероятно, из всех пизанских бедняков она была бы последней, кого заинтересовали бы россказни об увеселениях во дворце Мелани и кто обратил бы на них внимание.

Однако признаться во всем этом она не могла, и ей оставалось лишь смиренно и с превеликим изумлением слушать, как дворецкий из сострадания к ее неосведомленности и с надеждой соблазнить ее своим предложением описывал приготовления к грядущему празднеству и с особой гордостью расписывал великолепие аркадских беседок и изящество пастушеских туник. Когда он закончил, Нанина принуждена была признаться, что ей будет не по себе в пышном платье, к тому же еще и чужом, и что она сильно сомневается в своей способности должным образом услужить важным господам на балу. Однако дворецкий не желал и слышать никаких возражений и потребовал, чтобы к нему вызвали Марту Ангризани, дабы она подтвердила благонадежность Нанины. Когда с этой формальностью было покончено, к полному удовольствию дворецкого, прибежала Ла Бьонделла — на сей раз без ученого пуделя Скарамуччи, своего постоянного спутника на прогулках.

— Это сестра Нанины, — сообщила добрая сиделка, воспользовавшись случаем представить Ла Бьонделлу великому прислужнику великого маркиза. — Очень славная, работящая девочка, плетет прекрасные салфеточки под приборы — вдруг они понадобятся его светлости? А куда ты подевала пса, моя милая?

— Он не мог пропустить мясную лавку в трех кварталах отсюда, как я ни уговаривала, — отвечала Ла Бьонделла. — Сидит там и смотрит на колбасу. Боюсь, он задумал стащить ее!

— Прелестное дитя, — заметил дворецкий и потрепал Ла Бьонделлу по щеке. — Надо будет и ее нанять к нам на бал. Если его светлости потребуется амурчик, юная нимфа или что-то в этом роде, маленькое и легонькое, я вернусь и скажу вам. А пока, Нанина, считайте себя пастушкой номер тридцать и завтра приходите во дворец, в комнату экономки, примерить платье. Чепуха! Не говорите мне, что вы боитесь и стесняетесь. От вас требуется только одно — очаровательно выглядеть, а ваше зеркало наверняка давным-давно твердит, что вам это по силам. Помните о плате за комнату, душенька, и не лишайте будущего себя и свою сестру. Девочка любит сладости? Конечно любит! Что ж, если вы согласитесь прислуживать на балу, обещаю подарить вам для нее целую коробку мармеладных конфет.

— Ой, Нанина, соглашайся, соглашайся! — запищала Ла Бьонделла и захлопала в ладоши.

— Разумеется, она согласится, — сказала сиделка. — Надо быть сумасшедшей, чтобы отказываться от такой великолепной работы.

Нанина совсем растерялась. Немного подумав, она отвела Марту Ангризани в уголок и шепотом спросила:

— Как вы считаете, во дворце, где живет маркиз, будут священники?

— О Небо, нашла о чем спрашивать, дитя мое! — поразилась сиделка. — Священники на маскараде? Скорее уж турки отслужат мессу в соборе! А если ты и встретишь во дворце священника, что с того?

— Ничего, — сдавленным голосом ответила Нанина, после чего побледнела и отошла.

Возвращаясь в Пизу, она больше всего на свете боялась одного — снова встретиться с патером Рокко. Она не забыла, как обнаружила во Флоренции, что он подозревает ее. При одной мысли, что она снова его увидит, после того как ее доверие к нему поколебалось навеки, у нее ослабели ноги и заболело сердце.

— Завтра в комнате экономки вас будет поджидать новое платье, — сказал дворецкий, надевая шляпу.

Нанина сделала реверанс и не решилась возражать. Мысль, что она целый год сможет жить дома, окруженная знакомыми лицами, убедила ее, что нужно вытерпеть все испытания, которые ждут ее на балу, — чему, естественно, поспособствовали и советы Марты Ангризани, и восторг сестры, которой пообещали конфеты.

— Наконец-то все улажено, какое облегчение! — сказал дворецкий, выйдя на улицу. — Посмотрим, что теперь скажет маркиз. Если не извинится, что назвал меня негодяем, едва увидев номер тридцать, значит он самый неблагодарный дворянин на свете!

У парадного входа дворецкий обнаружил рабочих, деловито готовивших украшения и иллюминацию фасада для предстоящей праздничной ночи. Уже собралась небольшая толпа зевак посмотреть, как ставят стремянки и водружают леса. Среди них, на краю толпы, дворецкий заметил даму, которая привлекла его внимание красотой и соразмерностью фигуры (он был страстным поклонником прекрасного пола). Задержавшись полюбоваться ею, он увидел, как мимо просеменил косматый пудель (облизываясь, словно только что перекусил) — и вдруг резко остановился возле дамы, с подозрением принюхался и принялся рычать на нее безо всякого видимого повода. Дворецкий предупредительно поспешил на помощь, чтобы отогнать пса тростью, заметил, как дама вздрогнула, и услышал ее негромкий удивленный возглас:

— Ты снова здесь, чудовище? Неужели Нанина вернулась в Пизу?

Последние слова дали дворецкому, как человеку галантному, предлог обратиться к изящной незнакомке.

— Простите, синьора, — сказал он, — но вы, я слышал, упомянули некую Нанину. Могу ли я спросить, не имеете ли вы в виду хорошенькую работницу, которая живет неподалеку от Кампо-Санто?

— Ее самую, — отвечала дама с большим удивлением и любопытством.

— Вероятно, синьора, вам будет приятно узнать, что она совсем недавно вернулась в Пизу, — учтиво продолжал дворецкий, — более того, она, скорее всего, вот-вот возвысится в свете. Я только что нанял ее прислуживать на большом балу у маркиза, а при таких обстоятельствах ей достаточно разыграть свои карты — и судьба ее обеспечена, нечего и говорить.

Дама поклонилась, устремила на собеседника крайне пристальный и задумчивый взгляд — и вдруг зашагала прочь, не проронив ни слова.

«Любопытно, — подумал дворецкий, направившись к себе. — Надо будет завтра спросить об этой даме у номера тридцать».

Глава II

Смерть Маддалены д’Асколи совершенно перевернула жизнь ее отца и дяди. Когда первое потрясение после тяжкой утраты прошло, Лука Ломи объявил, что теперь, после смерти любимой дочери, не сможет продолжать работу в прежней мастерской, по крайней мере не сразу, — ведь каждый уголок здесь связан с Маддаленой и навевает горестные воспоминания. Поэтому он принял предложение поучаствовать в реставрации нескольких недавно найденных древних скульптур в Неаполе и отправился туда, оставив свою пизанскую мастерскую на попечение и в распоряжение брата.

После отъезда мастера патер Рокко велел тщательно завернуть статуи и бюсты в полотно, запер двери мастерской и, к вящему изумлению всех, кто помнил, какой он умелый и толковый скульптор, более туда не заходил. Церковные обязанности он исполнял по-прежнему прилежно, однако реже привычного посещал дома друзей и знакомых. Чаще всего он наведывался во дворец д’Асколи — осведомлялся у привратника о здоровье дочери Маддалены, которая, как ему неизменно докладывали, благодаря заботам лучших пизанских кормилиц росла не по дням, а по часам. Что до переписки с его учтивым маленьким другом из Флоренции, она прекратилась уже несколько месяцев назад. Человечек вскоре после их беседы сообщил ему, что Нанина находится в услужении у одной из самых почтенных дам в городе, и это, похоже, избавило патера Рокко от всякого беспокойства за нее. Он не делал попыток оправдаться перед ней и лишь попросил своего избыточно-вежливого маленького посетителя былых времен дать ему знать, если девушка оставит нынешнее место.

Почитатели патера Рокко, заметив перемены в его жизни и возраставшую сдержанность манер, говорили, что к старости он становится все более чужд мирскому. Его враги (ибо даже у патера Рокко были враги) не стеснялись утверждать, что перемены эти лишь к худшему, поскольку патер относится к людям того склада, смирение которых должно особенно настораживать. Самого же священника не трогали ни хула, ни похвала. Размеренность и строгость его повседневной жизни не нарушало ничего, и даже неугомонная Сплетня, как часто ни пыталась она удивить его, неизменно терпела неудачу.

Такой была жизнь патера Рокко со дня смерти племянницы до возвращения Фабио в Пизу.

Разумеется, священник одним из первых явился во дворец поздравить молодого дворянина с возвращением. О чем у них шла беседа во время этой встречи, достоверно неизвестно, однако вскоре возникли подозрения, что произошла какая-то размолвка, поскольку свой визит патер Рокко не повторял. Он не жаловался на Фабио, а просто утверждал, что попытался дать молодому человеку добрый совет, однако его слова были превратно истолкованы, поэтому патер полагает, что теперь ему желательно избегать дальнейших столкновений, неприятных для обеих сторон, для чего стоит воздержаться от появления во дворце на некоторое время — впрочем, непродолжительное. На это все только изумлялись. И изумились бы еще больше, если бы их внимание не оказалось полностью поглощено предстоящим балом-маскарадом, что помешало им заметить и другое странное событие в жизни патера Рокко. Спустя несколько недель после разрыва отношений с Фабио священник возобновил прежние занятия скульптурой и отпер давно закрытые двери мастерской своего брата.

Обнаружив это, прежние работники Луки Ломи тут же обратились к нему с просьбой дать им работу, однако им сообщили, что в их услугах не нуждаются. В мастерскую заходили посетители, однако их, к вящему разочарованию, неизменно выпроваживали со словами, что здесь нет ничего нового и смотреть не на что. Так и текли дни до тех пор, пока Нанина не оставила свое место во Флоренции и не вернулась в Пизу. Флорентийский корреспондент немедленно сообщил об этом обстоятельстве патеру Рокко, однако то ли священник был слишком занят скульптурами, то ли это было результатом его осторожности и твердого решения не допускать по отношению к себе и тени подозрений без крайней необходимости, — так или иначе, он не пытался ни увидеться с Наниной, ни даже оправдаться перед ней в письме. Утро он неизменно проводил в одиночестве в мастерской, а днем отправлял церковные службы — и так было до дня накануне бала-маскарада во дворце Мелани.

В то утро он снова зачехлил скульптуры и запер двери мастерской, затем вернулся к себе и более не выходил. Раз или два к нему заглядывали знакомые, однако им сообщали, что он не очень хорошо себя чувствует и не может их принять. Если бы они проникли в его кабинет и увидели его, то немедленно убедились бы, что это отнюдь не пустые отговорки. Они бы заметили, что лицо патера пугающе бледно, а обычная сдержанность на сей раз изменяет ему.

К вечеру тревога усилилась, и старая экономка, попытавшись уговорить его съесть хоть кусочек, была неприятно поражена его ответом: патер Рокко впервые с тех пор, как она пришла к нему в услужение, резко и раздраженно оборвал ее. Вскоре она удивилась еще сильнее, поскольку он отправил ее с запиской во дворец д’Асколи, на что последовал незамедлительный ответ, который церемонно вручил ей один из слуг Фабио. «Давненько оттуда не было ничего слышно. Неужели они помирятся?» — думала экономка, пока несла ответ своему хозяину наверх.

— Мне уже лучше, — сказал патер, прочитав послание. — Настолько лучше, что я, пожалуй, пройдусь. Если кто-то спросит меня, скажите, что я ушел во дворец д’Асколи.

И он направился было к двери, но тут же вернулся и подергал ящик письменного стола, проверив, надежно ли он заперт, и лишь затем ушел.

Он застал Фабио в одной из просторных гостиных во дворце, где тот беспокойно расхаживал из угла в угол, комкая в руках несколько листков бумаги; на столе был расстелен приготовленный на завтрашний вечер маскарадный костюм — простое черное домино.

— Я собирался сам писать вам, — без обиняков сообщил молодой человек, — когда получил ваше послание. Вы предлагаете мне возобновить нашу дружбу, и я принимаю предложение. Не сомневаюсь, все советы по поводу второй женитьбы, которые вы пытались дать мне в нашу прошлую встречу, были от чистого сердца, но они меня рассердили, а поскольку я рассердился, то наговорил вам слов, которые лучше было бы не произносить. Если я причинил вам боль, простите меня. Постойте! Дайте мне еще минуту. Я не договорил. Видимо, вы далеко не единственный человек в Пизе, кому приходит в голову, что я, возможно, женюсь во второй раз. С тех самых пор, как стало известно, что я намерен снова выходить в свет и обещался быть на балу сегодня вечером, меня со всех сторон донимают анонимными письмами — оскорбительными письмами, написанными из побуждений, которые я не в состоянии понять. Мне нужен ваш совет, как лучше всего разоблачить отправителей, а кроме того, у меня к вам есть один очень важный вопрос. Но прежде прочитайте какое-нибудь из писем сами: для примера сгодится любое.

