Филипп Бессон

Хватит врать

© Алина Попова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2021

Copyright © Éditions Julliard, Paris, 2017

Памяти Тома Андриё (1966–2016)

Подхлестывать этот интерес не имело смысла. Он возникал сразу, с первого взгляда, или уже совсем никогда. Либо мгновенное осознание сексуальной тяги, либо вовсе ничего.

Маргерит Дюрас. Любовник

Он говорит: я решил покончить с любовью к мужчинам, но ты мне понравился.

Эрве Гибер. Без ума от Венсана

Я с болезненной необратимостью заключил, что время, когда все было возможно, закончилось, право делать что хочешь и когда хочешь осталось в прошлом. Будущего не существовало. Все было уже в прошлом и там и должно было остаться.

Брет Истон Эллис. Лунный парк

Однажды, я могу точно сказать когда, я помню дату, конкретный день, однажды сижу я в холле гостиницы в провинциальном городке, холл служит одновременно и гостиничным баром, сижу в кресле, беседую с журналисткой, между нами невысокий круглый столик, журналистка расспрашивает о сюжете моего романа «Решиться на прощание», который только что вышел, задает вопросы о расставании, о письмах, об отъезде, когда он может и когда не может помочь, я отвечаю, я знаю ответы на эти вопросы, отвечаю, почти не вникая, слова льются легко, машинально, а взгляд мой тем временем скользит по людям, пересекающим холл, туда-сюда, приезды-отъезды, я сочиняю жизни этих людей, входящих и выходящих, пытаюсь вообразить, откуда они прибыли, куда едут, мне всегда нравилось выдумывать жизни едва увиденных незнакомцев, разглядывать их силуэты, у меня это как мания, началось всё, кажется, в детстве, да, точно, теперь вспоминаю, началось, когда я был мальчишкой, маму это тревожило, она говорила: хватит врать, она говорила именно врать, а не сочинять, но я продолжал и спустя много лет занимаюсь тем же, и вот я строю догадки, одновременно отвечая на вопросы, говоря о боли покинутых женщин, я умею разделять эти вещи, могу справляться с ними одновременно, и тут замечаю человека с чемоданом на колесиках, мне он виден со спины, он идет к выходу, он совсем молодой, его походка и осанка так и светятся юностью, меня как громом поражает эта картина, потому что она невозможна, такого просто не может быть, я, конечно, мог ошибиться, в конце концов, мне же не видно лица, я не могу его разглядеть с того места, где сижу, но я как будто не сомневаюсь в этом лице, будто точно знаю, как выглядит тот человек, и я повторяю еще раз: это невозможно, совсем невозможно, и все же с губ срывается имя, Томá, я почти кричу: Томá, и журналистка напротив меня пугается, она как раз склонилась над блокнотом, записывая мои слова, она вскидывает голову, ее плечи вздрагивают, будто я кричу на нее, мне надо бы извиниться, но я не извиняюсь, захваченный тем, что вижу, я жду, не оглянется ли он на мой крик, но юноша не оглянулся, просто шел дальше, и я должен сделать вывод, что ошибся, теперь-то уж ясно, что все это лишь мираж, мираж, порожденный людьми, снующими туда-сюда, иллюзия, но не тут-то было, я вскакиваю, бегу за ним вслед, и не затем, чтобы проверить, ведь в тот момент я еще убежден в своей правоте, в правоте, идущей вразрез с доводами рассудка, вопреки очевидности, и вот на улице я его догоняю, касаюсь рукой его плеча, он оборачивается и.

Глава первая

1984

Школьный двор, асфальтированный, окаймленный старыми зданиями из серого камня с большими окнами.

Подростки с рюкзаками за спиной или стоящими у ног ранцами общаются группками: девочки с девочками, парни с парнями. Если приглядеться внимательно, заметишь дежурного по школе, он лишь немногим старше.

На дворе зима.

Это видно по голым ветвям дерева, растущего посреди двора, которое может показаться засохшим, по заиндевелым окнам, по вылетающим изо рта облачкам пара и по тому, как все растирают руки, чтобы согреться.

Середина восьмидесятых.

Об этом можно догадаться по одежде: джинсы в обтяжку из «варенки» – ткань отбеливали с хлоркой, чтобы получились светлые пятна, – с высокой талией, свитера с узорами; на некоторых девочках – цветные шерстяные гетры, приспущенные на щиколотки.

Мне семнадцать лет.

Я еще не знаю, что мне больше никогда не будет семнадцать, что молодость – ненадолго, что это лишь мгновение, что она исчезает, и, когда это поймешь – уже поздно, кончено: она улетучилась, и ты ее пропустил, кое-кто вокруг меня это предчувствует и даже произносит вслух, взрослые повторяют это, но я не слушаю, их слова стекают, не задерживаясь, вот уж действительно как с гуся вода, а я – идиот, беспечный идиот.

Я ученик выпускного класса профиля «С» лицея Эли Вине в Барбезьё.

Но Барбезьё не существует.

Сформулируем иначе. Никто не может сказать: я знаю этот городок, могу показать на карте Франции, где примерно он расположен. Кроме, может быть, тех всё более немногочисленных читателей, кто знаком с книгами Жака Шардона, родившегося там и воспевшего это невероятное «счастье». Или тех – а их-то, возможно, побольше, только запомнили ли они? – кто некогда, отправляясь в отпуск в Испанию или департамент Ланды по республиканской автотрассе номер 10, застревал в пробках, регулярно скапливавшихся в этих местах из-за плохо продуманной последовательности светофоров и сужения дороги.

Это в Шаранте. В тридцати километрах к югу от Ангулема. Почти у нижней оконечности департамента, у границы с Приморской Шарантой и Дордонью. Известняковые почвы хорошо подходят для разведения винограда, не то что глинистые и холодные земли в той части, что примыкает к Лимузену. Климат океанический: зимы мягкие и дождливые, никакого вечного лета. Сколько себя помню, там всегда было пасмурно; сырость. Руины галло-римских строений, храмы, укрепления: наше вот смахивает на замок, только что тут было защищать? Вокруг – пригорки; как говорят, «местность холмистая». В сущности, это и всё, что есть.

Я здесь родился. В то время еще был детский сад. Он давно закрылся. В Барбезьё больше никто не рождается, город обречен на исчезновение.

И кому известно, кто такой Эли Вине? Утверждают, что он был учитель Монтеня, хотя никаких серьезных исследований на этот счет не проводилось. Скажем так, гуманист XVI века, переводчик Катулла, принципал колледжа Гиени в Бордо. И по некой случайности родился он в Сен-Медаре, деревушке в окрестностях Барбезьё. Его именем и назвали лицей. Никого лучше не нашлось.

Наконец, кто теперь вспомнит, что такое выпускной класс профиля «С»? Сейчас вроде говорят «профиль S». Хотя, кажется, это теперь обозначает не совсем то же самое. Это были математические классы, которые позиционировались как самые трудные, самые престижные, именно они позволяли попасть на подготовительные курсы («препа»), после которых поступали в высшие школы, а все остальные выпускники были обречены учиться в университетах или получать профессиональное образование, которое укладывалось в два года, или вовсе останавливались после школы, словно заехав в тупик.

Итак, я родом из эпохи, которая закончилась, из умирающего городка с бесславным прошлым.

Поймите меня правильно: я ни на что не жалуюсь. Всё так, как есть. Я ничего этого специально не выбирал. Как и все. Живу с тем, что мне досталось.

В любом случае, в семнадцать лет у меня нет столь ясного представления о ситуации. В семнадцать лет я не мечтаю ни о прогрессе, ни о новых горизонтах. Беру, что дают. Я не лелею никаких амбиций, ни к чему не питаю отвращения, даже не ведаю скуки.

Я – образцовый ученик, который никогда не прогуливает уроков, почти всегда получает лучшие отметки, гордость учителей. Сегодня я отвесил бы оплеуху тому семнадцатилетнему юнцу – и вовсе не за его великие успехи, а за то, что он только и думает, как бы угодить своим наставникам.

Я – на том школьном дворе, вместе с остальными. Перемена. Выхожу после сдвоенного урока философии («Можно ли одновременно признавать свободу воли и допустить существование бессознательного?», нам говорили: вот типичный пример темы, которая может попасться на экзамене). Дальше у нас биология. Холод щиплет за щеки. Я одет в жаккардовый свитер в голубых тонах. Свитер вытянулся и замахрился, я его заносил. Джинсы, белые кроссовки. И очки. Это новое. Зрение у меня резко ухудшилось в прошлом году: за несколько недель неизвестно почему развилась близорукость, мне велели носить очки, и я подчинился, а что было делать. У меня тонкие вьющиеся волосы, зеленоватые глаза. Я не красавец, но внимание привлекаю – это мне известно. Только не внешностью, нет, а своими успехами, про меня говорят: он талант, на голову выше других, далеко пойдет, как его братец, оба умники (а все это происходит в такое время и в таком месте, что многие вообще не «пойдут» никуда), и я вызываю у остальных в равной мере симпатию и антипатию.

Итак, я тот юноша в ту зимнюю пору в Барбезьё.

Ребят, которые меня окружают, зовут Надин А., Женевьева С., Ксавье С. Их лица запечатлены в моей памяти, хотя многие другие, с кем мы познакомились позже, уже позабылись.

Однако не они притягивают мое внимание.

А стоящий поодаль парень, прислонившийся к стенке в окружении двух сверстников. Парень со взъерошенными волосами, пробивающейся бородкой и угрюмым взглядом. Он из другого класса. Выпускной класс профиля «D». Другой мир. Между нами – непреодолимая стена. Возможно – презрения. Как минимум – пренебрежения.

А я-то смотрю только на него, на этого долговязого парня, который не произносит ни слова, а лишь молча, с отрешенным видом, слушает тех двоих, никак не реагируя, даже не улыбаясь.

Я знаю, как его зовут. Томá Андриё.

А надо вам сказать, я сын учителя, директора школы.

Да и вырос я, кстати, в начальной школе в восьми километрах от Барбезьё; на первом этаже располагался единственный в деревушке школьный класс, на втором была отведенная нам квартира.

И учил меня мой собственный отец – с детского сада и до пятого класса. Семь лет учебы с ним, он – в сером халате, мы – за деревянными партами, семь лет обогрева мазутной печкой, с картами Франции на стенах, прежней Франции с ее реками и притоками, с названиями городов, напечатанными разным шрифтом, пропорционально числу их жителей, эти карты выпускало издательство «Арман Колен», а за окнами тени от двух тополей, семь лет называть его во время уроков «месье» и на «вы» – не потому, что он меня об этом попросил, а чтобы не выделяться, не противопоставлять себя товарищам, а еще потому, что он воплощал собой власть, мой отец, власть, которая не подлежала обсуждению. После уроков я оставался в классе вместе с ним и делал домашние задания, пока он готовился к урокам на завтра, расчерчивая большую тетрадь в клетку горизонтальными и вертикальными линейками и заполняя графы прекрасным ровным почерком. Он включал приемник, слушал «Радиоскопию» Жака Шанселя. Я помню. Я родом из того детства.

Отец велел мне хорошо учиться. Я не имел права быть ни плохим учеником, ни даже средним. Я должен был быть лучшим, вот и всё. Первым во всем и никак иначе. Он говорил, что спасение – в учебе, что только учеба работает «социальным лифтом». Он хотел, чтобы я поступил в высшую школу и никуда больше. Я подчинился. Как и с очками. Обязан, и всё тут.

Недавно я приехал в ту деревушку моего детства, где не бывал столько лет. Я вернулся туда вместе с С., чтобы он знал. Ограда со свисающими глициниями все еще на месте, а вот тополя спилили и школу тоже закрыли – уже давно. Там теперь жилой дом. Я показал ему окно своей комнаты. Попытался представить себе новых жильцов, но не получилось. Потом мы вернулись в машину, и я показал ему поселок, куда через день приезжал грузовичок с продуктами – старенький фургон «Ситроен», выполнявший роль передвижного супермаркета, – ферму, куда мы ходили за молоком, облупившуюся церковь, небольшое кладбище на склоне холма, лес, где в начале октября росли боровики. Он не мог поверить, что я правда отсюда, из такого сельского ископаемого мирка, неспешного, закоснелого почти до неподвижности. Он сказал: наверное, тебе потребовалась сила воли, чтобы из этого вырасти. Он не сказал: амбиции, смелость или ненависть. А я сказал: мой отец хотел этого за меня. Сам я охотно остался бы в том детстве, как в коконе.

Кто отец Тома Андриё, мне в тот момент неизвестно и даже неясно, имеет ли это хоть какое-то значение. Я не знаю, где он живет. Тогда мне ничего о нем не известно. Кроме класса D. И его взлохмаченных волос и угрюмого взгляда.

Имя его я знаю потому, что в конце концов поинтересовался. Однажды спросил о нем, как ни в чем не бывало, самым небрежным тоном, и тут же сменил тему. Но больше я ничего о нем не выяснил.

Я вовсе не хочу, чтобы кто-то знал, что я им интересуюсь. Потому что мне вовсе не нужно, чтобы возник вопрос, по какой причине я им интересуюсь.

Такие вопросы только усилили бы слухи, которые и так обо мне ходят. Считается, что я «предпочитаю парней». Заметно, что движения у меня иногда девчоночьи. И потом, я не очень-то спортивный: в гимнастике – полный ноль, ядро и копье толком метнуть не могу, футболом и волейболом не интересуюсь. Я люблю книги, много читаю, меня часто видят на пороге лицейской библиотеки с романом в руках. И никто не видел, чтобы у меня была девушка. Этого достаточно, чтобы пошли слухи. Оскорбления несутся мне вслед регулярно: «чертов педик» (или иногда просто «гомик»), их кричат издалека или шипят вслед, и я привык не обращать на них внимания, не отвечать, демонстрировать в ответ полнейшее безразличие, будто не слышу (как будто их можно не слышать!). И это ухудшает мое положение: гетеросексуал, у которого все в порядке, никогда не позволил бы говорить о себе такое, отбивался бы гневно, расквасил бы обидчику физиономию. Терпеть и молчать – значит соглашаться.

Естественно, я «предпочитаю парней».

Но пока я еще не способен произнести эту фразу.

Я обнаружил свою ориентацию очень рано. В одиннадцать лет я уже знал. В одиннадцать я понял. Мое внимание в те времена привлекает местный мальчик по имени Себастьен, двумя годами старше меня. В доме, где он живет, стоящем неподалеку от нашего, есть пристройка вроде сарайчика. На чердаке, куда забираются по приставной лестнице, имеется комнатушка, где хранят что ни попадя. Есть там и матрас. По этому матрасу мы катаемся, обнявшись с Себастьеном, впервые в жизни. Мы еще не созрели, но тело другого уже вызывает у нас любопытство. Первый мужской член, который я держал в руке, был его. И первый в жизни поцелуй – с ним. Первое объятие, когда кожа касается кожи, тоже с ним.

В одиннадцать лет.

Иногда мы укрываемся в трейлере моих родителей, который в мертвый сезон стоит в гараже неподалеку (а весной мы приезжаем на нем в кемпинг сети CGU [1] в Сен-Жорж-де-Дидон, мы проводим там выходные, ходим по пляжу, покупаем чуррос на берегу и серых креветок на рынке, и, когда приходит время перекусить, они перемещаются в наши тарелки). Я знаю, где лежит ключ от трейлера. Там пахнет затхлостью, темно, и движения становятся откровенными, поскольку никакая стеснительность нам не мешает.

Сегодня меня поражает наша акселерация, ведь в то время не было ни интернета, ни видеокассет, ни «Канал Плюс» по телевизору, мы никогда не видели порно, и все же мы знаем, что делать, и знаем как. Есть вещи, которым учиться не требуется, даже ребенку. А с приходом половой зрелости мы станем еще более изобретательными. И произойдет это скоро.

Наши открытия меня вовсе не ужасают. Наоборот, я счастлив. Во-первых, потому что всем этим мы занимаемся втихаря, а дети обожают секретные игры, таинственность, которая отдаляет их от взрослых. К тому же я не вижу ничего плохого в том, чтобы доставить себе удовольствие; мне хорошо с Себастьеном, и мне не приходит в голову связывать это удовольствие с каким-то проступком. И наконец, я догадываюсь, что это делает меня особым. Выходит, я не похож на остальных. Наконец-то я выделюсь. Перестану быть образцовым ребенком. Перестану следовать за стаей. Инстинктивно я ненавижу стаю. Это осталось у меня на всю жизнь.

Позже мне предстоит столкнуться со злобой, которую вызывает моя предполагаемая непохожесть. Я слышу отборные ругательства или уж как минимум язвительные подколки. Я вижу, как при моем появлении дразнятся «бабскими» жестами, заламывают руки и закатывают глаза, чмокают, намекая на оральный секс. Я не реагирую, пытаюсь увернуться от этой злобы. Трусость? Возможно. Способ себя защитить, вынужденный. Но никогда я не сверну со своего пути. Никогда не решу для себя, что он плох, что лучше бы я был как все, не стану притворяться, чтобы они меня приняли. Никогда. Я остаюсь самим собой. Естественно, молча. Но в этом молчании – упорство. И гордость.

Я запомнил его имя. Тома Андриё.

Мне кажется, это красивое имя, оно хорошо звучит. Я еще не знаю, что потом стану писать книги, что буду придумывать персонажей и мне нужно будет давать этим персонажам имена, но я уже прислушиваюсь к ним, оцениваю их звучание. И я уже в курсе, что имена иногда свидетельствуют о происхождении того, кто их носит, о том, из какой он среды, что они могут отсылать к определенному промежутку времени.

Потом я обнаружу, что «Тома Андриё» – сочетание, в общем-то, обманчивое.

Во-первых, имя Томá в середине шестидесятых встречалось нечасто (а «моему» Тома будет восемнадцать в 1984 году). В то время мальчиков в основном называли Филипп, Патрик, Паскаль или Аллен. В семидесятых более распространенными станут Кристофы, Стефаны и Лораны. А Тома на самом деле войдут в моду лишь в девяностых. Поэтому тот темноглазый юноша опередил свое время. Или, скорее, его родители. К таким выводам я пришел. Однако потом я узнáю, что причина проще. Этим именем его назвали в честь рано умершего деда, вот и всё.

И фамилия Андриё – загадочная. Она может принадлежать и генералу, и священнику, и земледельцу. Но почему-то мне кажется, что ее происхождение – крестьянское, хотя у меня нет достаточно веских аргументов.

В общем, я могу вообразить любой вариант. И не ограничиваю свою фантазию. Иногда Т. А. оказывается у меня богемным ребенком из семьи, сочувствующей майским событиям 1968 года [2]. В другие дни он – выходец из буржуазных кругов, слегка аморальный, как бывает с отпрысками, которые стремятся досадить своим чересчур зажатым родителям.

У меня мания выдумывать биографии; я вам уже рассказывал.

В любом случае, мне нравится втайне повторять про себя это имя. Нравится писать его на подвернувшемся листке бумаги. В юности я был чертовски сентиментален; впрочем, это не сильно изменилось и до сих пор.

Итак, в то утро я стою в школьном дворе и украдкой наблюдаю за Тома Андриё.

Это не новость, такое уже случалось и раньше. Я не раз поглядывал в его сторону, так, мельком. Бывало, что я сталкивался с ним в коридоре, он как будто специально шел мне навстречу, я, проходя мимо, задевал его рукавом и, не оборачиваясь, спиной ощущал, как он уходит. В столовой я бывал в то же время, что и он, только он ел со своими одноклассниками, и мы никогда не сидели за одним столом; разные классы между собой не общались. Однажды я видел, как на каком-то уроке он стоит у доски, видимо, он делал доклад, а двери в некоторых классах – стеклянные, и в тот раз я замедлил шаг, он не мог меня видеть, так как был полностью занят докладом, и тогда я его рассмотрел, пока он не мог заметить. Иногда он садится на ступеньки перед входом в лицей и выкуривает сигарету: я заметил, какой у него отсутствующий взгляд в тот момент, когда с губ слетает облачко дыма. По вечерам я видел, как он выходит из лицея и направляется в сторону «Кампуса» – это кафе напротив нашей школы, повернутое фасадом к республиканской трассе номер 10, – видел, как он заходит внутрь, вероятно, он там встречается с друзьями. Проходя перед окнами кафе, я замечал его внутри: как он потягивает пиво, как играет в электрический бильярд. Помню движение его локтей над бильярдным столом.

Но ни разу мы не сказали друг другу ни слова; ни одного пересечения. Даже случайного. Даже неловкого столкновения.

Я всегда старался на него не засматриваться, не вызвать его удивления и не смутить своим вниманием.

Мне кажется: он ничего обо мне не знает, совершенно. Конечно, он меня видел, но в памяти у него это следа не оставило, он не обратил на меня никакого внимания. Может, сплетни, которые обо мне ходят, он и слышал, но ни разу не присоединялся к тем, кто свистел мне вслед и насмехался надо мной. Также нет ни малейшего шанса, что он в курсе относящихся ко мне учительских восторгов; а знал бы – наверняка посмеялся бы от души.

Я для него – чужой.

Я погружен в свое одностороннее влечение. В эту страсть, обреченную остаться неразделенной. В свою безответную любовь.

Я чувствую это влечение: оно трепещет у меня в животе, пробегает по спине мурашками. Но я постоянно должен его сдерживать, не выпускать наружу, чтобы оно не бросилось в глаза остальным. Потому что я уже осознал, что влечение – заметно.

Я весь устремлен в его сторону. Это внутренний рывок, траектория, направленная от меня к нему, сила, которая меня непрерывно притягивает. Но я должен оставаться на месте. Сдерживаться.

Это чувство любви меня восхищает, наполняет счастьем. Но одновременно и ранит, оно причиняет боль, как и любая невозможная любовь.

А ее невозможность я ощущаю очень остро.

Трудности можно преодолеть; как следует постараться, схитрить, попытаться понравиться, навести красоту – в надежде покорить другого человека. А невозможность уже изначально несет в себе поражение.

Этот парень, совершенно очевидно, не для меня.

И даже не потому, что я не смогу стать достаточно привлекательным, достаточно соблазнительным. Просто потому, что он не предназначен для парней. Не создан для них, ну, для таких, как я. Он достанется девушкам.

Кстати, они вокруг него так и вьются. Приближаются, стараясь привлечь его внимание, «включить». Даже те, что разыгрывают безразличие, на самом деле притворяются, пытаясь пробудить его интерес.

А он просто наблюдает. Он знает, что нравится. Людям, которые нравятся, это известно. Такая спокойная уверенность.

Иногда он их к себе подпускает. Я заметил, что с некоторыми из них он накоротке; часто они хорошенькие. Я испытываю мимолетные уколы ревности. И бессилия.

При этом бóльшую часть времени он их держит на расстоянии. Мне кажется, он предпочитает общество себе подобных. И приятельские, дружеские отношения нравятся ему больше, чем прочее признание. Это, надо сказать, меня удивляет, именно потому что он мог бы легко воспользоваться своей красотой: и возраст как раз подходящий для любовных побед, и он вполне мог бы, коллекционируя эти победы, произвести впечатление на других. Однако его сдержанность не может быть достаточным поводом, чтобы вселить в меня тайную надежду. Она просто делает его для меня еще более привлекательным. Потому что я восхищаюсь людьми, которые, располагая властью, ее не используют.

А еще ему, бесспорно, нравится одиночество. Он курит один. Говорит мало. Его характерная поза – стоять, привалившись к стене, устремив взгляд в землю, на собственные кеды, погрузившись в себя.

Думаю, что я его и люблю за это одиночество. И что именно оно меня привлекло в первую очередь. Мне нравится его отрешенность, отстраненность от всего вокруг, его бесстрашие. Такое своеобразие меня притягивает и покоряет.

Но вернемся в зимнее утро 1984 года, та зима была ненастная, с порывистыми ветрами, кораблекрушениями в Ла-Манше и метелями в горах – всё это показывали в восьмичасовых новостях (тогда еще говорили «восемь часов», а не «двадцать»).

То утро должно было стать похожим на все остальные, отмеченные моим бесплодным влечением и его безразличием ко мне.

Только все пошло не так, как предполагалось.

Когда перемена уже близилась к концу и вот-вот должен был прозвенеть звонок, а некоторые ученики потянулись в коридоры, покинув школьный двор с его кусачим морозцем, разговорами о политике, телепередачах и грядущих февральских каникулах, в тот момент, когда Надин, Женевьева и Ксавье ушли в класс за своими сумками, оставив меня в одиночестве, а я, присев на корточки, разыскивал среди царившего в моем рюкзаке беспорядка учебник биологии, я вдруг почувствовал, что рядом со мной кто-то есть. Я тут же узнал эти белые кеды, и, вот это мýка, я медленно поднимаю голову к стоящему надо мной парню; за его спиной синее небо без единого облачка и лучи холодного солнца. Тома Андриё – один, как и я, его приятели, вероятно, уже поднимаются по лестнице в класс, потом он расскажет мне, что выдумал предлог, чтобы они ушли вперед, не дожидаясь его, что ему якобы нужно еще зайти в библиотеку за каким-то журналом, что-то вроде того. Он стоит во весь рост в этом зимнем морозце, я – у его ног. Я встаю, растерянный, обалдевший, стараясь при этом не показать своей озадаченности, не выдать смятения. Мне показалось, что он может с размаху засветить мне кулаком, да, эта идея приходила мне в голову, что он даст мне по физиономии без свидетелей, понятия не имею, зачем бы ему это могло понадобиться, может, потому что оскорблений уже недостаточно и пора переходить к делу, во всяком случае, я сказал себе, что это в порядке вещей, что и такое может случиться; отсюда можно сделать вывод о том, какую неприязнь я, как мне казалось, вызывал. И о моей слепоте тоже. Потому, что он говорит спокойно: «Мне не хочется сегодня идти в столовку. Можно перекусить в городе. Я знаю одно место». Он называет адрес. Точное время. Я смотрю ему в лицо. Говорю: «Я приду». Он медленно опускает веки; да, это было, буквально на мгновение он прикрывает глаза, словно с облегчением или в знак согласия. И уходит, не говоря ни слова. И я стою как дурак с учебником биологии в руках, а потом снова сажусь на корточки, чтобы закрыть рюкзак. Я знаю, что это действительно только что произошло, я ведь еще не спятил, но все равно это кажется мне абсолютно невероятным. Я упираюсь взглядом в асфальт, слышу, как вокруг меня никого не остается, школьный двор пустеет, наступает тишина.