И он, вопросительно уставившись на священника, вручил ему одну записку. Патер Рокко, по-прежнему несколько бледнее обычного, сел у ближайшей лампы и, прикрыв глаза ладонью от слишком яркого света, прочитал следующие строки:

«Граф Фабио! В Пизе ходят упорные слухи, что вы, будучи человеком молодым и отцом ребенка, оставшегося без матери, намерены снова жениться. Приняв приглашение во дворец Мелани, вы показали, что в этих слухах есть доля правды. Вдовцы, верные покойным супругам, не ходят на балы-маскарады, где собираются все самые красивые незамужние женщины в городе. Пересмотрите свое решение, оставайтесь дома. Я знаю вас, мы были знакомы с вашей женой, и это вынуждает меня обратиться к вам с самым серьезным предостережением: остерегайтесь соблазнов, поскольку жениться вторично вам нельзя. Если вы пренебрежете моим советом, то будете раскаиваться до конца дней своих. Я говорю это не без оснований, и основания эти самые веские и роковые, однако раскрыть их я не могу. Если вы не хотите нарушить покой своей жены в ее могиле, если не хотите столкнуться со страшной опасностью — не ходите на маскарад!»

— Я спрашиваю вас — как спросил бы кого угодно: разве это не гнусно?! — с жаром воскликнул Фабио, когда священник вернул ему записку. — Запугивать памятью бедной покойной жены! Нагло намекать, будто я намерен снова жениться, хотя сам я и мысли об этом не допускаю! В чем тайная цель этого письма — и этого, и всех остальных, по сути таких же? В чьих интересах не пускать меня на бал? В чем смысл фразы «нарушать покой своей жены в ее могиле»? Неужели вам нечего посоветовать мне, неужели вы не придумаете плана, как выяснить, чья злодейская рука начертала эти строки? Ответьте мне! Ради всего святого, почему вы молчите?

Священник подпер голову рукой и, отвернувшись от лампы, словно ее свет резал ему глаза, отвечал донельзя тихо и спокойно:

— Я ничего не смогу ответить, поскольку не успел все обдумать. Тайну этого письма невозможно разгадать мгновенно. То, что содержится в нем, удивит и озадачит кого угодно!

— Что вы имеете в виду?

— Подробности я не могу вам сообщить, по крайней мере пока.

— Странно вы говорите — словно что-то скрываете. Неужели вы не можете сказать мне что-то определенное, не дадите никакого совета?

— Я бы посоветовал вам не ходить на бал.

— Не ходить? Почему?

— Если я приведу вам причины, то, чего доброго, лишь понапрасну рассержу вас.

— Отец Рокко, мне не по душе ни ваши слова, ни ваше поведение. Вы говорите загадками, сидите в потемках, спрятав от меня лицо…

Священник мгновенно встал и повернулся к свету.

— Я бы рекомендовал вам следить за собой и обращаться со мной в соответствии с правилами приличия, — произнес он тихо, но твердо, устремив на Фабио неподвижный взгляд.

— Что ж, не будем затягивать беседу, — произнес молодой человек, с видимым усилием взяв себя в руки. — У меня остался к вам один последний вопрос, а больше мне нечего сказать.

Священник наклонил голову в знак того, что готов его выслушать. Он по-прежнему стоял в ярком свете лампы — бледный, спокойный, непреклонный.

— Нельзя исключать, — продолжал Фабио, — что эти письма намекают на какие-то неосторожные высказывания моей покойной жены. Я спрашиваю вас как ее духовного отца и ближайшего родственника, пользовавшегося ее доверием: не говорила ли она когда-нибудь, что желала бы, в случае если я ее переживу, чтобы я воздержался от второго брака?

— Вы когда-нибудь слышали от нее подобные пожелания?

— Ни разу. Но почему вы уклоняетесь, почему отвечаете вопросом на вопрос?

— Потому что не могу вам ответить.

— Почему же?

— Поскольку я не имею права отвечать на вопросы, ответы на которые, как положительные, так и отрицательные, имеют отношение к тому, что я слышал на исповеди.

— Что же, теперь все сказано. — Фабио в ярости отвернулся от священника. — Я думал, вы поможете мне развеять завесу тайны, а вы лишь сделали ее еще гуще. Я не в состоянии понять ни ваших мотивов, ни ваших поступков, но говорю вам то же самое, что выразил бы совершенно иначе, если бы обращался к злопыхателям, написавшим эти письма, будь они здесь: никакие угрозы, никакие тайны, никакие заговоры не помешают мне завтра быть на балу. Я прислушался бы к убедительным доводам, но презираю запугивание. Вот лежит мой маскарадный костюм, и никакая сила на земле не помешает мне надеть его завтра вечером! — И граф показал на черное домино и полумаску, разложенные на столе.

— Никакая сила на земле, — улыбнулся патер Рокко, сделав упор на последнем слове. — Вы по-прежнему суеверны, граф Фабио. Или, по-вашему, маскарад — такое место, где потусторонние силы способны вмешаться в дела смертных?

Фабио вздрогнул и, отвернувшись от стола, пристально поглядел на священника.

— Вы только что предложили не затягивать беседу, — все так же улыбаясь, заметил патер Рокко. — Пожалуй, вы правы: прервавшись сейчас, мы сохраним возможность остаться друзьями. Вы получили мой совет не ходить на бал и отказались ему последовать. Мне нечего добавить. До свидания.

У Фабио явно была готова гневная отповедь, но не успел он произнести ее, как дверь комнаты открылась и затворилась снова, и священник исчез.

Глава III

Назавтра вечером, в час сбора гостей, указанный в приглашениях на бал-маскарад, Фабио еще не покинул своего дворца, а черное домино еще лежало на столе, нетронутое и забытое. Задерживался он не потому, что оставил намерение ехать во дворец Мелани. Твердая решимость быть на балу осталась непоколебимой, и все же Фабио все оттягивал и оттягивал момент отъезда, сам не зная почему. Словно бы некие неведомые силы удерживали его в стенах опустевшего дворца. Будто к огромному, безлюдному, тихому дворцу в ту ночь вернулась колдовская притягательность, утраченная в миг смерти его хозяйки.

Фабио вышел из своих комнат и заглянул в детскую, где спала в колыбельке его малютка-дочь. Он долго сидел и смотрел на нее, молча и с нежностью вспоминая минувшие дни, а затем вернулся к себе. После визита в комнату дочери на него внезапно нахлынуло одиночество, однако он не попытался развеять грусть, даже отправившись на бал. Вместо этого он спустился в кабинет, зажег лампу на письменном столе, после чего открыл секретер и достал из ящика письмо, которое написала ему Нанина. Не в первый раз внезапное чувство одиночества необъяснимым образом напоминало ему о письме юной швеи.

Он медленно перечитал письмо и потом долго держал его в руке раскрытым. «У меня есть все — молодость, титул, богатство, — печально думал он. — Все, к чему стремятся в этом мире. И все же, стоит мне задуматься, есть ли на свете человек, который любит меня по-настоящему искренне, я могу вспомнить только одного — нищую девочку, написавшую эти строки из преданности мне!»

Перед ним все живее представали давние воспоминания о первом знакомстве с Наниной, о первом дне, когда она позировала ему в мастерской Луки Ломи, о его первом визите в чистенькую комнатушку в проулке. Полностью поглощенный этими мыслями, Фабио сидел и рассеянно рисовал пером на листках писчей бумаги, лежавшей перед ним, какие-то линии и закорючки, фрагменты орнаментов, наброски когда-то задуманных скульптур — и вдруг пламя в его лампе замерцало, заставив его встряхнуться и вспомнить о насущных делах.

Он посмотрел на карманные часы. Близилась полночь.

Это открытие наконец напомнило ему, что пора поспешить с отъездом. Через несколько минут он уже спешил на бал — в маске и домино.

Когда он добрался до дворца Мелани, часть увеселений уже осталась позади. Отзвучала игрушечная симфония, завершились шутовские пляски, сопровождавшиеся взрывами хохота, и теперь гости по большей части восстанавливали силы в аркадских беседках, подкрепляясь перед новыми танцами, в которых должны были участвовать все гости. Маркиз Мелани в соответствии со своей репутацией чудака поделил две комнаты в античном стиле, где подавали угощение, на «легкое» и «тяжелое» отделения. К первому относились фрукты, пирожные, сладости, салаты и безобидные напитки, а крепкие вина и сытные блюда подавали во втором. Согласно распоряжению маркиза, перед началом бала тридцать пастушек распределили по комнатам поровну. Однако, когда гости стали все увереннее перетекать в сторону «тяжелого отделения», десять пастушек, приписанные к «легкому», получили приказ прислуживать большинству гостей, которых жажда и голод одолели настолько, что лимонад и пирожные уже не помогали. В числе пяти девушек, оставшихся в комнате с легкими закусками, была и Нанина. Дворецкий сразу понял, что новизна положения не на шутку пугает ее, и мудро предположил, что, если он поставит ее туда, где особенно людно и шумно, от нее не просто не будет толку — она еще и помешает своим более опытным и уверенным в себе товаркам.

Когда Фабио приехал во дворец, веселье в «тяжелом» отделении было в полном разгаре, и несколько важных гостей, воодушевленных античными костюмами пастушек, перешли на латынь — с густым акцентом и героическим пренебрежением условностями, вроде рода, числа и падежа. Отделавшись от знакомых, которые кинулись на него со всех сторон и осыпали поздравлениями с возвращением, Фабио отправился искать уголок потише. Духота, шум, суматоха после нескольких месяцев тихой жизни совершенно ошеломили его, и он не без облегчения прогулялся по полупустым танцевальным залам в противоположный конец роскошной анфилады, где и обнаружил вторую аркадскую беседку, достаточно уединенную, чтобы оправдать свое название.

Когда он вошел туда, там было несколько гостей, но тут вдали послышались первые ноты танцевальной мелодии, и все они поспешили прочь. Рассеянно оглядев прелестное убранство комнаты, Фабио в одиночестве уселся на оттоманку у двери, а поскольку в маске ему уже становилось жарко и неудобно, снял ее. И не успел убрать ее в карман, как со стороны длинного стола с угощениями, за которым стояли пять девушек-прислужниц, послышался слабый вскрик. Фабио тут же поднялся и не поверил своим глазам: лицом к лицу с ним стояла Нанина.

Щеки у нее совершенно побелели. Похоже, к изумлению при виде молодого дворянина примешивался леденящий ужас. Прислужница, стоявшая рядом, машинально протянула руку, чтобы подхватить Нанину, поскольку та схватилась на край стола, когда Фабио бросился в обход и обратился к ней. Когда он приблизился, Нанина уронила голову на грудь и еле слышно вымолвила:

— Я не знала, что вы в Пизе, не думала, что вы будете здесь. Ох, я держу слово, данное в письме, хотя может показаться, будто я грубо нарушила его!

— А я и хочу поговорить с тобой о письме, сказать, что бережно храню его и часто перечитываю, — ответил Фабио.

Нанина спрятала лицо, стараясь скрыть слезы, навернувшиеся на глаза.

— Лучше бы мы никогда не встретились, — выдавила она. — Больше никогда, никогда!

Фабио не успел ничего ответить, как вмешалась прислужница, стоявшая рядом с Наниной.

— Ради всего святого, не заговаривайте с ней здесь! — сердито воскликнула она. — Если войдет дворецкий или кто-то из старших слуг, ей из-за вас не миновать беды. Дождитесь завтра и найдите более подходящее место!

Фабио сразу понял, что упреки ее справедливы. Вырвал листок из записной книжки и написал на нем: «Я должен сказать тебе, как глубоко уважаю и благодарю тебя за это письмо. Завтра в десять у задней калитки садов дворца д’Асколи. Нанина, поверь в мою верность и честь, поскольку я верю в твои». Затем он отцепил от грозди брелоков, привешенных к часам, ключик, завернул его в записку и вложил в руку Нанины. Его пальцы словно сами собой не спешили расстаться с пальцами Нанины, и он хотел было что-то добавить, но тут заметил, как прислужница, уже хотевшая указать ему на дверь, вдруг уронила руку. Она вся побледнела и уставилась за стол немигающим взглядом.

Фабио тут же обернулся и увидел, что в комнате появилась женщина в маске, с ног до головы одетая в желтое. На ней был желтый плащ с капюшоном, желтая полумаска с густой бахромой, прикрывавшей губы, и желтое домино, отделанное по подолу и рукавам длинными узкими фестонами, напоминавшими языки пламени, которые на легком сквозняке так и трепетали. Черные глаза женщины в прорезях маски сияли недобрым светом, золотистая бахрома над губами с каждым ее вздохом медленно колыхалась. Она застыла перед столом, не шевелясь и не произнося ни слова, и ее сверкающие черные глаза вперились в Фабио, стоило ему повернуться к ней. Его вдруг пробил озноб: он заметил, что домино и маска незнакомки были точно того же оттенка желтого, что и драпировки, и мебель, которые выбрала его жена вскоре после свадьбы для отделки своей любимой гостиной.

— Желтая маска! — испуганно зашептали прислужницы и забились подальше за стол. — Опять эта Желтая маска!

— Заставьте ее заговорить!

— Предложите ей угощение!

— Пусть этот господин спросит ее о чем-нибудь. Заговорите с ней, синьор! Пожалуйста, заговорите! Она скользит по дворцу в своем страшном желтом платье, словно привидение!

Фабио машинально посмотрел на прислужницу, которая шептала ему все это. И при этом увидел, что Нанина по-прежнему стоит отвернувшись и прижимая к глазам платок. Похоже, ей было трудно совладать с волнением от их неожиданной встречи — и, по всей вероятности, именно по этой причине она осталась единственной в комнате, кто не заметил присутствия Желтой маски.

— Заговорите с ней, синьор! Пожалуйста, заговорите! — разом зашептали две другие прислужницы.

Фабио снова повернулся к столу. Из-под золотисто-желтой маски на него по-прежнему сверкали черные глаза. Фабио кивнул девушкам, бросил прощальный взгляд на Нанину и двинулся вдоль стола, чтобы обойти его и очутиться с той стороны, где стояла Желтая маска. Сверкающие глаза пристально следили за каждым его шагом. Их злобное сияние словно бы пронизывало его все сильнее и сильнее — и вот он обошел стол и приблизился к неподвижной призрачной фигуре.

Фабио подошел к незнакомке вплотную, но она не шелохнулась, лишь отвела на мгновение взгляд. Фабио остановился и хотел что-то сказать, однако его снова пробил озноб. Его охватил непреодолимый ужас и неописуемое отвращение; он внезапно утратил всякое представление о том, что окружало его, — не слышал ни перешептывания прислужниц за столом, ни нежных переливов танцевальной музыки, ни далекого гула веселой болтовни. Он отвернулся, весь дрожа, и вышел за порог.

Фабио двинулся туда, где звучала музыка, — теперь ему больше всего на свете хотелось оказаться в самой гуще толпы, — однако в одной из малых гостиных его остановил какой-то господин; он только что встал из-за карточного стола и протянул Фабио руку с сердечностью давнего приятеля.

— С возвращением в свет, граф Фабио! — весело воскликнул он и вдруг осекся. — Что с вами? Вы бледны, и рука у вас холодная. Вы не заболели, надеюсь?

— Нет-нет. Просто испугался… сам не знаю чего — испугался одной женщины в очень странном костюме: она до того пристально глядела на меня, что у меня просто земля ушла из-под ног.

— Неужели вы говорите о Желтой маске?

— О ней. Вы видели ее?

— Все ее видели, но никто не сумел заставить ее снять маску или заговорить. Наш хозяин теряется в догадках, кто она, а хозяйка боится ее до полусмерти. А по мне, с нас довольно и ее таинственности, и ее жуткого наряда, и, носи я громкий титул маркиза Мелани, а не скромное имя Андреа д’Арбино, я бы ей сказал: «Синьора, мы тут собрались посмеяться и повеселиться, так что не угодно ли вам будет подать голос и очаровать нас появлением в более красивом наряде?»

Во время разговора они сели за карточный столик — бок о бок и спиной к двери. Пока д’Арбино говорил, Фабио вдруг поежился от озноба и услышал за спиной чье-то тихое дыхание.

Он тут же развернулся — прямо между ними стояла и смотрела на них сверху вниз Желтая маска!

Фабио вскочил с места, его приятель тоже. И снова сверкающие черные глаза уставились прямо в лицо молодому дворянину, и снова его от этого взгляда пронизал леденящий холод.

— Желтая дама, вы знаете моего друга? — воскликнул д’Арбино с деланой серьезностью.

Ответа не последовало. Желтая маска не спускала рокового взгляда с лица Фабио.

— Желтая дама! — продолжал его приятель. — Прислушайтесь — звучит музыка. Потанцуете со мной?

Взгляд ее наконец устремился в сторону, фигура медленно заскользила к выходу из комнаты.

— Мой милый граф, — заметил д’Арбино, — эта женщина определенно произвела на вас впечатление. Право слово, из-за нее вы еще сильнее побледнели. Пойдемте вместе перекусим и выпьем вина — для вас это явно не будет лишним.

Они немедленно отправились в большую комнату с угощениями. К этому времени почти все гости снова ушли танцевать. Поэтому в комнате, кроме них, почти никого не оказалось.

Помимо прочих украшений, в комнате — что, пожалуй, не вязалось с истинно аркадской простотой — было большое зеркало, закрепленное над стойкой с угощениями. Туда д’Арбино и повел Фабио, обменявшись по пути приветствиями с каким-то господином, который смотрелся в зеркало, небрежно обмахиваясь маской.

— Дорогой друг! — вскричал д’Арбино. — Именно вы приведете нас прямиком к лучшей бутылке вина во всем дворце. Граф Фабио, позвольте представить вам моего ближайшего доброго друга кавалера Финелло, с чьим семейством, насколько я знаю, вы уже давно знакомы. Финелло, граф несколько пал духом, и я прописал ему хорошую дозу вина. Вижу, рядом с вами стоит целая шеренга бутылок, и поручаю вам отмерить лекарство. Бокалы сюда! Три бокала, моя прелестная черноглазая пастушка, — три самых больших!

Бокалы принесли, кавалер Финелло выбрал какую-то особую бутылку и наполнил их. Все трое повернулись к стойке, чтобы удобнее было закусывать, и тем самым оказались лицом к зеркалу.

— Ну, теперь провозгласим тост из тостов, — сказал д’Арбино. — Финелло, граф Фабио — за пизанских дам!

Фабио поднес бокал к губам и уже хотел отпить, когда увидел отраженную в зеркале фигуру Желтой маски. Сверкающие глаза снова вперились в него, голова под желтым капюшоном медленно склонилась, словно в знак благодарности за предложенный тост. В третий раз Фабио поежился от необъяснимого озноба и поставил бокал, не притронувшись к вину.

— Что случилось? — спросил д’Арбино.

— Неужели это редкое вино пришлось вам не по вкусу? — удивился кавалер.

— Желтая маска! — прошептал Фабио. — Опять Желтая маска!

Все трое тут же развернулись к двери. Но поздно — фигура исчезла.

— Кто-нибудь знает, кто такая эта Желтая маска? — спросил Финелло. — Судя по походке, это женщина. Непонятно, в чем дело, то ли в странном цвете, который она выбрала для наряда, то ли в манере красться из комнаты в комнату, — но в ней и правда есть что-то загадочное и жуткое.

— Жуткое — это точно, вот и граф подтвердит, — отозвался д’Арбино. — Именно Желтая маска повинна и в упадке его духа, и в бледности лица, а теперь она еще и помешала ему выпить вина.

— Не могу этого объяснить, — проговорил Фабио, тревожно оглядываясь, — однако она следует за мной уже в третью комнату и в третий раз, кажется, смотрит только на меня. Похоже, нервы у меня слабоваты для балов-маскарадов и всяческих приключений — у меня при виде ее мороз по коже. Кто же она?

— На вашем месте, если бы она выследила меня в четвертый раз, я бы потребовал, чтобы она сняла маску, — заметил Финелло.

— А если она откажется? — спросил его приятель.

— Тогда я бы сам сорвал с нее маску.

— Нельзя так поступать с женщинами, — возразил Фабио. — Постараюсь скрыться от нее в толпе. Извините меня, синьоры, но я оставлю вас допивать вино, а затем, если пожелаете, сможете найти меня в бальной зале.

С этими словами он удалился, надел маску и тут же присоединился к танцующим, стараясь держаться в особенно многолюдных уголках залы. Некоторое время эта тактика оправдывала себя, и загадочное желтое домино больше не попадалось ему на глаза. Однако вскоре начались новые танцы, в которых приняло участие подавляющее большинство гостей в бальной зале: фигуры этих танцев напоминали английские деревенские пляски — дамы и кавалеры выстроились напротив друг друга в длинные шеренги. В этой забаве участвовало пар двадцать, и шеренги вытягивались то вдоль, то поперек залы, а зрителям пришлось разойтись в стороны и расположиться ближе к стенам. Фабио вместе со всеми подчинился этой необходимости и стал смотреть, как шеренга танцоров ждет, пока оркестр сыграет вступление, — и там, на противоположном конце двойной шеренги из дам с одной стороны и кавалеров с другой, увидел Желтую маску.

Он тут же отпрянул и скрылся за второй шеренгой танцоров, разместившейся под прямым углом к первой, — и что же? На противоположном конце двойной шеренги нарядных гостей стояла Желтая маска. Фабио метнулся на середину залы — но тут же обнаружил, что Желтая маска заняла его прежнее место у стены и по-прежнему буравит его взглядом сквозь ряды танцоров, даже теперь, когда лицо его было скрыто маской. Эта слежка стала непереносимой, и Фабио ощутил, как к смутной тревоге, донимавшей его до сей поры, примешивается своего рода злое любопытство. Он вспомнил совет Финелло — и решил заставить женщину снять маску, чего бы это ни стоило. С этим намерением он вернулся в аркадскую беседку, где оставил приятелей.

Их он не застал, — должно быть, они отправились в бальную залу искать его. На столе с угощениями оставалось еще вдоволь вина, и он налил себе бокал. Обнаружив, что рука его дрожит, он осушил подряд несколько бокалов, решив набраться смелости перед предстоящей встречей с Желтой маской. Фабио ждал, что вот-вот увидит ее в зеркале, пока пьет, но она так и не появилась, и все же он был совершенно уверен, что заметил, как она выскользнула из бальной залы следом за ним.

Фабио рассудил, что загадочная незнакомка, вероятно, поджидает его в комнате поменьше, и, сняв маску, прошел по анфиладе, но так и не встретил ее и в конце концов очутился у двери в ту аркадскую беседку, где они с Наниной узнали друг друга. Прислужница за столом, заговорившая с ним в тот раз, заметила его на пороге и тут же обежала стол и бросилась к двери.

— Не ходите сюда, не разговаривайте больше с Наниной! — сказала она, ошибочно истолковав причину, которая привела его в эту комнату. — Она и без того сначала испугалась из-за вас, потом плакала — и в итоге совсем не может работать. Дворецкий сейчас здесь — настроен весьма благодушно, но не вполне трезв. Говорит, раз она бледная и с красными глазами, то уже не годится в пастушки, а поскольку сейчас без нее уже можно обойтись, она может идти домой, если хочет. Мы нашли ей старый плащ, она попытается проскользнуть через комнаты, спуститься в людскую и переодеться. Умоляю, не заговаривайте с ней, а не то она снова расплачется, хуже того, дворецкий может заподозрить…

Тут она осеклась, показала на что-то за спиной у Фабио и воскликнула:

— Желтая маска! Ах, синьор, уведите ее в бальную залу, дайте Нанине уйти отсюда!

Фабио резко развернулся и шагнул навстречу Маске, но та, едва они очутились лицом к лицу, медленно попятилась от него. Прислужница, заметив, что желтая фигура удаляется, поспешила назад в беседку, к Нанине.

Женщина в маске медленно удалялась по анфиладе, а затем свернула в галерею, ярко освещенную и красиво убранную цветами. По правую руку из этой галереи был выход в бальную залу, по левую — в переднюю на верху парадной лестницы. Желтая маска прошла несколько шагов налево, затем остановилась. Сверкающие глаза уставились в лицо Фабио, как прежде, но лишь на миг. Он услышал позади легкие шаги — и заметил, как взгляд Желтой маски сместился. Проследив его направление, Фабио обернулся и обнаружил Нанину, закутанную в старый плащ, который ей дали, чтобы она могла незамеченной спуститься в людскую.

При виде Желтой маски девушка испуганно отпрянула и воскликнула:

— Ой, как же мне выйти? Как мне выйти?

— Сюда. — Фабио показал в сторону бальной залы. — Тебя в плаще никто не узнает, все примут его за невиданный маскарадный костюм. — Он взял ее под руку, чтобы успокоить, и шепотом добавил: — Не забудь про завтра.

В этот миг на плечо ему легла рука. Это была рука женщины в маске, и она потянула его прочь от Нанины.

Фабио невольно затрепетал от ее прикосновения, но сохранил присутствие духа настолько, чтобы подать девушке знак бежать. Нанина, бросив пронзительный взгляд на Маску и приглушенно вскрикнув от ужаса, повиновалась и поспешила в бальную залу.

— Мы одни. — Фабио посмотрел прямо в сверкающие черные глаза и решительно протянул руку в сторону Желтой маски. — Скажите, кто вы и почему преследуете меня, или я открою ваше лицо и сам разгадаю эту тайну.

Незнакомка оттолкнула его руку, отступила на несколько шагов, но не произнесла ни слова. Фабио последовал за ней. Нельзя было терять ни секунды: по галерее приближались чьи-то громкие торопливые шаги.

— Сейчас или никогда, — прошептал Фабио и потянулся к маске.

Его снова оттолкнули, но на сей раз незнакомка одновременно подняла свободную руку и сняла желтую маску.

Мягкий свет залил ее лицо.

Это было лицо мертвой жены Фабио.

Глава IV

Синьор Андреа д’Арбино, тщетно обойдя несколько комнат во дворце в поисках графа Фабио д’Асколи, решил напоследок на всякий случай посмотреть и в галерее, которая вела в бальную залу и на парадную лестницу, и обнаружил своего приятеля лежащим на полу в обмороке, а рядом ни души. Д’Арбино решил по возможности не тревожить гостей и сначала обратился за помощью в переднюю. Там он нашел камердинера маркиза, который подавал плащ кавалеру Финелло, собравшемуся уходить.

Финелло с другом отнесли Фабио к открытому окну в передней, а лакей раздобыл воды со льдом. Этого простого средства и свежего воздуха оказалось достаточно, чтобы привести Фабио в чувство, однако приятели обнаружили, что он словно не в себе. Лицо у него стало неподвижным и невыразительным, и друзья не могли этого не заметить, а когда он заговорил, оказалось, что и голос его неуловимо изменился.

— Я нашел вас в коридоре, — сказал д’Арбино. — Отчего вы упали в обморок? Не помните? Из-за духоты?

Фабио помолчал — ему было трудно собраться с мыслями. Посмотрел на лакея, и Финелло подал тому знак уйти.