Я много раз представлял себе тот момент, когда он уверенным шагом шел в мою сторону. Мне это представляется идеальным попаданием в цель, в кратчайшее временное окно, событием почти нулевой вероятности. Я мог бы не оказаться в одиночестве, без друзей, он мог бы не уговорить своих пойти вперед, и этого мгновения бы не случилось. Любая ерунда могла помешать.

Я взвешиваю роль случайности в этой истории, роль удачи, вникаю в природу совпадения, которое сделало возможной эту встречу, но у меня не получается. Мы в области непостижимого. (Потом он признается мне, что несколько раз подстерегал подобное безупречное стечение обстоятельств, чтобы ко мне подойти, но его всё не было. До того самого утра.)

Много лет спустя я напишу о непостижимом, о тех непредвиденностях, которые определяют ход событий.

Я напишу также о встречах, которые меняют изначальный расклад, о неожиданных совпадениях, влияющих на течение жизни, о невольных пересечениях, которые заставляют отклониться от заданной траектории.

Все началось тогда, в ту зиму, когда мне было семнадцать.

В назначенный час я открываю дверь кафе.

Оно на выезде из города. Я удивлен, что он выбрал такое место, так далеко от центра, куда совсем непросто добраться. Я думаю: наверное, ему нравятся места, где не толпится народ. Я еще не понял, что он именно потому и выбрал это кафе, что оно в стороне от любопытных взглядов. Я еще пребываю в невинности, полный наивняк.

Привычка вести себя сдержанно и мастерски уклоняться от расспросов у меня уже выработалась, но в маскировке, в тайных встречах я еще не имею опыта. Приобретаю его в этом кафе: окраина, народу мало. Люди, которые сюда заглянули, – нездешние, часто это дальнобойщики, перекусывающие перед тем, как продолжить путь. Или завсегдатаи ипподрома, заскочившие проштамповать свой билет тотализатора. Или немолодые пьянчужки, которые, облокотившись на стойку, с остекленевшим взглядом извергают проклятия в адрес этих правителей, коммуняк-социалистов. Люди, которые не могут нас знать и которым в любом случае нет до нас дела, для них мы пустое место, и они забудут о нас, как только мы выйдем.

Когда я переступаю порог этого заведения, он уже там. Он специально пришел раньше меня, может быть – чтобы оценить ситуацию, убедиться, что мы ничем не рискуем, а еще чтобы нас с ним не видели заходящими сюда вместе.

Пока иду в его сторону, я замечаю немытый пол (ноги липнут к плиткам), столики из небесно-голубой и канареечно-желтой пластмассы, я представляю себе, как по ним наскоро прошлись мокрой тряпкой, после того как унесли чашки из-под кофе, вижу пустые пивные кружки, налепленные на стены рекламные плакаты Чинзано и Бира: Франция пятидесятых годов. За стойкой суровый тип с перекинутым через плечо полотенцем, будто из фильма с Лино Вентурой. Я чувствую себя тут чужаком, который ошибся дверью.

Тома сидит в дальнем углу зала, логично, если не хочешь привлекать к себе внимания. Он курит, точнее, нервно затягивается (в те времена в кафе еще можно курить). Перед ним кружка пива (и несовершеннолетним подают алкоголь). Я подхожу ближе и вижу, как он нервничает, точнее, это, видимо, робость, что-то среднее между неловкостью и смятением, и все-таки скорее смущение, чем боязнь. Я думаю, может, он стыдится, но мне хочется верить, что это всего лишь застенчивость, проявление его сдержанного нрава. Всегдашняя нелюдимость, из-за которой он вечно держится на отшибе. Я волнуюсь, потому что отлично помню, какой он обычно мужественно-невозмутимый, спокойный и уверенный в себе, утрата этой уверенности могла бы меня оттолкнуть, но я, наоборот, невероятно растроган трещинками в его броне и тем, что под ней обнаруживается живой человек.

Когда я, не произнося ни слова, сажусь напротив, он сперва даже головы не поднимает. Только щурится, неотрывно глядя в пепельницу. Постукивает по бортику сигаретой, чтобы стряхнуть пепел, но тот еще не дотлел до нужной кондиции. Этот жест явно должен был помочь ему взять себя в руки, но в итоге только подчеркнул его уязвимость. К пиву он не прикасается. Я упорно молчу, уверенный, что раз инициатива этого странного приглашения исходит от него, то ему и надлежит говорить первым. Догадываюсь, что мое молчание усиливает его неловкость, но что я могу поделать?

Самого меня просто колотит. Я чувствую дрожь, пробегающую по телу, как в сильные холода, дрожь, которая нападает как раз когда ее совсем не ожидаешь и внезапно сотрясаешься всем телом. Я говорю себе, ну, по крайней мере, моя дрожь ему, наверное, заметна.

Наконец он открывает рот. Я ждал обычных слов, заполнения паузы, чего-то, что избавило бы нас от неловкости, сведя все к банальному разговору. Он мог бы спросить, как у меня дела, или легко ли я нашел кафе, или что я буду заказывать, я понял бы такие вопросы и с жадностью бросился бы на них отвечать, я был бы рад найти в них спасение, способ унять дрожь.

Но нет.

Он говорит, что никогда раньше такого не делал, вообще никогда, и даже сам не понимает, как решился, как смог, это вышло само собой, и я слышу в его словах все вопросы и сомнения, все препятствия, которые ему понадобилось преодолеть, все возражения, которые пришлось отмести, слышу, сколько раз он отказывался от этого плана, всю внутреннюю борьбу, глубинную, молчаливую, которую он выдержал перед тем, как оказался здесь, тут он добавляет, что поступил так потому, что у него не было выбора, он должен это сделать, это надвинулось как неизбежность, и бороться с ней уже нет сил. Он снова затягивается, почти вгрызается в сигарету, и дым застилает ему взгляд. Он говорит, что не может справиться с этим сам, и – вот, пожалуйста, делится со мной, как ребенок бросает игрушки к ногам родителей.

Он говорит, что не может больше оставаться один с этим чувством. Оно причиняет слишком сильную боль.

Этими словами он обозначил самую суть, без обиняков. А ведь мог бы ходить вокруг да около, объясняться намеками или вообще спасовать. Мог бы сперва проверить, не ошибся ли на мой счет. Но он, наоборот, решил открыться, обнажить главное, передать, как умел, то чувство, которое толкнуло его ко мне, а ведь был риск оказаться непонятым, осмеянным, получить отказ.

Я говорю: почему я?

Это мой способ, в свою очередь, сразу перейти к сути, проявить такую же прямоту, такую же откровенность. И мой способ, кроме того, дать добро на всё разом, на всё, что он мне сказал, развязать нам руки. Просигналить: я всё услышал, меня всё устраивает, всё подходит, я согласен.

Хотя вообще-то я в полном ступоре от того, что он сказал, ведь я к этому совершенно не готов, это полностью противоречит всему, в чем я был уверен. Полученная только что информация для меня – абсолютное открытие, рождение заново, ослепительная вспышка. Да вдобавок оглушительная, будто выстрел прогремел у самой барабанной перепонки.

За какую-то долю секунды я догадался, что должен остаться на высоте положения, что жалкий лепет или остолбенение могут все испортить, один неверный шаг – и все рухнет и рассыплется в прах.

Я почувствовал инстинктивно, что встречный вопрос, возможно, спасет нас от этого несчастья, от крушения.

И вопрос вылетел сам собой: почему я?

Образы роятся в голове: очки, близорукость, бесформенный жаккардовый свитер, умник и выскочка, первый ученик, девчоночьи замашки. Есть чему удивляться.

Он говорит: потому что ты не такой, как все, тебя сразу видно, хоть сам ты этого и не понимаешь.

И добавляет фразу, которую я не могу забыть: потому что ты уедешь, а мы останемся.

Когда я сейчас записываю эти слова, на глаза наворачиваются слезы.

Я по-прежнему зачарован тем, что эта фраза действительно была сказана, что она была адресована мне. Поймите правильно: чудо тут не в том, что она звучит как предсказание, и даже не в том, что предсказание это сбылось. И не в той зрелости или озарении, которые за ней стоят. И даже не в том, как выстроены слова в этом предложении, хотя я отдаю себе отчет, что сам я, наверное, не смог бы тогда подобрать такие, а позже – не смог бы так написать. Дело в меткости того, что они означают, в смысле, что в них заключен: свидетельство собственной неполноценности и вместе с тем скрытая любовь, о которой они говорят, любовь, которая оказалась неотложной из-за скорого неизбежного расставания и стала возможной из-за него же.

Он знает что-то, чего сам я не знаю: что я уеду.

Что моя жизнь будет не здесь. А далеко, очень далеко от Барбезьё, от его апатии, от здешних свинцовых небес и отсутствия перспектив. Что я спасусь от всего этого, как бегут из тюрьмы, что у меня получится.

Что я выберу столичный город, почувствую себя там в своей тарелке, найду там себе место, точнее, создам для себя это место.

И что потом мне предстоит колесить по планете, потому что я не создан для оседлой жизни.

Он воображает восхождение, возвышение, эпифанию. Он верит, что мне уготована блестящая судьба. Он убежден, что в недрах нашего забытого богом городка может обнаружиться лишь горстка избранных, и я – в их числе.

Он думает, что скоро у меня уже не будет ничего общего с миром моего детства, я отколюсь от него, как глыба льда от материка.

Если бы он высказал эту убежденность, я лопнул бы со смеху.

Вот, я сказал это: в тот момент у меня нет никаких амбиций. Я, конечно, смирился с мыслью о неизбежности долгих лет учебы в престижном месте – я ведь такой дисциплинированный и воспитанный, – но я понятия не имею, куда эти годы меня приведут, я догадываюсь, что мне предстоит покорять вершины, – потому что у меня есть задатки восходителя, – но эти пики еще остаются нечеткими, неопределенными; в общем, мое будущее скрыто в тумане, и мне нет до него дела.

Хуже того: я даже не знаю, что однажды начну писать книги. Это перспектива, о которой я не могу и помыслить, она не входит в набор реальных возможностей, не вписывается в рамки моего воображения. И если бы каким-то чудом эта идея пришла мне в голову, я бы тут же прогнал ее. Сын директора школы – и станет шутом гороховым?

Никогда. Писать книги – не из достойных профессий, и вообще, это не работа, писательством не прокормишься, ни социальной защищенности, ни статуса. И, в принципе, писательство – не из настоящей жизни, это где-то вне ее или на отшибе. А в настоящей жизни надо пробиваться, добывать себе место под солнцем. Нет, никогда, сын мой, даже не думай! Я просто слышу голос отца.

И – я уже упоминал об этом – меня не тянет прочь, желания бежать нет. Позже оно меня захватит и переполнит. Все начнется, как положено, с любви к путешествиям, к новым местам, к тому, что изображено на открытках, на карте мира. Я буду садиться в поезда, в самолеты, плыть на кораблях, объезжу всю Европу. В моей жизни будут Лондон, молодежный хостел рядом с вокзалом Паддингтон, концерт Bronski Beat, магазины секонд-хенда, ораторы в Гайд-парке, пивные вечеринки, настольные игры, несколько «диких ночей» [3]. А еще – Рим, прогулки среди развалин, зонтики пиний, монетки, брошенные в фонтаны, парни с напомаженными волосами, свистящие при появлении девушек, чувственность и вульгарность. Барселона, хмельное шатание по набережным и случайные встречи у моря поздно вечером. Лиссабон и грусть, которая меня охватывает перед этим увядшим великолепием. Амстердам, его околдовывающие облака и красные фонари. Все то, что делают в двадцать лет, ну вы сами знаете. А потом придет и тяга к переездам, невозможность усидеть на месте, отвращение ко всему, что укореняет, удерживает тебя; «уехать куда-нибудь, лишь бы сменить пейзаж» – строка из песни [4]; я вспоминаю Шанхай, суету города, его уродство, ненастоящий город, который даже величие его реки не спасает, вспоминаю Йоханнесбург: каково быть белым иностранцем в черном городе, эту провокацию, Буэнос-Айрес, запредельных людей, которые, утратив надежду, танцуют под вулканом, девушек с бесконечно длинными ногами и стариков, ожидающих возвращения, которого никогда не будет. А еще потом – необходимость уехать подальше, отделить себя от Франции тысячами километров, накопить разницу во времени, всерьез подумывать об окончательном переезде в Лос-Анджелес, чтобы никогда уже не возвращаться. Но в семнадцать лет ничего такого у меня и в мыслях не было. Никаких отъездов.

Тома Андриё говорит, что все должно остаться в тайне. Никто не должен знать. Это условие. Либо так, либо никак. Он давит сигарету в пепельнице. Поднимает наконец голову. Я смотрю в его глаза, полные мрачной решимости, чуть-чуть – и вспыхнут гневом. Я говорю, что согласен. На меня производит впечатление и это требование, и обжигающий взгляд.

Тысячи вопросов кишат у меня в голове: как это у него началось? как стало неизбежным? и когда? как получается, что по нему этого совсем не видно? да, как это может быть до такой степени незаметным? И дальше: правда ли, что это мýка? и только ли мука? И еще: буду ли я первым? или до меня были и другие, которых так же держали в секрете? И потом: что он конкретно планирует про нас? Ни одного из этих вопросов я, естественно, не задаю. Я признаю его власть, его правила игры.

Он говорит: есть одно место.

Внезапность и грубость этого предложения меня потрясают. Мы были совсем чужими еще час назад, по крайней мере мне так казалось, потому что я не ощущал его тяги ко мне, не замечал, что ему случалось украдкой на меня посматривать, я не знал, что он навел обо мне справки, что он уже проделал бóльшую часть пути, да, так вот, я продолжу: мы только что были совсем чужими, и вдруг он предлагает ни с того ни с сего отвести меня неизвестно куда, чтобы заняться известно чем.

И я отвечаю: иди, я за тобой.

В ту минуту я пошел бы за ним куда угодно, я сделал бы все, о чем бы он ни попросил.

При этом я уверен, что такого не бывает: так быстро, так легко, такое ведь случается только в фильмах, в скверных романах или в больших городах, где уже привыкли к съему, постели и мимолетным связям без комплексов. Я вспоминаю, что видел однажды, как незнакомцы приближаются к друг другу и вместе уходят, едва перемигнувшись, скрываются за воротами, это было в районе вокзала Сен-Жан в Бордо, неподалеку от секс-шопа, мне было пятнадцать, это меня шокировало, встревожило, но, главное, я не мог поверить, я без конца повторял себе: видимо, я ошибся, это все мои фантазии, не могут же люди идти вот так, с первым встречным, наверное, я чего-то не понял. Я и сейчас такой. Та же девственная наивность. Ну вы понимаете.

Он встает, оставляет на столе пять франков за пиво, к которому едва притронулся. Он выходит, я следую за ним по пятам. Мы идем молча, он все еще чуть впереди, шагает поспешно, слегка сгорбившись, и не только от холода, это он снова зажигал сигарету. Иногда я отстаю, разглядываю его спину, угадываю внушительные мускулы, молочно-белую кожу, усеянную родинками, но тут мне приходится ускорить шаг, чтобы не отстать.

К моему большому удивлению, мы возвращаемся к лицею, только в последний момент сворачиваем к спортзалу, там в это время пусто. И закрыто. По крайней мере, я так думал. Но у него все предусмотрено. Он обходит выступ стены, влезает на ограждение, добирается до маленького окошка, нажимает, створка поддается, открывается. Он влезает внутрь. Я думаю, откуда он знает этот путь, пробовал ли он его уже. Лезу за ним. Он протягивает мне руку, помогает влезть в окошко. Я отмечаю, что это наше первое прикосновение – эта поданная рука. Что я никогда раньше к нему не притрагивался. Что это происходит вот так, пока мы лезем в окно. Кожа на руке нежная.

В зале пусто, пахнет пóтом, воспоминаниями о школьных тренировках, чистота и запах весьма сомнительные. Наши шаги отдаются эхом. Пол скрипит под ногами. В углу свалены мячи. Тома идет дальше, ведет меня к раздевалкам, к душам.

Любовь происходит там.

Любовь – губы, которые ищут встречи, соприкасаются, губы, которые кусаешь, капля крови, волоски у него на подбородке, которые колют мой подбородок, его руки у меня на скулах, чтобы не отстранился.

Его шевелюра, в которую я погружаю пальцы, крутой затылок, мои руки смыкаются вокруг его плеч, прижимают крепче, чтобы быть совсем близко, чтобы между нами совсем не осталось пустоты.

Сближение наших торсов, мы торопливо, но по очереди сдергиваем одежду: жаккардовый свитер, футболку – чтобы соприкоснуться кожей. У него грудь мускулистая, безволосая, с плоскими темными сосками, у меня – худая, еще не размятая сокрушительными надавливаниями врача скорой помощи, это случится позже, на вид – хилая и болезненная.

Спины, которые мы судорожно гладим. На его спине я пальцами ощущаю, как и предполагал, выступающие родинки.

Джинсы, которые мы расстегиваем. Нахожу его пенис, светлый, роскошный, с проступающими венами. Он меня восхищает. Мне понадобятся годы и много любовников, чтобы пересилить тот восторг.

Любовь – сжимаем члены губами, немного сноровки, хоть и не владеешь собой. Не дать волне выплеснуться, когда изнутри неудержимо распирает. Отдаться, довериться другому без оглядки.

Я догадываюсь, что у него это не первый раз. Движения слишком уверенные, слишком простые, не может быть, чтобы он никогда не пробовал раньше, с другим, может быть, даже с несколькими.

А потом он просит меня его взять, войти в него. Он произносит эти слова, не стесняясь, но и не командуя. Я подчиняюсь. Мне страшно. Я понимаю, что ему может быть больно. Может быть больно, если другой не умеет. Что отверстие может не пускать. Я плюю на свой пенис и действую осторожно.

Любовь происходит без презерватива.

СПИД, между тем, уже есть. Он даже получил свое настоящее название. Его больше не называют «раком геев». Он уже есть, но нам кажется, что нам он не угрожает, мы не знаем ничего о той великой погибели, которая вскоре начнется и лишит нас лучших друзей и давних любовников, которая вынудит нас встречаться на кладбищах и вычеркивать имена из записных книжек, которая будет нас мучить бесчисленными уходами. Он уже есть, но мы еще его не боимся. И потом, нам кажется, что нас это не касается из-за нашей крайней юности. Нам по семнадцать лет. В семнадцать лет ведь не умирают.

Мука перерастает в кайф. И вот – финал, наслаждение.

И сразу за ним – усталость, чудовищная усталость, и мы – ошеломленные, бессловесные, обалдевшие. Только через несколько минут нам удается прийти в себя. Мы одеваемся, не глядя друг на друга, не говоря ни слова.

Мне хочется что-то сделать, какой-то жест, передающий нежность, но я себе не разрешаю.

Мы покидаем спортзал тем же путем, каким туда проникли. Вылезаем в окно и обнаруживаем кусачий холод, зиму.

Он говорит: пока.

И уходит. А потом и вовсе исчезает из виду.

Видимо, я так и стоял, пораженный. В каком-то ступоре. Чувствуя, как меня переполняет непонимание. И все же самым главным ощущением в тот момент, когда он исчез, было чувство оставленности. Может, потому что со мной такое уже случалось.

Дело было на ярмарке, которую устраивали раз в год, на Пасху, на Зáмковой площади.

Аттракционы, и даже карусель с деревянными лошадками, и автодром с бамперными машинками, и тир, где стреляли из карабинов, а призами были розовые и голубые мягкие игрушки всех размеров, и там же – американские горки, игровые автоматы, боксерская груша, чтобы измерять силу удара, прилавки со сладостями, запахи сахарной ваты и вафель, ларьки для взрослых, и зазывала, который без конца кричит в микрофон, и невозможно понять, откуда именно слышен его голос, и слишком громкая музыка – без единой паузы, но ни клоунов, ни фокусников – наверное, слишком дорогое удовольствие для такого городишки, как Барбезьё. Мне семь лет. Мама привела меня на ярмарку. Я так туда рвался. У нас не бывает никаких представлений кроме этого, всего один раз в год, на Пасху. И мама уступила. Я – ребенок в восторге. Я хочу на карусель, снова и снова, пытаюсь поймать хвост Микки-Мауса, испробовать все аттракционы, я шумно радуюсь и не замечаю маминой усталости. Еще я не заметил, что она встретила одну нашу соседку и завела с ней разговор, а я слишком занят глазированным яблоком, которое мама мне купила, я пожираю его, глазея на автодром, я зачарован столкновениями, воплями и электрическими вспышками над площадкой. Я так засмотрелся, что не замечаю, как толпа относит меня в сторону, а плотное, развеселое, бесшабашное море людей не обращает никакого внимания на крохотного мальчишку. Толпа оттесняет меня от мамы. Когда я это наконец замечаю, уже поздно: я не могу ее найти. И тут же вспоминаю, какая она была усталая, как она сказала: ты меня утомил; в памяти всплывают эти слова: «ты меня утомил». И в мгновение ока я заключаю, что она решила меня тут оставить, потому что я ее замучил, слишком плохо себя вел, мне кажется, что она просто ушла, что я ее больше не увижу, все кончено, я теперь всю жизнь буду брошенным ребенком. И я плачу и кричу, испускаю душераздирающие жалобные вопли, и мое глазированное яблоко падает на асфальт. Я бегу в ту сторону, где, мне кажется, я в последний раз видел маму, там ее нет, я ношусь взад-вперед, натыкаясь на ноги взрослых. Вероятно, пробежал я всего несколько метров, но в воспоминаниях осталась какая-то бесконечная гонка – бессмысленные, изматывающие метания, мгновенно охватившие меня растерянность, ужас и тоска одновременно. Наконец мама меня находит, она вцепляется в меня, ругает, она тоже перепугалась, потеряла голову от ужаса, когда заметила, что осталась без ребенка, она искала меня повсюду, выкрикивала мое имя, а я ее не слышал: мешали зазывала со своим микрофоном, чересчур громкая музыка, хохот, и вот она на меня набросилась: я совершенно невыносимый, я не должен от нее отходить, должен всегда держаться за ее руку, она стискивает мою ладонь еще сильнее, мне больно, дело-то в том, что она сама испугалась, но в моем возрасте я этого еще не понимаю, я чувствую только ее гнев, гнев, от которого мне страшно. Еще несколько минут назад я боялся, что останусь сиротой, и только я наконец отыскал маму, как получаю от нее выволочку. После этого я разлюбил ярмарки. И где-то глубоко засел страх, что меня бросят.

В тот момент, когда Тома исчезает за углом неподалеку от спортзала, мне снова семь лет.

Следующие дни оказались сущим кошмаром.

Я почти уверен, что мой возлюбленный не сделает ни шагу мне навстречу, он ведь потребовал, чтобы все оставалось в тайне, наложил на нас печать молчания. Остальные обязательно заметили бы странность, если бы, например, он со мной поздоровался, даже если бы просто издали помахал рукой. Потому что, как я сказал, мы были из разных кругов, которые не пересекались: смыкание их, даже случайное, даже мимолетное, было попросту невозможно. И о том, чтобы так рисковать, не может быть и речи, это я понимаю.

Конечно, я это понимаю, но все же в глубине души рассчитываю на какой-то знак, который был бы заметен только нам: задеть плечом, что могло бы выглядеть чистой случайностью, украдкой подмигнуть, так, чтобы никто не увидел, улыбнуться на ходу. Я мечтаю об одной мимолетной улыбке.

Но не происходит ничего. Совсем ничего.

Он становится буквально неуловимым. Такое впечатление, что он прибегает в лицей в последний момент, уходит, едва прозвенит звонок, а из класса как будто вообще никогда не выходит.

А в те редкие мгновения, которые мне все же достаются, – во дворе на перемене, в школьных коридорах – абсолютное безразличие. Хуже, чем просто холодность. Внимательный наблюдатель заметил бы даже какую-то враждебность, желание держаться подальше.

Его непроницаемость меня убивает. Она подтверждает любые гипотезы.

Задаюсь вопросом: а вдруг он жалеет? Вдруг для него это оказалось просто безумной выходкой, трагической ошибкой, причудливым задвигом? Он ведет себя так, будто ничего не произошло или все должно быть забыто, шито-крыто. И больше чем забыто: может, даже вычеркнуто из жизни. Вдруг разом у меня перед глазами оказывается лишь одно: его недовольство. Я чувствую отрицание того, что толкнуло нас друг к другу, перечеркивание самой этой картины.

Чтобы увернуться от такого финала, от полного отлучения, пытаюсь смягчить приговор: может, я его просто разочаровал, оказался не на высоте по сравнению с его ожиданиями, не утолил его страсть. Я твержу себе, вопреки очевидному: всё еще можно исправить, подумаешь, разочарование, можно наверстать. И вот уже я надеюсь, что смогу выпросить себе второй шанс. Становлюсь заложником этой возможности загладить свою вину.

Но, естественно, мне тут же приходят в голову моя худоба, близорукость, хилое тело и уродливый жаккардовый свитер, да еще кажущееся высокомерие, которое отталкивает; с таким количеством недостатков чего и ждать, как не провала. И я опять становлюсь тем же, кем был и раньше: не тем парнем, который нравится, а тем, кто вызывает недоумение. И я говорю себе, что понравиться я мог только на время объятий, только в раздевалке. Что это было всего лишь иллюзией.