— Из-за духоты? — повторил д’Арбино.

— Нет, — ответил Фабио каким-то странным, приглушенным и ровным голосом. — Я видел лицо за желтой маской.

— И что же?

— Это было лицо моей покойной жены.

— Покойной жены?!

— Она сняла маску, и я увидел ее лицо. Не таким, каким я помню его в расцвете юности и красоты, и даже не таким, каким я помню его на смертном одре, но таким, какое я видел у нее в гробу.

— Граф! Бога ради, опомнитесь! Возьмите себя в руки, поймите, где вы, и выбросьте из головы этот жуткий бред!

— Избавьте меня от увещеваний, мне их сейчас не вынести. Теперь у меня осталась одна цель в жизни — разгадать эту тайну до конца. Вы поможете мне? Едва ли у меня хватит сил действовать самостоятельно.

Говорил он все тем же неестественно приглушенным спокойным тоном.

Д’Арбино и Финелло украдкой переглянулись, а граф поднялся с оттоманки, на которую его уложили.

— Мы поможем вам во всем, — заверил его д’Арбино. — Можете полагаться на нас до самого конца. С чего вы думаете начать?

— Маска, должно быть, вышла через эту комнату. Спустимся по лестнице и спросим слуг, не видели ли они чего-нибудь.

И д’Арбино, и Финелло отметили про себя, что он не сказал «кого-нибудь».

Они расспросили всех, в том числе и во дворе. Никто из слуг не видел Желтой маски.

Оставался лишь привратник у ворот. Обратились к нему, и в ответ на их вопросы он подтвердил, что определенно видел даму в желтом домино и маске: она с полчаса назад уехала в наемном экипаже.

— Узнаете ли вы кучера, если снова увидите? — спросил д’Арбино.

— Разумеется, это мой старинный приятель.

— И вы знаете, где он живет?

— Да, не хуже собственного адреса.

— Просите чего хотите, только найдите кого-нибудь подменить вас и отведите нас к нему.

Через несколько минут они уже шагали по темным тихим улицам следом за привратником.

— Зайдем сперва в конюшню, — предложил привратник. — Мой приятель-кучер, наверное, едва успел отвезти даму. Скорее всего, он как раз распрягает лошадей, и мы застанем его там.

Привратник оказался прав. Они вошли во двор конюшни и обнаружили, что туда только что вкатили пустой экипаж.

— Вы сейчас отвозили домой с маскарада даму в желтом домино? — Д’Арбино вложил в руку кучера несколько монет.

— Да, синьор, эта дама наняла меня на вечер: я возил ее и с бала, и на бал.

— Откуда вы ее забрали?

— Нипочем не поверите: от ворот кладбища Кампо-Санто.

На протяжении этой беседы Фабио стоял между Финелло и д’Арбино, которые держали его под руки. Услышав этот ответ, граф пошатнулся и вскрикнул от ужаса.

— А куда вы ее отвезли только что?

— Туда же, на Кампо-Санто, — отвечал кучер.

Фабио внезапно высвободился из рук друзей и упал на колени, спрятав лицо. Из его бессвязных восклицаний стало понятно, что он опасается за свой рассудок и молится, чтобы душевные силы не покидали его.

— Отчего он так бурно разволновался? — испуганно спросил Финелло у своего приятеля.

— Тише! — отозвался тот. — Вы слышали, он говорил, что когда увидел лицо за желтой маской, это было лицо его покойной жены?

— Да, и что же?

— Его жена похоронена на Кампо-Санто.

Глава V

Из всех, кто в той или иной роли побывал на балу у маркиза Мелани, раньше всех наутро поднялась Нанина. Она пришла в такое смятение из-за удивительных событий, затронувших и ее, что ни о каком сне не могло быть и речи. Часами лежала она в темноте, не в силах даже сомкнуть веки, а едва занялся рассвет, встала и подошла к окну подышать свежим воздухом раннего утра и в полной тишине подумать обо всем, что произошло с той минуты, когда она вошла во дворец Мелани, чтобы прислуживать гостям на маскараде.

Когда она ночью добралась домой, ее одолевало смешанное чувство ужаса и любопытства, вызванное видом жуткой фигуры в желтой маске, которую она оставила наедине с Фабио в дворцовой галерее, и это смутное чувство заглушало все остальные. Однако утренний свет пробудил иные мысли. Нанина развернула записку, которую вложил ей в руку молодой дворянин, и снова перечитала строки, торопливо нацарапанные на бумаге карандашом. Будет ли считаться дурным поступком, знаком, что Нанина забыла свой долг, если она воспользуется ключом, завернутым в записку, и придет в назначенное время — в десять часов — в сады при дворце д’Асколи? Пожалуй, все же нет; пожалуй, последней фразы, которую написал Фабио, — «Поверь в мою верность и честь, поскольку я верю в твои» — на сей раз хватит, чтобы убедить ее, что она не может поступить дурно, последовав наконец зову сердца. Кроме того, вот он, ключ от калитки, лежит у нее на коленях. И теперь ее долг — воспользоваться им, хотя бы для того, чтобы вернуть владельцу в целости и сохранности.

Едва эта мысль пришла ей в голову и убедила отбросить еще оставшиеся сомнения и возражения, как Нанина вздрогнула от внезапного стука в дверь внизу; она поспешно выглянула и увидела перед домом лакея в ливрее, который пристально всматривался в окна, дожидаясь, когда кто-нибудь проснется и выглянет на стук.

— Здесь живет сиделка Марта Ангризани? — спросил лакей, когда Нанина показалась в окне.

— Да, — отвечала та. — Мне позвать ее? Кто-то заболел?

— Позовите поскорее, — сказал лакей. — Она требуется во дворце д’Асколи. Мой хозяин граф Фабио…

Продолжения Нанина дожидаться не стала. Бросилась в спальню сиделки и тут же разбудила ее, чуть ли не грубо.

— Он заболел! — вскричала она, задыхаясь. — Ой, скорее, скорее! Он заболел и послал за вами!

Марта спросила, кто послал за ней, и, услышав ответ, пообещала не терять ни минуты. Нанина бросилась вниз по лестнице сообщить лакею, что сиделка уже одевается. Подбежав, она увидела, насколько серьезно его лицо, и испугалась. Обычная застенчивость мгновенно покинула Нанину, и она уговорила лакея, не пытаясь скрыть тревоги, рассказать ей, в чем состоит недуг его хозяина и от чего он слег сразу после бала.

— Я об этом ничего не знаю, — отвечал лакей, несколько удивленный взволнованными расспросами Нанины. — Мне лишь известно, что часа два назад хозяина привели домой двое синьоров, его друзья, и он был в крайне скверном состоянии, — мне показалось, он не в своем уме. По их словам я понял, что какая-то женщина на балу сняла маску и показала ему лицо, и это стало для него страшным потрясением. Понятия не имею, как такое могло произойти, но когда послали за доктором, он был очень озабочен и сказал, что подозревает мозговую горячку.

Тут лакей умолк, поскольку, к своему изумлению, увидел, как Нанина убегает прочь от него, а затем услышал где-то в доме ее отчаянные рыдания.

Марта Ангризани успела второпях одеться и едва бросила взгляд в зеркало, чтобы проверить, прилично ли показываться во дворце в таком виде, когда вдруг ее шею обвили две руки, и не успела она и слова вымолвить, как обнаружила, что у нее на груди плачет Нанина.

— Он болен, он может умереть! — всхлипывала бедняжка. — Мне обязательно нужно пойти с вами и ухаживать за ним. Марта, вы всегда были добры ко мне, будьте сегодня еще добрее. Возьмите меня с собой, возьмите меня с собой во дворец!

— Тебя, дитя мое?! — воскликнула сиделка, мягко отстраняя ее руки.

— Да, да! Пусть всего на час! — взмолилась Нанина. — Пусть всего на один маленький-маленький часик каждый день. Просто скажите, что я ваша помощница, и меня пустят. Марта! У меня сердце разобьется, если я не увижу его и не помогу ему поправиться!

Сиделка медлила в нерешительности. Нанина снова бросилась ей на шею и прижалась к лицу доброй женщины щекой, которая вся пылала, хотя еще миг назад по ней струились слезы.

— Марта, я люблю его, хотя он и знатный господин, люблю всем сердцем, всей душой, изо всех сил! — шептала она взволнованной скороговоркой. — И он меня любит. Он бы женился на мне, если бы я не сбежала, чтобы уберечь его от этого шага. Я могла таить свою любовь, пока он был здоров, я могла подавить ее, задушить, уморить в разлуке. Но теперь он болен, и это выше моих сил, мне не совладать с ней. Ох, Марта! Не разбивайте мне сердце, не отказывайте мне! Я столько вытерпела ради него, что заслужила право ухаживать за ним!

На последний довод Марте оказалось нечего возразить. У нее было одно великое и редкое для пожилой женщины достоинство: она не забыла собственную юность.

— Идем, дитя мое, — ласково проговорила она. — Я и не подумаю тебе отказывать. Вытри глаза, надень мантилью, а когда будем разговаривать с доктором, притворись, пожалуйста, уродливой старухой, если хочешь, чтобы тебя пустили к больному вместе со мной.

Впрочем, получить разрешение находиться в комнате больного Нанине оказалось проще, чем опасалась Марта Ангризани. По мнению врача, было очень важно, чтобы больной видел вокруг своей постели знакомые лица. Поэтому Нанине оказалось достаточно заявить, что Фабио хорошо знает ее, поскольку она позировала ему, когда он изучал скульптуру, как ее тут же приняли в качестве доверенной помощницы Марты и допустили в комнату больного.

Вскоре оправдались худшие ожидания врача по поводу больного. Горячка перекинулась на мозг. Почти полтора месяца Фабио пролежал в постели на грани смерти — то метался в бреду с неукротимой силой, как бывает при лихорадке, то впадал в безмолвное, неподвижное, бессонное оцепенение, служившее ему единственным отдыхом. Наконец настал благословенный день, когда Фабио впервые сумел насладиться сном, а врач наконец заговорил о надежде на будущее. Но и этой неровной дремоте была присуща жуткая особенность, проявлявшаяся прежде в разгар горячки. Из еле слышных обрывков фраз, которые Фабио то и дело произносил во сне, как и из буйного бреда в те дни, когда рассудок его помутился, с неизбежностью следовал печальный вывод: днем и ночью, час за часом Фабио был одержим одной лишь мыслью о фигуре в желтой маске.

Понемногу телесное здоровье вернулось к нему, и тогда лечащий врач начал все сильнее опасаться за состояние его рассудка. Признаков серьезного умственного расстройства не наблюдалось, однако больной был чрезвычайно подавлен и пребывал в неизменной прострации, вызванной абсолютной уверенностью в реальности страшного видения, представшего ему на маскараде, и это вызывало у врача сильнейшие сомнения в исходе болезни. Он с огорчением видел, что больной хотя и окреп, но ничем не интересуется, кроме одного. Фабио настойчиво требовал, чтобы к нему каждый день пускали Нанину, но стоило ему убедиться, что желание его будет исполнено в точности, как все остальное становилось ему безразлично. Даже когда ему предложили, чтобы Нанина час в день читала ему отрывки из любимых книг, в надежде пробудить у него подобие удовольствия, он лишь вяло согласился. Шли недели, и все же, несмотря на все усилия, никто не мог заставить Фабио даже улыбнуться.

Однажды Нанина начала, по обыкновению, читать ему, но вскоре Марта Ангризани шепнула ей, что больной задремал. Нанина со вздохом прервала чтение и стала печально смотреть, как Фабио лежит возле нее, бледный, слабый, и даже во сне с лица его не сходит скорбное выражение — до чего же он переменился по сравнению с началом их знакомства. Наблюдать, как он мечется в бреду, в ужасные дни разгара болезни было тяжким испытанием, однако смотреть на него сейчас и с каждым днем терять надежду оказалось еще тяжелее.

Ее глаза и мысли были с состраданием обращены к Фабио, когда дверь в спальню открылась и вошел врач в сопровождении Андреа д’Арбино, чье участие в удивительном приключении с Желтой маской заставило его теперь особенно интересоваться ходом выздоровления Фабио.

— Вижу, спит и вздыхает во сне, — сказал врач и подошел к постели. — Главная жалоба остается прежней, — продолжал он, обращаясь к д’Арбино. — Я уже перепробовал, пожалуй, все средства, чтобы вывести его из смертоносной апатии, но за последние две недели не удалось продвинуться ни на шаг. Невозможно поколебать его уверенность в реальности лица, которое он видел (точнее, считает, будто видел), когда сняли желтую маску, а пока он упорствует в своем вопиющем представлении о случившемся, он будет лежать здесь: физически он, несомненно, выздоравливает, однако умственно ему лишь становится хуже.

— Наверное, с ним, беднягой, сейчас нет смысла разговаривать?

— Напротив, как всегда бывает при навязчивых идеях, он прекрасно способен рассуждать о чем угодно, кроме одного — того, в чем заблуждается. Я часами спорил с ним — все напрасно. К несчастью, он обладает обостренной нервной чувствительностью и живым воображением; а кроме того, подозреваю, что его с детства приучили к суевериям. Вероятно, призывать его логически рассуждать о духовных материях было бессмысленно и тогда, когда его разум пребывал в полном здравии. Он по складу своему мистик и мечтатель, а с людьми такого толка наука и логика бессильны.

— А когда вы его урезониваете, он просто слушает или пытается возразить?

— У него на все один ответ — увы, тот самый, от которого труднее всего отмахнуться. Когда я пытаюсь убедить его, что он бредит, он на это всегда требует от меня рационального объяснения случившегося с ним на маскараде. Между тем нам с вами при всей нашей убежденности, что он стал жертвой какого-то гнусного сговора, пока не удалось разгадать тайну Желтой маски. Здравый смысл подсказывает, что граф придерживается на сей счет ошибочной точки зрения, а мы с вами — правильной; однако мы не в состоянии доказать это ему наглядно и осязаемо, можем лишь теоретизировать, когда он просит нас дать свое объяснение; словом, при нынешнем состоянии больного любые наши попытки повлиять на его мнение, очевидно, лишь заставляют его еще сильнее сосредоточиться на бредовой идее.

— Если мы до сих пор блуждаем в потемках, то не из-за недостатка усердия с моей стороны, — немного помолчав, заметил д’Арбино. — Я не прекращаю расспросы и расследования с тех самых пор, когда кучер, отвозивший ту женщину домой, сделал свое сенсационное заявление. Я предложил за сведения о ней награду в двести скудо, лично допросил всех слуг во дворце и ночного сторожа с Кампо-Санто, просмотрел полицейские архивы и затребовал списки постояльцев у хозяев всех гостиниц и постоялых дворов, чтобы напасть на след этой женщины, но везде потерпел неудачу. Если полное выздоровление моего бедного друга и в самом деле зависит от того, удастся ли опровергнуть его бредовую идею вескими доводами, увы, у нас мало надежды исцелить его. Что касается меня, я признаю, что мои возможности исчерпаны.

— Надеюсь, мы еще не капитулировали, — возразил врач. — Необходимые доказательства могут оказаться там, где мы меньше всего ожидаем найти их. Случай, безусловно, огорчительный, — продолжал он, машинально щупая пульс спящему больному. — Вот он лежит, и ему нужно лишь одно — восстановить природную эластичность разума, и вот мы — стоим у его постели и не можем избавить его от бремени, которое не позволяет его способностям проявиться в полной мере. Повторяю, синьор Андреа, — избавить его от бредовой идеи, будто он жертва потусторонних сил, способно лишь яркое практическое доказательство, что он заблуждается. Сейчас он находится в положении человека, которого с рождения держали в темной комнате, и он поэтому отрицает существование дневного света. Если мы не сможем открыть ставни и показать ему небо за ними, нам никогда не удастся обратить его к познанию истины.

С этими словами врач собрался было выйти из комнаты и только теперь заметил Нанину, которая при его появлении отошла от постели и стояла у двери. Он посмотрел на нее, приветливо покачал головой и сказал Марте, которая хлопотала в соседней комнате:

— Синьора Марта, вы, сдается мне, упоминали как-то, что ваша очаровательная и заботливая маленькая помощница живет в вашем доме. Прошу вас, скажите, достаточно ли она бывает на свежем воздухе?

— Очень мало, синьор дотторе. Из дворца она спешит домой к сестре. Право, она бывает на свежем воздухе совсем мало.

— Так я и думал! Об этом говорят ее бледные щеки и опухшие глаза. Вот что, милая, — обратился он к Нанине. — Вы очень хорошая девушка и, конечно, исполните мои назначения. Каждое утро, прежде чем идти сюда, непременно гуляйте. Вы еще слишком юны, вам вредно сидеть взаперти день-деньской, иначе вы попадете ко мне в качестве пациентки и не сможете выполнять свои обязанности здесь. А теперь, синьор Андреа, я весь в вашем распоряжении. Дитя мое, запомните: ежедневные прогулки на открытом воздухе, за городом, иначе вы заболеете, поверьте мне на слово!

Нанина пообещала все исполнить, но говорила рассеянно и, похоже, едва замечала, с какой добротой и дружелюбием обращается к ней врач. На самом деле все ее мысли были поглощены прозвучавшим у постели Фабио. Нанина не упустила ни слова из того, что врач говорил о своем больном и о непременных условиях его выздоровления. «Ах, вот бы найти доказательство, которое исцелит его!» — подумала она, робко скользнув на свое место у постели, когда врач и синьор Андреа вышли.

Вернувшись домой, Нанина обнаружила, что ее ждет письмо, и с огромным удивлением увидела, что написал его не кто-нибудь, а сам великий скульптор Лука Ломи. Письмо было совсем короткое: мастер просто сообщал ей, что вернулся в Пизу и желает узнать, сможет ли она позировать ему для нового бюста — заказа богатого иностранца из Неаполя.

Нанина немного поспорила сама с собой, стоит ли ей ответить на письмо самым трудным для нее способом, то есть написать Луке Ломи, или самым простым, то есть сказать ему все лично, и решила пойти в мастерскую и сообщить скульптору, что никак не сможет послужить ему моделью, по крайней мере в ближайшем будущем. Изложить это должным образом на бумаге заняло бы у нее целый час, а произнести — всего несколько минут. Поэтому она снова надела мантилью и отправилась в мастерскую.

Уже у дверей, когда она позвонила, ей вдруг пришла в голову одна мысль — Нанина сама удивилась, как не подумала об этом раньше. А вдруг она встретит патера Рокко в мастерской его брата? Было уже поздно отступать, однако не поздно спросить, прежде чем войти, не в мастерской ли сейчас священник. Поэтому, когда дверь Нанине открыл один из работников, она первым делом уточнила — встревоженно и смущенно, — где патер Рокко. Узнав, что сейчас он не с братом, она достаточно успокоилась и смогла войти и извиниться перед скульптором.

Нанина решила, что довольно сказать ему, не вдаваясь в подробности, что сейчас она состоит сиделкой при больном и поэтому не имеет возможности подолгу просиживать в студии. Лука Ломи выразил большую досаду, что не сможет заполучить ее в натурщицы, — похоже, он и вправду расстроился, — и изо всех сил попытался убедить ее, что при желании она смогла бы найти время и ухаживать за больными, и позировать ему. Чем сильнее она возражала против его уговоров и посулов, тем упорнее он их повторял. Когда Нанина вошла, он смахивал метелочкой из перьев пыль со своих любимых статуй и бюстов, накопившуюся после его долгого отсутствия, и во время разговора продолжил это занятие, а тем временем придумывал все новые доводы, чтобы заставить Нанину пересмотреть свое решение и согласиться позировать для его новых скульптур, и неизменно получал на них вежливый, но решительный отказ с извинениями; так они и двигались по мастерской в сторону выхода — он впереди, она следом.

Очутившись у дверей, Лука остановился, не договорив очередного довода, перед статуей Минервы. Он уже обмахнул ее, но с нежностью вернулся обмахнуть снова. То было его любимое произведение, единственный оставшийся у него хороший портрет покойной дочери (пусть и считалось, что это скульптура на античный сюжет). В память о Маддалене он отказался расставаться со скульптурой и сейчас, приблизившись к ней с метелкой в руке во второй раз, рассеянно умолк и встал на табурет, чтобы взглянуть на лицо поближе и сдуть несколько пылинок со лба. Нанина сочла это удачным поводом избежать дальнейших настойчивых уговоров. И собралась было выскользнуть за дверь, коротко попрощавшись, когда вырвавшийся у Луки Ломи возглас заставил ее застыть на месте.

— Гипс! — вскричал мастер, приглядевшись к волосам статуи там, где они спускались на лоб. — Здесь гипс!

Он поспешно достал перочинный нож и извлек крошку белого вещества из бороздки между двумя завитками у самой кромки волос.

— И верно, гипс! — взволнованно воскликнул он. — Кто-то делал слепок с лица моей статуи!

Он спрыгнул с табурета и с гримасой подозрительности оглядел все уголки мастерской.

— Я этого так не оставлю, — процедил он. — Статуи оставались на попечении Рокко, и он в ответе, если кто-то крал слепки с какой-то из них. Сейчас же потребую у него объяснений.

Нанина поняла, что он ее не замечает, и решила, что настал удачный момент осуществить задуманное и уйти. Она открыла дверь мастерской и по меньшей мере в двадцатый раз выразила сожаление, что не сможет позировать ему.

— Я тоже сожалею, дитя мое, — отозвался скульптор, с досадой оглядываясь в поисках шляпы.

По всей видимости, он нашел ее, едва Нанина вышла, поскольку она услышала, как он кричит работнику в дальней части мастерской, чтобы тот, если его будут искать, говорил, что он ушел к патеру Рокко.

Глава VI

Когда Нанина наутро встала с постели, сильный приступ мигрени и ощущение подавленности и разбитости напомнили ей, что необходимо следовать совету врача и ради сохранения здоровья чаще бывать на свежем воздухе и ходить пешком. До начала ежедневного дежурства во дворце д’Асколи оставалось еще более двух часов, и она решила потратить свободное время на утреннюю прогулку за городом. Ла Бьонделла с удовольствием присоединилась бы к ней, но ей недавно поступил большой заказ на салфеточки и теперь предстояло весь день сидеть дома за работой. Вот почему, когда Нанина вышла из дома, ее единственным спутником был ученый пудель Скарамучча.

Нанина вышла на окраину кратчайшей дорогой, а пес трусил рядом, как всегда настороженный, время от времени нежно тыкался большим круглым носом ей в руку и то и дело, чтобы привлечь ее внимание, забегал вперед и лаял. Однако все его старания остались незамеченными. Нанина снова задумалась обо всем, что сказал накануне врач у постели Фабио, а эти мысли повлекли за собой другие, не менее важные, связанные с загадочной историей встречи молодого дворянина с Желтой маской. Поглощенная всем этим, она не обращала внимания на ужимки пса. Даже красота утра тщетно взывала к ней. Нанина ощущала свежесть прохладного ароматного воздуха, но едва ли замечала прелестную голубизну неба и яркий солнечный свет, придававшие живость и праздничность даже самым обыденным предметам вокруг нее.

Нанина бродила так целый час, устала и стала искать тенистое местечко, где можно было бы отдохнуть.

Вокруг нее и позади тянулась большая дорога и простирались поля, но рядом стоял деревянный домик — то ли гостиница, то ли кофейня, — за которым раскинулся большой тенистый увеселительный сад с гостеприимно распахнутыми воротами. В саду плотники ладили помост для фейерверков, а в остальном там было тихо и довольно пусто. Людно там бывало в основном по вечерам, когда этот сад становился чем-то вроде лондонского парка Рэнило-гарденс, только в деревне: пизанцы искали здесь чистого воздуха и развлечений после утомительного дня. Нанина увидела, что сейчас в саду нет посетителей, и отважилась войти, собираясь отыскать самое прохладное местечко и четверть часа отдохнуть, прежде чем возвращаться в Пизу.

Обогнув дощатый павильон в уединенной части сада, она вдруг заметила, что пса нет рядом, и, оглянувшись, увидела его за павильоном — он замер, насторожив уши и уткнувшись носом в землю, поскольку, очевидно, в этот самый миг учуял нечто подозрительное.

Решив, что он, должно быть, задумал нападение на какую-то злополучную кошку, Нанина проследила, куда он смотрит. Плотники, сооружавшие помост для фейерверков, как раз отчаянно заколотили молотками. Грохот заглушил рычание Скарамуччи, однако Нанина почувствовала его, положив руку на спину пса. Ей стало любопытно, и она пригнулась, чтобы вместе с ним заглянуть в павильон через щель между досками.

Нанина вздрогнула, обнаружив, что в павильоне сидят мужчина и женщина. Она смотрела снизу, поэтому не видела их лиц, однако узнала — или ей почудилось — узор на платье дамы: она видела его прежде, когда работала в ателье мадемуазель Грифони. Нанина тут же выпрямилась и выискала глазами дырочку в доске примерно на уровне своего роста — там вывалился сучок. Она заглянула туда и убедилась, оставшись незамеченной, что дама в знакомом платье была именно той, за кого она ее приняла, — и увидела не только Бриджиду, как и ожидала, но и патера Рокко. В этот самый миг плотники перестали колотить молотками и принялись пилить. Теперь со стороны помоста доносился другой шум — мерный и не настолько громкий. Он позволил Нанине различить голоса сидевших в павильоне, и она услышала, как Бриджида произносит имя графа Фабио.

Нанина мгновенно присела рядом с псом и крепко зажала ему пасть обеими руками. Другого способа помешать Скарамучче рычать она не знала, а теперь, когда молотки перестали грохотать, его могли услышать. Два слова «граф Фабио» в устах другой женщины вызвали у Нанины приступ ревнивого беспокойства. Что собиралась сказать Бриджида в связи с этим именем? Она никогда не приближалась ко дворцу д’Асколи — тогда по какому праву, по какой причине она взялась говорить о Фабио?

— Вы слышали, что я сказала? — донесся до Нанины вопрос Бриджиды, произнесенный самым ледяным и жестким тоном.

— Нет, — отвечал священник. — По крайней мере, не все.

— Тогда я повторю. Я спросила, что побудило вас так внезапно отказаться от всяких дальнейших опытов над суевериями графа Фабио?

— Прежде всего, результат первого опыта оказался значительно серьезнее, чем я предполагал, поэтому, думается мне, поставленная цель уже достигнута.

— Что ж, однако это не единственная причина.