Так я узнал муку ожидания. Потому что не хочется признавать поражение, соглашаться, что у нас нет будущего, что это никогда не повторится. Я убеждаю себя, что он сделает шаг мне навстречу, что иначе не может быть, что воспоминание о наших сплетенных телах пересилит его сопротивление. Я говорю себе, что это была не просто постельная история, а неизбежность. А с неизбежностью бороться бессмысленно. А если бороться, то все равно она в конце концов возьмет над нами верх.

Я узнал муку тоски по другому человеку. По его коже, члену, по всему, что мне принадлежало и было у меня отобрано, по всему, что я должен получить назад или сойду с ума.

Потом я напишу об этой тоске. О том, как невыносимо лишиться человека. О том, в какую пустоту от этого погружаешься, в каком жалком положении оказываешься. Напишу о грусти, которая тебя разъедает, о подступающем безумии. Это станет основой моих книг почти помимо моей воли. Иногда я задаюсь вопросом, писал ли я вообще о чем-то другом. Может, я так никогда и не смог оправиться от того, что путь к близкому человеку закрылся. Словно это заняло все мои мысли.

Смерть многих друзей, еще молодых, усилит эту мою странность, эту боль. Их безвременный уход будет погружать меня в пучину растерянности и тоски. Мне придется учиться их переживать. И писательство может оказаться хорошим способом выжить. Не забыть ушедших. А продолжать диалог с ними. Но сама эта тоска, очень вероятно, берет начало от того первого отказа, от глупых любовных мук.

Я узнал, что у тоски есть осязаемость. Она напоминает темные воды реки, а может, даже нефть, во всяком случае, какую-то липкую жидкость, в которой можно испачкаться, в ней барахтаешься и тонешь. Или она густая, как темнота, неопределенное пространство, в котором нет ориентиров, где можно обо что-то удариться, и ты ищешь свет, хотя бы искорку, что-то, на что можно опереться, что может вывести. Но прежде всего, естественно, тоска – это тишина, тишь, которая тебя опутывает, давит на плечи, в которой подскакиваешь, едва услышав любой неожиданный непонятный звук или посторонний шум.

Чтобы не уйти под воду полностью, я нашел лишь одно средство: я вспоминал его тело, светлый, с прожилками кровеносных сосудов, член, родинки. Это ослепительное воспоминание спасало меня от распада.

Пройдет девять дней, прежде чем он снова сделает шаг мне навстречу.

Девять дней. Я считал. Это число осталось у меня в памяти.

Мы столкнулись в коридоре, где висела темень от зимнего дождя, бывают такие дожди, от которых день становится темным, как ночь. А точнее, я выхожу из школьной библиотеки, я зашел туда взять книгу, уже не помню какую, может, «В сторону Свана» – я за нее в тот период жизни брался, но безуспешно. В любом случае, точно не современный роман, их было мало: в министерстве образования, вероятно, считали, что нужно нас защищать от современности, затворять нас в прошлом, заставлять изучать классиков, чтобы мы оставались маленькими учеными обезьянками; итак, я выхожу из библиотеки, крепко сжимая книгу под мышкой, сознание мое еще поглощено мыслями о библиотеке, и Тома идет мне навстречу, а я стою, как зачарованный, и цепенею, я вижу, как он опускает руку в задний карман джинсов, что-то оттуда вытаскивает, это клочок бумаги, который он поспешно сует мне, пока никто не видит, и идет дальше, я отмечаю, что он подготовился заранее, что он выжидал, когда встретится со мной при подходящих обстоятельствах, чтобы это сделать, я озадачен такой избыточной предусмотрительностью, в другом случае я счел бы ее смешной, но я почувствовал, что его одолевает страх, паника, и я догадываюсь, что его страх слишком силен, чтобы объясняться только возможным разоблачением, это еще и страх перед самим собой, страх быть тем, кто ты есть.

Я жду, пока по коридору перестанут бродить, дожидаюсь пустоты, и неважно, что я опоздаю на урок, на который мне очень надо попасть, и вот наконец разворачиваю тот клочок бумаги. На нем просто указано место и время (ничего больше: ни имени, ни подписи, ни приветствия, ни выражения надежды, все сведено к минимуму, таким образом чувства перечеркнуты, и этот клочок бумаги никак не может быть использован в качестве доказательства). У нас новое свидание.

Он выбрал строение у футбольного поля, где хранятся мячи, форма и спортивный инвентарь. Поле пустое, в любом случае, дождь такой сильный, что в футбол играть невозможно, я бегу под этим ливнем, грязь пачкает нижний край брюк. Приблизившись к этой хибарке, я замечаю, что дверь приоткрыта. Тома ждет меня там, одежда у него промокла, вода капает с волос, стекает по щекам – он только что прибежал. Я спрашиваю, как ему удалось открыть дверь, ведь у него же нет ключа, а такие места обычно закрыты, чтобы ничего из хранящихся там вещей не пропало; он отвечает: ни один замок перед ним не устоит, он развлекается этим с детства – вскрывает замки, его отца и двоюродных братьев такая ловкость рук забавляет, его даже постоянно просят показать эти фокусы после воскресных обедов, он немного волшебник.

Тут я осознаю, что это наш первый разговор.

До того говорил только он. В кафе, среди пьяниц и любителей тотализатора, я не очень-то и открывал рот. Потом, в спортзале, был только секс. А теперь, здесь, мы заговорили о том, как он вскрывает замки, об этом даре, который у него обнаружился и который он практикует, а его за это хвалят и подначивают. Я улыбаюсь, когда он об этом рассказывает. Это также и первая моя адресованная ему улыбка. Он улыбается в ответ. Мне кажется, что из этого вырастает близость, как минимум не меньшая, чем от примагничивания кожи, когда тело прижимается к телу.

С волос у него все еще стекает вода, они налипли на лоб, он красив до невозможности. Он садится на матрас. Я делаю так же.

Я не спрашиваю: почему ты так долго ждал, прежде чем подать мне знак? ты сомневался? ты решил больше со мной не видеться, а потом изменил свое решение? Я чувствую каким-то интуитивным знанием, что никогда не должен задавать ему вопросов, никогда не смогу попросить его объясниться. И я раздавлен этим знанием.

Я не говорю: я по тебе скучал. Я чувствую, что не должен проявлять сантиментов, что любые излияния приведут его в ужас.

Я говорю о замкáх. И не вижу в этом никакой метафоры. Просто потому что ее тут нет.

Потом наступает тишина. Наши взгляды меняются: их затуманивают робость и желание одновременно. Приходит очередь поцелуев; хищных поцелуев.

Как только желание утолено, удовольствие завершено, сперма выплеснута, тела удовлетворены, я предполагаю, что все будет как в прошлый раз, в спортзале: молчание, развернутые в разные стороны профили, смущение, поспешное расставание. Но он решает иначе. Он говорит, что дождь пока слишком сильный и нам лучше переждать, что сюда никто не придет. Я понимаю, что он хочет поговорить.

Он говорит, что живет в Лагард-сюр-лё-Не. Я знаю эту деревню: там погибла моя бабушка. Наверное, точнее было бы сказать, не деревня, а хутор: общего поселения там, по сути, нет; можно насчитать несколько ферм, туда ведет шоссе местного значения, вот на этой-то дороге и сбили бабушку. Дело было к вечеру, в тот час, который называют «между собакой и волком», она переходила дорогу вслед за дедом, понятия не имею, что они там вообще делали: наверное, мне это говорили, но я забыл, может, они приехали к друзьям, которые там жили, машину припарковали на обочине, надо было перейти дорогу, дед шел первым, как и всегда, а она не слышала, как подъехал фургончик, удар был не такой уж сильный, но достаточный, чтобы она скончалась от полученных травм. Мой дед самого происшествия не видел, он стоял спиной, услышал скрип тормозов, удар, а когда обернулся, тело уже лежало на шоссе, головой бабушка стукнулась об асфальт, эта травма, видимо, и привела к смерти. Бабушке не было еще шестидесяти, когда она погибла, я был совсем маленький и совершенно ее не помню, в памяти остался только нечеткий силуэт женщины с седыми волосами в оконном проеме, за стеклом, но, может, эта картина – лишь моя фантазия, может, такого никогда и не было. Историю эту я знаю потому, что мне ее рассказывали, греша на несчастный случай, на неудачное стечение обстоятельств: ведь она погибла на дороге, где никто никогда не ездит; во всем винили сумерки, повторяли: «минутой раньше или позже – и ничего бы не случилось», мне запомнилось это выражение «минутой раньше или позже».

Много лет спустя Патрис Шеро [5] мне сказал, ничего не зная об этой драме, что люди, которых на дороге насмерть сбила машина, иногда поступают так намеренно, сами бросаются под колеса, особенно эта версия вероятна, когда происшествие кажется непонятным и все утверждают, что его можно было бы избежать. Он даже вложил похожую реплику в уста одного персонажа – в «Преследовании», своем последнем фильме. Тот говорил: всем удобно верить в несчастный случай, это не так страшно, как самоубийство.

Я думаю: могла ли бабушка покончить с собой? Понятия не имею. В глубине души я подозреваю, что мне бы понравилось, если бы это было самоубийство: единственный поступок свободного человека за всю ее жизнь, единственное действие, противостоящее традиции, она ведь потратила всю жизнь на то, чтобы рожать детей (семеро за два десятка лет), а потом – растить их, оставаясь в тени легкомысленного и праздного супруга.

Итак, Тома Андриё живет в деревне, чье название – синоним смерти.

Живет на ферме. Родители его – крестьяне, владеющие небольшими участками земли, небогатые люди, живущие на то, что продают урожай со своего виноградника коньячному заводу. Он уточняет: вообще-то это не совсем виноградник, а так, просто участок, ряды виноградных кустов, разделенные ограждениями.

Я хотел его перебить, чтобы сказать, что я в курсе, о чем он говорит. В моем детстве перед школой, по ту сторону главной дороги, тоже были виноградники, склоны холмов, извилистые лозы, узловатые, как сказочные животные. В семь или восемь лет я прошу разрешить мне собирать виноград со всеми. Я сын учителя, и мне объясняют, что мне там не место, но я упрашиваю, и мне разрешают, как будто решив пойти навстречу моему капризу, прихоти. Меня посылают к соседям, которые производят коньяк. Смотрите, вот он: тот аккуратно причесанный мальчик, который «собирает ягоды», приподнимает листья, отламывает грозди, кладет их в ведро, очень аккуратно, как умственно отсталый, он не осознает, что ему делают одолжение, что его тут терпят, а ведь это настоящая работа и к тому же тяжелая, даже очень, и для нее нужны ловкость, быстрота и выносливость. Вокруг меня – испанцы: их нанимают на две-три недели, пока длится сбор; дешевая рабочая сила, покорная, они приезжают из Бильбао или Севильи. Мне нравятся испанцы: они веселые, с высушенной солнцем кожей, их речь я не понимаю, вечерами они уходят в свой лагерь; они ставят фургоны в полях; их, конечно, эксплуатируют, но они не ропщут: из плодов их труда сделают знаменитый напиток, дорогущий алкоголь, который экспортируют во многие страны, его пьют даже в Японии и в Китае, и ничего из заработанных на этом капиталов им не перепадет. День заканчивается, и вот я – смеющийся ребенок, которого ставят с голыми ногами в бадью – разминать виноград, давить ягоды. В конце сезона все собираются вокруг бесконечного стола, все перемешиваются, болтают во все горло, выпивают, смеются, играют на гитаре, а потом расстаются до следующей осени или вообще навсегда. Для меня это расставание мучительно. А потом я усаживаюсь в помещении для перегонки перед дистиллятором, перед этими медными трубками, жду, пока покажется и вылетит дымок – его называют «доля ангелов» [6]. Я – ребенок, ожидающий долю ангелов. Моего отца забавляет, что его сын участвует в этом ритуале, но он уже сказал и много раз повторил, что не хочет для меня такой судьбы – ни земли, ни полей, ни работы руками. Я не буду пролетарием, об этом и речи быть не может. Так что я сдерживаюсь и молчу, когда Тома говорит о винограднике.

Он добавляет, что еще они выращивают коров. У них несколько животных.

На этот раз я открываю рот, чтобы объявить, что умею доить коров. В центре деревушки, где проходит мое детство, имеется ферма, куда мы через день ходим купить свежего молока (теплого, потому что оно только что вылилось из вымени животного). Я зачарован созерцанием того, как фермерша разминает вымя, чтобы добыть молоко. Тут же прошу попробовать, говорю: покажи мне. Она учит меня нужным движениям. У меня талант. Для меня это как игра. А у меня талант ко всему, во что можно играть. И я не боюсь коров, не боюсь, что они ударят меня копытом, и не пугаюсь того, что они размахивают хвостом, они, видимо, чувствуют, что я не боюсь, и поддаются мне. Когда я сегодня рассказываю об этом, мне никто не верит. Когда я говорю С., что обладаю таким странным умением, он тоже не верит, он убежден, что я интересничаю, выдумываю. Так мне и надо. У богатого воображения – свои минусы.

На этом месте Тома тоже покатывается со смеху. Он не представляет, чтобы я мог, присев на табуреточку, разминать пальцами коровьи соски. Я обижен. Он говорит, что я не такой парень, что это невозможно, что я – человек книжный, нездешний.

Это важно: он меня видит в определенном свете и не отступит от этого. В конце концов, наша любовь оказалась возможной лишь потому, что он увидел меня не тем, кем я был, а тем, кем мне только предстояло стать.

Дождь продолжает барабанить по крыше сарайчика. Мы одни в мире. Никогда я так не ценил дождь.

Он говорит, что любит ферму, землю. Но мечтает о чем-то другом. Я утверждаю, что он действительно сможет заняться чем-то другим, ведь он учится и, значит, как только сдаст экзамены на аттестат зрелости, может пойти учиться хоть медицине, хоть фармацевтике, хоть чему угодно еще. Он отвечает: вряд ли это возможно, он ведь единственный сын в семье, у него две сестры, и ферма погибнет, если он не возьмет дело в свои руки. Я возмущаюсь, говорю, что теперь все иначе, сейчас же не пятидесятые годы, сыновья не обязаны продолжать то, что выбрали родители, работа на земле перестала быть наследственной обязанностью, земледелие, в любом случае, обречено на гибель, это бесперспективное занятие, я говорю, что он должен думать о своем будущем. Его лицо суровеет. Он отвечает, что ему не нравится, когда я так говорю.

Дождь стихает. Тома встает, чтобы выглянуть наружу через узкое окошечко: грязное, почти серого цвета футбольное поле, стершаяся разметка, заржавевшие ворота с провисшей сеткой, которую раздувают порывы ветра, пустые скамьи; тоскливое зрелище. Он пока надел только джинсы. Торс еще голый, несмотря на холод. Я тоже встаю и прислоняюсь к его спине, обхватываю руками его бедра, он напрягается от моего прикосновения, ему эти нежности неприятны. Я говорю: это чтобы тебя согреть.

Он медленно освобождается из моих объятий, подхватывает свои футболку и свитер, надевает.

Очевидно, он еще сердится на то, что я сказал: убить отца, оставить землю. По лицу видно: он думает, что я в этом ничего не смыслю. И что мне не понять, как жестоко было бы так поступить. Его разозлила моя бесцеремонность.

Он говорит, что мне-то хорошо, мне все кажется простым, что я-то выберусь, это уж ясно, мне волноваться не о чем, я-то создан для этого мира и мир готов принять меня в свои объятия. А вот перед ним – как будто барьер стоит, глухая стена, запрет непреодолим.

Он потом еще вернется к этой теме запрета, и я постараюсь доказать ему, что он не прав. Безрезультатно.

Дождь кончился. И мы внезапно чувствуем себя не так уж хорошо защищенными, мы уже не отрезаны от остального мира, нам кажется, нас могут застукать. Я замечаю его волнение, он переминается с ноги на ногу, лицо становится беспокойным. Теперь нужно уходить отсюда, убираться поскорее, и чем раньше, тем лучше. Прежде чем переступить порог, я решаюсь спросить: мы скоро увидимся?

Он не сомневается.

Он отвечает: да, естественно.

Я слышу это «естественно», которое означает, что между нами что-то есть, что мы уже не перечеркнем это, что у нашей истории будет продолжение. Я чуть не плачу. Слишком много сантиментов, понимаю.

Я говорю: тогда, если хочешь, в следующий раз встретимся у меня. Ему не удается скрыть удивление и даже недовольство. Я выдумываю для себя объяснения: он предпочитает невозможные, причудливые места, а спальня – это так предсказуемо, избито, мелкобуржуазно; а может, он предпочитает нейтральную территорию, где мы на равных, а играть на чужом поле – это как сразу дать противнику фору; а может, он не уверен, что хочет побывать в самой личной части моего дома – это значит сделать слишком решительный шаг на встречу.

Я заключаю, что единственное приемлемое возражение против всех этих предубеждений должно быть материалистическим, конкретным, почти тривиальным. Я говорю: мои родители работают, их никогда нет дома, нам никто не помешает. Я играю на его страхе быть застигнутым. Он отвечает, что согласен, что он придет.

Выбрали день. И час.

Он командует, чтобы я вышел из сарайчика первым, а он подождет несколько минут, закроет замок, он держится несколько отстраненно, будто на всякий случай, чтобы я его не обнял, чтобы обойтись без излияний, избежать нежностей.

Все то время, что продлятся наши отношения, он будет сторониться любых проявлений сердечности.

И вот еще, раз уж я начал об этом: ни одного раза он не пригласит меня к себе. Я не увижу ни здания фермы, ни виноградников вокруг, ни пасущихся коров. И того, что внутри фермы, не увижу: ни прохладной плитки, ни оштукатуренных стен, ни темноватых комнат с невысокими потолками, ни тяжелой мебели (я выдумываю, вы ведь поняли? Выдумываю именно потому, что ничего этого не видел). Я не встречусь с его родителями, не увижусь даже издали, ни обмена взглядами, ни рукопожатия, ничего; и я предполагаю, что он-то уж точно никогда не говорил им обо мне, даже по рассеянности не упомянул (и он вовсе не рассеянный). А я вообще-то очень хотел бы увидеть, что они за люди. Я бы ничем его не выдал, естественно. Изобразил бы школьного приятеля. Я умею играть любые роли. Я сам однажды по собственной инициативе приеду в Лагард, пойду в деревню, в день, когда буду точно знать, что его там нет, и буду бродить, пытаясь определить, какой из домов может быть его, какая семья. Я даже попробую расспрашивать старика, сидящего на скамье у церкви, но откажусь от этой идеи, внезапно испугавшись собственного бесстыдства. И ретируюсь.

В назначенный день, до той минуты, когда Тома позвонил в дверь нашего дома, я пребывал в ужасном волнении. Я побрился дважды, хотя кожа моя тогда была еще практически безволосой, порезался, в итоге левая щека снизу у меня заклеена пластырем, я приложил квасцы, но это ничего не дало, и я убежден, что совершенно обезображен. Еще я надушился, чего обычно не делаю, и от меня разит; это туалетная вода отца, и запах у нее не растительный, а животный, с преобладанием мускуса, совершенно одуряющий. Я оделся в темное: мне кажется, это в его вкусе. Переоделся к его приходу, потом подумал и снова натянул обычную одежду. Я отсчитывал часы и минуты до его прихода и высматривал его в окно, из-за тюлевой занавески, чтобы меня не заметили. Я жалел, что не умею курить, сигарета мне бы, наверное, помогла: люди утверждают, что табак успокаивает нетерпение.

Он заходит – и не замечает ни моего возбуждения, ни моих усилий, его интересует только дом, по которому он идет, как по минному полю. Он не высказывает никаких соображений о его размере, освещенности или убранстве, просто говорит, что много книг, что он никогда раньше не видел столько книг, и просит пойти в мою комнату, не хочет задерживаться. Нам нужно миновать два лестничных пролета.

Комната у меня довольно большая, разделена на спальную часть и рабочую. Потолок переходит в мансардную крышу, окошки небольшие. На полу кремовый ковер, заляпанный пятнами, думаю, это кусочки грязи, принесенной на ботинках. На стенах – постеры с Жан-Жаком Гольдманом. Тома поворачивается ко мне и картинно хмурит брови, словно в насмешку. Он заявляет, что Гольдман – эстрада для девочек. Я обижаюсь и отвечаю, что он не прав, пусть послушает внимательно тексты, например, есть у него песня под названием «Засидеться допоздна», где упоминаются «Те тайные слова, что ты не произнес, и взгляды из-под век, что даже не заметил, призыв, который в срок понять не удалось, и горькая тоска и слезы на рассвете». Он говорит, что тексты вообще не имеют значения, важна только музыка и энергия, которую она излучает. Он слушает «Телефон» [7]. Я не возражаю, что их тексты имеют значение, он сказал бы, что я читаю ему нотации. И для него в этот момент я ничем не лучше наивной девочки-простушки.

Если бы я знал это в тот момент, я мог бы ему сказать, что вот Маргерит Дюрас, например, обожала песню «Капри больше не жди». В романе «Ян Андреа Штайнер» она пишет: «Да. Однажды это случится, однажды и на вас накатит отвратительная ностальгия по тому, что вы назвали “невыносимым”, по тому, что мы с вами вместе попробовали в то дождливое и ветреное лето 1980 года. Бывает, что это происходит у моря. Когда с наступлением вечера пляж пустеет. После того как уходят отряды отдыхающих детей. И вся полоса прибоя разом вдруг начинает напевать: “Капри больше не жди”. И другую строчку из той же песни: “Это был город нашей первой любви”, и что теперь ей конец. Всё, конец. Всё вдруг стало ужасно. Ужасно. И каждый раз – плакать, бежать и умирать – потому, что наш Капри провернулся вместе с Землей и любовь постигло забвение» [8].

Я мог бы также рассказать ему, какие слова Франсуа Трюффо вкладывает в уста героини, которую сыграла Фанни Ардан в фильме «Соседка»; кстати, я его как раз только что посмотрел: «Я слушаю только песни, потому что в них звучит правда. И чем они глупее, тем честнее она там высказана. Хотя песни вовсе не глупые. О чем в них поют? “Не бросай меня… Твой уход сломал мне жизнь”, или “Я без тебя как пустой дом… Позволь мне стать тенью твоей тени…”, или даже “Без любви мы – пустое место…”»

А Депардье на это отвечает: «Ладно, Матильда, мне пора».

И вот эту же потребность перейти к чему-то другому, ту же усталую снисходительность я испытываю, когда Тома комментирует мои музыкальные вкусы. Он отвлекается, когда замечает книги, стоящие рядами или наваленные стопками. Мгновенно к нему возвращается восхищение. Но это восхищение горестное. Ему нравится во мне именно то, что нас с ним разделяет.

Он говорит, что хочет меня, что отложить это невозможно, можно поклясться, что эта потребность родилась только что, он не придумал это заранее, в те долгие дни, что провел без меня, нет, это желание взорвалось в нем прямо сейчас и тут же было высказано, а секундой раньше его еще не было. Он швыряет меня на кровать, расстегивает мне джинсы, спускает трусы, если бы мог, он бы их разорвал, это картинка из порнографического гетеросексуального фильма, где с девушки срывают белые хлопчатобумажные трусики, я ему не мешаю, и мой пенис увеличивается у него во рту. Сперва я не решаюсь на него взглянуть в тот момент, когда он это делает, мне кажется, что он не выдержит, чтобы на него смотрели за подобным занятием, и еще мне кажется, что все должно развиваться по мере его собственного желания и тормозиться тоже по мере его собственного сдерживания. В конце концов я медленно поднимаю голову, опираюсь на локти и смотрю на него, потрясенный этой ненасытностью, он – словно ребенок, умирающий от голода, которому только что дали еду, и тот вот-вот поперхнется от жадности. Я не понимаю, из каких глубин идет в нем эта потребность в мужском члене, зато я угадываю все то отрицание и те самозапреты, которые предшествовали этой спешке.

Несколько недель я задавался вопросом, не выбрал ли он меня лишь потому, что я был доступен, что я – идеальное средство, чтобы удовлетворить его подавленные желания, что он больше никого не нашел. Я повторял себе: на самом-то деле я для него лишь парень, с которым он трахается, и больше ничего, я – только тело, просто секс, функция.

Кстати о незакомплексованном сексе, напишу, пока не забыл: много лет спустя я пообщаюсь с актерами из порнофильмов, я даже буду много месяцев делить с одним из них квартиру – в Калифорнии, мекке этой индустрии. Я буду регулярно ходить на их съемки, увижу, как они разогреваются, изображают влечение, привлекают к себе партнера, держат ритм, останавливаются для фото и снова продолжают как ни в чем не бывало и стонут для виду, я подружусь с этими парнями, которые занимаются любовью за несколько сотен долларов. Я узнаю, что некоторые из них делают это ради заработка и для них это просто работа, как любая другая, они пользуются достоинствами, которыми наделила их природа. А другие – словно боевые машины, они ежедневно часами качаются в спортзалах лишь для того, чтобы сделать свое тело совершенным, точнее, довести его до соответствия канонам этого бизнеса: они колются стероидами, плечи у них усеяны прыщами, они платят за сеансы искусственного загара и на сцену выходят, как на соревнования. И есть, наконец, такие, которым просто нравится менять партнеров, резвиться с ними перед камерой, у них даже бывает, что они подпадают под обаяние сиюминутного партнера по съемке, и это, возможно, придает сцене достоверности. Всем им нравится собственное тело. Все они утверждают, что для них секс – жизненно важная потребность, наркотик. Все они или почти все – трогательные парни.

Тома раздевается, разбрасывая по комнате одежду, он тоже хочет быть обнаженным и хочет, чтобы наша кожа соприкоснулась (он не испытывает никаких комплексов от собственного голого тела, и с ним я учусь меньше бояться своего). Он ласкает меня, руки у него умелые, он знает, что делает. Он пожирает мои бедра, туловище. Стонет. Я слышу этот стон, который он не смог сдержать, который он издает, возможно, и сам того не заметив: это заводит меня запредельно. Я, кажется, уже писал об этом: ничто не заводит меня больше этих мгновений потери контроля, самозабвения.

Он ложится на живот, чтобы я мог войти в него, слегка выгибается. Я вижу пушок, растущий в нижней части его ягодиц. Провожу там языком, он снова стонет и весь дрожит, я вижу гусиную кожу по краю его ануса. Вхожу в него. У меня перед глазами – постер с Гольдманом, вокруг меня – интерьер подростковой спальни, и как раз сейчас я убиваю в себе этого подростка.

Потом у него опять развязывается язык. Как будто шлюз открыли. На самом деле он ведь обычно говорит совсем мало. У них дома за столом больше молчат, да и вечер кончается быстро, все устают и рано ложатся спать. В лицее он уступает право поболтать другим, я столько раз замечал, он всегда держится немного в стороне, покуривает, другие стараются показать себя, а он даже не всегда пытается делать вид, что слушает. Я помню, что именно это мне в нем сразу понравилось: очевидная замкнутость, отчужденность. Со мной он чувствует, что может себе позволить высказаться. Может, он делает это просто для самого себя – как люди пускают в море бутылку с запиской или ведут тайный дневник, а может даже, как цирюльник царя Мидаса, который не мог больше держать то, что знал, при себе.

Он рассказывает о своих сестричках, Натали и Сандрине. Им шестнадцать и одиннадцать лет.

Он говорит, что Натали на полтора года младше него, что это логично – завести второго ребенка вскоре после первого, но она вовсе на него не похожа, она пошла в отца, и глаза у нее светлые, и силушки тоже – как у отца.

Я говорю: а ты, значит, в мать? Он говорит, что да, он темноглазый, в нее. И добавляет: это у нас нездешнее. Эту фразу я не понимаю. Но объяснений не спрашиваю. Я думаю, объяснения придут сами, позже.

Натали не стала заканчивать школу, а учится делопроизводству в специализированном училище-интернате, она приезжает домой вечером в пятницу, а по выходным помогает с работой на ферме, там ведь всегда дел хоть отбавляй.

Он говорит, что они с сестрой не очень-то ладят, что они «не на одной волне»; он считает ее чересчур реалисткой, слишком приземленной, любительницей поучать, будто ей уже сто лет.

Зато он обожает Сандрину, младшенькую, у которой отставание в развитии: так уж с ней вышло. Его лицо озаряется светом, когда он о ней говорит. Однако родители ее рождение восприняли как катастрофу. Врачи вынесли свой приговор сразу: девочка ненормальна и никогда нормальной не станет. УЗИ в ту пору не было, и предвидеть ничего было нельзя. Отклонение в развитии всех напугало. Сандрина останется ребенком на всю жизнь. Отец не знает, что с этим делать, Натали не всегда добра к ней: она быстро раздражается от неспешности и неловкости младшей сестрички. А мать – та вообще ничего не говорит, только навсегда погрустнела с тех пор, как у них появился умственно отсталый ребенок.

Тома – старший сын и единственный мальчик, он часто слышит, что это накладывает на него особую ответственность.

Я – младший в семье. Мой брат блестяще учится, скоро он закончит диссертацию и станет уважаемым доктором математики, защита пройдет отлично и будет особо отмечена диссертационным советом, он продолжит заниматься наукой, его статьи будут печататься в международных журналах, недоступных профану, а сам он отправится читать лекции по всему миру. Представьте себе, каково это – идти следом за ним. Сравнение всегда не в мою пользу. Поэтому я объясняю Тома, что судьба, которую он мне предсказывает, может быть лишь второстепенным отзвуком в сравнении с тем, что ждет моего старшего брата. Он уверяет, что я ошибаюсь.

Добавлю, что у меня мог бы родиться и младший брат: моя мать забеременела через семь лет после моего рождения, но не выносила: выкидыш случился на позднем сроке – почти на шестом месяце, мать вышла из этого испытания обескровленной и отчаявшейся, хотя никогда о нем не упоминала (действительно ни одного слова, ни разу – редкая выдержка). Его должны были звать Жером или Николя. Я часто думаю о брате, которого у меня никогда не было.

Тома говорит: видишь, мы из разных миров. Миров, у которых нет ничего общего.

Я возвращаюсь к его матери, о ней мне интересно узнать. Он тут же сообщает, что она испанка. Приехала во Францию двадцать лет назад с братьями, им нашли работу на ферме: никакого отъезда с родины по вине франкизма в этой истории нет, никакого желания убежать от однопартийной системы, от цензуры, деспотизма и двойных стандартов в правосудии, ничего такого, просто девушка, ничего в жизни не знавшая, кроме работы, а работа нашлась по другую сторону границы, она встретила двадцатипятилетнего Поля Андриё, крутого до невозможности, братья в конце концов вернулись домой, а она осталась.

Я спрашиваю: а в Испании – откуда? Он отмахивается от моего вопроса тыльной стороной ладони, он уверен, что я все равно не знаю. Я повторяю вопрос, и он все же называет место: Вилальба. Говорю: да, это в Галисии, в провинции Луго. Он удивляется: откуда ты знаешь? Я говорю: это на пути святого Иакова. Он спрашивает, ходил ли я по нему. Я отвечаю: да нет, зачем мне туда идти, я не из тех, кто совершает паломничества, просто прочел в какой-то книге и запомнил. Он посмеивается надо мной и говорит: вот, я так и думал, ты – такой парень, что все знаешь только по книгам. И добавляет удрученно: но самое плохое, что, если нас спросят обоих, я почти уверен, что ты расскажешь об этом месте лучше меня.

Как только я стану писателем, я начну писать о местах, в которых никогда не бывал, просто прочитал на карте их название и мне понравилось, как оно звучит. Место действия книги «Мгновение ухода», например, – в Фалмуте, это в графстве Корнуолл в Англии, где я в жизни не бывал. Тем не менее люди, которые прочли книгу, убеждены, что я знаю этот город как свои пять пальцев. Некоторые доходили даже до того, что утверждали, будто он в точности таков, каким я его описал, что такая точность – захватывает. Таким людям я обычно объясняю, что правдоподобие важнее правды, меткое слово – важнее точности, а самое главное, что любое место – это в первую очередь не топография, а то, как мы о нем рассказываем, не фотография, а набор впечатлений. Когда Тома говорит мне, что его мать родом из Вилальбы, я тут же представляю себе девочку с волосами до плеч, с черными глазами, в белом льняном платьице, одну на мощеной улочке, вялую от жары и как будто брошенную, а потом – церковь утром в воскресенье и верующих, идущих к мессе, а еще башню, похожую на крепость, у подножия которой дети вот-вот начнут играть в прятки, а та девчушка к ним присоединится, и гостиницы на выезде из города для проходящих паломников, окаменелый мирок, скука. Я убежден, что этот образ точен. И даже если нет, я тешу себя надеждой, что читатель увидел ту девчушку, а значит, увидел и город.

В детстве и подростком Тома ездил туда много раз, только поездки эти очень короткие, ведь нельзя же надолго оставить ферму: молодой работник, нанятый на этот случай, со всем не справится, за скотом нужен глаз да глаз: можно в два счета лишиться урожая. Они едут на машине: сперва это зеленая «Симка 1100», потом – «Пежо Брейк 305» (вот скажите, как я это запомнил?). Трое детей на заднем сиденье, чемоданы – на крыше. Жара невыносимая, отец завешивает окна тряпками, чтобы не проникали солнечные лучи. Они останавливаются каждые два часа: на площадках для отдыха или просто на парковочных местах, съедают завернутые в фольгу бутерброды, приготовленные утром перед выездом, или разминают ноги, заходят в туалет, заправляются бензином. Они едут дальше, в машине включено радио, но бóльшую часть пути ничего не ловится, песни получаются рублеными, расслышать их невозможно, в шутках никогда не разобрать развязки, а новости они не слушают. Кажется, этот путь не кончится никогда.

Вся семья его матери до сих пор в Вилальбе. Братья женились, у них дети, у него появились кузены и кузины, и вся эта детвора живет в радиусе километра, не больше. Встречают их радостно, прощаются – со слезами, все жалеют, что было так мало времени. Он говорит, что не очень-то хорошо знает Вилальбу, потому что на самом деле они там сидят дома и ведут бесконечные разговоры, прерываемые смешками и жалобами, а еще – обедами и ужинами, которые растягиваются до бесконечности. Он говорит, что для него Испания – это родственники, которые перебивают друг друга в разговоре, едят, пьют и любят друг друга – до самой темноты.

Я спрашиваю: поэтому ты говорил, что в тебе «что-то нездешнее»? Он отвечает: «да, темные глаза, смуглая кожа». И это чувство, как бы сказать: что ты не на своем месте, будто чужак, словно можно получить в наследство ощущение чужеродности.

Я не спрашиваю, от матери ли досталась ему уязвимость. Однако вопрос так и вертится на языке с той минуты, как он сказал, что у его сестры силы как у отца. Он отказался бы отвечать на такой вопрос, он слишком личный и требует от человека самоанализа или признания. Зато я уверен, что грациозность и тонкая кость – точно от нее, так же как и неспешность.

Он говорит: а вот веру я от нее не унаследовал. Мать очень религиозна, она набожная католичка, в церковь ходит каждую неделю, а иногда даже и чаще, особенно с тех пор как родилась малышка: может, она спрашивает у Бога объяснений, почему он послал ей такое испытание или где взять силы, чтобы выдержать и остаться, несмотря ни на что, хорошей матерью? Она носит на шее медальон с иконкой Пресвятой Девы, естественно, у нее есть четки, которые она перекатывает в руке, а в их супружеской спальне над кроватью – крест. Она дошла до того, что прикнопила плакат с Иисусом сыном Божьим на стену в столовой, рядом с буфетом. Он говорит, что вырос со всем этим. Я переспрашиваю: с этим? Со всяким богомольным хламом? Он приказывает мне не употреблять таких слов. Сам он не верующий, но уважает веру матери. Он добавляет, что притворяется верующим, чтобы не ранить ее чувств. Вот так вот. Ей нужна уверенность, что ее сын на правильном пути.

Я многократно задавался вопросом, могла ли эта давящая религиозность и неприятие Зла как божественный принцип, прививаемый ежедневно мелкими порциями, библейское представление об их разграничении, так глубоко засевшее в душе его родительницы, а также воспевание стабильных семейных отношений, принятое в этом безупречном семействе, могло ли все это оказать влияние на ребенка, лишив его воли к протесту. Я думаю, что да.

Он уточняет, что прошел катехизацию и торжество первого причастия. Для их семьи это в порядке вещей.

Я удивляю его, сообщив, что и я тоже – это у нас с ним общее.

Мне шесть лет. По средам после обеда все мои приятели-ровесники отправляются на «катешку». И все уверяют, что там очень «прикольно». Нам с братом запрещено заходить в церковь, а уж тем более слушать наставления кюре! Так что я совершаю грандиозное преступление в тот день, когда присоединяюсь к их уже сложившейся группе. В этом ремейке «Дона Камилло и депутата Пеппоне» [9] на шарантский манер кюре удивляется моему появлению, предчувствуя подвох, но я убеждаю его, что прийти в церковь мне разрешили родители. Я тогда уже умею врать с достаточной убедительностью. По окончании занятия кюре отводит меня в школу; отец уже на пределе: он искал меня где только можно и сильно перепугался. Однако нельзя сказать, что он испытывает облегчение, когда я появляюсь в обществе священнослужителя, ведущего меня за руку, или это облегчение было совсем недолгим, потому что я весьма ясно различаю в его взгляде гнев. У кюре же, наоборот, скромненькая, но победа. Тут я открываю рот и объясняю, что мне очень понравилось в церкви, рядом со священником, и я хотел бы пойти туда снова. Отец, демонстрируя великодушие, отвечает, к моему крайнему удивлению: так тому и быть. Следующие четыре года я, как и условились, хожу на катехизацию каждую среду и к мессе каждое воскресное утро, и мой первоначальный восторг быстро угасает, сменяясь скукой от обязательной повинности. Отец, великодушие которого оказалось на поверку лишь неким изощренным садизмом, заставит меня быть последовательным и не позволит пропустить ни одного раза. В десять лет, когда наконец наступает время первого причастия, я уже ненавижу Бога, церковь и священников. Отлично сработано.

Я говорю Тома, будто в шутку: видишь, не такие уж мы и разные.

Это воспоминание подводит меня заодно и к фигуре отца. Я обращаю внимание, что о своем отце он говорит мало. Он, конечно, упомянул о его выносливости, манерах и сложностях с умственно отсталой дочкой. Я его себе представляю этаким суровым красавцем-молчуном. И я догадываюсь, что он занят только работой, все силы идут на то, чтобы поддерживать в порядке ферму, чтобы справиться. Но я ничего не знаю о его отношениях с сыном. Тома говорит: трудно сказать, что у него на уме. Изящный способ дать понять, что отец не говорит ему добрых ободряющих слов, не бывает ласковым, что он всегда замкнут и его отношение к сыну – смесь сдержанности и высокомерия. А я-то знаю, каково быть сыном такого человека. Я задумываюсь, не приводит ли именно холодность отцов к крайней чувствительности сыновей.

Мы с Тома лежим на кровати. Моя голова – у него на груди. Я не знаю, как мы оказались в этой позе. Предполагаю, что так вышло во время разговора. Недалеко от нас – большое зеркало, в которое я обычно смотрюсь по утрам, едва одевшись, расчесывая волосы, а сейчас я вижу в нем наше отражение. И вот в этой позе я вдруг понимаю, что я изменился. Может быть, повзрослел. Я уже не тот закомплексованный парень, которого легко запугать и можно безнаказанно оскорблять, скорее – думающий и осознавший себя: теперь все по-иному, это оттого, что пришло в действие мое тело, от ощущения возбуждения и еще оттого, что я разделяю это с другим человеком – победа над одним из проявлений одиночества. В то время, конечно, я еще не могу об этом сказать снаружи, таково условие договора, но я думаю, что изменения становится заметны сами собой и что людям внимательным разница станет очевидна: она так и бросается в глаза.

Занимаясь недавно разбором бумаг, оставшихся в секретере в моей комнате, разбором, который потребовался из-за того, что моя мать решила «сделать ремонт и освободиться от всего этого никому не нужного старья», я наткнулся на два снимка. Первый сделан за год до окончания школы, второй – летом, в год выпуска. Сравнение поражает: юношу как будто подменили. На первом снимке он сутулый, плечи опущены, прячет глаза. На втором – улыбается, кожа так и сияет на солнце. Конечно, сыграли свою роль и те внешние события, на фоне которых сделаны эти снимки. Но я убежден, что преображение объясняется именно тайной любовью.

Тома смотрит на часы, которые носит на запястье. Это «Касио» с цифровым экраном, я заметил их еще во время нашего первого свидания, я бы тоже хотел такие. Он садится, вынуждая мою голову покинуть уютное пристанище у него на груди. Говорит, что ему пора, он уже опаздывает, отец его ждет, надо выполнить какую-то работу на винограднике. Торопливо натягивает одежду. Я возражаю, что автобус только через полчаса и поэтому он может побыть еще немного. Но нет: он не поедет на автобусе, у него «Сузуки 125», Тома поставил его чуть дальше по нашей улице. Я не могу вспомнить, чтобы хоть раз видел его в шлеме; Тома говорит, что обычно обходится без него: на местных сельских дорожках полицейских днем с огнем не сыщешь. Я говорю: покатаешь меня как-нибудь? Я думал, он пожмет плечами или хихикнет, напоминая мне об обязательстве блюсти секретность. Вместо этого он спрашивает: ты правда хочешь? Я думаю, что да, бесспорно, что-то у нас стало меняться.

Он сдержит обещание. Несколько недель спустя он возьмет меня покататься. Подберет на выезде из города – на этот раз в шлеме, не знаю уж: ради безопасности, для соблюдения правил или просто чтобы нас не узнали; я сяду на мотоцикл позади него, обхвачу его за талию, и мы рванем на полной скорости по пригородным дорогам, минуя леса, виноградники, поля, засаженные овсом, – распространяя запах бензина и грохот, и временами мне будет страшно, когда колеса начнут пробуксовывать на гравии на ухабистых дорогах, но важно – лишь то, что я прижимаюсь к нему, на улице прижимаюсь к нему.

А пока он уходит, сбегает по лестнице и, едва махнув мне рукой, исчезает. Когда за ним закрывается дверь, повисшая в доме тишина давит на меня с такой силой, что буквально подгибаются ноги. Меня спасают флюиды его запаха, узнаваемый его аромат, отдающий сигаретами и пóтом. И это все, что от него остается.

А дальше? Дальше – новые тайные свидания. В основном у меня в комнате: это удобно, и он идет на поводу у этого удобства. Более частые встречи, требующие изобретательности, организованности и осмотрительности: иногда мы чувствуем себя как заговорщики. Тогда еще нет мобильных телефонов, мне приходится звонить ему домой: когда слышу в трубке незнакомый голос, я иногда вешаю трубку, но часто представляюсь другим именем, в конце концов, может же у Тома быть приятель по имени Венсан, от них все без ума [10] (кстати, Венсан – еще одно имя, которое я использую потом в своих романах). Или я оставляю записку в его шкафчике (каждому ученику в начале года выделяют свой шкафчик) с указанием дня и часа, но без подписи или другого знака, который бы о чем-то говорил; он мне отвечает тем же способом. Бывает и так, что мы договариваемся о следующей встрече еще на предыдущей, выходя из комнаты, но так случается реже, как будто в такой схеме есть что-то вульгарное, что низвело бы нашу историю до уровня одержимости сексом.

Еще мы прогуливаем уроки, сказавшись больными; он говорит, что это вызовет подозрения: в такие дни он нервничает.

Мы занимаемся любовью.

Я опускаю лямку его майки. В тот момент мне кажется, что не существует жеста более чувственного, сильнее кружащего голову.

Он снова и снова прижимается спиной, потом гладит мой живот и бедра.

Он передает мне свою сигарету, чтобы я тоже затянулся. Я закашливаюсь. Печально.

Притрагиваюсь языком к каждой родинке на его теле. Их тридцать две, я посчитал.

Меняю ему повязку. Он поранился саженцем виноградной лозы, ветка воткнулась глубоко в тело.

Вижу, как он задремывает, голова скатывается влево, и он тут же просыпается.

Он вставляет наушники своего плеера «Волкман» мне в уши: хочет, чтобы я послушал Брюса Спрингстина.

Он пританцовывает передо мной, будто в легком подпитии, под приглушенное эхо песни, доносящееся из наушников. Мне кажется, я сплю.

В остальное время – объятия, рот и анус.

Как-то раз я предлагаю ему пойти в кино. Я заготовил доводы, чтобы его убедить: в Клубе почти никого не бывает, особенно на дневных сеансах, а среди редких посетителей в основном пожилые, и мы не рискуем, что нас узнают. Добавляю еще одно предложение: он зайдет первым, и, если через пять минут, когда уже начнется реклама, он не выйдет, значит, путь свободен и я тоже могу войти. Он понимает, что я все продумал. Я говорю: а что мне остается, с ним-то. Он спрашивает: это что, упрек? Я отвечаю, что ничего подобного, просто я не забыл того, что он мне объяснил в первый же день в том кафе с пьянчугами.

Я открыл для себя кино четырьмя годами раньше, когда мы покинули деревню и квартиру над школой с тополями и переехали в Барбезьё: кино оказалось для меня как свет в окошке. Кинотеатр был, в общем-то, скромный: мало мест, слабая техника, мало сеансов, но для ребенка, приехавшего из деревни, такого, которому приходилось каждый вечер ложиться спать в полдевятого и, несмотря на все мольбы, отговорки и комедии, не удавалось урвать хотя бы несколько дополнительных минут, для ребенка, который никогда не видел ни одного фильма, это оказался новый мир. Для начала, мне понравились темнота зала, мягкие глубокие откидные кресла каштанового цвета (а в то время каштановый цвет не кажется ужасным), гигантский экран (в моих воспоминаниях он такой и есть, а на самом деле чуть меньше) и запах попкорна (и плесени тоже, поскольку там царила вечная сырость). Даже заставка Жана Минёра мне нравится, я жду появления улыбающегося мальчишки, который бросает кирку в цель, я знаю, что он попадет в «тысячу», что дальше появится номер телефона [11], а потом уже и фильм начнется. В двенадцать-тринадцать лет я не хожу смотреть фильмы, подходящие мне по возрасту: например, мультики Уолта Диснея, кажется, я их вообще так никогда и не видел, не заполнил этот давний пробел, не увлекаюсь ни боевиками, ни фантастикой, не смотрю даже «Бум» [12], который тогдашние подростки знают наизусть, все это как-то само собой оказывается мне неинтересно, а выбираю я, наоборот, фильмы для стариков: Франсуа Трюффо, Андре Тешине, Клода Соте, а еще скандально известные фильмы, вроде «Раненого человека» Патриса Шеро или «Одержимой» Жулавски. Когда я признаюсь в этом Тома, он говорит: меня это не удивляет.

И все же переспрашивает: ты что, правда, смотрел «Раненого человека»? Я отвечаю, что да, это из самых сильных моих потрясений, и не только в кино, конечно. Впервые я видел гомосексуальность, показанную на экране и, более того, просто, напрямую, без комплексов. Я рассказываю Тома о грязи и поспешности вокзала, тусклой тесноте вокзальных туалетов, о толкотне проституток и бездомных, об очень явном ощущении, что все это воняет дерьмом и спермой. Я рассказываю ему о торговле чувствами, о маргинальном мире, о телах, которые ищут друг друга, спрессовываются и злобно отталкиваются. Я чувствую, что ему противно. Он говорит: но это ведь не то. Он не произносит фразу целиком. Не говорит: гомосексуальность – это ведь не то. Он не может произнести это слово, кстати, он так и не скажет его ни разу. Он говорит: получается омерзительная картина. Я помню его слова: «омерзительная картина», он не сказал, например, «грустная картина». Некоторые адресовали Патрису Шеро подобные упреки. Я возражаю, что он ошибается, что это прежде всего фильм о любви, о страсти подростка к мужчине и что любовь эта абсолютно чиста. Я говорю о чистоте этой безумной любви. Он отвечает, что никогда не пойдет смотреть этот фильм.

Тогда мне еще неизвестно, что Эрве Гибер, автор сценария, станет для меня крайне важным писателем. Через шесть месяцев я прочту «Одинокие приключения». И слова, которые меня поразят: «Возможно, думать, что я мог бы тебя любить, это просто задвиг, но я так думаю. Мне ничего от тебя не нужно: только смотреть на тебя, слушать, видеть, как ты улыбаешься, обнять. Эта тяга нигде не локализована, просто стремление быть рядом». Я узнáю, что книга может говорить обо мне, со мной. (И узнаю вдобавок невиданную силу нейтральных слов, простых, называющих реальность без обиняков.) Шесть лет спустя Гибер объявит, что болен СПИДом и скоро умрет. И теперь я спрашиваю себя, был ли «Раненый человек» фильмом-предупреждением или, наоборот, отражением последних вспышек свободной любви, без ограничений, без страха и морали? Любви накануне гекатомбы.

Также я тогда еще не знал, что мне доведется встретиться с Патрисом Шеро, работать с ним. Он экранизирует один из моих романов. О братских чувствах и агонии, об измученном теле, которое движется к смерти. Вышло как будто кольцо, замкнувшееся двадцать лет спустя.

На исходе той зимы 1984 года мне до смерти хочется посмотреть фильм Копполы «Бойцовая рыбка» [13], представленный как продолжение «Изгоев», которые вышли несколькими месяцами раньше. Мне так нравился этот рассказ о молодости, о безделье, о силе завязавшихся в отрочестве связей, о раскрепощении – в этом фильме участвуют все те, кто прославит кино восьмидесятых: Том Круз, Патрик Суэйзи, Мэтт Диллон, Роб Лоу. Мне так нравились эти плохие парни с напомаженными волосами – они словно младшие братья героев «Бунтаря без причины». Но главное, я буквально влюбился в Томаса Хауэлла, который играет Понибоя. Я с поразительной точностью вспоминаю физическое ощущение любви с первого взгляда, которую тогда испытал. Мне потребуется много недель, чтобы прогнать то смятение, примириться с его абсолютной бесплодностью. Кстати, я осознаю, уже задним числом, что Тома на него похож (я спрашиваю себя, не сработало ли это на подсознательном уровне, и тут же гоню эту мысль). Когда я сообщаю ему, что «Бойцовая рыбка» – черно-белый фильм, он говорит: не можем же мы идти смотреть такое, это фильм для наших родителей.

Вместо «Рыбки» мы покупаем билеты на «Лицо со шрамом» Брайана де Пальмы. Я не удержался и заметил, что отзывы о нем ужасающие: его ругают за бессмысленную жестокость, ненужную грубость языка, кричащую эстетику. Но прав, конечно, оказывается Тома. Это – шедевр, и, может быть, прежде всего это жестокая сказка о деньгах, которые развращают. Во время рекламы он говорит: сценка с бензопилой крутая, да? Я смотрю на него и отвечаю иронически: чуть не прижался к тебе в этот момент. Он улыбается в ответ. Я принимаю эту улыбку как подарок. Не так уж часто случается, чтобы Тома мне улыбался. Это не в его характере.

И еще ему запомнилась одна реплика. Я спрашиваю: какая? Он говорит: «Мои руки созданы для золота, но они – в дерьме».

Вскоре после этого эпизода нам придется снова оказаться в одной комнате в окружении других людей. Только мы этого не планировали. И в том, что это вышло случайно, будет существенная разница.

Меня пригласили на день рождения. Я сомневаюсь, стоит ли идти. Я не люблю ни празднеств, ни сборищ (и в этом я до сих пор ничуть не изменился). Впрочем, в предыдущие выходные я уже вызвал недовольство своим презрением к сборищам, которые считаются праздничными.