— Еще одно потрясение может оказаться смертельным для него. Я могу пойти на ложь во спасение, дабы не позволить ему жениться во второй раз, но не могу брать на душу грех убийства.

— Такова ваша вторая причина, однако я уверена, что есть и третья. Срочность, с которой вы послали мне вчера записку с просьбой о встрече в этом уединенном месте, настойчивость, с которой вы попросили — я могла бы даже сказать, приказали — принести с собой восковую маску, — все это, по-моему, указывает на какие-то чрезвычайные обстоятельства. Что же произошло? Я женщина, мое любопытство должно быть удовлетворено. Вы доверили мне уже столько тайн, — пожалуй, вам не нужно раздумывать, прежде чем доверить мне еще одну.

— Пожалуй, нет. Однако на сей раз тайна не такая уж и важная. Вы знаете, что восковая маска, которую вы надели на бал, была отлита в гипсовой форме, снятой с лица статуи, которую создал мой брат?

— Да, мне это известно.

— Мой брат недавно вернулся в студию, нашел застрявшую в волосах статуи крошку гипса, из которого я делал форму, и потребовал от меня объяснений, поскольку именно мне было поручено следить за порядком в мастерской. Я постарался предоставить объяснения, однако они не убедили его, и он говорит, что не оставит этого дела так просто. Поскольку восковая маска больше не понадобится, я считаю необходимым уничтожить ее и попросил вас принести ее сюда, поскольку хочу своими глазами увидеть, как она будет расплавлена или разломана. Теперь вам известно все, что вас интересовало, — а следовательно, теперь моя очередь напомнить вам, что я до сих пор не получил ответа на первый вопрос, с которым обратился к вам в начале нашей встречи. Вы принесли с собой восковую маску?

— Нет, не принесла.

— Почему же?

Едва прозвучал этот вопрос, как Нанина почувствовала, что пудель норовит вывернуться из ее рук, стиснувших ему челюсти. До этого она вслушивалась с таким напряженным вниманием, была настолько поглощена изумлением, ужасом и ожиданием, что не замечала, как пес стремится вырваться, и лишь машинально зажимала ему пасть. Но теперь он отбивался до того бешено, что Нанина поняла: если сейчас не придумать другого способа успокоить его, он высвободит пасть и выдаст их рычанием.

Сама мысль, что она пропустит хотя бы слово из этого судьбоносного разговора, была для нее мучительна, и в отчаянии она попыталась улестить пса, воспользовавшись его привязанностью к ней, — вдруг обняла его за шею и поцеловала в морду, заросшую грубой шерстью. Этот стратегический ход привел к победе. Все эти годы Скарамучча не получал от хозяйки особых знаков внимания, разве что изредка она гладила его по голове или угощала кусочком сахара. Неожиданно теплая ласка Нанины совершенно ошеломила его собачью натуру, и он стал бешено извиваться в ее объятиях, чтобы в ответ лизнуть ее в лицо. Это Нанина без труда предотвратила — и теперь в ее распоряжении оказалось еще несколько минут, чтобы постоять за павильоном и послушать разговор, не опасаясь быть обнаруженной.

Ответ Бриджиды на вопрос патера Рокко она пропустила, однако успела уловить ее дальнейшие слова.

— Мы здесь одни, — говорила Бриджида. — Я женщина и не могу ручаться, что вы не пришли вооруженным. Это простая предосторожность с моей стороны: я не хочу, чтобы вам представился случай заполучить восковую маску, пока я не выдвину своих условий.

— Раньше вы не упоминали об условиях.

— Верно. Помню, я говорила вам, что мне не нужно ничего, кроме невиданной возможности пойти на маскарад в обличье моей покойной соперницы и насладиться своей способностью напугать человека, который жестоко высмеял меня когда-то в мастерской. Все это правда. Но правда и то, что наш опыт над графом Фабио вынудил меня задержаться в городе значительно дольше, чем я намеревалась, и теперь у меня не осталось ни гроша, а между тем я заслуживаю награды. Короче говоря, готовы ли вы выкупить у меня маску за двести скудо?

— В моем распоряжении нет и никогда не было и двадцати скудо.

— Хотите получить восковую маску — найдите две сотни. Я не хочу угрожать вам, но деньги должна получить. Я говорю о сумме в двести скудо, поскольку именно такую награду друзья графа Фабио публично пообещали за сведения о женщине, появившейся на маскараде у маркиза Мелани в желтой маске. Если мне захочется получить эти деньги, достаточно всего-навсего отправиться во дворец, взяв с собой восковую маску, и признаться, что я и есть та женщина. Представьте себе, что будет, если я так и поступлю: ничего плохого мне сделать не смогут, а я разбогатею на двести скудо. А вот вам, безусловно, не поздоровится, если заинтересуются, кто сделал восковой слепок и кто придумал этот кошмарный костюм…

— Бессовестная! Можно подумать, ваши голословные обвинения способны бросить тень на меня!

— Патер Рокко, я впервые за все время нашего приятнейшего знакомства вижу, как вы выходите за рамки приличий. Я оставлю вас, пока вы не опомнитесь. Если вам захочется принести мне извинения за то, что назвали меня бессовестной, и получить восковую маску, почтите меня своим посещением сегодня до четырех часов дня и принесите с собою двести скудо. Опоздаете — и все кончено.

Последовало молчание, а затем Нанина рассудила, что Бриджида, видимо, уходит, поскольку услышала шелест платья на лужайке перед павильоном. К несчастью, Скарамучча тоже услышал его. Он вывернулся из рук хозяйки и зарычал.

Рычание заставило патера Рокко насторожиться. Нанина услышала, как он встал и вышел из павильона. Если бы Нанина сразу сообразила, что делать, у нее, наверное, хватило бы времени спрятаться за деревьями, но она до того растерялась, что не успела взять себя в руки. Не способная ни двигаться, ни думать, она не могла даже вздохнуть и лишь смотрела, как тянется к ней из-за павильона тень священника. Миг — и они очутились лицом к лицу.

Патер Рокко остановился в нескольких шагах от Нанины. Та по-прежнему сидела под стеной павильона и машинально придерживала пса одной рукой. Это оказалось большой удачей для священника. Внушительные клыки Скарамуччи оскалились, косматая шерсть встала дыбом, глаза сверкали, а рычание из сердитого стало свирепым — пес был готов в одну минуту растерзать не только патера Рокко, но и всех пизанских церковников.

— Ты все слышала, — спокойно проговорил священник. — Я вижу по лицу. Ты слышала все.

Нанина не могла вымолвить ни слова, не могла даже отвести от него взгляда. Лицо священника неестественно застыло, а в глазах читалось неутолимое отчаяние, безропотное и бездонное, от которого у Нанины по телу побежали мурашки. Она отдала бы все что угодно, лишь бы встать на ноги и убежать от него подальше.

— Когда-то я не поверил тебе и тайно следил за тобой, — после недолгого молчания продолжил священник с непостижимой тихой печалью в голосе. — А теперь ты поступила со мной точно так же, как я с тобой. Когда-то ты доверила мне все свои надежды. Возможно ли, что это разоблачение и гибель настигли меня за то, что я оказался недостоин твоего доверия, и ты стала орудием возмездия? Возможно ли, что такова кара небесная, — или же это просто случай с его слепым правосудием?

Он с сомнением возвел глаза к небу и вздохнул. Нанина невольно проследила, куда он смотрит. Должно быть, он почувствовал ее взгляд, поскольку вдруг снова посмотрел на нее сверху вниз.

— Почему ты молчишь? Боишься? — спросил он. — Я не сделаю тебе ничего дурного: с тобой твоя собака, да и рабочие рядом, довольно лишь крикнуть. Я не сделаю тебе ничего дурного — и не желаю тебе зла. Возвращайся в Пизу, расскажи, что слышала, верни рассудок тому, кого любишь, и погуби меня. Таков сейчас твой долг — исполни его! Я никогда не был тебе врагом, даже когда оскорбил тебя подозрениями. Я и сейчас не враг тебе. Ты не виновата, что через тебя совершили злодеяние, не виновата, что я отвергнут как орудие справедливого воздаяния и не верну Церкви ее богатства. Встань, дитя, ступай своей дорогой, а я пойду своей и подготовлюсь к неминуемому. Если мы больше не встретимся, помни, что я простился с тобой без единого резкого слова, без единого неодобрительного взгляда — простился с тобой, зная, что первые же слова, произнесенные тобой в Пизе, навсегда погубят мое доброе имя и лишат меня великой цели в жизни.

Проговорив все это с неизменным спокойствием, всегда отличавшим его манеру держаться, патер Рокко некоторое время смотрел на Нанину неподвижным взглядом, а затем снова вздохнул и двинулся прочь. Прежде чем скрыться за деревьями, он сказал: «Прощай», но до того тихо, что Нанина едва расслышала. Когда он исчез из виду, Нанина почувствовала странную растерянность, мешавшую ей ясно думать. Кто кого обидел — она его или он ее? Его слова совсем сбили с толку ее простое сердечко и легли на него камнем. Ее одолели смутные опасения, страх и внезапное нежелание задерживаться возле павильона. Она встала на ноги и, придерживая пса, чтобы не убежал, поспешила из сада на дорогу. Яркое солнце и вид на раскинувшийся перед ней город изменили ход мыслей Нанины: теперь ее занимали только Фабио и будущее.

Нанину охватило жаркое желание поскорее вернуться в Пизу. Она ускорила шаг насколько могла. Слуги, вышедшие отдохнуть во двор, сказали ей, что доктор уже здесь. Едва завидев Нанину, он сразу понял, что с ней что-то случилось, и отвел ее из комнаты больного в пустой кабинет Фабио. Там она рассказала ему все.

— Вы спасли его! — возликовал врач. — Теперь я ручаюсь за его выздоровление. Дождемся, когда эта женщина придет сюда за вознаграждением, а там уж предоставьте мне воздать ей по заслугам. А до тех пор, душенька, ни под каким видом не покидайте дворец без моего разрешения. Я немедленно пошлю за синьором Андреа д’Арбино: пускай придет и тоже узнает от вас об этом необычайном открытии. А теперь ступайте и почитайте графу, как обычно, пока я не позову вас, только, умоляю, ни слова о том, что вы рассказали мне. Его необходимо тщательно подготовить ко всему, что мы имеем сообщить ему, а пока идут приготовления, пусть остается в полном неведении.

Д’Арбино, получив приглашение врача, немедленно явился, и Нанина повторила ему свою историю. Закончив рассказ, она ушла, а д’Арбино с врачом немного посовещались наедине. Незадолго до четырех они снова послали за Наниной и попросили ее прийти в кабинет. Врач сидел за столом, перед ним лежал мешок с деньгами, а д’Арбино как раз объяснял слуге, что если во дворец явится дама по объявлению, которое он дал, ее следует немедленно провести в кабинет.

Когда пробило четыре, Нанину попросили сесть на подоконник и подождать там, пока ее не позовут. Она послушалась, и доктор опустил штору — теперь от дверей в комнату не было видно, что на подоконнике кто-то есть.

Прошло около четверти часа, после чего дверь распахнулась и в кабинет вошла Бриджида собственной персоной. Врач поклонился, д’Арбино пододвинул ей кресло. Она прекрасно владела собой и поблагодарила их за вежливость со всем изяществом.

— Полагаю, я обращаюсь к доверенным друзьям графа Фабио д’Асколи? — начала Бриджида. — Позвольте спросить, правомочны ли вы действовать от имени графа по делам, связанным с наградой, которая предложена в объявлении?

Врач, изучивший объявление, ответил, что синьора совершенно права, и многозначительно указал на мешок с деньгами.

— Следовательно, вы готовы выплатить двести скудо, — с улыбкой продолжила Бриджида, — всякому, кто скажет вам, кто та женщина, которая была на балу у маркиза Мелани в желтой маске, и как ей удалось воспроизвести лицо и фигуру покойной графини д’Асколи?

— Готовы, разумеется, — не без раздражения отвечал д’Арбино. — Мы люди чести и не имеем обыкновения давать обещания, которые не намерены исполнить — при соблюдении всех условий.

— Простите, дорогой друг, но, сдается мне, вы излишне горячитесь в разговоре с дамой, — заметил врач. — Она принимает все меры предосторожности — и поступает совершенно правильно. — Он похлопал по мешку. — Мадам, у нас здесь двести скудо, и мы готовы выплатить эту сумму за сведения, которые желаем получить. Однако… — Тут врач недоверчиво переложил мешок с деньгами со стола к себе на колени. — Однако мы должны получить доказательства, что особа, претендующая на награду, в самом деле заслуживает ее.

Глаза Бриджиды алчно следили за мешком с деньгами.

— Доказательства?! — воскликнула она, достала из-под плаща небольшую плоскую коробку и пододвинула ее по столу к врачу. — Доказательства?! Здесь вы найдете то единственное доказательство, после которого у вас не останется ни малейших сомнений, что я имею полное право на награду.

Врач открыл коробку и взглянул на лежавшую внутри восковую маску, после чего передал ее д’Арбино и вернул мешок с деньгами на стол.

— Содержимое этой коробки, по-видимому, и в самом деле многое объясняет. — Он мягко подтолкнул мешок в сторону Бриджиды, однако руку с него не снимал. — Женщина в желтом домино, надо полагать, была одного роста с покойной графиней?