Дело было на свадьбе. Невеста – одна из моих двоюродных сестер. Сперва пришлось идти в церковь, выслушивать болтовню вспотевшего кюре, позировать для фото на ступеньках – разделять на глянцевой бумаге блаженную восторженность бесчисленного семейства. А потом еще пить отвратительную бурду в плохо протопленном зале для торжеств любых видов. Стаканы – из белого пластика. Арахис – закуплен оптом. Во всем чувствовалась грошовая экономия, не бедность, а средненький уровень, что, бесспорно, простить куда труднее. Потом вся банда двинулась в путь и дотащилась до какой-то невероятной забегаловки в богом забытом городишке, где тогда преподавал мой отец. Мне запомнились смачный гогот, громкая болтовня, потные лбы и запятнанные вином рубашки моих дядюшек, все это разгульное веселье, скопление раскрасневшейся плоти, выпирающих животов. Игры, которые даже стыдно вспоминать, когда женщина должна с завязанными глазами угадать своего супруга, ощупывая икры пятерых случайно выбранных мужиков, или толкать лежащее на земле яблоко при помощи банана, привязанного на веревке к ее талии. Я вспоминаю эту вопиющую вульгарность, картавое сборище, и от всего вместе мне делается дурно. Сосед за столом, один из моих двоюродных братьев, которому едва исполнилось четырнадцать, плел такому же малолетнему приятелю истории о своей сексуальной жизни, полагаю, выдуманной, и подталкивал меня локтем, чтобы разузнать и о моих любовных победах (я уж думал, не брякнуть ли ему: дескать, беру в рот и сосу, подробности хочешь?). Дальше – хуже: певцы выходного дня, расфуфыренные, как авторемонтники в выходной или коммивояжеры, сильно приналегшие на бриолин, блеяли старинные романсы или курочили классику до полной неузнаваемости. Когда пробило одиннадцать, набравшиеся пенсионеры принялись дрыгаться под «Танец маленьких утят», а безвозрастные вдовушки созерцали все это с блаженной улыбкой. Я испытывал лишь одно желание – сбежать; так и поступил. Разыскал отца и попросил отвезти меня домой тоном, который, видимо, сильно его впечатлил, поскольку он подчинился в одну секунду, даже не пытаясь возразить или переубедить меня, а вообще, он терпеть не может никаких разборок. По дороге я дал себе клятву никогда больше не попадать в подобные ситуации.

Конечно, молодежный день рождения – не то же самое, что свадьба, но и он легко может утонуть в банальности и скуке, ведь возраст участников тут мало что меняет. Я знаю, что, когда все это пишу, рискую произвести впечатление высокомерного рафинированного юнца (как видно, отчасти я таковым и был). Оглядываясь назад, я думаю, что к такой мизантропии меня толкал панический страх перед толпой и ее действиями, перед ее возможным превращением в стаю.

В тот вечер собрались главным образом наши лицеисты, я был с ними знаком. Одна популярная и общительная девушка, с которой я пересекался много раз, потому что она дружила с Надин, праздновала свое восемнадцатилетие (возраст, когда мы становимся совершеннолетними, то есть уважаемыми, важными и даже значительными, момент, начиная с которого человека официально признают взрослым, ведь до того он считается чем-то несущественным, не имеет гражданских прав; меня всегда забавляли эти искусственные разграничения). Кстати, это Надин настояла, чтобы я пошел туда с ней, она без конца повторяет мне, что я необщительный, что настоящая жизнь – не в книгах, что легкость, беззаботность и опьянение – вовсе не что-то скверное. И она права: я должен был прислушаться к ее словам намного раньше, тогда, может быть, не пропустил бы собственную молодость.

Картина достаточно четкая: недавно построенный дом у дороги, ведущей в город Коньяк, просторная гостиная, откуда вынесена бóльшая часть мебели, бежевая кафельная плитка, украшения, прикрепленные к наружным дверям и люстрам, прожекторы, покачивающие стробоскопическими лучами, остальное освещение неяркое, лампы, зажженные в саду за домом, придают зелени газона еще бóльшую яркость, парни и девушки, больше тридцати человек, то тут, то там мелькают чрезмерно высветленные волосы, у кого-то – джинсы, из-под которых виднеются белые носки, а сверху хлопчатобумажный свитер, у других – куртки с накладными плечами и узкие брюки, флуоресцентные краски смешиваются с «готическими» силуэтами. Музыка – в том же духе: танцуем под песню дуэта Wham «Wake Me up Before You Go-Go» или под «Footloose» Кенни Логгинса, мы знаем наизусть слова «В самый первый раз» Жанны Мас, обнимаемся под «Time After Time» Синди Лопер. И, внося неожиданную, но желанную меланхолическую ноту, кто-то ставит «99 Luftballons» группы Nena.

Под стихающие ноты этой песни я и вижу Тома. Да, вдруг оказалось, он тоже тут, в центре комнаты, а я и не заметил, как он вошел, но теперь он заполняет все пространство, натягивает его на себя, оно свелось к одному-единственному измерению; клянусь, над всеми остальными будто разом погас свет, по крайней мере, они мгновенно погрузились в темноту. (Мне вспоминается сцена из кинопроб Джеймса Дина к фильму «Бунтарь без причины»: молодежь собралась в комнате, все привлекательны, лучатся здоровьем и стоят плечом к плечу, как на одной картине Эль-Греко, а потом в комнату входит Джимми; он появляется в кадре – ростом ниже всех, сутулый, в очках, с насмешливой улыбкой, но дальше мы видим только его, остальные перестают существовать; возможно, я преувеличиваю значение этой сцены и что-то в ней домыслил, но я уверен, что человек может затмевать всех остальных одним фактом своего присутствия, от которого у нас перехватывает дыхание.)

Моя первая реакция – удивление и даже сильнее: ступор. Я не ожидал его увидеть. Не знал, что он – в числе приглашенных (впрочем, с чего бы мне стали об этом сообщать? и кто?). Когда я с ним виделся накануне, он не упоминал об этом дне рождения (но ведь, в конце концов, он ничего мне и не должен; это в основе наших отношений: никаких обязательств). Я и сам ничего ему не рассказывал. Если бы мы знали заранее, очевидно, кто-то из нас бы не пошел. Честно говоря, я вообще не ожидал, что он может оказаться на подобном мероприятии. Он такой нелюдимый, так не любит всяких молодежных гулянок и кажется совсем чужеродным в подобном интерьере. Как что-то несуразное. Совсем не в своей тарелке.

Он меня еще не заметил. Он еще не пытается выглядеть каким-то специальным образом и даже ни о чем не подозревает, держится абсолютно непринужденно и бесхитростно. Он затягивается сигаретой, оглядывается по сторонам, к нему быстро подходит приятель, которого я уже видел, из одного с ним класса, пожимает ему руку слегка небрежно, как ведут себя только с настоящими друзьями, которым ничего не нужно доказывать. Тут я задумываюсь об этом мире, в который я не вхож, о братстве, которое он выстроил с другими и где для меня нет места, и еще о его повседневной жизни, в которой я не участвую. Все это воплощено в его друге, их рукопожатие – символ той жизни. А я – мир невидимый, тайный, ирреальный. Обычно эта особость меня радовала. В тот вечер она причиняет мне боль.

Потому что, хотя порой между нами – ошеломляющая близость, такая, что ближе невозможно, все остальное время мы как будто вообще не знакомы, абсолютная отдельность: согласитесь, такая шизофрения сведет с ума даже самых уравновешенных. А я не из самых уравновешенных.

И этот ужас, когда нельзя показаться вместе. Ужас, который в этом конкретном случае усугублялся необходимостью – к тому же неожиданной, – находясь в центре сборища, вести себя как чужие. Ужас – быть не вправе демонстрировать свое счастье. Дурацкое слово, да? У других-то это право есть, и они вовсю им пользуются, без всяких ограничений. И от этого делаются еще счастливее, просто раздуваются от гордости. А нам остается скрываться, скукоживаться в нашей запретности.

И эта мýка, когда не можешь ни о чем рассказать, обязан хранить тайну, и проклятый вопрос, как бездна под ногами: если мы об этом не говорим, как доказать, что оно вообще существует? И когда-нибудь, когда наша история уже закончится, а она ведь не может не закончиться, никто не сможет доказать, что она вообще была. И одно из главных действующих лиц (он) сможет, если захочет, вообще всё отрицать, возмущаться, как можно выдумывать такой вздор. А другой (я) сможет этому противопоставить только свое слово, а оно не так уж весомо. Это слово не прозвучит никогда. Да, я никогда не рассказывал об этом. Только сейчас. В этой книге. Впервые в жизни.

Таковы мои ощущения к тому моменту, когда ему на шею вдруг бросается девушка. Она вышла из тени и норовит вторгнуться в его свет. И делает это так решительно, энергично и вдобавок так непосредственно. Эта непосредственность меня ранит, потому что в ее жесте заметна не только импульсивность – он выглядит искренним. Тома, конечно, слегка удивлен, он в замешательстве, но поддается, принимая как должное эту вольность, это объятие. Целует ее в ответ. Я мог бы увидеть здесь всего лишь женский вариант проявления приятельских чувств, вроде рукопожатия, которое я только что наблюдал, но охватившая и переполнившая меня ревность заставляет воспринимать эту сцену совсем иначе.

Ревность для меня не совсем неизведанное чувство, но все же довольно нехарактерное. Чувство собственничества мне чуждо, я не считаю, что можно присвоить права на другого человека, и вообще не считаю тут применимым понятие собственности. Я в высшей степени уважаю свободу каждого (вероятно, потому что не потерпел бы, чтобы покушались на мою). Я также способен, как мне кажется, на разумность и даже отстраненность. Во всяком случае, эти качества мне приписывают, уже в моем юном возрасте. Обычно я не веду себя как завистник, и отвратительная агрессивность отдельных мегер мне всегда казалась постыдной. Но все мои прекрасные принципы рухнули в одну секунду – в ту, когда девушка бросилась на шею Тома.

Потому что эта сцена – свидетельство жизни, прожитой без меня. А меня она отправляет в пустоту и небытие так жестоко, как только можно себе представить.

Потому что она показывает то, что обычно было от меня скрыто.

Потому что она рассказывает о привлекательности этого угрюмого парня и о том, сколько предпринимается попыток к нему приблизиться.

Потому что она предлагает опешившему и раздираемому противоречиями парню – выбор.

А вообще-то я просто не мог вынести мысли о том, что у меня могут его похитить. Что я могу его потерять.

И вот я, несчастный идиот, узнаю, как обжигает любовь.

(А когда тебя уже один раз обожгло, тебе страшно потом начинать заново, боишься новой боли, отстраняешься от этого ожога, чтобы избежать страданий; годами этот механизм будет определять мой выбор. Столько потерянных лет.)

Сразу после этого объятия Тома оборачивается в мою сторону (не надо усматривать здесь никакой причинно-следственной связи, никакого проявления бессознательного, это просто случайность, и оборачивается он неторопливо) – тут его взгляд наконец натыкается на меня. Никогда не видел такого изумления. Да, происходит именно это: его словно громом поразило. Сперва от того, что обнаружилось мое присутствие. Потом, надо думать, от осознания того, в каком виде его застигает это мгновение: парень, за которым увиваются, а он небрежно положил руку на бедро девушки. Трудно придумать что-то хуже. Он бледен, как труп, и выглядит таким же оцепеневшим. Девушка ничего не замечает, она продолжает кокетничать, говорить, даже орать что-то ему в ухо, то ли из-за чересчур громкой музыки, то ли – чтобы еще подчеркнуть их близость, он ее не слушает, но она не замечает. Только тот приятель, стоящий рядом, кажется озадаченным переменой в выражении его лица, в его позе. Но он вроде бы не понимает причины, потому что не смотрит в мою сторону, он не знает, что именно я повинен в этой метаморфозе.

А сам-то я? Я-то на что похож? А? Я, должно быть, выгляжу ничуть не лучше и не живее. Видимо, страдание меня обезобразило, исказило мое лицо смесью досады и грусти. Надин, которая вернулась ко мне с двумя стаканчиками пунша в руках, все это видит, а она слишком хорошо меня знает. Много лет спустя она признается мне, что обо всем догадалась в тот вечер. По моей испепеленности. Догадалась о моей любви к юноше с темными глазами. И вообще о моей любви к юношам. Для нее это стало откровением. Или, скорее, подтверждением. Как если бы она знала и до той минуты, но это ощущение не проникало в ее сознание, а смогло туда пробиться только в рассеянном свете на том дне рождения, словно вспышка молнии. В ту минуту она ничего не говорит. Лишь протягивает мне пластиковый стаканчик. Я беру его с некоторой задержкой.

Я пью много, сверх меры. Один пунш за другим. Раз за разом я подливаю себе новые порции из большой чаши, где плавают кусочки фруктов кроваво-красного цвета.

Я болтаю с новыми знакомыми, осыпаю их вопросами, изображая, что интересуюсь, а может, и правда интересуюсь – чем не подходящий способ не думать о Т.? Назавтра некоторые даже будут утверждать, что я – приятный тип, что я куда лучше, чем обо мне говорят.

А еще я танцую. К слову, танцевать я не умею. Мне стыдно за свое тело. За идиотизм своего тела. Но что с того: и на пороховой бочке можно неплохо сплясать. К тому же меня убивает вовсе не боязнь показаться смешным.

Выхожу в сад, топаю по газону, парни курят в уголке, я прошу дать мне затянуться, они смеются над тем, что я пьян, но соглашаются, я тут же закашливаюсь. Всё ясно, непригоден.

Я прошу показать мне, где туалет, бросаюсь туда, меня рвет, и я долго стою, склонившись над собственной рвотой. В дверь стучат.

Возвращаюсь обратно, опять танцую, отвлекаюсь от своего тела, отвлекаюсь от стыда.

Мы с Т. друг друга избегаем.

Говорю себе: а что тут вообще-то нового? Разве мы и так не проводим бóльшую часть времени, избегая друг друга? Сбегая друг от друга. Чуть не погибая друг без друга (и я улыбаюсь от этих глаголов, которые проносятся у меня в голове, – неловкой и даже трагической улыбкой).

Уже глубокой ночью меня пронзает желание обнять его, растолкать толпу, подбежать к нему и обнять. Избыток алкоголя отбросил все мои запреты.

Все, кроме одного.

Даже в забытье и полной несознанке я продолжаю выполнять его волю. И меня останавливает опасность, которую я мог накликать. Смертельная опасность.

Я решаю уйти с праздника.

Я помню, как очень долго шагал сквозь холод по обочине шоссе, возвращаясь домой, как увидел наконец тусклый свет фонарей, отмечающих въезд в город, как подвернул ногу в трещине развороченного асфальта, слышал собачий вой, разбудил родителей, поднимаясь по лестнице (в их комнате зажегся свет, они, должно быть, посмотрели на часы и шепотом перекинулись несколькими словами), как рухнул на кровать, не раздеваясь, и все время, пока шел, не переставая думал, что просто переспать – куда лучше, чем несчастная любовь, но иногда у нас нет выбора.

Когда два дня спустя я снова вижу Т., я даю себе слово не упоминать тот вечер, ту катастрофу. И сам он ни словом об этом не обмолвился. Занимались любовью. Мне даже кажется, что между нами ощущается чуть больше нежности, чем обычно. И все же, когда наши тела уже лежат рядом и взгляды обращены в потолок, сами собой произносятся слова, которые не должны были прозвучать. Из-за них случается наша первая ссора. Моя ревность выплескивается. Моя невзрослость. Объяснение неумелое, бурное. Т. меня выслушивает. А потом говорит: все ясно, спорить тут не о чем (мне даже кажется, он сказал: нечего обсуждать). Если хочешь, покончим с этим. Если ты больше не можешь. Здесь, сейчас, сразу.

Я говорю: нет, не надо.

Страх потерять его сильнее всех остальных соображений. Зависимость.

И тайные встречи продолжились, как прежде. Поцелуи по всему телу. Любовь в моей комнатке. То, что принадлежит нам одним. То, что нельзя описать.

Один раз, один-единственный раз мы сталкиваемся с непредвиденным. Моя мать неожиданно вернулась домой. Она заболела и отпросилась с работы пораньше, начальник разрешил, она открывает дверь своим ключом, а мы с верхнего этажа ее не слышим, она заходит в дом, раздевается в прихожей, ставит сумочку, она думает, что дома никого нет: ни мужа, ни сына в это время не ожидалось, и она нас слышит, до нее доносятся отзвуки наших голосов в моей комнате, она, немного встревожившись, зовет меня, чтобы проверить, в чем дело, но я не отвечаю, мы только что разжали объятия и в одурении, которое иногда следует за близостью, лепечем что-то бессмысленное, и, поскольку я не отвечаю, она поднимается по лестнице, тревожится все сильнее, ступеньки скрипят у нее под ногами, и вот этот скрип мы слышим, нас охватывает паника, мы цепенеем: что делать? соскочить с кровати, поднять шум, рискуя, что шаги станут быстрее, и уж точно вызвать уверенность, что происходит что-то ненормальное, или не шевелиться, рискуя, что нас застанут так – голыми, в постели? Она повторяет мое имя, я понимаю, что к нам идет моя мать, что она вот-вот окажется здесь, она уже за дверью, которое обрушит ее мир, что она вот-вот толкнет дверь, что это уже неизбежно (но почему она не боится? почему не бежит прочь?), и я говорю: да-да, я тут, я работаю, а она: но ты ведь не один, я слышала разговор, отвечаю: мы с приятелем, у нас отменили урок, и мы зашли подготовиться к докладу, она говорит: ну ладно, не буду вам мешать, и не решается открыть дверь, она не решается, в итоге нас спасает моя способность выдумывать правдоподобную ложь, она говорит: если хотите перекусить, я вам что-нибудь приготовлю (да, она все еще готовит «перекусы» семнадцатилетнему сыну), я говорю: нет, не надо, спасибо, и добавляю: у тебя-то все в порядке? чего ты так рано? (и Тома беззвучно меня одергивает: ну кто тебя тянет за язык? она ведь уже почти ушла! я отвечаю: так понятнее, что я не делаю ничего плохого, что тут нет подвоха, я знаю, что ложь лучше подсластить), она отвечает: знобит, и голова болит, – все так же, через дверь, – она говорит: похоже, заболеваю, и спускается по лестнице. Позже, когда мы с Тома заходим в кухню, уже аккуратно причесанными лицеистами, уже омытыми от наших грехов, безукоризненными, она смотрит на нас простодушно, без малейших подозрений. Тома подходит, чтобы любезно пожать ей руку. Вечером она скажет: а твой приятель хорошо воспитан.

Что было еще в ту зиму, а потом – в ту весну? Жан-Мари Ле Пен впервые проводит «Час истины». Он заходит в студию телеканала «Антен-2» вместе с Франсуа-Анри де Вирье под музыку из песни Пола Маккартни «Живи и дай умереть другим» с таким видом, будто он уже выиграл выборы. Олимпийские игры проходят в Сараево, в Югославии. Еще существует такое понятие, как Югославия. Это шесть республик, пять национальностей, четыре языка, три религии, два алфавита и одна-единственная партия – как любил повторять Тито, который покоится в белградском мавзолее под названием «Дом цветов». Страна еще не раздроблена, но коммунизм уже агонизирует. Перрина Пелан выигрывает две медали в соревнованиях по горным лыжам. Я вспоминаю ее детскую физиономию, короткую стрижку. Дэвид, мальчик в пузыре, умирает в двенадцать лет. Он родился с тяжелым комбинированным иммунодефицитом и был обречен на гибель в первый год жизни. Родители решили заключить его в стерильный бокс. Он стал своего рода подопытным кроликом под объективами направленных на него камер. Неудачная пересадка костного мозга оборвала его трагическое существование. Шахтеры в Англии объявляют забастовку. Еще неизвестно, что она продлится год, приведет к нескольким жертвам, даст толчок к созданию группы The Clash, неизвестно, что забастовщики вернутся к работе, так ничего и не добившись, потому что Маргарет Тэтчер задавит рабочее движение. Во Франции сотни тысяч человек выйдут на улицу, чтобы защитить частные школы, которые они называют «свободной школой». То, что каждый присваивает это прилагательное и приспосабливает его к своим нуждам, выводит меня из себя. У меня просыпается политическое сознание. Индира Ганди отдает приказ о штурме Золотого храма в Амритсаре, она посылает танки на это святилище сикхов, и ее убьет сикх несколькими неделями позже. И, конечно, появляется СПИД. Болезнь, которая отберет у нас нашу беспечность.

Я написал слово: «любовь». А собирался на самом деле использовать другое.

Как минимум потому, что это ведь странное понятие, любовь; его трудно определить, очертить его рамки, дать четкую формулировку. Существует столько разных градаций любви, столько вариантов. Я мог бы удовольствоваться утверждением, что просто подчинен (и совершенно точно, что Т. отлично умел на меня повлиять и заставить слушаться), или очарован (он, как никто другой, умел привлечь, завоевать, обольстить и даже околдовать), или в ступоре (он часто вызывал нечто среднее между озадаченностью и смятением, ставил все с ног на голову), или соблазнен (он поймал меня в свои сети, пустил пыль в глаза и забрал себе), или увлечен (а я был до глупого наивен, мог размечтаться на пустом месте), или даже ослеплен (я отметал в сторону все, что меня смущало, преуменьшал его недостатки, а достоинства превозносил до небес), сбит с толку (я ведь стал уже не совсем самим собой), и тогда все это носило бы уже менее приятный характер. Я мог бы объяснить, что это всего лишь увлечение, что я просто позволил себе некую «слабость» – достаточно расплывчатая формулировка, подходящая для чего угодно. Но это была бы просто игра словами. А правда, голая правда, состоит в том, что я был влюблен. Лучше уж сказать начистоту.

И все же я задумался, не могло ли все это быть выдумкой. Вы ведь уже знаете, я выдумывал постоянно и выдумки эти были настолько правдоподобны, что в результате в них начинали верить (а порой я уже и сам не мог сказать, где правда, а где ложь). Позже я сделал это своей профессией, я стал писать романы. Но мог ли я нафантазировать себе эту историю? Мог ли раздуть эротическую зацикленность до великой страсти? Да, такое возможно.

В июне мы сдаем выпускные экзамены. В июле из вывешенного на черной доске списка узнаём, что мы их сдали. Я радуюсь, как и положено в таком случае. Тома бурчит, разыгрывая недовольного брюзгу: ну ты же не думал всерьез, что можешь не сдать, правда? И не будешь мне рассказывать, что волновался, ища свое имя в списке? Ты небось даже заранее был уверен, что все сдал на отлично? Я говорю, это же не мешает радоваться, все равно ведь такое счастье, что всё позади, что теперь нас ждет лето.

Я не понимал, что экзамены – конец нашей истории.

Точнее, я наотрез отказался об этом думать, уперся и не желал знать. Я стер из памяти ту запредельную ужасную фразу, что он сказал уже в первый день: потому что ты уедешь, а мы останемся.

(Оглядываясь назад, я себе удивляюсь. Как я, такой рациональный, такой прагматичный, умудрился закрыть глаза на то, что ясно как день, – ведь было очевидно, что дело идет к финалу. Можно предположить, что я не хотел, чтобы эта боль захлестнула меня заранее.

Впрочем, дальше я буду поступать так же с предсказуемыми смертями, ожидаемыми уходами: буду вести себя так, словно жизнь продолжится; накануне гибели моих друзей я буду говорить с ними, словно их ждет будущее, даже видя их исхудавшими, бессильными, простертыми на смертном ложе; и, когда мне объявят об их кончине, для меня это станет ужасной неожиданностью, откровением.)

Т. же, наоборот, не строил иллюзий, он ничего не забыл. Поэтому у него такой мрачный вид.

Я не могу сказать наверняка, что стоит за этой мрачностью. Если бы мне предложили угадать, я бы назвал меланхолию, печаль, может быть – предчувствие тоски, которую он сумеет быстро побороть; или вообще ничего, ведь он так старался не привязываться. В любом случае, я не заподозрил бы безнадежность.

Для меня же, когда я наконец осознал этот разрыв, он означал непомерную боль, беспросветную тоску. Я всегда думал, что мне будет больнее, чем ему. Я даже полагал, что больно будет мне одному.

Иногда нам не хватает проницательности.

Сразу после того, как мы узнали результаты экзаменов, я говорю ему: пойдем, я тебе покажу, какой фотоаппарат мне подарили родители. Он шутит: похоже, они не очень-то беспокоились за твои оценки, раз сделали подарок еще до объявления результатов… Я пожимаю плечами. Он добавляет: и это единственный предлог, который ты смог выдумать, чтобы мы пошли к тебе потрахаться, ну и типа отпраздновать это всё? Я фыркаю от смеха, я еще не знаю, что в последний раз смеюсь вместе с ним. Дома никого, моя комната распахивается навстречу нашим объятиям. А потом, не раздумывая, но и не слишком надеясь на успех, я предлагаю: может, прокатимся на твоем мотоцикле за город, а я бы испробовал мой «Кэнон». К моему огромному удивлению, он соглашается безропотно. Выезжаем сразу. Стоит жара, солнце сияет ослепительно. В конце концов мы заворачиваем в один уголок, который я очень люблю, вдалеке от чужих глаз. И я делаю первые снимки. Тома держится в стороне, я догадываюсь, что ему смешон мой детский восторг, он усаживается на ограждение из светлого камня, срывает травинку, чтобы занять руки, я оборачиваюсь и вижу, как он сидит, и он кажется мне еще красивее, чем обычно. За спиной у него желтое небо и дуб. Я хочу запечатлеть это мгновение, его красоту и начало июля, но чувствую, что если спрошу у него разрешения, он не позволит. И я не решаюсь его сфотографировать без его согласия. Подхожу медленно, заранее отказавшись от этой идеи. Однако, к собственному удивлению, может, потому что слишком уж это была манящая возможность, я все же произношу свою просьбу. Он колеблется, я вижу в его взгляде сомнение, и в конце концов соглашается. Я изумлен, но виду не подаю, а поскорее навожу объектив, пока он не передумал. И делаю снимок. На этом снимке он в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в руке у него по-прежнему травинка. И он улыбается. Открытой, дружеской улыбкой, кажется, даже ласковой. Она еще долго выворачивала мне душу, когда я смотрел на этот снимок. Она выворачивает мне душу и сейчас, когда я пишу эти строки и смотрю на ту фотографию, стоящую на моем письменном столе рядом с клавиатурой. Теперь я знаю. Я знаю, что Тома дал согласие на это единственное фото лишь потому, что он уже понял (точнее, решил), что это наша последняя встреча. Он улыбался, чтобы я взял с собой его улыбку.