— В точности, — кивнула Бриджида. — Глаза у нее также были одного цвета с глазами покойной графини; желтый оттенок костюма копировал оттенок драпировок в гостиной покойной графини, а под желтой маской у нее был бесцветный восковой слепок лица покойной графини, который теперь держит в руках ваш друг. Эта часть тайны раскрыта. Теперь остается лишь дать ответ на вопрос, кто была та дама. Синьор, будьте любезны пододвинуть этот мешок еще на дюйм-другой ко мне, и тогда я с удовольствием все вам расскажу.

— Благодарю, мадам, — отвечал врач совсем другим тоном. — Кто была та дама, нам уже известно.

При этих словах он отодвинул мешок с деньгами обратно на свою половину стола. Щеки Бриджиды запылали, она встала.

— Должна ли я полагать, синьор, — надменно произнесла она, — что вы воспользовались моим положением беззащитной женщины и обманом лишили меня награды?

— Отнюдь нет, мадам, — возразил врач. — Мы обязались выплатить награду тому, кто снабдит нас требуемыми сведениями.

— Что же, синьор! Разве я не снабдила вас частью этих сведений? Разве не готова сообщить их полностью?

— Безусловно; однако, к сожалению, вас опередили. Мы узнали, кто была дама в желтом домино и как ей удалось воспроизвести лицо покойной графини д’Асколи, несколько часов назад из другого источника. Следовательно, эта особа получила перед вами преимущество; и все принципы справедливости учат нас, что оно и должно получить награду. Нанина, этот мешок принадлежит вам, подойдите и возьмите его.

Нанина показалась из-за шторы. Бриджида несколько мгновений глядела на нее, словно громом пораженная, потом выдохнула: «Эта девчонка!» — и снова умолкла, задыхаясь.

— Эта девушка сегодня оказалась за павильоном, где беседовали вы с сообщником, — пояснил врач.

Д’Арбино пристально наблюдал за Бриджидой с момента появления Нанины и незаметно подошел к ней поближе. Это было верное решение, поскольку не успел врач договорить, как Бриджида схватила тяжелую линейку, лежавшую на столе вместе с писчими принадлежностями. Если бы д’Арбино не перехватил ее руку, она бы метнула линейку прямо в голову Нанине.

— Можете отпустить, синьор, — произнесла Бриджида, уронив линейку и повернувшись к д’Арбино с улыбкой на белых губах и злобным спокойствием в неподвижных глазах. — Подожду более удобного случая.

С этими словами она направилась к двери и, развернувшись на пороге, уставилась на Нанину.

— Мне надо было быть проворнее с линейкой, — произнесла она и вышла.

— Ну вот! — воскликнул доктор. — Я же говорил вам, что сумею воздать ей по заслугам. Впрочем, мне, бесспорно, есть за что благодарить ее: она избавила нас от необходимости идти к ней домой и силой отнимать маску. А теперь, дитя мое, — продолжал он, обращаясь к Нанине, — возвращайтесь к сестре, только пусть кто-нибудь из лакеев проводит вас до самой двери дома: вдруг эта женщина затаилась где-нибудь в окрестностях дворца? Стойте! Вы забыли мешок с деньгами.

— Я не могу взять их, синьор.

— Почему же?

— Потому что она взяла бы их! — Нанина покраснела и покосилась на дверь.

Врач и д’Арбино одобрительно переглянулись.

— Хорошо, не будем сейчас об этом спорить, — сказал врач. — Сегодня я уберу деньги и маску под замок. А завтра, милая, приходите утром, как обычно. К этому времени у меня сложится представление, какими средствами лучше всего сообщить о вашем открытии графу Фабио. Только нужно действовать медленно и осторожно — и тогда я ручаюсь за успех.

Глава VII

Наутро одним из первых посетителей дворца Асколи оказался великий скульптор Лука Ломи. Слуги доложили, что он чем-то взволнован, и сообщили, что он требует пропустить его к графу Фабио. Услышав отказ, он немного подумал, а затем спросил, находится ли во дворце лечащий врач графа и нельзя ли поговорить с ним. На оба вопроса был дан положительный ответ, и скульптора провели к врачу.

— Сам не знаю, с чего начать, — смущенно признался Лука. — Прежде всего, позвольте спросить вас, была ли здесь вчера девушка-работница по имени Нанина?

— Была, — ответил доктор.

— Говорила ли она с кем-то наедине?

— Да, со мной.

— Так вы все знаете?!

— Абсолютно все.

— Рад хотя бы, что цель моего визита к графу, оказывается, вполне может быть достигнута визитом к вам. К большому моему сожалению, мой брат… — Он замолк, словно не мог подобрать слов, и вытащил из кармана свернутую кипу бумаг.

— Можете говорить о брате без обиняков, — сказал врач. — Я знаю, какова его роль в злодейском сговоре с Желтой маской.

— Я ходатайствую перед вами, а через вас перед графом о том, чтобы все, что вам известно о моем брате, не пошло дальше. Если этот скандал станет достоянием публики, это лишит меня заказчиков. А я и без того довольно мало зарабатываю своим ремеслом, — сказал Лука, и на лице его проступило подобие прежней алчной ухмылки.

— Скажите, пожалуйста, вы пришли с этим ходатайством по поручению брата? — уточнил врач.

— Нет, по собственному почину. Брату, похоже, все равно, что теперь будет. Он сразу же составил полный отчет о своем участии в этом деле, отправил его своему церковному начальнику (а тот передаст архиепископу) и теперь ожидает, какое наказание ему назначат. Я принес копию этого документа, чтобы доказать, что он по крайней мере ничего не собирается скрывать и не уклоняется от последствий, которых избежал бы, если бы скрылся. Закон не имеет над ним власти, зато Церковь имеет — и Церкви он и признался во всем. Я прошу лишь об одном: избавьте его от публичного осуждения. Это не принесет графу никакой пользы, а для меня станет страшным ударом. Сами прочтите все бумаги и, когда сочтете нужным, покажите хозяину этого дома. Я уповаю на его честь и доброту — и на ваши тоже.

Он развернул бумаги и положил на стол, после чего смиренно отошел к окну. Доктор не без любопытства принялся читать.

Признание начиналось с прямого заявления, что, по убеждению подателя сего, часть имущества, унаследованного графом Фабио д’Асколи, отнята у Церкви при помощи мошенничества и подлога. Затем в должном порядке перечислялись всевозможные юридические основания для этого утверждения, в том числе любопытные выдержки из древних манускриптов, розыски и изучение которых, должно быть, потребовали немалых трудов.

Вторая часть была посвящена подробному изложению причин, по которым составитель документа пришел к мысли, что его первейший долг как любящего сына и верного служителя Церкви — не успокаиваться, пока он не вернет современным преемникам апостолов богатства, обманом отнятые у них в былые времена. Составитель документа считал себя вправе в крайнем — и только в крайнем — случае прибегнуть ради восстановления справедливости к любым средствам, за исключением тех, которые вынудили бы его совершить смертный грех.

В третьей части описывалось участие священника в сватовстве Маддалены Ломи и Фабио и рассказывалось, какие надежды он питал на возвращение церковной собственности сначала через влияние на племянницу, а затем, после ее смерти, через влияние на ее дочь. Если бы Фабио женился во второй раз, все эти замыслы потерпели бы крах, и об этом также упоминалось, после чего с исключительным вниманием к деталям описывалось, как у священника зародились первые подозрения о возможности подобной катастрофы.

В четвертой части рассказывалось о сговоре с Желтой маской. Составитель писал, как в тот вечер, когда умерла его племянница, его в мастерской брата одолели мрачные предчувствия касательно второй женитьбы Фабио и как он твердо решил любой ценой предотвратить подобный союз, который знаменовал бы его поражение. Он утверждал, что мысль сделать восковой слепок со скульптуры брата осенила его внезапно и он сам не понимает, что натолкнуло его на нее — кроме, пожалуй, недавних размышлений о суеверной натуре молодого человека, проявления которой он наблюдал в мастерской своими глазами. Далее священник заявлял, что сама мысль о восковой маске поначалу его пугала и он боролся с нею, словно с дьявольским искушением, и, опасаясь поддаться этому искушению, запретил себе даже заходить в студию, пока его брат был в Неаполе; однако при всех добрых намерениях стойкость его поколебалась сначала известием о возвращении Фабио в Пизу, а затем слухами, что молодой дворянин не просто собирается на бал, но и наверняка найдет себе вторую жену.

В пятой части рассказывалось, как священник в итоге предпочел поддаться искушению, нежели отказаться от драгоценной цели всей своей жизни, дав Фабио снова жениться, — и как он изготовил восковую отливку при помощи гипсового слепка, снятого с лица статуи в мастерской брата, а затем дважды побеседовал с женщиной по имени Бриджида (которую знал и прежде); эта женщина по причинам личной вражды с готовностью и охотой согласилась изобразить на маскараде покойную графиню. Она же и предположила, что подготовить Фабио к предстоящей мистификации помогут анонимные письма, и сама их и написала. Тем не менее, утверждал составитель документа, даже по завершении всех приготовлений он все же хотел воздержаться от крайних мер и отказался бы от своих планов, если бы та женщина, Бриджида, не сообщила ему в один прекрасный день, что среди прислужниц на балу будет девушка-работница по имени Нанина. Священник знал, что граф когда-то был влюблен в эту девушку, более того, хотел жениться на ней. Он заподозрил, будто она нанялась прислуживать на бал с тайной целью, и поэтому поручил своей сообщнице сыграть свою роль в сговоре.

Шестая часть была посвящена подробному рассказу о событиях на маскараде и содержала признание, что накануне вечером священник написал графу письмо, где предлагал примириться после возникших между ними разногласий — исключительно с целью вывести себя из-под подозрения. Затем сообщалось, что священник взял на время ключ от ворот кладбища Кампо-Санто, однако не сообщил тому, кто распоряжался ключом, с какой целью он ему понадобился. А целью было сделать жуткую мистификацию с восковой маской еще правдоподобнее — забрать и высадить Бриджиду у ворот кладбища, где похоронена жена Фабио.

В седьмой части составитель торжественно заявлял, что единственной целью сговора было не допустить второй женитьбы молодого дворянина; после этого заявления священник повторял, что такой союз с неизбежностью разрушил бы все его планы добиться полного возмещения церковного имущества, поскольку тогда богатства графа Фабио перешли бы по большей части от ребенка от первой жены, на которого священник наверняка сохранил бы влияние, к другой жене и, вероятно, другим детям, на которых у него не было надежды повлиять.

В восьмой, и последней части составитель каялся в том, что в излишнем рвении интересам Церкви совершил поступок, грозящий опорочить все священство, и в самых сильных выражениях повторял, что о задействованных средствах можно думать что угодно, однако конечная цель его была самая праведная, а в заключение подтверждал готовность смиренно принять любые кары, даже самые суровые, которые пожелает наслать на него церковное начальство.

Прочитав это невероятное признание, врач снова обратился к Луке Ломи.

— Согласен с вами, что от огласки поступков вашего брата никакой пользы не будет, — сказал он, — если, разумеется, церковное начальство исполнит свой долг. Я покажу эти бумаги графу, как только он будет в состоянии ознакомиться с ними, и не сомневаюсь, что он охотно разделит мою точку зрения.

От этого у Луки Ломи гора свалилась с плеч. Он поклонился и ушел.

Врач положил бумаги в тот же шкафчик, куда убрал восковую маску. Прежде чем запереть дверцы, он вынул плоскую коробку, открыл и некоторое время задумчиво разглядывал маску, а затем послал за Наниной.

— Дитя мое, я собираюсь сейчас проделать наш первый опыт над графом Фабио, — сказал он, когда она пришла, — и считаю, что вам необходимо присутствовать при нашем с ним разговоре.

Он взял коробку с маской и, поманив за собой Нанину, направился в комнату Фабио.

Глава VIII

Примерно через полгода после описанных событий синьор Андреа д’Арбино и кавалер Финелло отправились погостить к другу на приморскую виллу на побережье Кастелламмаре, что в Неаполитанском заливе. Почти все время они со всей приятностью проводили на море — рыбачили и катались на лодке. Лодка была в полном их распоряжении. Иногда они целыми днями лениво ходили вдоль берега, а иногда плавали на очаровательные острова в заливе.

Как-то вечером они проплывали мимо Сорренто, дул легкий ветерок. Берег манил своей красотой, и они держались ближе к суше. Незадолго до заката они обогнули живописнейший мыс, мимо которого проходили и раньше, и им открылась бухточка с белоснежным песком. Сначала они увидели на каменистых холмах за бухтой виллу, окруженную оливами и апельсиновыми деревьями, затем — тропинку, которая вела от нее по утесам вниз, на песок, а потом — семейный пикник у воды, на благоуханном вечернем воздухе.

Старшие — мужчина и женщина — сидели рядом на песке. Женщина держала гитару и наигрывала простой танцевальный мотив. Рядом с ней, вереща от восторга, возился в песке маленький ребенок, а перед ней плясала под музыку девочка с удивительным кавалером — псом, который презабавно скакал на задних лапах. Веселый смех девочки и живые переливы гитары далеко разносились по гладкой воде.

— Подойдите-ка поближе к берегу, — попросил д’Арбино друга, который сидел у руля. — И держитесь в тени паруса, как и я. Хочу разглядеть лица людей на берегу, а им не показываться.