А потом был отъезд на остров Ре (это я туда уехал). Как и каждое лето с самого детства. Потому что этот остров был в моей жизни всегда. Почему? У моего отца там жил лучший друг, с которым он познакомился в двадцать лет, когда служил в армии, они говорили «в полку». Если покопаться в памяти, самые давние воспоминания, которые там обнаруживаются, это остров: мне три года, я в коротких штанишках, матроске, в малюсенькой велосипедной каскетке, перед кораблем, на коленях у матери. Солнце бьет мне в глаза, я щурюсь. Этот корабль – парóм, связывающий остров с континентом, Саблансо – и Лапалис. Плаванье длится двадцать минут. Ослепительное сияние, которое я увидел в тот миг, осталось со мной навсегда, и до сих пор, как только я вспоминаю о тех временах, оно меня освещает. Именно этим объясняется та одержимость морем, которая прочитывается в моих романах.

С тех пор я провожу на острове каждое лето. Мы часами ждем своей очереди на причале, жара просто невыносимая, в машине обивка сиденья липнет к голым ногам. Но как только мы въезжаем на паром, все забыто: и очередь, и пот; выходим из машины, и начинается восторг, мы втягиваем в себя воздух, в котором смешиваются запах топлива и морской соли, рассматриваем отблески на поверхности воды. Добравшись до острова, едем в сторону Сент-Мари.

В те времена остров – место простонародное: кемпинги, курортники-отпускники, у дороги – складные столики, панамки с эмблемой автодрома Поль Рикар. Это еще не тот филиал Сен-Жермен-де-Пре, в который остров превратился теперь. Помню бордюры из темного камня и ставни бутылочно-зеленого цвета.

Во второй половине дня купаемся на пляже Сен-Совёр, идем туда пешком, дорогу окаймляют приморские сосны. Обожаю этот пахнущий водорослями берег, теплые и неспокойные морские волны. Кстати, однажды я там чуть не утонул (может, именно оттуда, кто знает, моя мания топить персонажей своих романов, однако мой собственный опыт неприятных последствий не имел).

Когда я встречаю на этом пляже детей, когда вижу, как они носятся по песчаным дюнам или лежат на горячих камнях ограждения, которое также служит и дамбой, я смотрю и улыбаюсь. Вспоминаю, как сам был таким же: вспоминаю эту легкость, беззаботность и солнце. Наше детство всегда остается с нами. Особенно если оно было счастливым.

(Иногда я жалею, что мое детство, мое отрочество прошли так беспечно, так защищенно и невыразительно, ведь нас частенько подбивают выставлять напоказ травмы, уходящие корнями в ранние годы, – как предъявляют документы полицейскому, – чтобы объяснить, почему мы пишем. Но у меня – ни насилия, ни инцеста, ни распадающейся семьи, ни неизвестного отца, ни отца чересчур известного, ни побега, ни срыва, ни тяжкой болезни, ни бедности, ни принадлежности к крупной буржуазии, ничего такого, чтобы состряпать книгу, которая привлечет внимание, ничего на продажу.)

Короче. То лето 1984 года не должно было отклоняться от общего правила. Обнаружились на прежнем месте большой залив Ривду и скалы в бухте Ла-Флот, известняки в Буа-Пляж, болота в Арсе, скалистый мыс Сен-Клеман. Те же мальвы на улочках, сосновые иголки, похрустывающие под ногами в лесу Трусс-Шемиз, зеленые дубы, под которыми можно укрыться. Те же укрепления Вобана, которые защищают меня от воображаемых нападений, руины аббатства, которые так пугали меня по ночам, и маяк Бален, от которого кружится голова. Те же парни, мои ровесники, с которыми мы встречаемся каждый год, только раньше мы вместе ходили на карусели, а теперь – в бар. Всё на месте, всё родное и привычное.

Только я тоскую по Т. Тоскую ужасно. И это меняет всё. Замечали ли вы, как самые прекрасные пейзажи блекнут, если наши мысли не дают нам смотреть на них так, как они того требуют?

Я не пишу ему ни письмá, ни тем более открытки, он мне запретил. Звоню очень редко, это была его настоятельная просьба. В любом случае, днем он работает в поле, дома его не застанешь. А что он делает по вечерам, я не знаю и не хочу знать. Потом он уезжает в Испанию, у них так заведено. И с ним становится вообще не связаться.

В начале августа я сплю с одним парнем, который живет в палатке в кемпинге Гренет. Любовь была там же на месте, под простыней, в тесноте, на пахнущем пóтом спальнике.

Я иду с ним из-за его светлых, выцветших от соли и солнца волос, золотистой кожи, зеленых глаз и еще потому, что это просто. Я не ищу способа отвлечься или утешиться, тем более не ищу замену, нет, действительно меня привлекает лишь то, что это просто, вот и всё.

Я растерян перед этим чужим телом, таким непохожим на Т. В нем нет знакомых мне черточек, что неприятно. И приятно тоже.

Вернувшись в Барбезьё в районе пятнадцатого августа, я звоню Т. Трубку берет его сестра, Натали, которая учится на секретаршу. Она цедит монотонно: он остался в Испании, у нас там родственники, не знаю, в курсе ли вы (она называет меня на «вы», она не знает, кто я, говорит рассеянно, я думаю, она одновременно занимается чем-то еще, например красит ногти или причесывается), они предложили ему работу, он согласился, он не хотел учиться дальше, так что какая разница, здесь или там.

Когда она заканчивает фразу, в голове у меня буквально гудит. Гудит – как сирена корабля, который, отдав швартовы, покидает твердую землю. Да, это именно грохот, клянусь. Оглушительный вой. Уж не знаю почему.

Однажды я напишу об отплывающих кораблях и о прощании, которое предшествует выходу в открытое море, напишу историю женщины на причале в порту Ливорно, которая смотрит на уходящие корабли. Я в точности восстановлю в памяти глухой гул сирены, звучавший у меня в ушах в конце лета 1984 года. Гул, который стал стихать лишь понемногу.

А потом все изменилось. То был уже не гул, а физическое ощущение удара, как при столкновении. Я – тот пострадавший, которого санитары вытаскивают из-под груды железа, в спешке грузят на носилки, трясут в скорой помощи, завозят в приемный покой больницы, передают под ответственность дежурного врача, тот самый тяжелораненый, которого срочно оперируют, потому что у него большая потеря крови, переломаны руки и ноги, тяжелые травмы, потом – та спасенная, зашитая, загипсованная жертва катастрофы, что медленно отходит от анестезии, еще под воздействием хлороформа, но уже чувствующая возвращение боли и воспоминания о травме, а потом – потерянный безвольный пациент, утративший энергию, ориентиры, который временами задается вопросом, не лучше ли было ему погибнуть в той переделке, но все же поправляется, потому что ведь часто бывает, что люди поправляются.

Да, именно эта избитая аналогия подходит лучше других.

В начале учебного года, в сентябре, я покидаю Барбезьё. Перебираюсь в пансион при лицее Мишеля Монтеня в Бордо. Поступаю в подготовительные классы при Высшей школе коммерции. Начинаю новую жизнь. Ту, что для меня выбрали. Я оправдываю надежды, которые на меня возлагали, подчиняюсь амбициям, которые в отношении меня испытывали, вступаю на путь, который мне указали. Я возвращаюсь в строй. И зачеркиваю Тома Андриё.

Глава вторая

2007

Опять Бордо. Больше двадцати лет пролетело. Город преобразился. Когда мне было двадцать восемь, он был мрачным, стены покрывала копоть. Теперь же город светлый, фасады почистили, всюду охристые тона. Раньше он был закрытый, умирающий. Теперь же город распахнулся, появились молодежные кварталы, к вечеру в нем проступает даже что-то испанское, может, дело в людях на площадях и на террасах кафе, в звоне бокалов и разговорах, которые уносит легкий ветерок, в хорошем настроении. Буржуазия Бордо была стареющей, теперь же вид у нее богемный. Но главное, город вновь обрел свою реку, после того как были отремонтированы и обустроены ее набережные. Раньше по берегам были заброшенные бойни, трава по пояс, колючая проволока, грязь – вы и представить себе не можете. А теперь взгляните, какие элегантные берега, платаны, газоны, зеркальная гладь воды и прямо над ней – трамвай.

Я стал писателем. Я приехал сюда ради обсуждения и автограф-сессии в одном книжном. Говорили о моем последнем романе. Книги стали моей жизнью. Вечером возвращаться в Париж было уже поздно, поездов не было, и мне сняли номер в отеле неподалеку от аллеи Турни. На следующее утро я должен встретиться еще с одной журналисткой и смогу немного погулять по городу, может, как раз поброжу по берегам Гаронны, а потом уж вернусь домой.

Это и было то самое утро. Интервью как раз заканчивается, когда я замечаю тот силуэт, фигуру юноши с чемоданом, обращенную ко мне спиной и двигающуюся к выходу из отеля. Когда я вижу картину, которой не может быть, и выкрикиваю ему вслед имя. Я поспешно вскакиваю, догоняю этого юношу на улице, кладу руку ему на плечо, он оборачивается.

И это почти что он.

Скажем, сходство разительное, и более того. Сходство столь сильное, что по спине у меня пробегает холодок, я вздрагиваю, слегка теряю равновесие, на несколько мгновений, дыхание тоже учащается (да, у этой ситуации есть чисто физические проявления, воздействие на тело, подобно тому как неотвратимая угроза, вызывая панический ужас, приводит к раскоординированности или судорогам).

Черты – схожие, взгляд – тот же, жуткое дело. Жуткое.

Но обнаруживается незначительное различие – не то в общем настроении, не то в улыбке.

И этому крошечному различию удается вернуть меня в область разумного, допустимого.

Придя в себя, я не говорю этому юноше: простите, я ошибся, я принял вас за другого. И не говорю: если бы вы знали, до какой степени вы похожи на человека, с которым я был знаком очень давно. Я говорю: ты – вылитый отец. А он без запинки отвечает: да, мне все время об этом говорят.

А потом мы молчим. Я продолжаю рассматривать его, словно картину. То есть разглядываю детали, неторопливо, веду себя так, будто это не живой человек и будто он в ответ не разглядывает меня. И правда картина.

Мое тело успокаивается.

Юноша, должно быть, смущен тем, как я в него вглядываюсь. Хочет поскорее от меня отделаться. Может, это ему кажется бестактным и невоспитанным. Но нет: он обращает дело в шутку, улыбается. Я был прав: улыбка немного другая.

Я спрашиваю, торопится ли он, или у него найдется время выпить кофе. Точнее, я просто слышу, как произношу эту просьбу, она вылетает у меня сама, необдуманно, не пройдя через фильтр интеллекта, что говорит о мощнейшем желании удержать этого чудесного сына, не дать ему уйти, расспросить подробнее, узнать детали, заполнить пробелы, зияющую пустоту длиной в двадцать три года. У меня просто не было возможности противостоять этому странному желанию – и расшифровать его, испугаться тоже было некогда. Оно уже прорвалось наружу самовольно, и теперь делай с ним что хочешь.

Он говорит, что поезд у него – через час, так что можно немного посидеть. И я тут же осознаю, что парадоксальным образом удивился тому, с какой легкостью он согласился на приглашение незнакомого человека: сам-то я так бы не сделал, я уклонился бы от подобных расспросов и пошел дальше по своим делам, вернулся бы к своему одиночеству.

Он-то, конечно, понял. Он знает, в чем причина моего интереса к нему. Но почему этого оказалось достаточно, чтобы он согласился? Тем более что он и сам сказал: ему часто говорят об этом сходстве, ему могло бы уже надоесть. Но он не выказывает раздражения. Продолжает улыбаться. И сам же объясняет, почему принял мое приглашение. Он говорит: вы так на меня смотрите… наверное, вы сильно его любили.

И мы возвращаемся за столик, где я беседовал с журналисткой. Быстро и резко с ней прощаюсь. И остаюсь наедине с юношей. Я говорю: я даже не знаю, как тебя зовут. Он отвечает: Люкá (и меня так смущает, что это имя часто встречается в моих книгах, будто случайных совпадений в природе не существует). В ответ называю свое имя. Он говорит: вы с моим отцом – друзья молодости, да? Я слышу эту формулировку и нахожу ее красивой: неправда, но красивая. И я киваю: да, так и есть… друзья молодости…

После этой фразы повисает тишина. Вернулось волнение: причина в том, что его голос напоминает мне другой голос и в жестах тоже заметно чарующее сходство. Не знаю уж, что тут от генетики, а что – от подражания.

Я спрашиваю, все ли в порядке у Тома. Конечно, я не говорю «Тома». Я говорю «твой отец». Вопрос звучит так, будто задан для приличия, из вежливости, просто потому, что так принято, банальное начало разговора. Но это совсем не так: для меня это, может быть, самый главный вопрос в жизни. К счастью, мой собеседник этого не знает и слышит только вежливость. На его лице вновь появляется улыбка и смешивается с лукавством и замешательством. Он говорит: с ним никогда не поймешь, все ли у него в порядке, он такой замкнутый… Он был таким уже в ваше время? Я слышу это «ваше время», которое без задней мысли относит события моей юности к далекому прошлому, превращая их в некий курьез, любопытный предмет для изучения. Я отвечаю, что он действительно никогда не был общительным, что он от природы скорее молчаливый или по крайней мере отрешенный. Люка производит совсем иное впечатление: он выглядит жизнерадостным, открыт навстречу людям, не дичится. Ему не передалась отцовская нелюдимость.

Я спрашиваю, живет ли он на прежнем месте, и удивляюсь собственной нескромности. Сын подтверждает: естественно! А вы можете представить, чтобы он куда-то уехал? Отец – из тех, кто всю жизнь остается на одном месте. Кто умирает там же, где родился.

Я на каком-то защитном рефлексе: а ты не такой? Он подтверждает: да, я хочу посмотреть что-то другое. Это же нормально в моем возрасте, правда? Я соглашаюсь, без настойчивости. И замечаю, между прочим, что его отец тоже когда-то уехал, когда в далекие времена нашел работу в Испании. Я добавляю: как раз тогда мы с ним и потеряли друг друга из виду. Я произношу эти слова без малейшего сожаления, будто жизнь вот так и устроена, все просто, сперва люди общаются, потом теряют друг друга из виду и продолжают жить, как будто и не было разрывов, расставаний, которые оставляют нас обескровленными, уходов, от которых так трудно оправиться, и сожалений, которые потом еще долго нас преследуют.

Сын поправляет: но Галисия – это ведь тоже не Перу! Так, соседняя дверь. И потом, у нас же там родственники. Честно говоря, бывают отъезды и подальше.

Я ощущаю аппетит и непринужденность поколения, выросшего на сжавшейся в комочек планете, для которого путешествие – уже не экспедиция, а обычное дело, оседлость же смерти подобна. Я вижу, что этот юноша – человек мира. Я думаю, что жизнь могла бы сложиться совсем иначе, если бы у его отца был такой вот характер. Если бы он жил не в другие времена. И если бы мог освободиться от своих оков.

Сын добавляет: хотя вообще-то, не случись этого его галисийского отступления (кто мог бы подобрать более точное слово?), меня бы и на свете не было. Я смотрю на него, не понимая. Он поясняет: именно там отец познакомился с моей матерью.

Потом рассказывает всю историю.

Тома нанялся работать в большое хозяйство в Галисии вместе со своими дядями и двоюродными братьями. Говорят, он вкалывал изо всех сил, весь уходил в работу, не пасуя перед трудностями, даже под обжигающим солнцем и проливным дождем, начинал с раннего утра и уходил одним из последних, он был образцом для остальных работников. Его тетя говорит, что он изматывался до предела. Догадалась ли она, что не совсем нормально для восемнадцатилетнего парня, который мог бы учиться дальше и выучиться, отдавать столько сил обычному физическому труду, который требовал только приложения рук, только силы? Почувствовала ли она, что его самоотверженность – просто способ забыться, отвлечься, а еще – устроить себе испытание, наказать себя болью? Это мои собственные предположения, Люка же рассказывает просто о том, как юноша обрабатывает землю в нечеловеческих условиях. У меня на глазах возникает героический образ.

Как-то вечером, на деревенском празднике, под развешенными флажками под звуки подвыпившей гармони Тома видит девушку. Ей семнадцать, ее зовут Луиза, у нее загорелая кожа, и он делает шаг ей навстречу. Тут я думаю: вероятно, эта история подправлена, ведь исходная сцена не могла быть до такой степени кинематографичной, наверное, за те годы, что ее повторяли снова и снова, она стала своего рода семейным преданием о том, как все начиналось. Я предполагаю, что не было любви с первого взгляда, а только вино, теплая ночь, порхающие мотыльки и мысль, что происходящее не так уж важно, что возможно всё, впрочем, это ничем не хуже любовного ошеломления. И еще я точно знаю, Тома не может сам шагнуть навстречу девушке, его бы обязательно удержала стыдливость, а еще – сама его природа; вероятно, именно девушка сумела преодолеть запреты, справиться и со стыдом, и с испугом. Я знаю также и то, сколько нужно отринуть своего, чтобы стать похожим на остальных. Вот что происходило в ту галисийскую ночь, в ночь под флажками.

Это могло не иметь продолжения. Даже должно было.

Я думаю обо всех парнях, с которыми наши пути пересеклись лишь на несколько часов, под алкоголем или наркотиком, о парнях, которых я никогда больше не встречал, об их телах, которые сплетались с моим в дикой ночи и исчезали на рассвете, о взглядах, ловивших мой и забытых, как только прошло наслаждение. И я, в свою очередь, был для этих парней просто разовым, мимолетным увлечением, когда даже имя знаешь не совсем точно; и в самом деле, сколько из них хоть раз обо мне вспомнили?

Я думаю, это нормально, когда в юности все происходит без уз, без обязательств.

Но те молодые люди видятся снова. Сближаются.

Я убежден, что Тома нарочно себя принуждает. Мне возразят, будто я просто не хочу верить, что он сменил траекторию, ориентацию, поддался чувству, до того ему незнакомому, – не хочу из упрямства, досады или ревности, и все же я настаиваю, и никакой досады в этом нет, да, я просто уверен, что он и тут подходит к делу с таким же упорством и добросовестностью, как в работе. То же стремление забыться и вернуться на правильный путь, тот единственно верный путь, что внушила ему мать. Поверил ли он в конце концов в это и сам? В этом и вопрос. Основной вопрос. Если ответ – да, то, возможно, с годами все могло устаканиться. Если – нет, они обречены бесконечно оставаться несчастливыми.

А дальше случай, назовем это так, решает за них, за него. Луиза – беременна. Неловкость, невезение, неосторожность – какая разница, намечается ребенок. Ребенок, от которого не избавятся, которому положено зреть в материнском чреве. Это католическая Испания, здесь с такими вещами не шутят.

И рассказывает мне всё именно таким образом сам этот случайно появившийся ребенок. Он знает, что не был желанным, что был зачат, когда его родители едва познакомились, когда они оба были еще очень молоды и когда их пути, скорее всего, разошлись бы, если бы не это происшествие. Он знает, что в другой стране, в другой культуре, в другое время он не появился бы на свет. Он говорит: ну и ладно, я-то с этим ничего не могу поделать, все так, как есть. И добавляет: к тому же, мне кажется, нежеланные дети не обязательно в итоге растут хуже других. И он не ошибается.

Я тоже нежеланный ребенок, родившийся случайно, по недосмотру. Моей матери было двадцать, когда она меня родила. И любовью в итоге я обделен не был.

Когда мать Тома, обычно сдержанная и кроткая, узнает, что должен родиться ребенок, она требует, чтобы они поженились. Что и происходит два месяца спустя в церкви Вилальбы. Нельзя же ослушаться приказа женщины, которая за всю свою жизнь ничего не приказывала, пойти против воли той, что почти никаких желаний не объявляла.

А что делает в этой истории Тома? Я уверен, что он не противится. И возможности нет (ведь люди, которые указывают ему, что он должен делать, так могущественны и настолько выше него). Но, скорее всего, и желания тоже нет (они ведь так счастливы; и отец, который говорит себе: мой сын не оставит нашу землю, и мать, которая радуется, что сын повторяет события, случившиеся двадцать лет назад: женится на юной испанке). По сути, судьба решает все за него, а он просто подчиняется, смиряется с ней. Может быть, он говорит себе: это знак судьбы, вся эта цепочка совпадений нужна была, чтобы избежать отклонения, чтобы всё вернулось в норму. Свадьбу сыграли весной.

Люка говорит: я видел свадебные фотографии, моя мать вставила их в альбом и регулярно рассматривает, наверное, ей нравится вспоминать свою молодость.

(Или она путает молодость и счастье; так часто бывает.)

На этих старых снимках, которым больше двадцати лет, подростки-новобрачные стоят на ступенях церкви, нарядно одетые, наряды у кого-то одолжены, их осыпают рисом, вокруг – родственники. Новобрачные в саду – под аркой, увитой глицинией, она сжимает в руках букет, он смотрит прямо перед собой. Вот они с бокалами, а на заднем плане – каменные стены фермы, пейзаж странным образом напоминает кельтский и создает обманчивое впечатление возможного отъезда. Вечерняя трапеза за длинными столами, это ощущение общности. Танцы под развешанными гирляндами, разноцветные лампочки, обещание прекрасного будущего.

Люка добавляет: все же одна вещь в этих фотографиях, коль скоро уж я мог рассмотреть их как следует, меня задела – у отца там часто грустный вид. Похоже, он уже тогда был не из тех, кто улыбается по заказу.

Мне-то кажется, что причиной его грусти было вовсе не то, что ему не хотелось слушаться ретивого фотографа, но я, естественно, запрещаю себе такие утверждения.

И я говорю себе: если эта грусть была уже тогда, с первых часов брака, если она была такой сильной, что ее не получалось скрывать даже в минуты самой тесной общности, самого веселого празднества, тогда она должна была наполнять его и все следующие годы и давить ему на плечи тяжелой ношей, очень тяжелой.

А юноша продолжал: я понимаю, почему говорят, что я на него похож. На тех фотографиях я, кажется, вижу самого себя. Только я-то улыбаюсь.

Я вспоминаю, как однажды мне попался на глаза моментальный снимок, забытый на книжной полке дома в Барбезьё. Я задумался: когда же он сделан? Искал дату, какую-нибудь отсылку к тому, сколько мне тогда было лет. Пришел к выводу, что, наверное, я сделал эту фотографию на удостоверение личности несколько лет назад; из этих фотографий в наборах по четыре штуки никогда не удается использовать все, всегда остаются одна или две, и потом они болтаются всюду, то в ящике на них наткнешься, то в бумажнике, причем обычно не тогда, когда ищешь специально. А потом моя мать, которой я показал это фото, бросила, не особо вглядываясь: так это не ты, это твой брат, это же его свитер, разве не видишь? Мне понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и смириться с мыслью, что я ношу чужое лицо. Что я просто копия. Как под копирку.

Он говорит, что не знал, что так бывает, чтобы от одного из родителей тебе досталось все, а от другого – ничего. Я предположил, что его братья и сестры, если они у него есть, возможно, наоборот, похожи на мать, что черты могли распределиться и так. Тогда он уточняет, что он – единственный сын, что после него детей больше не было, все кончилось, его мать хотела, а отец – нет, и он твердо стоял на своем, что не мешало матери иногда жаловаться на это другим людям, и тогда глаза отца становились суровыми, в них читался холодный гнев.

Он шепчет (да, он действительно говорит тише обычного, голос едва слышен, точно он выдает мне тайну или как будто слова выходят с трудом), он шепчет, что хотел бы иметь сестричку, что с ней в детстве ему было бы не так одиноко. Он рассказывает о годах, проведенных на ферме в одиночестве. Вокруг – одни взрослые. И поля – докуда хватает глаз.

И тут же поправляется. Папина сестра иногда казалась ему как будто его младшей сестричкой: за ней ведь все время нужен был присмотр, сама она ничего не могла, а заниматься ею – значило чувствовать себя нужным, потому что жить с ней рядом – это как будто живешь в сказке, такие у нее случались проблески чистой поэзии, сверхъестественные озарения, такие миры она изобретала. Он рассказывает, что ее поместили в специальное учреждение, что отцу ее пришлось на это пойти скрепя сердце. Она и сейчас там.

Из этого я заключаю, что Тома вернулся во Францию и стал работать у отца. Люка отвечает, да, так и произошло. Не было больше Испании, не было юности. Была Шаранта, супруга, сын, которого надо было растить, умственно отсталая сестра, виноградник и скот.

Я спрашиваю, похож ли он на отца и в его теперешнем виде. Отвечает: да, конечно! Он не изменился, представляете? Это даже странно – так мало меняться, так медленно стареть. Если бы вы его увидели, то узнали бы тотчас же.

Меня подбодрил этот образ непостаревшего Тома, которого годы не тронули, не повредили. Я знаю столько мужчин, которые изменились, часто уже в районе тридцатилетия, черты у них огрубляются, тело расплывается, волосы редеют. Мало кому удается избежать этой напасти. Сам я из тех, кого время не пощадило, – я теперь совсем не тот подросток, что был на лицейском дворе зимним утром: худоба исчезла, лицо изменилось, волосы острижены коротко, общий облик – обуржуазился, одна близорукость сохранилась, очки, заменяющие взгляд.

Я разволновался от мысли, которую, не особо задумываясь, высказал его сын, вовсе не планируя ее реализовывать, но всё, проект был намечен: вновь увидеть его отца. Никогда я не допускал такой возможности. Очень быстро, в восемнадцать лет, когда я узнал, что он обосновался в Испании, и сам я, в свою очередь, начал новую жизнь, которая приведет меня из Бордо в Париж, через Нормандию, я признал, что пережитое нами невозвратно кануло в прошлое. Я сжился с этим чувством необратимости.

И, значит, это «если бы вы его увидели» не может осуществиться. Это из разряда невыполнимого.

(Поправлюсь. Потому что я только что солгал. Я вам солгал. Естественно, потребовалось время. Даже долгое время, прежде чем я решился на прощание, прежде чем признал, что все кончено. Я долго жил в надежде получить какой-то знак. Рассчитывал на сожаления и угрызения. Планировал подстроить новую встречу. Начинал письма и не отправлял их. А потом это желание – не потухло, как задутая спичка, а догорело. Несомненно лишь то, что в конце концов я смирился. Возможность новой встречи улетучилась.)

Люка смотрит на часы, и я понимаю, что это те же часы, что носил Тома, – «Касио» с цифровым экраном. Он замечает мое удивление, хоть и не знает, с чем оно связано: его обнаженный отец в постели в моих объятиях четверть века назад. Он говорит: это винтаж, древности снова в моде, и встряхивает запястьем, как бы слегка хвастаясь. Он говорит: а теперь мне надо идти, иначе опоздаю на поезд.

Но я не хочу терять этого дарованного случаем ребенка, только не так сразу, нет, нет и нет. И я поспешно предлагаю проводить его на вокзал. Я говорю: возьмем такси; и доедем быстрее, и тебе так будет удобней. Он принимает предложение, не раздумывая.

(Примешивается ли к моему смятению малая толика страсти? И так ли уж это непристойно, если да? Ведь мне вернули Тома почти точь-в-точь таким, как он был; чему же удивляться, если моя страсть тоже возобновилась точно такой, как была?)

Мы доходим до Большого театра, легко находим такси, едем по улице Л’Эспри де Луа, проезжаем эспланаду Кэнконс, потом – по набережной, минуем здание Биржи, желтый фасад сияет яркой охрой, утреннее солнце отражается в высоких окнах, словно подает ослепительные знаки, мы едем вдоль Гаронны, и я невольно представляю себе (сумасшествие такое, что ли?) всех молодых людей, которых выловили из нее утопленниками, думаю об этих пропавших юношах, которых нашли только спустя несколько недель, и так и осталось невыясненным, прыгнули ли они в реку с моста сами или нечаянно поскользнулись на набережной или их спихнули в эти узловатые воды; когда-нибудь я попробую написать книгу об их необъяснимых исчезновениях, о тайне этих смертей, мы проезжаем неподалеку от квартала Сен-Мишель, куда я частенько заходил, когда учился в лицее Монтеня, подкатывают воспоминания о том, как я возвращался ближе к утру на неверных ногах, я вполне мог бы оказаться одним из тех утонувших юношей, дальше путь лежит через несколько более мрачных улиц, которых современные переделки не коснулись, а потом выезжаем на улицу Кур-де-ла-Марн и наконец-то добираемся до вокзала Сен-Жан. Вход теперь ничуть не похож на тот, что был мне знаком. Это было грязное, ветреное, малоприятное место, а теперь с этой стороны площади бесшумно скользит сверкающий трамвай.

Пока мы едем, я говорю: я тебя даже не спросил, что ты делаешь в Бордо. Он отвечает, что он тут ненадолго, приехал на собеседование, чтобы устроиться на стажировку в замок Медок. И поскольку собеседование было вечером, ему пришлось остаться на ночь, теперь же он уезжает в Нант, где у него учеба. Я спрашиваю: планируешь заняться виноделием? Он хихикает. И говорит: нет, планирую заняться экспортом.

Мы входим в здание вокзала, погружаемся в вокзальный гомон, я узнаю эти стены в розово-коричневом мраморе, эскалаторы, которые поднимаются из зала ожидания. Думаю, что, наверное, я должен был бы распрощаться с ним в такси. Меня удивила его настойчивая просьба проводить его на перрон, но я с легкостью согласился. Я спросил: здесь по-прежнему ходит поезд «Коралл»? [14] Он ответил: да. На этом же поезде и я ездил в пятницу вечером, когда возвращался из Бордо на выходные. Помню раздвижные двери, и гармошки между вагонами (слова «состав» тогда не было), и грохот, который они издавали, пропуская тебя из вагона в вагон, густой запах туалета – смесь ароматов мочи и хлорки, узкий проход вдоль закрытых купе, куда могли посадить по восемь человек, курильщиков, военных, которые уехали из своих гарнизонов в двухдневное увольнение, их форму, их скатки оливкового цвета, их раскрепощенную мужественность. Я вспоминаю, каким долгим казался мне этот путь, он был не таким уж длинным, но мы останавливались на каждом полустанке, это тянулось бесконечно, чтобы отделаться от скуки, я читал книги: я прочел Дюрас и Гибера в поезде «Коралл», среди молодых военных. Я выходил в Жонзаке, это ближайшая к Барбезьё станция (в самом Барбезьё станции не было: жители некогда объяснили, что она им ни к чему), мать ждала меня в машине на парковке. Она не знала ни о Гибере, ни о молодых военных. А может, притворялась, что не знает, и мы с ней об этом не говорили.

Я представляю себе, что Люка сейчас остановится в Жонзаке. Но также я представляю его себе и на станции Шателайон-Пляж, в старомодном курортном местечке, где у меня есть собственность, дом на берегу моря, который я как-то сгоряча купил и который однажды станет «домом у Атлантики». География всегда была для меня самой вдохновляющей частью литературы.

Он не мог знать, о чем я думаю. И все же вдруг говорит: вообще-то вы не сказали, работаете ли сейчас над новой книгой…

Я вглядываюсь в него озадаченно. В обрамлении розового и каштанового мрамора, в суматохе прибытий и отъездов я всматриваюсь в этого сына так, словно он только что показал мне свое настоящее лицо, словно все, что я считал, что о нем знаю, оказалось ошибочным, и вдруг я обнаруживаю его лишенным той наивности и невинности, которые так ему шли.

Картинка: двое мужчин застыли среди мельтешащей толпы.

Я спрашиваю: а ты знаешь, что я пишу книги?

Он отвечает: я знаю, кто вы. Я знал это с той минуты, когда вы оказались передо мной на улице у отеля.

Он утверждает это, не хвастаясь, но не без апломба.

В эту минуту я предполагаю, что, может быть, он видел меня когда-то по телевизору, что у него прекрасная память. Может статься, он читал какую-нибудь мою книжку, но это вряд ли: двадцатилетние мальчики моих книг не читают, уж во всяком случае это редкость.

Он прерывает мои размышления: отец мне о вас рассказывал. Однажды, когда вас показывали по телевизору, он сказал, что дружил с вами в лицее.

Он вспоминает, каким странным отец ему тогда показался – без сомнения, перевозбужденным, и это его удивило, ведь он всегда видел отца спокойным. Сын объяснил это волнение тем, что отец удивился, впал в ступор. И вообще, не так уж часто мы знаем кого-то, кого показывают по телевизору.

И не так часто кто-то выныривает из нашего далекого прошлого без предупреждения.

Я говорю: но как ты мог меня вспомнить? Если ты видел меня только в тот раз, вместе с ним, по телевизору?

Он поправляет: я видел вас не один раз. Когда в программке писали, что будет передача с вашим участием, мы смотрели.

Отец требовал тишины, мать предпочитала уйти на кухню или к другим занятиям: ее не слишком интересовали писатели, и то, что пережил ее муж до того, как они познакомились, – тоже не слишком. А он, сын, оставался. Он не решался задавать вопросы. Он подозревал, что отец на них не ответит. Но он оставался. Он больше смотрел на своего отца, не отводящего глаз от экрана, чем на сам экран.

Он говорит: он читал ваши книги, хотя вообще он никогда ничего не читал.

Объясняет, что эти книги есть у них в доме, где-то не на виду, может быть, в шкафу или на чердаке, но где-то есть. Сыну запомнилась одна обложка: на ней картина, это бар, женщина в красном платье сидит у стойки, рядом с ней – мужчина в костюме и шляпе, они сдвинулись очень тесно, почти касаются друг друга, и между ними есть какая-то близость, но это не обязательно интимная близость, мы также видим бармена по другую сторону стойки, он в белом, он наклоняется вперед, он чем-то озабочен. Он спрашивает: это ведь американская картина, да?

Я называю имя художника. Больше я не способен вымолвить ни слова.

А вокруг по-прежнему гвалт, мельтешение пассажиров, жизни, которые пересекаются, тела, задевающие друг друга, а потом исчезающие из виду навсегда, как в холлах гостиниц, и объявления в громкоговоритель, перед которыми включается этот ужасный сигнал, это траляля, точнее, до-соль-ля-ми, которое меня бесит.

И мне кажется, что Люка исчезает, я его теряю, он расплывается и даже убранство вокзала начинает исчезать, словно растекающиеся часы Дали.

Но тут голос возвращает меня к реальности – голос этого сына: так как? Над чем вы сейчас работаете?

Лишь через несколько секунд ко мне возвращается дар речи. Сперва я говорю, что никогда не рассказываю о книге, пока она не написана, ведь все еще слишком нечетко, все расплывчато и вообще, я никогда не уверен до конца, что мне удастся благополучно разрешиться от бремени (я специально использовал это слово из лексикона беременности), что это у меня такой предрассудок. Он не поверил ни одному моему слову: я вижу это по его вскинутым бровям. И я уступаю. Я говорю: над историей двух неразлучных друзей, которых время все же разлучило. Он улыбается. Я говорю, что здесь нет ничего личного. Предупреждаю, что все мои книги – вымысел, что я не описываю реальную жизнь, что мне это неинтересно.

Он спрашивает, придумал ли я уже название, потому что «названия – это ведь очень важно». Я отвечаю, что пока думаю. Он настаивает. Я признаюсь, что, возможно, роман будет называться «Предательство Тома Спенсера».

Он, кажется, обдумывает сказанное. Задается вопросом, хорошее ли это название. Я боюсь, что он задумался об имени героя. Что он снова улыбнется. Но нет. Он поднимает глаза на табло прибытий, словно желая уточнить, не объявили ли еще путь, откуда уходит его поезд, и снова смотрит на меня.

Он спрашивает: этот ваш Спенсер предал друга, да?

Я говорю: все несколько сложнее… Вообще-то он предал скорее свою молодость.

А он отвечает: это одно и то же, разве нет?

Вдруг на огромном экране появляется номер его платформы.

Он торопливо говорит, что пора идти, теперь ему придется со мной попрощаться, он был рад познакомиться, он бы с удовольствием побеседовал еще, но вот уж так. Пожимает мне руку перед тем, как уйти. И в этом нет никакой церемонности или эмоций. И уходит. Прощание заняло меньше десяти секунд. Разъединение.

Пройдя несколько шагов, он останавливается и возвращается.

Он выпаливает: вам есть чем записать? Я дам вам его номер. Позвоните, ему будет приятно.

Я подчиняюсь, по крайней мере для виду. Достаю телефон, ввожу десять цифр номера, которые он мне диктует, десять цифр, которые дадут мне возможность связаться с Тома, впервые через двадцать три года.

Потом он смотрит на меня долгим взглядом.

Я не понимаю, чего он хочет. И спрашиваю: что? В чем дело?

Он говорит: давайте ваш номер. Я его спрашиваю потому, что вы не из тех, кто позвонит.

Я подчиняюсь. Он записывает мои координаты.

Я говорю: а твой отец, он, думаешь, из тех, кто позвонит?

Он снова смотрит на меня долгим взглядом. И снова я замираю от их сходства.

Он говорит: это вам виднее. Уверен, что вы знаете его намного лучше, чем я.

На этот раз сын-близнец уходит по-настоящему. Оставив меня в одиночестве. Это самое глубокое одиночество – которое можно испытать среди толпы людей. И мне остается только уйти с вокзала. И брести прочь. Брести долго-долго.

Я так и не позвоню Тома.

Но я буду долго собираться. Много раз буду браться за телефон, набирать номер, и останется только нажать последнюю кнопку – и каждый раз я буду отказываться от этой мысли.

Почему? Каждый раз у меня будут новые причины.

В те времена я жил вместе с А., который был на пятнадцать лет меня младше и не любил парней, но почему-то любил меня, кто его знает почему, это странная история, ненадежная, и мне было страшно нарушить это хрупкое равновесие. Потому что – тут я не строю иллюзий – позвонить Тома, говорить с ним, может быть, предложить ему встретиться было бы отнюдь не безобидно. Я не могу сказать: в конце концов, это просто звонок, так, поддержать давнее знакомство. Я знаю, что это намного больше. Даже если бы он просто не снял трубку, один лишь факт этого звонка уже был бы своего рода предательством: опять возвращаемся к старому, и вот так всегда. Но даже если не ударяться в такие крайности, этот шаг в сторону Тома означал бы недоверие к А., отстранение от него, он обнажил бы несовершенство нашей любви.

Еще я опасаюсь жестокой реальности. Тогда нам было по восемнадцать, теперь – сорок. Мы уже не те, что были. Время прошло, жизнь нас потрепала, она нас изменила и переделала. Мы уже не узнаем друг друга. Не важно, что мы мало изменились внешне: сама суть, то, что мы есть, поменялось до неузнаваемости. Он женился, стал отцом, держит ферму в Шаранте. Я пишу романы, шесть месяцев в году провожу за границей. Где круги нашего существования могли бы иметь хоть крохотную общую точку?

Но главное – мы уже не найдем того, что когда-то толкнуло нас друг к другу. Ярчайшая надобность. Неповторимое мгновение. Были такие обстоятельства, наложение ряда случайностей, набор совпадений, одновременность порывов, что-то сгустилось в воздухе, что-то еще, связанное со временем, местом, и всё в сумме в то мгновение сложилось вместе и сделало возможной нашу встречу, но теперь всё это изменилось, взорвалось, рассыпалось, словно фейерверк, когда отдельные ракеты разлетаются в стороны в ночном небе и осколки опадают дождем и исчезают в падении, пропадают, еще не успев коснуться земли, и никого уже не обожгут, никого не ранят, и все: то мгновение закончилось, умерло, оно уже не вернется, вот что с нами случилось.

Тома мне тоже не позвонит.

Глава третья

2016

Несколько недель назад я получил письмо от Люка, посланное на адрес издательства, а уж оттуда его вскоре переслали мне. Через девять лет после нашей единственной встречи он мне написал. В письме говорилось, что он будет проездом в Париже в последнюю неделю февраля (я взглянул на почтовый штемпель: письмо было послано из Шаранты) и что он хотел бы со мной увидеться, тут он поправлял себя: на самом деле ему совершенно необходимо со мной увидеться, он должен мне кое-что передать, звучало загадочно, как будто эта загадочность была нужна, чтобы убедить меня ответить согласием, или как будто он не был уверен, что письмо действительно до меня доберется и не будет вскрыто кем-то еще, поэтому требовалось сохранять некую недоговоренность. Он предполагал, что я очень занят, ведь мой последний роман должен вот-вот выйти, он упоминал его название, но надеялся, что я смогу «уделить ему пару минут». Он написал свой номер телефона. И добавил, что подстроится под мои возможности, поскольку его собственные планы можно менять.

Мне действительно предстояло ездить по книжным магазинам, чтобы рассказывать о своей книге, но как раз в последнюю неделю февраля я был относительно свободен, и у меня не было причин отклонять его приглашение.

И вообще, не скрою, он меня заинтриговал.

Я не решился ему позвонить, видимо, боялся, что придется вести телефонный разговор: для начала полагалось бы спросить, что нового, заполнить пустоты – на месте прошедших лет, ему пришлось бы описать их телеграфно, чтобы не углубляться в детали, и я, подумав, что такой разговор поставит нас обоих в неловкое положение, ограничился тем, что отправил СМС с предложением места и времени. Меньше чем через минуту он ответил: договорились, я буду.

Я выбрал кафе «Бобур» – просто потому, что оно совсем рядом с моим домом. Утро – потому что в это время там безлюдно. Второй этаж – потому что туда почти никогда никто не поднимается, а мне нравится вид на центр Помпиду.

Я пришел первым и немного нервничал, не скрою. Купил газеты в киоске внизу и листал их, не читая, не останавливаясь ни на чем конкретно. Я просто отметил, что там шла речь о предвыборных делах в Америке и что статьи сопровождали фотографии Дональда Трампа и Хиллари Клинтон. Предвыборное буйство, в котором задействованы миллиарды долларов, обычно меня увлекает. Но не в это утро. Не тогда, когда мне предстоит снова встретиться с Люка Андриё.

Он появляется, и я сразу его узнаю. Он медленно поднимается по винтовой лестнице, ища меня взглядом. Заметив, спокойно направляется в мою сторону. Его фигура окрепла, улетучились подростковые черты, юная хрупкость. Вместо непринужденности появилась целеустремленность. Это уже мужчина.

Улыбка тоже исчезла. У меня в памяти запечатлелась ее бесшабашность, лучистость. Теперь он был совершенно серьезен. Возможно, это не только сдержанность, но и смущение перед новой встречей, случившейся через столько лет? И, кроме того, встречей организованной, предопределенной. Когда случайность исчезает, остается своего рода формальность.

Однако в первую очередь мне бросился в глаза его загар. Я сказал об этом своем наблюдении вслух, получилось начало разговора не хуже других, и мы таким образом обошлись без общепринятых приветствий, от которых все чувствуют себя неловко. Он ответил: это потому, что я теперь живу в Калифорнии, а там всегда солнце, вы же сами знаете.

Он пояснил это «сами знаете»: «Как-то я наткнулся на интервью, где вы рассказываете, что часть года живете в Лос-Анджелесе. Иногда мне казалось, что когда-нибудь мы с вами встретимся. Конечно, Лос-Анджелес огромный, ему просто конца не видно, ну, кому я объясняю, но все-таки бывают же совпадения… Но совпадения не произошло. И позвонить вам я не мог, потому что ваш номер у меня не сохранился».

Я спросил, чем он занимается в Калифорнии. Он объяснил, что работает на одного известного виноторговца, это большое хозяйство, которое закупило французские сорта винограда и разводит их в Америке, он там коммерческий директор (он назвал свой пост по-английски, это уж я сам перевел). И я подумал: ну вот, хоть кто-то реализовал планы, которые лелеял в юности.

Я говорю: и ты приехал в Шаранту в отпуск?

Тут же – да, потребовалось всего две-три секунды, это было совсем недолго, но очень заметно – по тени, упавшей на его лицо, по тому, как он заморгал, по нервным движениям рук, да и просто по внезапной грусти я понял, что случилось несчастье.

Я понял, какое именно несчастье случилось.

Он подбирает слова. А я не хочу, чтобы он их произносил. Я не хочу их слышать. Можно же отказаться слышать слова, которые причиняют боль, как конь отказывается брать барьер.

И я опережаю эти болезненные слова, я говорю: когда это случилось?

Он отвечает: пятнадцать дней назад, мне пришлось срочно прилететь.

И он рассказывает, как прогремела эта неожиданная, словно гром среди ясного неба, новость: звонок, раздавшийся среди ночи, разница во времени, неопределенность, странное гудение в трубке, и он просит повторить, чтобы быть уверенным, что правильно понял, хотя вообще-то все и так ясно, но ему необходимо подтверждение.

Пока он говорит, я вспоминаю с кристальной четкостью один понедельник в мае 2013 года. По моему времени это случилось около половины десятого утра: я включил телефон, который всегда выключаю на ночь. Как раз закончил готовиться к очередной встрече. Я успевал туда вовремя (а я всегда прихожу вовремя) и уже приготовился выйти из квартиры, сесть в такси. Но телефон сообщил мне, что меня ждет голосовое сообщение. Я нажал на кнопку, чтобы его услышать. На экране появилась надпись «Мама» и рядом время: 8:21.

И я сразу все понял.

Я всегда представлял себе, что это случится иначе. Что я сниму трубку, когда она мне позвонит, чтобы объявить эту скорбную новость. Что она скажет: твой отец умер. Впрочем, уже несколько месяцев пульс у меня учащался, когда надо было ответить на ее звонок. Я не думал, что она оставит сообщение, что ей придется поступить именно так, что у нее не будет выбора. Потом я подумал, что она могла бы попросить меня перезвонить и сказать все вживую. Но это было бы глупо, конечно. Один лишь звук ее голоса – вот именно, что не живого, а помертвевшего, во всяком случае, разом вымотанного и перебиваемого рыданиями, – уже стал для меня подтверждением. Она сказала: это мама, всё кончено, папа ушел. Слова, которые нас убивают, – самые простые слова. Почти детские.

Потом? Я позвал С., который был в это время в ванной. Мне пришлось позвать дважды: с первого раза я и сам себя не услышал. По звуку моего голоса он тоже сразу все понял. Он не стал задавать вопросов, а просто подошел меня обнять. Я стоял у окна и смотрел на верхушки деревьев, на фасады домов по улице Фруадево, где я тогда жил, или уже ни на что не смотрел, и он просто подошел сзади и обхватил меня руками. В этот момент у меня полились слезы. Я уже не помню, произносил ли я какие-то слова. Не думаю. Надо спросить у С. У него отличная память. Он никогда ничего не забывает.

По ходу дела, продолжал Люка, к нему вернулась способность мыслить логически: подготовить срочный отъезд в Барбезьё, узнать, когда ближайший рейс из Лос-Анджелеса в Париж, заказать в интернете билет на самолет и билет на поезд, к счастью, были свободные места, произнося это «к счастью», он улыбается, собрать сумку, отменить встречи – практические, четкие, материальные дела, которые отвлекают от горя, по крайней мере на несколько минут, но вот потом уже пришлось бороться за все, что еще возможно спасти, начиная с этих самых минут, одну за другой. Нужно было продержаться. Вытерпеть еще минуту. Потом еще одну.

Через двадцать четыре часа он был на месте.

Через двадцать четыре часа он смог увидеть тело своего отца в морге.

Войдя в комнатку, на двери которой на табличке значилось имя умершего (вот так заканчивается наша жизнь – именем на двери морга), первым делом он замечает синеватый свет и запах, который, как он подумал, исходил от вещества, используемого при бальзамировании. Это дает ему повод не сразу поднять глаза на гроб, еще немного оттянуть время до того, как это нужно будет сделать. Когда его взгляд все же устремляется в сторону открытого гроба, на него накатывает чувство, которое он не может описать словами: кажется, отец завис между жизнью и смертью. Его восковая неподвижность и какая-то неуловимая несхожесть с самим собой подтверждают со всей очевидностью, что он уже не принадлежит к миру живых, и само то, что он лежит в гробу, – более чем достаточное тому подтверждение, но косметические средства придают живой оттенок его коже, и кажется, что он просто спит, это так правдоподобно, что сын побаивается, как бы его приход не разбудил отца. Он подходит на цыпочках, прикасается ко лбу – череп твердый, словно камень, теперь смерть несомненна. Одно обстоятельство придает ему сил: косметическая работа сделана на совесть, и на шее нельзя различить след от веревки.

Меня еще раз словно ударило током.

Он говорит: мой отец повесился. Его нашли в петле в амбаре.

Я не хотел представлять себе эту сцену – защититься от этого испытания, не подвергать себя подобному мазохизму, но ничего не вышло; может, дело в том, что я писатель, даже при таких обстоятельствах, человек, который представляет себе всё, человек, которому надо увидеть, чтобы показать другим, так что это видение появляется само собой и стоит у меня перед глазами: я вижу это подвешенное в петле тело, склоненную голову, пережатую артерию, легкое покачивание, веревку, привязанную к потолочной балке, перевернутый стул, лучи зимнего солнца, которые просачиваются между досками и гаснут на соломе.

На эту картину у меня наслаивается другое воспоминание. Весной 1977 или 1978 года одну учительницу, коллегу моего отца, нашли повесившейся в своем классе. Ее звали Франсуаза. Я помню, она была высокой, волосы носила распущенными и причесывала не слишком аккуратно, помню ее просторные платья в цветочек, по тогдашней моде. Лет ей было около тридцати пяти. Некоторые сочли, что она покончила с собой, чтобы избавиться от стресса, связанного с учительской работой. Может, и так. Люди, во всяком случае, говорили о своем изумлении и горе. Мне тогда было десять лет, и каким бы это ни показалось странным, я счел, что будущая беда по ней читалась, и не был удивлен. Я сказал, что она решила не заходить еще дальше. Я тогда ничего не знал о смерти, а о самоубийстве – и того меньше, но эта фраза почему-то пришла мне в голову. Меня попросили такого больше не говорить.

Признание. Я делаю еще кое-что, кроме того, что представляю себе ту сцену, и кроме того воспоминания; я спрашиваю себя: о чем думал Тома в последние минуты? Когда уже накинул петлю себе на шею. До того как оттолкнул стул. И сколько это длилось? Несколько секунд? Потому что, когда решение уже принято, ни к чему попусту тратить время: надо действовать. Минуту? Но ведь это целая бесконечность – минута в таких обстоятельствах, и чем она была заполнена? Какими мыслями? И я снова возвращаюсь к своему вопросу. Закрыл ли он глаза и представил ли себе мгновения из прошлого, скажем, из раннего детства, когда он валялся на спине в зеленой траве лицом в синеву неба, а щеку и руки ему припекало солнце? Или из юности? Как он несется на мотоцикле и тело чувствует сопротивление воздуха? Вспомнились ли ему мелочи, о которых он раньше не задумывался? Подробности, которые считал забытыми… Прокручивал ли он в памяти пейзажи и лица, как будто мог забрать их с собой? (Во всяком случае, я уверен, что ему не приходило в голову отказаться от своего плана, его уверенность ничем не поколебалась, и сожаление, даже если оно и промелькнуло, никак не повлияло на его выбор.) Я пытаюсь ухватить этот последний образ, возникший у него в голове, всплывший из памяти, не потому, что рассчитываю обнаружить там самого себя, а потому, что уверен: если я его угадаю, я верну нашу близость и снова стану для него тем, кем не был никто другой.