Финелло повиновался. Подойдя настолько, чтобы рассмотреть участников пикника на берегу и быть сердито облаянными псом, они снова развернули лодку к мысу.

— Приятного плавания, господа! — послышался чистый голосок девочки. Они помахали ей в ответ, а потом увидели, как она подбегает к псу и берет его за передние лапы. — Играй, Нанина! — донеслось до них. — Мы с кавалером еще не натанцевались!

Снова зазвучала гитара, и забавный пес мигом вскочил на задние лапы.

— Я слышал, что он поправился, недавно женился на ней и куда-то увез ее с сестрой и ребенком от первой жены, — сказал д’Арбино, — но и не подозревал, что их убежище совсем недалеко от нас. Еще рановато нарушать их счастливый покой — иначе у меня возник бы соблазн направить лодку к берегу.

— Я так и не узнал, чем закончилась странная история с Желтой маской, — отозвался Финелло. — Вроде бы в нее был замешан какой-то священник…

— Да, но, похоже, никто не знает, что с ним сталось. Его призвали в Рим, и больше о нем никто ничего не слышал. Одни рассказывают, будто церковное начальство приговорило его к какому-то загадочному отшельничеству, другие — будто он сам вызвался взять приход в колониях, среди дикарей и в тлетворном климате, рассчитывая, видимо, погибнуть там. Я недавно справлялся о нем у его брата-скульптора, но тот только покачал головой и ничего не ответил.

— А женщина, носившая желтую маску?

— Ее дальнейшая судьба тоже остается загадкой. Она была вынуждена распродать все имущество в Пизе, чтобы рассчитаться с долгами. Попыталась обратиться за помощью в модную мастерскую, но ее знакомые там не пожелали иметь с ней дела. В итоге она уехала одна и без гроша в кармане.

Пока они разговаривали, лодка подошла к следующему мысу. Они обернулись бросить последний взгляд на берег. Над тихой водой все так же раздавались гитарные переборы, но теперь к ним присоединился женский голос. Женщина с гитарой запела. Девочка и собака пристроились у ее ног, а мужчина оставался на прежнем месте — возле нее.

Еще через несколько минут лодка обогнула следующий мыс, песчаный берег скрылся из виду, а музыка постепенно затихла вдали.

Последние страницы из дневника Леи

3 июня. — Наши истории завершены, приятные труды остались позади. Стоит чудесный летний денек. В большой зале в усадьбе, обычно полной народу, сейчас ни души. Я сижу одна за рабочим столиком, мне хочется плакать, а перо дрожит у меня в руке, будто у старушки. Нашу рукопись запечатали и увезли — драгоценный предмет всех наших забот и тревог в последние месяцы, наш третий ребенок, как мы стали называть книгу, покинул нас в этот летний день, чтобы попытать счастья в большом мире.

Вчера незадолго до полуночи муж надиктовал мне последние слова «Желтой маски». Я отложила перо и аккуратно сложила рукопись в папку. Это простое действие знаменовало окончание труда, над которым мы работали вместе — так старательно, так долго. Оба мы сидели до того тихо и неподвижно, что шелест листвы на ночном ветерке наполнял нашу комнату громкой торжественной музыкой.

Коллекция историй, которую собрал Уильям, не исчерпана и наполовину; однако те, кто знает вкусы публики и интересы издателей лучше нас, считают разумным поначалу не предлагать читателю слишком много. Если можно полагаться на мнения отдельных слушателей, мы вправе надеяться на успех. Доктору настолько понравились два рассказа, которые мы прислали ему на пробу (правда, он наш друг, не надо забывать!), что он тут же показал их своему приятелю, редактору газеты, который тоже одобрил прочитанное, причем отозвался о рукописи в самых лестных выражениях. Он предложил Уильяму писать для газеты на очень выгодных условиях заметки и очерки о любопытных случаях из своей жизни художника-портретиста, не настолько важных, чтобы войти в книгу. Деньги, которые муж стал время от времени зарабатывать в газете, позволили нам платить за жилье в усадьбе до этого месяца включительно, а теперь наши превосходные друзья говорят, что и слышать не желают ни о какой арендной плате, пока книга не будет распродана и мы не разбогатеем. Вот наше первое большое облегчение и великое счастье. Второе — за которое я еще больше благодарна — состоит в том, что длительный отдых пошел глазам Уильяма настолько на пользу, что даже доктор удивился, до чего же быстро он выздоравливает. Теперь ему приходится надевать зеленые очки, только когда он выходит на солнце или когда горит много свечей. Это вселяет в него несказанную бодрость, и он даже поговаривает о тех временах, когда можно будет снова достать кисти и палитру и вернуться к привычной работе над портретами.

Видите, сколько у меня причин быть счастливой — и до чего же неразумно и неблагодарно я себя веду вот прямо сейчас, когда мне так грустно! Могу лишь сказать в свое оправдание, что провожать старого друга — печальная церемония, а я дважды простилась с книгой, которая стала для меня старым другом: в первый раз — когда написала последнее слово, а потом — когда смотрела, как ее увозят в Лондон.

Сегодня утром я собственноручно упаковала рукопись в толстую коричневую бумагу и извела, увы, уйму сургуча — я очень боюсь, как бы сверток не лопнул, если по пути в город его станут бесцеремонно швырять. Ах, до чего же скучной и дешевой на вид сделалась рукопись в своем новом обличье, когда я принесла ее вниз! Сверток с дюжиной пар шерстяных чулок и тот вышел бы объемистей, а провизия, купленная на полкроны, весила бы гораздо больше.

Едва мы успели поужинать, как пришли доктор и редактор. Первый зашел за свертком, то есть за рукописью, второй прогулялся с ним в Эпплтривик за компанию. Едва хозяин усадьбы услышал, что книгу повезут в Лондон, как настоял, что нам обязательно нужно выпить за успех. Детей под общий хохот усадили прямо на стол и раздали по стакану смородинового вина; остальные пили эль, хозяин произнес тост, а его сын-моряк громче всех кричал «ура». Все мы тоже кричали «ура», в том числе и дети, — все, кроме редактора: он был единственной важной персоной среди нас и, наверное, не мог позволить себе излишне шуметь, чтобы не уронить своего достоинства. Со мной он, впрочем, держался донельзя учтиво, правда не без снисходительности: каждый раз, заговаривая со мной, он величественно взмахивал рукой и кланялся. Это меня несколько смущало, а еще больше я растерялась, когда он сообщил, что в этот самый день разослал письма лондонским издателям и предупредил их о прибытии нашей рукописи.

— Как вы считаете, сэр, они ее напечатают? — робко спросила я.

— Дорогая мадам, считайте, что все улажено, — уверенно отвечал редактор. — Письмо написано, дело сделано. Считайте, что книга уже издана, — прошу вас, окажите мне любезность и считайте, что книга уже издана.

— Остался один-единственный вопрос: как примет ее публика? — сказал мой муж, ерзая на стуле и встревоженно поглядывая на меня.

— Верно, мой дорогой сэр, верно, — кивнул редактор. — От публики зависит все — все, даю вам честное слово.

— Оставьте сомнения, миссис Керби, тут не в чем сомневаться, — шепнул мне добрый доктор, проходя мимо меня к двери, и с уверенным видом похлопал по рукописи.

Минута — и они с редактором уже исчезли и унесли с собой мой бедный, дешевый на вид сверток в коричневой бумаге. Остальные вышли их проводить, а я осталась в зале одна.

Ох, Публика, Публика! Все теперь зависит от тебя! Дети будут с ног до головы в обновках, у меня появится черное шелковое парадное платье, Уильям купит себе чудесный этюдник и новые краски, мы заплатим за жилье, а все наши добрые друзья в усадьбе получат маленькие подарки, и наш дальнейший путь в этом суровом мире будет ровным и приятным с самого начала, если только ты благосклонно примешь рассказы бедного художника, которые записывала его жена, когда опускалась ночь!

Примечания

1

Роджер Бэкон (ок. 1214–1292) — английский ученый, профессор богословия, был монахом-францисканцем. Согласно легенде, он в XIII в. открыл состав пороха, но, поняв его разрушительную силу, записал формулу пороха с помощью шифра, который никому не удалось расшифровать. В действительности, Бэкон первым из европейцев упомянул о порохе в одном из своих писем. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Пале-Рояль — дворец и парк в Париже.

3

Тысяча чертей! (фр.)

4

Великая армия — так назывались вооруженные силы Франции во времена правления Наполеона Бонапарта.

5

Тысяча громов! (фр.)

6

Здесь: Поверить не могу! (фр.)

7

Чертова маленькая шалость Наполеона! (фр.)

8

Ах, ба! (фр.)

9

В битве при Аустерлице в 1805 г. французские войска под командованием Наполеона разбили русско-австрийскую армию.

10

Здесь: Черт подери! (фр.)

11

Да здравствует вино! (фр.)

12

«Путешествие вокруг моей комнаты» (фр.) — книга французского писателя Франсуа Ксавье де Местра.

13

Гай Фокс (1570–1606) — английский дворянин, участник заговора против короля Якова I в 1605 г.

14

«Паломничество Чайльд Гарольда» — поэма английского поэта Джорджа Гордона Байрона.

15

Здесь: сила сообщества (лат.). Так называли народные дружины, собиравшиеся в чрезвычайных случаях, например для поимки беглого преступника.

16

Мосье супрефект (фр.).

17

Мосье слуга (фр.).

18

Протокол (фр.).

19

До свидания! (фр.)

20

Продажа и покупка патентов на офицерское звание (не выше подполковника) были приняты в ряде стран Европы, в том числе и в Англии, в XVII–XIX вв.

21

Так же (лат.).

22

Боже правый! (фр.)

23

Давайте возделывать наш сад! (фр.)

24

«Кандид, или Оптимизм» — самая популярная повесть французского писателя и философа Вольтера, названная по имени ее главного героя.

25

Да здравствует легкомыслие! (фр.)

26

Камиль Демулен (1760–1794) — адвокат и журналист — стал инициатором взятия Бастилии 14 июля 1789 г., что послужило началом Великой французской революции.

27

Фукье-Тенвиль (1746–1795) — юрист, общественный обвинитель в трибунале во времена Великой французской революции.

28

Максимильен Робеспьер (1758–1794) — фактический руководитель революционного правительства в период Великой французской революции, до сегодняшнего дня наиболее спорный из ее деятелей.

29

«Сид» — пьеса в стихах французского драматурга Пьера Корнеля.

30

Привет и братство! (фр.) — Приветствие, с которым должны были обращаться друг к другу граждане в период Великой французской революции.

31

Капет — король Франции Людовик XVI. После свержения в 1792 г. республиканские власти лишили его титула короля и стали называть Луи Капетом, по имени его предка Гуго Капета.

32

19 июля 1794 г.

33

Луций Юний Брут (ум. 509 до н. э.) — один из основателей Римской республики, возглавил восстание патрициев против царя Тарквиния Гордого, после изгнания которого в 509 г. до н. э. стал одним из консулов. Бруту приписывается раскрытие заговора в поддержку царя, в котором приняли участие сыновья Брута Тит и Тиберий. Отец приговорил их к смерти, и они были казнены на его глазах.

34

Гней Марций Кориолан — по древнеримской легенде, патриций и полководец V в. до н. э., перебежавший на сторону врагов Рима — вольсков. Возглавлял войско вольсков, осаждавшее Рим, но затем, уступив мольбам матери и жены, снял осаду. Легенде о Кориолане посвящена одноименная драма Уильяма Шекспира.

35

Робеспьер был казнен 28 июля 1794 г.

36

Гибелотт (фр.) — фрикасе из кролика в белом вине.

37

Девятого термидора II года по республиканскому календарю (27 июля 1794 г.) произошел так называемый Термидорианский переворот, который свергнул якобинскую диктатуру и положил конец террору.

38

Санкюлоты (от фр. sans — «без» и culotte — «короткие бархатные панталоны») — термин, возникший в период Великой французской революции; первоначально аристократы презрительно называли так простолюдинов, носивших длинные брюки (в отличие от дворян и буржуа, носивших короткие штаны с шелковыми чулками), затем санкюлотами стали называть себя сами революционеры.

39

Исаак Уолтон (1593–1683) — английский писатель, наибольшую известность приобрел как автор трактата о рыбной ловле «Искусный рыболов».

40

Бурбоны — королевская династия, правившая Францией с 1589 по 1792 г. и с 1814 по 1830 г.

41

Пьяница (фр.).

42

«Агнец Божий» (лат.).

43

Последовательно (лат.).

44

Scarammuccia (ит.) — драка. Пуделя назвали так в честь бравого вояки Скарамуша, персонажа итальянской комедии дель арте.

Content

Уилки Коллинз
Когда опускается ночь

Предисловие

Страницы из дневника Леи

Пролог к первому рассказу

Рассказ путешественника о жуткой кровати

Приписка миссис Керби

Пролог ко второму рассказу

Рассказ законника о похищенном письме

Пролог к третьему рассказу

Рассказ француженки-гувернантки о Сестрице Розе

Часть первая

Глава I

Глава II

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Эпилог к третьему рассказу

Пролог к четвертому рассказу

Рассказ рыбака о хозяйке Гленвит-Грейндж

Пролог к пятому рассказу

Рассказ монахини о женитьбе Габриэля

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Пролог к шестому рассказу

Рассказ профессора о Желтой маске

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Последние страницы из дневника Леи

Примечания