Люка говорит: догадываюсь, о чем вы хотите спросить, но нет, объяснения он не оставил, никакой записки мы не нашли.

Я представляю себе, как они искали эту записку, как надеялись ее найти, чтобы не оставаться наедине со своими вопросами, со всеми этими «почему», не мучиться угрызениями совести от того, что не замечали ничего особенного, не терзаться чувством вины, не поражаться снова и снова тайне этой смерти, – но он не снизошел до того, чтобы им написать. Он ушел, не снабдив заранее оправданием их нечистую совесть. Может, хотел их наказать, вот только за что? Или просто придерживался примитивной истины: в сущности, смерть – это всегда наше личное дело.

Очевидно, растерянному сыну предстоят бессонные ночи. Лишиться отца – уже серьезное испытание. Оно еще тяжелее, если человека не стало в таком возрасте, когда его смерти никто не ожидал. Но уж совсем нестерпимая, невыносимая боль – если тот решил свести счеты с жизнью по собственной воле. И тогда всё снова и снова будет прокручиваться у сына в голове. Терзать грудную клетку. Он будет припоминать события последнего времени, пытаясь отыскать там знак, какое-то разъяснение, хотя бы намек, и будет сердиться на себя за то, что не разглядел безнадежности (ведь в конце концов всё упирается в нее, так?), но будет снова и снова приходить к одному и тому же неутешительному выводу: он ничего не понимает. И единственное, в чем он может быть уверен, – это собственное горе.

Я спрашиваю, как дела у его матери, которую тоже, конечно, не могла не подкосить эта трагедия.

И тут Люка опускает голову: понурился так, будто получил новый удар и совсем измучен.

Он говорит, что матери на похоронах не было. И добавляет, словно в жалкой попытке оправдать ее или просто заполнить паузу, что там и вообще почти никого не было, что из прихожан в церковь пришли совсем немногие. Он говорит, что отцу в конце концов аукнулась его нелюдимость.

Я возражаю, что вряд ли отступничество супруги вызвано только его нелюдимостью. Что наверняка произошло что-то еще.

Он поднимает голову: настал момент, когда ему придется рассказать, что произошло; на самом деле он, наверное, для этого меня и позвал – чтобы эта история все же была рассказана, причем рассказана человеку, способному ее понять.

Несколько лет назад, точная дата не упоминается, Тома Андриё решил полностью изменить свою жизнь. Эти изменения вступают в силу стремительно. Ничто их не предвещало, заранее он ничего никому не говорит, но тем не менее все уже организовано.

Он собирает всю семью: родителей, жену, сына – в просторной кухне на ферме, он серьезен, собран, не вздрагивает, не откашливается – сыну это запомнилось: отсутствие сомнений, взволнованности, только решимость в сочетании с хладнокровием; что было самым запоминающимся, продолжает он, так это спокойствие и тишина: муха пролети – было бы слышно; он выразился именно так, и он еще ничего не сказал, а все уже будто приготовились к взрыву, и он без околичностей объявляет им, что уходит.

Можно себе представить то замешательство, непонимание, остолбенение и даже крик, которого они не могут сдержать, гнев, который на него обрушился, возможно, мольбы – матери или жены, но все это не находит отклика. Он требует тишины. Говорит, что пока не закончил, что должен еще что-то им сообщить.

И объявляет, что уходит и из дома, и с фермы, что для него с этим покончено, что отцу нужно будет найти кого-то другого, взять помощника или компаньона, кого-то, кто согласится в это ввязаться, что, когда придет время выходить на пенсию, надо будет продать это кому-то, кто подвернется. И добавляет, что, оставляя ферму, он отказывается тем самым от всех прав на нее, отказывается наследовать землю, он больше не имеет к этому отношения, его это больше не касается.

Он продолжает свою речь – теперь уже без такого эффекта, голос у него монотонный, он смотрит прямо перед собой, на собравшихся родных, но словно не видит их, как будто они исчезли, как будто он обращается к бескрайним полям, ветру, облакам, бегущим по небу в оконном проеме.

Он объявляет, что нанял адвоката, чтобы оформить развод, что ему важно все оформить по правилам, чтобы это был официальный развод и все бумаги – в порядке, чтобы ничего не осталось недоделанным и его жена могла, если захочет, начать жизнь с новой страницы, чтобы ей ничего не мешало, не связывали никакие узы. Объявляет, что оставит ей все деньги, все семейные ценности, ничего не возьмет с собой.

И сын видит в этом не щедрость или бескорыстие, а скорее способ полностью перечеркнуть отношения, порвать с прошлым, сжечь все мосты.

Он добавляет, что сын уже взрослый, заканчивает учебу, он удачно выкрутился и теперь легко получит работу, перед ним полно возможностей, весь мир для него открыт, так что он за сына больше не тревожится, желает ему удачи и уверен, что удача не заставит себя долго ждать. Он говорит, что он свое дело сделал. Сыну запомнились эти слова. В ту минуту они пронзили его, словно шпага.

Он говорит, что уезжает далеко, куда – не скажет, искать его и пытаться с ним общаться – не надо, просто исчезнет, вот и все.

Он не испытывает никакого сожаления, ничего не объясняет. (Думаю, он действовал ровно так же и потом, когда решил повеситься.)

Часом позже он уехал.

Жена, вся в слезах, прильнет к нему, попробует удержать, надеясь, что ее смятение и опустошенность его остановят; он не дрогнет. Отец, не скупясь на оскорбления, бросит ему в лицо, что раз так – всё кончено, и он ему больше не сын; но он, кажется, воспринял это проклятие безразлично: оно долетело до него издалека, чуть задержалось внутри и было наконец исторгнуто, как сплевывают желчь. Мать попытается воззвать к его разуму; он возразит, что и так вел себя разумно слишком долго: может быть, это единственная подсказка, которую он оставил. Люка не произнесет ни слова. Так и останется сидеть, забившись в угол. Всматриваясь в холодную целеустремленность человека, которого он видел впервые, родителя, который сейчас обернулся для него совершенно незнакомым и уже абсолютно чужим. Кем-то далеким.

Следующие восемь лет Тома демонстрировал образцовую верность своему слову: ни записки, ни звонка, ни малейшего знака. Он сменил номер телефона, никто не знал его нового адреса, он нигде не объявлялся, никто его не встречал, даже случайно. Порой близкие спрашивали себя, не умер ли он на самом деле.

И семья приняла его условия. Куда денешься. Ничего нельзя поделать с решением одного-единственного мужчины. Но их мирок то и дело бросало: от озлобленности – к печали, от озадаченности – к гневу, от ступора – к ненависти. Рассуждали о том, что с ним могло случиться, говорят, что, наверное, он вернулся в Испанию, или путешествует под чужим именем, или просто поселился в каком-то отдаленном местечке и живет там отшельником. Никто не высказывает по этому поводу иных предположений, кроме одиночества. Да, все сходятся на том, что он вернулся в свое первозданное состояние – одиночество. Еще немного – и это стало бы семейной легендой.

Однако время все сглаживает, затягивает дымкой, размывает очертания, рассеивает, будто пыльцу в воздухе поздней весной. Люка бормочет: ко всему на свете привыкаешь, в том числе и к тому, что от тебя отступаются люди, с которыми ты думал, что связан навсегда.

Я говорю: ты сказал «отступаются».

Он поднимает глаза. Он говорит: да, вы ведь писатель, для вас слова важны. И вы правы, так оно и есть. Кстати, я долго упражнялся, подбирая слова для его исчезновения. Я нашел немало слов, целое множество, я их даже расставил по алфавиту, если хотите знать: исчезновение, отдаление, отказ, отлет, отмена, отмирание, отрыв, отъезд, перечеркивание, побег, потеря, смерть, уклонение, улетучивание, уход. Плюс те, что я забыл.

Но самое подходящее слово – он не решается сказать, что оно нравится ему больше других, – действительно «отступничество». Обычно его используют по поводу шпионов, которые перешли границу в одну или в другую сторону в то время, когда наш мир был расколот на два блока, – в дни холодной войны. Он говорит: да, оно напоминает мне о том русском танцовщике, Нуреев, кажется, его звали, да? – когда он перешагивает барьер, отделяющий советский лагерь от западного в аэропорту Бурже, в начале шестидесятых.

Он видит в этом движении что-то романтическое и опасное, проявление непокорности, неподчинение дисциплине, неискоренимое стремление к свободе, потребность вырваться. И дальше – прыжок. Бывают вечера, когда ему хочется думать, что этот прыжок чем-то похож на тот, что стал причиной исчезновения его отца, и это его поддерживает.

В слове «отступничество» есть и еще одна идея: ему не хватает отца, который его оставил (и подставил тоже). И оба эти смысла тут абсолютно уместны.

Сперва: вина, нарушение, проступок. Он не выполнил обязательства, сошел с прямого пути, нарушил неписаные правила, согрешил против установленного порядка, сыграл против своих, растоптал оказанное ему доверие, оскорбил своих близких, друзей, он – предатель.

Потом: рана, боль, горе. Его тут не было, когда на него рассчитывали, он оставил вместо себя пустоту, которую ничто не заполнит, вопросы, на которые никто не мог ответить, неустранимую тоску, потребность в эмоциях, которую никто не в силах утолить.

Я спрашиваю, пытался ли он отыскать след отца. Он отвечает: сначала – нет. Он уважает его решение, даже если не понимает, даже если оно причиняет ему боль, даже если он считает его невероятно болезненным для своей матери (к тому отказу должна была, вероятно, примешиваться оскорбленная гордость). Он, сквозь зубы: ну, через некоторое время я решил найти его, я даже подумывал нанять сыщика. Потребность понять еще усилилась. И потребность поговорить – тоже. Потому что это безмолвие сводит его с ума. Он говорит: в итоге я отказался. Перед ним собственная взрослая жизнь, собственное будущее, которое надо строить, не нужно, чтобы на нем висело прошлое, тягостное наследие семьи (обида снова взяла верх, остальное было делом времени).

А я-то все продолжал думать: как вообще можно смириться с такой неопределенностью, с такой потерей, которая все же не смерть, с такой недосягаемостью, которая все же преодолима, с таким призрачным существованием, как приспособиться, как скрыться от накатывающей, будто морской вал, потребности исправить этот обман, положить конец притворству, не терпеть больше это странное положение, да и просто эту тоску (к которой то и дело возвращаешься). Мы можем, конечно, уважать чужой выбор (даже если считаем его эгоистическим), но ведь есть еще своя собственная боль, свой гнев и своя грусть, с которыми надо справляться. И я не задал этого вопроса брошенному сыну.

А потом однажды, когда его никто и ждать не ждал, отец вернулся в родные места. Поселился на одной ферме неподалеку.

Это было в прошлом году.

О его возвращении заговорили, и постепенно слух дошел и до его близких. Однако никто не бросился узнавать, как у него дела. Ни его родители, для которых он как будто умер. Ни бывшая супруга, которая вернулась в Галисию, снова вышла замуж и не хочет больше о нем слышать.

И только сын, приехав в очередной раз во Францию, решил его навестить.

Он говорит, что отец сильно изменился, ужасно постарел, почти до полной неузнаваемости. К его большому удивлению, он все же пригласил его к столу, спросил, не хочет ли сын что-нибудь выпить, как будто они только вчера расстались, как будто не было нормальной жизни, рассыпавшейся по одному щелчку пальцев, а потом – того «затемнения», восьми лет непроглядной тьмы. Сын принимает приглашение, садится к столу, смотрит на этого поистрепавшегося мужчину с морщинами вокруг глаз, не испытывает никакого сочувствия, не видит больше их хваленого сходства, семейной неразличимости и даже сомневается, а была ли она раньше. Единственное, что ему кажется знакомым, – это нелюдимость.

Начинается разговор, но он быстро сводится к банальностям, междометиям, быстро оказывается, что говорит один сын. И тут он в конце концов задает неизбежный вопрос, просит объяснить тот уход и это возвращение. Отец не отвечает, даже не пытается оправдаться. Упрямо молчит. Сын спрашивает, испытывает ли он хотя бы сожаление, что так поступил. Тот поднимает голову, смотрит на своего ребенка. И говорит: нет. Он говорит: я мог бы сожалеть, если бы у меня был выбор. Но выбора у меня не было. Больше он ничего не говорит.

Я спрашиваю у Люка, понял ли он эти слова отца.

Он отвечает, что да. Уточняет: теперь – да. Они подтвердили его давние догадки. Я говорю: твои догадки? Голос у меня слегка дрогнул. Он это заметил. И смотрит на меня, не отрываясь, явно желая дать мне понять, что мы говорим об одном и том же, что он понял.

Он говорит: я думаю, это начало складываться у меня в голове в том отеле в Бордо, но не тогда, когда вы меня окликнули в холле, приняв за отца, и не тогда, когда вы сказали, что я на него похож, в общем-то, вы были далеко не первым, нет, это случилось на несколько минут позже, когда вы не могли говорить, а просто смотрели на меня, я понял, что вы его любили, что вы были влюблены в него, это било в глаза. И вот в тот момент я вас узнал, я знал, кто вы, я знал, что вы – гей, вы же говорите это в телепрограммах, если вас спрашивают, отвечаете без колебаний. Когда я приехал в Нант в тот день, я отправился прямиком в книжный, я искал ваши книги, я нашел: «Его брат», «Парень из Италии» и «Решиться на прощание», я купил все три и сразу же их прочел. Эти книги только подтвердили мои догадки. В книге «Решиться на прощание» вы пишете письма мужчине, которого любили, который вас оставил и никогда не отвечает, и вы все время путешествуете, стараясь его забыть. Я говорю: это не я пишу тому мужчине, это женщина, моя героиня. Он отвечает: кому вы это рассказываете? И продолжает: в «Его брате» героя просто зовут Тома Андриё. Вы будете мне объяснять, что это случайность? Я опускаю взгляд, спорить – значило бы усомниться в его уме. Он наносит последний удар: в книге «Парень из Италии» описана двойная жизнь – история мужчины, который не может выбрать между мужчинами и женщинами и врет. И я понял, что ваши романы – как фрагменты пазла, нужно было только собрать его, и возникал понятный образ.

Через восемь дней я вернулся в Лагард к родителям. Я выждал момент, когда остался с отцом наедине, и сообщил ему, что вас встретил. Я почувствовал, как удачно, что моей матери не было в тот момент поблизости. Вы бы видели его лицо в тот момент: там все было написано.

Однако он ничего не сказал, даже сделал вид, что не придает этой новости значения, но было поздно: уже было то мгновение, когда он только услышал, что я виделся с вами, мгновение, когда ноги у него подкосились, он даже не шевельнулся, но, клянусь вам, это выглядело так, будто у него подогнулись колени.

И в этот момент я понял совершенно точно, что он был влюблен в вас, что такое действительно было: мой отец, влюбленный в парня-ровесника.

Это было неоспоримо.

Мне даже не понадобилось ни о чем его спрашивать.

Наверное, у меня в любом случае не хватило бы на это смелости. Потом я сказал себе: может, это был просто эпизод, один из этапов, да, он был, но закончился, и отец переключился на что-то другое – своя жизнь, жена, ребенок, такие вещи ведь часто случаются. И я сказал себе: когда он снова его увидел по телевизору, воспоминания ожили, ну, вроде ностальгии, просто некая тайна из прошлого, ведь у каждого свои тайны, и вообще, хорошо же иметь за душой что-то только твое. Все могло бы и дальше оставаться по-старому. Все должно было остаться по-старому.

Только вот через два дня после того разговора отец собрал нас и объявил о своем уходе.

Рассказ сына меня поразил. Это слово подходит здесь как нельзя лучше, поскольку я всем телом ощутил что-то вроде электрического разряда. И последовавший сразу за ним паралич.

Он спрашивает: вы ничего не скажете? В его словах нет ни насмешки, ни упрека. Я различаю в них скорее любопытство и надежду на понимание.

Я отвечаю: не знаю, что и сказать…

И правда, я в точности это и чувствую – несостоятельность и бессилие.

Но он все-таки ждет. Ждет, пока я выскажусь.

Немного приведя себя в чувство, я в конце концов говорю, что уход его отца выглядел хорошо подготовленным: адвокат, чтобы оформить развод, отказ от наследства – скорее всего, он даже знал, куда направится; все это было решено не на горячую голову. И добавляю, что моя встреча с сыном, хотя, конечно, и была событием не самым обычным, даже если она всколыхнула в нем воспоминания, не могла привести к таким значимым последствиям, вылиться в такой грандиозный переворот.

Он говорит, что согласен со мной. Он много об этом думал. И то, что он обнаружил после смерти отца, только укрепило его в его догадках. По его мнению, эти новости только подтолкнули его к решению, о котором он уже и так долго раздумывал, сделали его неотвратимым. Сработали как откровение. Его отец слишком долго лгал самому себе, ему нужно было прийти с собой в согласие, это было уже необходимо.

Он добавляет: и все же я часто спрашивал себя, не мог ли он уехать ради того, чтобы жить с вами (при всей романтичности и всем безумии этого плана). Теперь я знаю, что нет.

Я вопросительно смотрю на него.

Он говорит: после его смерти нужно было освободить дом. Особого труда это не составило: у него почти ничего не было, жил он очень скромно, денег, которые я ему предлагал, не брал. Но в ящике шкафа у него лежали аккуратно сложенные и тщательно припрятанные письма. Прочитав их, я удивился, что он их сохранил. И еще больше – что не уничтожил их перед тем, как покончил с собой. Я думаю, он хотел, чтобы я их нашел. Думаю, они заменяют прощальное письмо, которого он не написал, дают объяснение, которого он не оставил.

Во-первых, там были письма, адресованные ему. Все они написаны одним человеком, и даты предшествовали его возвращению в Шаранту. Несложно понять, что этот мужчина – его любовник (сын произносит это слово без запинки и осуждения), но вместе они не живут. Понятно, что их отношения – тайные и что они скрыты от посторонних глаз. Тот мужчина больше не может выносить эту засекреченность. Он пишет, что хочет жить вместе с Тома открыто, что не желает дальше скрываться, что это мучает его, как болезнь, и можно понять, что, кроме того, его мучают любовь и молчание. Однажды он выдвигает ультиматум. Он пишет, что, если Тома не согласен на его предложение жить вместе, он предпочтет оставить его насовсем. Что он измучен и, если ситуация не изменится радикально, он больше вытерпеть не сможет.

Люка добавляет, что дата последнего письма – канун возвращения его отца в Шаранту. Тома не уступил этому требованию, возможно, не уступил самой любви. Он уехал, разорвав отношения первым.

Я думаю: выходит, он так всегда и скрывался, искалечил всю свою жизнь. Несмотря на решительный уход из семьи и задуманную им новую жизнь, он снова вернулся к своим привычкам, к своему стыду, к невозможности любить кого-то долго.

Я думаю о людях, с которыми познакомился во время встреч в книжных магазинах, о мужчинах, которые признавались мне, что лгали долгие годы, прежде чем наконец принять себя такими, как есть, прежде чем всё оставить и всё начать сначала (они узнáют себя, если прочтут эти строки). Но у него не оказалось такой смелости.

Я говорю «смелость», но, может быть, тут речь о чем-то другом. Те, кто не совершил этого шага, кто не начал жить в согласии со своей внутренней природой, – вовсе не обязательно испугались: возможно, эти люди заблудились, сбились с пути; потерялись, как можно потеряться в чаще слишком большого, чересчур густого или слишком темного леса.

Сын продолжает рассказ. В том ящике было еще одно письмо в запечатанном конверте, чуть пожелтевшем, без указания адресата. Он не подумал, что это что-то незначительное: счет или другой официальный документ. Он вскрыл конверт не без некоторой тревоги: опасался, что отец припрятал там свою последнюю волю, потому что, как понял сын, это письмо написал он сам.

Он говорит: оказалось, что письмо было написано очень давно и не отправлено. Оно адресовано вам. Начинается с вашего имени. Там дата – август 1984 года.

Я вглядываюсь в его лицо. Череда признаний создала эффект насыщения, как если бы усилитель уже просто не мог выдать бóльшую мощность. Чтобы избежать искажения этого внутреннего звука, которое, впрочем, слышу только я один, спрашиваю: ты прочел? Он отвечает: да. И тут же вынимает его из кармана куртки и протягивает мне. Оно сложено пополам, немного помято. Он говорит: вот поэтому я и попросил вас о встрече – чтобы его отдать.

И добавляет: только прочтите потом, когда я уже уйду, ведь это ваше с ним дело, только его и ваше.

Я отвечаю, что согласен. Хватаю письмо. Я думаю, вдруг на самом деле он боится, что я потеряю лицо, и хочет оградить меня от своего присутствия.

Дальше? А дальше – молчание. Долгие минуты тишины. Потому что говорить больше не о чем, все уже сказано, и остается только разойтись, но это не получается, мы не готовы, на самом деле нам хотелось бы еще ненадолго остаться вместе, удержать этот момент, потому что мы догадываемся, что он последний, что больше ничего не будет.

В конце концов я говорю: что теперь будешь делать?

Он отвечает: вернусь в Калифорнию, я взял билет на самолет в воскресенье утром. Поеду домой, ведь теперь мой дом – там. Здесь мне больше делать нечего, ничто меня тут не держит.

И снова тишина. Снова ничем не заполненные минуты. Обмен взглядами. Снова отложенная неотвратимость расставания.

На этот раз заговаривает он: а вы? Напишете об этой истории, конечно? Вы ведь не сможете удержаться.

Я опять повторяю, что никогда не пишу о своей жизни, что я беллетрист.

Он улыбается: очередная неправда, разве нет? Я улыбаюсь в ответ.

Я говорю: а ты разрешишь мне? Разрешишь написать об этой истории? Он отвечает: а как я могу запретить?

В конце концов он встает, и я с некоторым отставанием повторяю его движение. Он протягивает мне руку, прощается, ничего не добавив к уже сказанному. Правда, пожатие длится чуть дольше, чем принято. И когда наши руки расцепляются, его пальцы задевают мои. Никакой двусмысленности, просто жест, необходимый, чтобы завершить то особое, ни на что не похожее событие, которое только что произошло.

Я смотрю, как он уходит, спускается по лестнице, выходит из кафе, потом исчезает из поля зрения. Я полон смятения и благодарности.

Сажусь на прежнее место, моя левая рука все еще сжимает сложенное пополам письмо Тома. В голове проносится, что не надо его читать, зачем, оно причинит мне боль, и он не хотел, чтобы я это прочел, иначе отправил бы в свое время сам. Но тут мне вспоминаются уверенные слова Люка: «Полагаю, он хотел, чтобы я нашел эти письма». И я разворачиваю листок, вижу написанные там слова и слышу голос Тома, его голос 1984 года, голос из нашей юности.

Филипп,

я уезжаю в Испанию и не вернусь, во всяком случае, скоро. Ты уедешь в Бордо, и, наверное, это станет только первым шагом на длинном пути. Я всегда знал, что твое будущее – не здесь. С этого момента наши дороги расходятся. Я понимаю, ты бы хотел, чтобы все было не так, чтобы я сказал какие-то важные слова, а я вот не смог, и вообще, я никогда не умел говорить. В общем, я надеюсь, что ты и так понял. Конечно, это была любовь. А завтра останется только пустота. Но продолжать нельзя: перед тобой – твоя жизнь, для которой ты предназначен, и я тоже не смогу измениться. Я просто хотел тебе сказать, что был счастлив все те месяцы, которые мы провели вместе, я никогда еще не был так счастлив, и мне уже ясно, что никогда больше не буду.

Примечания

1

Французская ассоциация кемпингов – Groupement des Campeurs Universitaires (Университетское туристическое объединение). – Здесь и далее примеч. пер.

2

В мае-июне 1968 года во Франции происходили массовые протесты, их начали студенты, потом к ним присоединились рабочие и другие слои общества.

3

«Дикие ночи» (Les Nuits fauves) – фильм, снятый в 1992 году Сирилом Колларом по собственному одноименному роману.

4

Из песни Жан-Жака Гольдмана «Pas l’indifférence».

5

Патрис Шеро – французский режиссер, актер и сценарист.

6

Возможно, имеется в виду процесс выделения фракций жидкости при дистилляции. «Долей ангелов» обычно называют часть спирта, испарившуюся из бочек в процессе выдержки, ее сложно увидеть.

7

Téléphone – французская рок-группа, основанная в 1976 году.

8

Роман Маргерит Дюрас «Yann Andréa Steiner» написан в 1992 году. Песню «Capri c’est fini» (букв.: «С Капри покончено») написал и исполнял французский певец Эрве Вилар в 1965 году. Песня принесла исполнителю, которому тогда было 19 лет, большой успех и была записана им на четырех языках.

9

Имеется в виду фильм 1955 года, снятый по книгам Джованнино Гуарески, которые повествуют о соперничестве деревенского священника и мэра-коммуниста.

10

Отсылка к роману Эрве Гибера «Без ума от Венсана».

11

Имеется в виду ролик известного рекламного агентства Жана Минёра с прославившимся персонажем Petit Mineur (букв.: Маленький шахтер, обыгрывается фамилия владельца агентства).

12

Фильм Клода Пиното, снятый в 1980 году, кинодебют Софи Марсо.

13

Rusty James (Rumble Fish, «Бойцовая рыбка», 1983 год) – фильм Френсиса Форда Копполы по роману Сьюзан Хинтон «Бойцовые рыбки» (русский перевод, сделанный Ю. Мачкасовым, опубликован в издательстве Livebook в 2018 году).

14

Поезд, составленный из вагонов типа Corail (производились в 1975–1989 годах), название переводится как «коралл» – и этот смысл подкрепляется ярким цветом дверей, но одновременно соединяет в себе французские слова «комфорт» и «рельс».

Content

Филипп Бессон
Хватит врать

Глава первая 1984

Глава вторая 2007

Глава третья 2016

Примечания